Бичер-Стоу Гарриет

Хижина дяди Тома - английский и русский параллельные тексты

Harriet Beecher Stowe Uncle Tom's Cabin or, Life Among the Lowly

Хижина дяди Тома Гарриет Бичер-Стоу

VOLUME I CHAPTER I

Глава I,

In Which the Reader Is Introduced to a Man of Humanity Late in the afternoon of a chilly day in February, two gentlemen were sitting alone over their wine, in a well-furnished dining parlor, in the town of P-, in Kentucky.

в которой читатель знакомится с "гуманным" человеком Суровый февральский день склонялся к вечеру. В маленьком городке П., в штате Кентукки, два джентльмена сидели в уютной столовой за бокалом вина.

There were no servants present, and the gentlemen, with chairs closely approaching, seemed to be discussing some subject with great earnestness.

Они были одни. Сдвинув поближе стулья, джентльмены углубились в серьезный деловой разговор.

For convenience sake, we have said, hitherto, two gentlemen. One of the parties, however, when critically examined, did not seem, strictly speaking, to come under the species.

Мы из вежливости сказали "два джентльмена", но, строго говоря, это определение вовсе не подходило к одному из собеседников.

He was a short, thick-set man, with coarse, commonplace features, and that swaggering air of pretension which marks a low man who is trying to elbow his way upward in the world.

Это был невысокий коренастый человек с грубыми, маловыразительными чертами лица. Он держал себя с наглостью и напыщенностью, свойственными людям, которые, не стесняясь в средствах, пробивают себе путь к успеху.

He was much over-dressed, in a gaudy vest of many colors, a blue neckerchief, bedropped gayly with yellow spots, and arranged with a flaunting tie, quite in keeping with the general air of the man.

Одет он был с большой претензией - его пестрый жилет и синий в желтую крапинку галстук, завязанный огромным замысловатым узлом, вполне подходили к его крикливо-франтоватому виду.

His hands, large and coarse, were plentifully bedecked with rings; and he wore a heavy gold watch-chain, with a bundle of seals of portentous size, and a great variety of colors, attached to it,-which, in the ardor of conversation, he was in the habit of flourishing and jingling with evident satisfaction.

Грубые пальцы его рук были унизаны множеством колец, и на тяжелой золотой цепочке от часов болтались самые разнообразные брелоки, которыми он самодовольно позвякивал в пылу разговора.

His conversation was in free and easy defiance of Murray's Grammar, and was garnished at convenient intervals with various profane expressions, which not even the desire to be graphic in our account shall induce us to transcribe.

Речь его отнюдь не соответствовала правилам грамматики, и сдабривал он ее время от времени такими красочными проклятиями, которые я, при всем моем стремлении к наибольшей правдивости, не могу здесь привести.

His companion, Mr. Shelby, had the appearance of a gentleman; and the arrangements of the house, and the general air of the housekeeping, indicated easy, and even opulent circumstances.

Его собеседник, мистер Шельби, производил впечатление человека образованного. Вся окружавшая обстановка свидетельствовала об обеспеченности и даже значительном материальном благополучии.

As we before stated, the two were in the midst of an earnest conversation.

Оба собеседника были поглощены разговором.

"That is the way I should arrange the matter," said Mr. Shelby.

- Вот именно так я и желал бы уладить это дело, -произнес мистер Шельби.

"I can't make trade that way-I positively can't, Mr. Shelby," said the other, holding up a glass of wine between his eye and the light.

- На такие условия я не могу согласиться, никак не могу, мистер Шельби! - ответил его собеседник, приподняв бокал и рассматривая на свет налитое в него вино.

"Why, the fact is, Haley, Tom is an uncommon fellow; he is certainly worth that sum anywhere,-steady, honest, capable, manages my whole farm like a clock."

- Но примите во внимание, Хеллей: Том в самом деле замечательный парень и, безусловно, стоит этой суммы. Он спокоен, честен, умен, так что всю работу на плантации он наладил, как часовой механизм.

"You mean honest, as niggers go," said Haley, helping himself to a glass of brandy.

- Вы имеете в виду: честен, как может быть честен негр, - заметил Хеллей, наливая себе рюмку бренди.

"No; I mean, really, Tom is a good, steady, sensible, pious fellow.

- Нет, я имею в виду настоящую честность. Том -хороший, работящий, разумный и благочестивый человек.

He got religion at a camp-meeting, four years ago; and I believe he really did get it.

Я доверил ему все мое имущество - деньги, дом, лошадей, разрешил ему свободно передвигаться по окрестностям. Он вполне оправдал мое доверие.

I've trusted him, since then, with everything I have,-money, house, horses,-and let him come and go round the country; and I always found him true and square in everything."

- Немало людей, Шельби, считают, что верующих негров не бывает, - с ударением произнес Хеллей. - Но я готов допустить, что ваш Том верующий.

"Some folks don't believe there is pious niggers Shelby," said Haley, with a candid flourish of his hand, "but I do.

В последней партии, которую я пригнал в Орлеан, был один - стоило послушать, как эта скотина молилась! Лучше всякой проповеди! И притом -кроткий, покладистый.

I had a fellow, now, in this yer last lot I took to Orleans-'t was as good as a meetin, now, really, to hear that critter pray; and he was quite gentle and quiet like.

Ну и заработал я на нем порядочно деньжонок! Я приобрел его на аукционе - продавалось имущество несостоятельного должника, и достался он мне чуть не даром. Я получил на нем шестьсот долларов чистой прибыли!

He fetched me a good sum, too, for I bought him cheap of a man that was 'bliged to sell out; so I realized six hundred on him.

О да! Благочестие у негра - вещь ценная, разумеется, если товар неподдельный.

Yes, I consider religion a valeyable thing in a nigger, when it's the genuine article, and no mistake."

- Что касается Тома, его благочестие и преданность - товар, во всяком случае, неподдельный, - промолвил мистер Шельби. - Не далее как прошлой осенью я послал его одного по моим делам в Цинциннати[1 - Цинциннати - город в штате Огайо, откуда невольник легче всего мог бежать в Канаду.]. Он должен был привезти мне пятьсот долларов.

"Well, Tom's got the real article, if ever a fellow had," rejoined the other. "Why, last fall, I let him go to Cincinnati alone, to do business for me, and bring home five hundred dollars.

"Том, - сказал я ему, - я доверяю тебе, зная, что ты человек честный и порядочный. Ты меня не обманешь".

'Tom,' says I to him, 'I trust you, because I think you're a Christian-I know you wouldn't cheat.'

И Том действительно вернулся. Я знал, что так будет.

Tom comes back, sure enough; I knew he would.

По имеющимся у меня сведениям, какие-то негодяи спрашивали его, почему он не удрал в Канаду.

Some low fellows, they say, said to him-Tom, why don't you make tracks for Canada?'

"Мой господин доверял мне, - ответил Том, -поэтому я не мог так поступить". Вся эта история стала мне известна.

'Ah, master trusted me, and I couldn't,'-they told me about it.

Должен признаться, что мне очень тяжело расстаться с Томом.

I am sorry to part with Tom, I must say.

Вам следовало бы, Хеллей, принять его в покрытие всего долга; вы так и поступили бы, будь у вас совесть.

You ought to let him cover the whole balance of the debt; and you would, Haley, if you had any conscience."

- Ого! Совести у меня ровно столько, сколько нужно деловому человеку. Ровно столько, чтобы при случае поклясться ею, - продолжал в шутливом тоне торговец. - Кроме того, я готов сделать все в пределах разумного, лишь бы услужить моим друзьям. Но то, что вы предлагаете, - это уж через край!

"Well, I've got just as much conscience as any man in business can afford to keep,-just a little, you know, to swear by, as 't were," said the trader, jocularly; "and, then, I'm ready to do anything in reason to 'blige friends; but this yer, you see, is a leetle too hard on a fellow-a leetle too hard."

Этого я не могу. - При этом Хеллей, вздохнув, снова наполнил до краев свой бокал.

The trader sighed contemplatively, and poured out some more brandy.

- Так как же, Хеллей? Какие условия вы ставите?

"Well, then, Haley, how will you trade?" said Mr. Shelby, after an uneasy interval of silence.

- Неужели у вас не найдется мальчишки или девчонки, которых вы могли бы продать вместе с Томом?

"Well, haven't you a boy or gal that you could throw in with Tom?"

- Хм, право, не знаю... Говоря по совести, меня только тяжелая необходимость заставила прибегнуть к продаже.

"Hum!-none that I could well spare; to tell the truth, it's only hard necessity makes me willing to sell at all.

Мне не хотелось бы расставаться ни с кем из моих людей.

I don't like parting with any of my hands, that's a fact."

В эту минуту распахнулась дверь, и в комнату вбежал мальчик-квартеронец[2 - Квартеронец -человек, у которого одна четверть крови негритянская (от лат. "кварта" - четверть).] лет четырех или пяти.

Here the door opened, and a small quadroon boy, between four and five years of age, entered the room.

Ребенок был на редкость красив и привлекателен.

There was something in his appearance remarkably beautiful and engaging.

Черные шелковистые кудри обрамляли круглое личико с ямочками на щеках, а большие темные глаза, одновременно мягкие и огненные, из-под густых, длинных ресниц с любопытством оглядывали присутствующих.

His black hair, fine as floss silk, hung in glossy curls about his round, dimpled face, while a pair of large dark eyes, full of fire and softness, looked out from beneath the rich, long lashes, as he peered curiously into the apartment.

Аккуратно сшитое платьице из красной с желтыми квадратиками материи хорошо сидело на его маленькой фигурке и очень шло ему. Забавная застенчивость, смешанная с известной уверенностью, показывала, что он привык встречать ласку и внимание со стороны своего господина.

A gay robe of scarlet and yellow plaid, carefully made and neatly fitted, set off to advantage the dark and rich style of his beauty; and a certain comic air of assurance, blended with bashfulness, showed that he had been not unused to being petted and noticed by his master.

- Хэлло, Гарри-галчонок! - крикнул мистер Шельби и, свистнув, бросил ему гроздь темного винограда. - На, подбери!

"Hulloa, Jim Crow!" said Mr. Shelby, whistling, and snapping a bunch of raisins towards him, "pick that up, now!"

Ребенок кинулся со всех ног за подачкой. -Подойди-ка сюда, Гарри-галчонок! - смеясь, позвал его Шельби.

The child scampered, with all his little strength, after the prize, while his master laughed. "Come here, Jim Crow," said he.

Мальчик подошел, и Шельби, погладив его по кудрявой головке, взял его за подбородок.

The child came up, and the master patted the curly head, and chucked him under the chin.

- Ну вот, а теперь покажи нашему гостю, как ты умеешь петь и танцевать.

"Now, Jim, show this gentleman how you can dance and sing."

Мальчуган сразу же своим чистым, звучным голоском затянул одну из полудиких, забавных песенок, которую часто поют негры, сопровождая пение целым рядом комических движений рук, ног и всего тела. Видно было, что он всем существом ощущает ритм.

The boy commenced one of those wild, grotesque songs common among the negroes, in a rich, clear voice, accompanying his singing with many comic evolutions of the hands, feet, and whole body, all in perfect time to the music.

- Браво! - воскликнул Хеллей, бросая ему четвертушку апельсина.

"Bravo!" said Haley, throwing him a quarter of an orange.

- А теперь, Г арри, покажи, как ходит старый дядя Кудж, когда его мучает ревматизм! - крикнул мистер Шельби.

"Now, Jim, walk like old Uncle Cudjoe, when he has the rheumatism," said his master.

Г ибкие члены мальчика сразу же словно скрючились и стали неподвижны. Сгорбившись и опираясь на палку своего господина, он заковылял по комнате, сплевывая по сторонам.

Instantly the flexible limbs of the child assumed the appearance of deformity and distortion, as, with his back humped up, and his master's stick in his hand, he hobbled about the room, his childish face drawn into a doleful pucker, and spitting from right to left, in imitation of an old man.

Сидевшие за столом хохотали во все горло.

Both gentlemen laughed uproariously.

- А теперь, Г арри, покажи-ка, как Роббинс, председатель церковного совета, запевает псалом.

"Now, Jim," said his master, "show us how old Elder Robbins leads the psalm."

Ребенок по мере сил вытянул свое пухленькое личико и с непоколебимой торжественностью гнусаво затянул какую-то церковную мелодию.

The boy drew his chubby face down to a formidable length, and commenced toning a psalm tune through his nose, with imperturbable gravity.

- Ура! Браво! - завопил Хеллей. - Вот молодец! Из него выйдет толк!

"Hurrah! bravo! what a young 'un!" said Haley; "that chap's a case, I'll promise.

Я вам кое-что скажу, - добавил он неожиданно шепотом, хлопнув Шельби по плечу. - Прикиньте этого мальчугана, и дело в шляпе.

Tell you what," said he, suddenly clapping his hand on Mr. Shelby's shoulder, "fling in that chap, and I'll settle the business-I will.

Давайте по рукам, и все будет в порядке...

Come, now, if that ain't doing the thing up about the rightest!"

Дверь тихо раскрылась, и вошла молодая квартеронка лет двадцати пяти.

At this moment, the door was pushed gently open, and a young quadroon woman, apparently about twenty-five, entered the room.

Достаточно было перевести взгляд с ребенка на эту женщину, и сразу можно было угадать, что это его мать.

There needed only a glance from the child to her, to identify her as its mother.

У нее были такие же темные блестящие глаза, такие же шелковистые черные вьющиеся волосы.

There was the same rich, full, dark eye, with its long lashes; the same ripples of silky black hair.

На смуглых щеках ее проступил заметный румянец, еще более сгустившийся, когда она поймала на себе беззастенчивый, полный восхищения взгляд незнакомого человека, сидевшего за хозяйским столом.

The brown of her complexion gave way on the cheek to a perceptible flush, which deepened as she saw the gaze of the strange man fixed upon her in bold and undisguised admiration.

Платье плотно облегало ее стан, обрисовывая прекрасные линии ее тела. Красивые руки, изящная форма ног - ничто не ускользнуло от внимательного взора торговца, умевшего сразу определить ценность добротного женского товара.

Her dress was of the neatest possible fit, and set off to advantage her finely moulded shape;-a delicately formed hand and a trim foot and ankle were items of appearance that did not escape the quick eye of the trader, well used to run up at a glance the points of a fine female article.

- Что тебе, Элиза? - спросил мистер Шельби, заметив, что она в нерешительности глядит на него.

"Well, Eliza?" said her master, as she stopped and looked hesitatingly at him.

- Простите, мастер[3 - Мастер - хозяин раба.], я пришла за Гарри. Малыш подбежал к ней, хвастая добычей, которую он завернул в подол своего платьица.

"I was looking for Harry, please, sir;" and the boy bounded toward her, showing his spoils, which he had gathered in the skirt of his robe.

- Хорошо, уведи его, - сказал Шельби, и она, поспешно подхватив на руки ребенка, вышла из комнаты.

"Well, take him away then," said Mr. Shelby; and hastily she withdrew, carrying the child on her arm.

- Клянусь Юпитером! - воскликнул торговец, с восхищением оборачиваясь к хозяину дома. - Вот это товарец!

"By Jupiter," said the trader, turning to him in admiration, "there's an article, now!

На этой девушке вы можете в любое время, если захотите, заработать в Орлеане состояние.

You might make your fortune on that ar gal in Orleans, any day.

Мне случалось видеть, как платили по тысяче долларов за девчонок, которые были ничуть не лучше этой.

I've seen over a thousand, in my day, paid down for gals not a bit handsomer."

- Я не намереваюсь наживать на ней состояние, -сухо возразил Шельби. Желая переменить тему разговора, он откупорил новую бутылку вина. -Отведайте, - произнес он, обращаясь к Хеллею, - и скажите, какого вы мнения об этом напитке.

"I don't want to make my fortune on her," said Mr. Shelby, dryly; and, seeking to turn the conversation, he uncorked a bottle of fresh wine, and asked his companion's opinion of it.

- Великолепно, сэр! Первый сорт! - объявил торговец, затем, фамильярно похлопав мистера Шельби по плечу, он продолжал: - Ну так как же?

"Capital, sir,-first chop!" said the trader; then turning, and slapping his hand familiarly on Shelby's shoulder, he added-

Согласны вы заключить сделку насчет девушки? Что вам предложить? Сколько вы за нее хотите?

"Come, how will you trade about the gal?-what shall I say for her-what'll you take?"

- Мистер Хеллей! Я не могу продать ее.

"Mr. Haley, she is not to be sold," said Shelby.

Жена моя не согласится отдать ее ни за какие деньги.

"My wife would not part with her for her weight in gold."

- Чепуха! Женщины болтают всякий вздор потому, что не умеют считать.

"Ay, ay! women always say such things, cause they ha'nt no sort of calculation.

Разъясните им только, сколько часиков, шляп, драгоценностей они смогут купить за эти деньги, и они начнут по-новому смотреть на дело.

Just show 'em how many watches, feathers, and trinkets, one's weight in gold would buy, and that alters the case, I reckon."

- Я уже сказал вам, Хеллей, что об этом и речи быть не может. И уж если я сказал: нет, - значит, нет! - решительно заявил Шельби.

"I tell you, Haley, this must not be spoken of; I say no, and I mean no," said Shelby, decidedly.

- Но мальчишку вы мне все же добавите, Шельби. Вы должны отдать мне справедливость: я предложил за него хорошую цену.

"Well, you'll let me have the boy, though," said the trader; "you must own I've come down pretty handsomely for him."

- На что вам, черт возьми, дался этот ребенок?

"What on earth can you want with the child?" said Shelby.

- Штука в том, что у меня есть приятель. Он скупает красивых мальчиков и выращивает их для рынка.

"Why, I've got a friend that's going into this yer branch of the business-wants to buy up handsome boys to raise for the market.

Это предмет на любителя: красивые слуги для богачей, которые могут выложить достаточную сумму.

Fancy articles entirely-sell for waiters, and so on, to rich 'uns, that can pay for handsome 'uns.

По-настоящему красивый мальчик, открывающий дверь и подающий к столу, - украшение для хорошо поставленного дома.

It sets off one of yer great places-a real handsome boy to open door, wait, and tend.

На этих ребятах можно хорошо заработать. А ваш маленький чертенок такой забавный да еще музыкальный зверек, что вполне подойдет для такой цели.

They fetch a good sum; and this little devil is such a comical, musical concern, he's just the article!'

- Мне очень не хотелось бы продавать его, -проговорил в задумчивости Шельби. - Я человек гуманный, и мне неприятно отнимать ребенка от матери.

"I would rather not sell him," said Mr. Shelby, thoughtfully; "the fact is, sir, I'm a humane man, and I hate to take the boy from his mother, sir."

- В самом деле?..

"O, you do?-La! yes-something of that ar natur.

Да это и вполне естественно, я вас понимаю.

I understand, perfectly.

Нелегко подчас бывает управиться с этим женским полом. Их визг и рев мне тоже невтерпеж.

It is mighty onpleasant getting on with women, sometimes, I al'ays hates these yer screechin,' screamin' times.

Да и работе мешает. Поэтому я свои дела обычно устраиваю так, что мне всего этого слышать не приходится.

They are mighty onpleasant; but, as I manages business, I generally avoids 'em, sir.

А что, если б вы эту женщину на денек-другой куда-нибудь услали? Все было бы кончено раньше, чем она вернется домой.

Now, what if you get the girl off for a day, or a week, or so; then the thing's done quietly,-all over before she comes home.

Ваша жена могла бы купить ей пару сережек, платье или другую ерунду, чтобы ее успокоить.

Your wife might get her some ear-rings, or a new gown, or some such truck, to make up with her."

- Боюсь, что это не уладит дела.

"I'm afraid not."

- Да, разумеется, уладит!

"Lor bless ye, yes!

Эти существа ведь не похожи на белых: они все переживут, лишь бы умно взяться за дело.

These critters ain't like white folks, you know; they gets over things, only manage right.

Говорят, - произнес Хеллей, придавая своему лицу чистосердечное и благодушное выражение, -говорят, будто бы моя деятельность убивает всякую чувствительность. Но я с этим не согласен.

Now, they say," said Haley, assuming a candid and confidential air, "that this kind o' trade is hardening to the feelings; but I never found it so.

Я никогда не действовал теми способами, к которым прибегают другие.

Fact is, I never could do things up the way some fellers manage the business.

Мне приходилось встречать торговцев, которые вырывали ребенка из рук матери и выставляли его тут же на продажу, тогда как женщина здесь же рядом вопит как зарезанная. Крайне неразумно! Портит товар, может привести его в полную негодность.

I've seen 'em as would pull a woman's child out of her arms, and set him up to sell, and she screechin' like mad all the time;-very bad policy-damages the article-makes 'em quite unfit for service sometimes.

Я помню случай, когда красивую женщину таким способом совершенно загубили.

I knew a real handsome gal once, in Orleans, as was entirely ruined by this sort o' handling.

Покупатель, который приобрел ее, ни за что не хотел брать ребенка, а она, когда в ней закипала кровь, становилась упряма, как животное.

The fellow that was trading for her didn't want her baby; and she was one of your real high sort, when her blood was up.

Представьте себе только: она изо всех сил прижала к себе детеныша, болтала всякий вздор и вообще вела себя черт знает как.

I tell you, she squeezed up her child in her arms, and talked, and went on real awful.

Меня в дрожь бросает при одном воспоминании. Когда у нее вырвали ребенка, она совсем осатанела, а неделю спустя умерла.

It kinder makes my blood run cold to think of 't; and when they carried off the child, and locked her up, she jest went ravin' mad, and died in a week.

Чистый убыток в тысячу долларов, и все из-за недостатка осторожности - больше ничего.

Clear waste, sir, of a thousand dollars, just for want of management,-there's where 't is.

Гораздо разумнее, как подсказывает мне опыт, действовать по возможности гуманно.

It's always best to do the humane thing, sir; that's been my experience."

Торговец откинулся на спинку стула. Лицо его выражало уверенность в собственной добродетели. Шельби задумчиво чистил апельсин, а Хеллей все никак не мог расстаться с увлекшей его темой:

And the trader leaned back in his chair, and folded his arm, with an air of virtuous decision, apparently considering himself a second Wilberforce. The subject appeared to interest the gentleman deeply; for while Mr. Shelby was thoughtfully peeling an orange, Haley broke out afresh, with becoming diffidence, but as if actually driven by the force of truth to say a few words more.

- Самого себя хвалить обычно не полагается. Я говорю об этом только потому, что это сущая правда.

"It don't look well, now, for a feller to be praisin' himself; but I say it jest because it's the truth.

За мной укоренилась слава, что я обычно пригоняю на рынок самые лучшие гурты негров. По крайней мере, так мне многие говорили в лицо. Я проделывал это не раз и не два, а сотни раз, и всегда все в отличном состоянии: толстые, упитанные. Кроме того, ни у одного другого торговца нет такой малой убыли.

I believe I'm reckoned to bring in about the finest droves of niggers that is brought in,-at least, I've been told so; if I have once, I reckon I have a hundred times,-all in good case,-fat and likely, and I lose as few as any man in the business.

Все это я отношу за счет моего способа обращения, основой которого является человеколюбие.

And I lays it all to my management, sir; and humanity, sir, I may say, is the great pillar of my management."

Шельби не нашелся, что ответить, и поэтому только неопределенно протянул:

Mr. Shelby did not know what to say, and so he said,

- В самом деле?

"Indeed!"

- Случалось, меня за мои принципы высмеивали и пытались убедить, что я не прав.

"Now, I've been laughed at for my notions, sir, and I've been talked to.

Но я крепко стоял на своем и заработал на этом немало денег. Клянусь богом, мои принципы окупились! Торговец захохотал, полагая, что удачно сострил.

They an't pop'lar, and they an't common; but I stuck to 'em, sir; I've stuck to 'em, and realized well on 'em; yes, sir, they have paid their passage, I may say," and the trader laughed at his joke.

Это представление о гуманности было так противоестественно и нелепо, что Шельби не мог удержаться и расхохотался вместе с ним.

There was something so piquant and original in these elucidations of humanity, that Mr. Shelby could not help laughing in company.

Быть может, смеешься и ты, читатель, но ведь тебе известно, что гуманность у нас в Америке проявляется в самой неожиданной форме и "гуманные" люди подчас говорят и делают совсем неожиданные вещи.

Perhaps you laugh too, dear reader; but you know humanity comes out in a variety of strange forms now-a-days, and there is no end to the odd things that humane people will say and do.

Смех Шельби подбодрил торговца, и он продолжал:

Mr. Shelby's laugh encouraged the trader to proceed.

- Просто удивительно, что мне никак не удавалось вбить это в головы тем, с кем приходилось иметь дело.

"It's strange, now, but I never could beat this into people's heads.

Вот знали бы вы моего компаньона Тома Локера там, на Юге, в Нахчецце. Том Локер был умный парень, но по отношению к неграм - настоящий черт. И знаете - из чистого принципа. Это была его система, и все тут.

Now, there was Tom Loker, my old partner, down in Natchez; he was a clever fellow, Tom was, only the very devil with niggers,-on principle 't was, you see, for a better hearted feller never broke bread; 't was his system, sir.

Случалось, я делал попытку урезонить его.

I used to talk to Tom.

"Том, - говорил я ему, - что пользы бить твоих девок по голове и толкать их, когда они кричат и ревут?

'Why, Tom,' I used to say, 'when your gals takes on and cry, what's the use o' crackin on' em over the head, and knockin' on 'em round?

Это просто смешно да к тому же бесполезно.

It's ridiculous,' says I, 'and don't do no sort o' good.

Что до меня, то я никакого преступления в том, что они ревут, не вижу. Это вполне естественно, -говорю я ему, - и если природе не дать волю в одном, она себя проявит в другом.

Why, I don't see no harm in their cryin',' says I; 'it's natur,' says I, 'and if natur can't blow off one way, it will another.

В общем, Том, - объясняю я ему, - ты портишь таким образом своих женщин. Они становятся болезненными, вешают нос, даже дурнеют, особенно желтые девушки, и приходится затрачивать чертовски много труда, пока они привыкают к обстановке.

Besides, Tom,' says I, 'it jest spiles your gals; they get sickly, and down in the mouth; and sometimes they gets ugly,-particular yallow gals do,-and it's the devil and all gettin' on 'em broke in.

Почему бы тебе лучше не сказать им пару добрых слов, польстить им?

Now,' says I, 'why can't you kinder coax 'em up, and speak 'em fair?

Поверь мне, Том, иногда немного гуманности принесет больше пользы, чем твоя брань, да и доходу даст больше, говорю я тебе".

Depend on it, Tom, a little humanity, thrown in along, goes a heap further than all your jawin' and crackin'; and it pays better,' says I, 'depend on 't.'

Но Том никак не мог с этим согласиться и столько экземпляров мне перепортил, что пришлось с ним расстаться, хоть он и был добродушнейший парень и дельный коммерсант.

But Tom couldn't get the hang on 't; and he spiled so many for me, that I had to break off with him, though he was a good-hearted fellow, and as fair a business hand as is goin'."

- Значит, вы считаете вашу систему в делах более продуктивной, чем система Тома? - спросил Шельби.

"And do you find your ways of managing do the business better than Tom's?" said Mr. Shelby.

- Разумеется. Я убежден в этом.

"Why, yes, sir, I may say so.

Видите ли, я всегда при неприятных обстоятельствах (а ведь в нашей отрасли приходится сталкиваться со всякими историями, например при продаже малышей) принимаю меры предосторожности: отсылаю женщин куда-нибудь подальше с глаз долой, понимаете? А потом, когда все уже свершилось и ничего изменить нельзя, они понемногу привыкают.

You see, when I any ways can, I takes a leetle care about the onpleasant parts, like selling young uns and that,-get the gals out of the way-out of sight, out of mind, you know,-and when it's clean done, and can't be helped, they naturally gets used to it.

Ведь все это не так, вы сами понимаете, как у белых, которые вырастают в надежде сохранить при себе жен и детей.

'Tan't, you know, as if it was white folks, that's brought up in the way of 'spectin' to keep their children and wives, and all that.

Негры, знаете ли, если получают надлежащее воспитание, вообще ничего не ждут от жизни, так что такие штуки переживают гораздо легче.

Niggers, you know, that's fetched up properly, ha'n't no kind of 'spectations of no kind; so all these things comes easier."

- В таком случае, - произнес Шельби, - я очень опасаюсь, что мои негры воспитаны не так, как следует.

"I'm afraid mine are not properly brought up, then," said Mr. Shelby.

- Я тоже так думаю. Вы здесь, в Кентукки, балуете ваших людей.

"S'pose not; you Kentucky folks spile your niggers.

Вы руководитесь добрыми намерениями, но неграм вы вовсе не оказываете этим услугу.

You mean well by 'em, but 'tan't no real kindness, arter all.

Негру, видите ли, предстоит мыкаться по свету. Его могут продать Дику, или Джиму, или еще бог весть кому, поэтому ему только вред приносят, приучая его к каким-то правам. Тем труднее ему потом переносить предстоящие невзгоды.

Now, a nigger, you see, what's got to be hacked and tumbled round the world, and sold to Tom, and Dick, and the Lord knows who, 'tan't no kindness to be givin' on him notions and expectations, and bringin' on him up too well, for the rough and tumble comes all the harder on him arter.

Я убежден, что ваши негры, попав в такое место, где остальные негры вопят от восторга, будут чувствовать себя бог весть какими несчастными.

Now, I venture to say, your niggers would be quite chop-fallen in a place where some of your plantation niggers would be singing and whooping like all possessed.

Каждый, разумеется, считает свой способ наилучшим. По-моему, я обращаюсь с моим черным товаром отлично... Особенно если товар того стоит.

Every man, you know, Mr. Shelby, naturally thinks well of his own ways; and I think I treat niggers just about as well as it's ever worth while to treat 'em."

- Счастлив тот, кто собой доволен, - сказал Шельби, пожимая плечами и явно испытывая какое-то неприятное чувство.

"It's a happy thing to be satisfied," said Mr. Shelby, with a slight shrug, and some perceptible feelings of a disagreeable nature.

- Так как же, - спросил Хеллей, после того как они некоторое время сидели молча, углубившись в свои мысли, - что вы скажете на мое предложение?

"Well," said Haley, after they had both silently picked their nuts for a season, "what do you say?"

- Я еще подумаю, - ответил Шельби, - и посоветуюсь с женой.

"I'll think the matter over, and talk with my wife," said Mr. Shelby.

Но вам, Хеллей, я настоятельно рекомендую пока держать в строжайшей тайне цель вашего приезда в эти места. Иначе вряд ли удастся осуществить все это в той спокойной форме, о которой вы только что говорили. Пойдут разговоры среди моих негров, и как только об этом узнает жена Тома, поднимется шум и плач, можете мне поверить.

"Meantime, Haley, if you want the matter carried on in the quiet way you speak of, you'd best not let your business in this neighborhood be known. It will get out among my boys, and it will not be a particularly quiet business getting away any of my fellows, if they know it, I'll promise you."

- Конечно, конечно! Лучше держать язык за зубами.

"O! certainly, by all means, mum! of course.

Но должен вас предупредить: я чертовски спешу и хотел бы твердо знать, как обстоят дела, - сказал Хеллей, поднявшись и накидывая плащ.

But I'll tell you. I'm in a devil of a hurry, and shall want to know, as soon as possible, what I may depend on," said he, rising and putting on his overcoat.

- Зайдите сегодня между шестью и семью часами, и вы получите ответ, - произнес Шельби. Хеллей поклонился и вышел из комнаты.

"Well, call up this evening, between six and seven, and you shall have my answer," said Mr. Shelby, and the trader bowed himself out of the apartment.

- Ах, если б я только мог спустить с лестницы этого мерзавца со всей его наглой самоуверенностью! - прошептал Шельби, когда дверь захлопнулась за посетителем. - Но я хорошо знаю, какие у него преимущества.

"I'd like to have been able to kick the fellow down the steps," said he to himself, as he saw the door fairly closed, "with his impudent assurance; but he knows how much he has me at advantage.

Если б мне кто-нибудь в прежние годы сказал, что я когда-нибудь продам Тома какому-то бесчестному торговцу невольниками, который переправит его на Юг, я, наверно, ответил бы:

If anybody had ever said to me that I should sell Tom down south to one of those rascally traders, I should have said,

"Разве мой негр - собака, чтобы я продал его?"

' Is thy servant a dog, that he should do this thing?'

А теперь я вижу, что это стало неизбежным.

And now it must come, for aught I see.

Да еще мальчика Элизы!

And Eliza's child, too!

Какой шум подымет жена уже из-за одного Тома... А все долги... - Он вздохнул. - Этот негодяй прекрасно понимает, что держит меня в руках, и хочет использовать положение...

I know that I shall have some fuss with wife about that; and, for that matter, about Tom, too. So much for being in debt,-heigho! The fellow sees his advantage, and means to push it."

В штате Кентукки положение невольников по сравнению с положением рабов на Юге относительно сносное.

Perhaps the mildest form of the system of slavery is to be seen in the State of Kentucky.

Сельские работы протекают в спокойной последовательности, там неизвестны периоды горячечной спешки и напряжения, которые в южных районах повторяются через определенные промежутки времени. Поэтому работа негров в Кентукки здоровее и менее утомительна.

The general prevalence of agricultural pursuits of a quiet and gradual nature, not requiring those periodic seasons of hurry and pressure that are called for in the business of more southern districts, makes the task of the negro a more healthful and reasonable one; while the master, content with a more gradual style of acquisition, has not those temptations to hardheartedness which always overcome frail human nature when the prospect of sudden and rapid gain is weighed in the balance, with no heavier counterpoise than the interests of the helpless and unprotected.

Человек, случайно посетивший какую-нибудь из плантаций в тех краях, подчас бывает готов охотно поверить распространяемым легендам о якобы "патриархальном" быте и добропорядочных взаимоотношениях между господами и их рабами.

Whoever visits some estates there, and witnesses the good-humored indulgence of some masters and mistresses, and the affectionate loyalty of some slaves, might be tempted to dream the oft-fabled poetic legend of a patriarchal institution, and all that; but over and above the scene there broods a portentous shadow-the shadow of law.

Но - увы! - и там на эти отношения падает мрачная тень - тень закона, который рассматривает рабов - эти человеческие существа с бьющимся пульсом и живыми чувствами - как бездушные предметы.

So long as the law considers all these human beings, with beating hearts and living affections, only as so many things belonging to a master,-so long as the failure, or misfortune, or imprudence, or death of the kindest owner, may cause them any day to exchange a life of kind protection and indulgence for one of hopeless misery and toil,-so long it is impossible to make anything beautiful or desirable in the best regulated administration of slavery.

Шельби по сравнению с другими рабовладельцами мог считаться человеком более передовых взглядов. Он старался не допускать, чтобы негры в его поместьях терпели недостаток в чем-либо, что требовалось для поддержания их сил.

Mr. Shelby was a fair average kind of man, good-natured and kindly, and disposed to easy indulgence of those around him, and there had never been a lack of anything which might contribute to the physical comfort of the negroes on his estate.

Но в связи с мало продуманными деловыми операциями он запутался в долгах, и его векселя на крупную сумму попали в руки Хеллея. Это краткое сообщение должно послужить ключом к объяснению предшествующей сцены.

He had, however, speculated largely and quite loosely; had involved himself deeply, and his notes to a large amount had come into the hands of Haley; and this small piece of information is the key to the preceding conversation.

Элиза, приближаясь к дверям, уловила обрывки разговора, происходившего в комнате. Она поняла, что работорговец предлагал хозяину продать одного из его негров.

Now, it had so happened that, in approaching the door, Eliza had caught enough of the conversation to know that a trader was making offers to her master for somebody.

Когда она затем, взяв ребенка, вышла из комнаты, ей захотелось остановиться за дверью и дослушать разговор до конца. Но в эту минуту ее позвала госпожа.

She would gladly have stopped at the door to listen, as she came out; but her mistress just then calling, she was obliged to hasten away.

Она не могла отделаться от мысли, что торговец предлагал продать ему ее мальчика. Ошибалась ли она?

Still she thought she heard the trader make an offer for her boy;-could she be mistaken?

Сердце ее затрепетало, и она с такой силой прижала к себе ребенка, что малыш с удивлением поглядел ей в лицо.

Her heart swelled and throbbed, and she involuntarily strained him so tight that the little fellow looked up into her face in astonishment.

- Что с тобой случилось?- спросила миссис Шельби, когда Элиза, уронив на пол кувшин с водой, затем по рассеянности достала из платяного шкафа и подала своей госпоже длинный халат вместо требуемого шелкового платья.

"Eliza, girl, what ails you today?" said her mistress, when Eliza had upset the wash-pitcher, knocked down the workstand, and finally was abstractedly offering her mistress a long nightgown in place of the silk dress she had ordered her to bring from the wardrobe.

Элиза вздрогнула.

Eliza started.

- О миссис! - прошептала она. Глаза ее наполнились слезами, и она, вдруг опустившись на стул, горько разрыдалась.

"O, missis!" she said, raising her eyes; then, bursting into tears, she sat down in a chair, and began sobbing.

- Да скажи же, что с тобой приключилось, Элиза?

"Why, Eliza child, what ails you?" said her mistress.

- О миссис, миссис! - воскликнула Элиза. - Внизу, в столовой, сидит торговец. Он о чем-то разговаривает с хозяином... Я слышала...

"O! missis, missis," said Eliza, "there's been a trader talking with master in the parlor! I heard him."

- Так что ж в этом страшного, глупенькая ты?

"Well, silly child, suppose there has."

- О миссис, неужели это возможно, чтобы наш господин решился продать моего Гарри? -Несчастная женщина, откинувшись на спинку стула, зарыдала еще громче.

"O, missis, do you suppose mas'r would sell my Harry?" And the poor creature threw herself into a chair, and sobbed convulsively.

- Продать Гарри?

"Sell him!

Глупая ты!

No, you foolish girl!

Да разве ты не знаешь, что господин никогда не заключает сделок с торговцами с Юга и никогда не продает никого из своих рабов?

You know your master never deals with those southern traders, and never means to sell any of his servants, as long as they behave well.

Неразумное дитя! Да кто же захочет купить твоего Гарри?

Why, you silly child, who do you think would want to buy your Harry?

Не воображаешь ли ты, что все на свете так восхищены им, как ты?

Do you think all the world are set on him as you are, you goosie?

Перестань плакать и подойди лучше сюда. Застегни мне платье, заплети косы и уложи их в такую прическу, которую тебя недавно научили делать. А главное - не подслушивай больше у дверей.

Come, cheer up, and hook my dress. There now, put my back hair up in that pretty braid you learnt the other day, and don't go listening at doors any more."

- Но, миссис... вы не дали бы своего согласия... если бы все-таки?..

"Well, but, missis, you never would give your consent-to-to-"

- Какие глупости, девочка! Разумеется, нет.

"Nonsense, child! to be sure, I shouldn't.

Как ты можешь говорить такие вещи?

What do you talk so for?

Это так же невозможно для меня, как продать кого-нибудь из моих собственных детей.

I would as soon have one of my own children sold.

Но право же, Элиза, ты чересчур уж гордишься своим мальчуганом.

But really, Eliza, you are getting altogether too proud of that little fellow.

Стоит только кому-нибудь сунуть нос в дверь - и ты уже убеждена, что пришли покупать твоего сына.

A man can't put his nose into the door, but you think he must be coming to buy him."

Успокоенная тоном своей госпожи, Элиза ловко и быстро помогла ей одеться и сама уже готова была смеяться над своими страхами.

Reassured by her mistress' confident tone, Eliza proceeded nimbly and adroitly with her toilet, laughing at her own fears, as she proceeded.

Миссис Шельби была женщина благородная и честная.

Mrs. Shelby was a woman of high class, both intellectually and morally.

Доброта и великодушие подкреплялись у нее глубокой принципиальностью и твердостью убеждений.

To that natural magnanimity and generosity of mind which one often marks as characteristic of the women of Kentucky, she added high moral and religious sensibility and principle, carried out with great energy and ability into practical results.

Муж ее глубоко ценил эту непоколебимость и твердость ее взглядов.

Her husband, who made no professions to any particular religious character, nevertheless reverenced and respected the consistency of hers, and stood, perhaps, a little in awe of her opinion. Certain it was that he gave her unlimited scope in all her benevolent efforts for the comfort, instruction, and improvement of her servants, though he never took any decided part in them himself. In fact, if not exactly a believer in the doctrine of the efficiency of the extra good works of saints, he really seemed somehow or other to fancy that his wife had piety and benevolence enough for two-to indulge a shadowy expectation of getting into heaven through her superabundance of qualities to which he made no particular pretension.

Необходимость сообщить жене о своих переговорах с Хеллеем и о том решении, к которому он вынужден был прийти, до чрезвычайности угнетала его. Он был уверен, что натолкнется на самое страстное сопротивление с ее стороны.

The heaviest load on his mind, after his conversation with the trader, lay in the foreseen necessity of breaking to his wife the arrangement contemplated,-meeting the importunities and opposition which he knew he should have reason to encounter.

Миссис Шельби, находившаяся в полнейшем неведении относительно денежных затруднений своего мужа, зная к тому же его доброту и мягкосердечие, была вполне искренна, когда старалась рассеять опасения Элизы.

Mrs. Shelby, being entirely ignorant of her husband's embarrassments, and knowing only the general kindliness of his temper, had been quite sincere in the entire incredulity with which she had met Eliza's suspicions.

Не испытывая поэтому никакого беспокойства и собираясь отправиться в гости, она совсем забыла о своем разговоре со служанкой.

In fact, she dismissed the matter from her mind, without a second thought; and being occupied in preparations for an evening visit, it passed out of her thoughts entirely.

Глава II

CHAPTER II

Мать

The Mother

Элиза выросла и воспитывалась в доме своей госпожи. Ее баловали, как общую любимицу.

Eliza had been brought up by her mistress, from girlhood, as a petted and indulged favorite.

Тем, кому приходилось путешествовать по южным районам, должны были броситься в глаза своеобразное изящество, мягкий голос и миловидность, которыми так часто отличаются мулатки[4 - Мулаты - потомство от браков европейцев с неграми.] и квартеронки.

The traveller in the south must often have remarked that peculiar air of refinement, that softness of voice and manner, which seems in many cases to be a particular gift to the quadroon and mulatto women.

У квартеронок этой особой, свойственной им привлекательности нередко сопутствует и ослепительная красота.

These natural graces in the quadroon are often united with beauty of the most dazzling kind, and in almost every case with a personal appearance prepossessing and agreeable. Eliza, such as we have described her, is not a fancy sketch, but taken from remembrance, as we saw her, years ago, in Kentucky.

Защищенная от всех невзгод заботливостью своей госпожи, Элиза расцвела, превратившись в красавицу-девушку, не подвергаясь при этом тем соблазнам, которые подчас превращают для рабыни ее красоту в роковой источник гибели.

Safe under the protecting care of her mistress, Eliza had reached maturity without those temptations which make beauty so fatal an inheritance to a slave.

Она вышла замуж за умного, развитого и талантливого молодого мулата по имени Джордж Гаррис, принадлежавшего одному из соседних плантаторов.

She had been married to a bright and talented young mulatto man, who was a slave on a neighboring estate, and bore the name of George Harris.

Этот молодой человек был отдан своим хозяином внаем на ткацкую фабрику, где благодаря своей ловкости и живому уму слыл лучшим рабочим.

This young man had been hired out by his master to work in a bagging factory, where his adroitness and ingenuity caused him to be considered the first hand in the place.

Он изобрел машину для очистки хлопка, которая, если учесть уровень знаний и положение изобретателя, свидетельствовала о его исключительных способностях в области механики.

He had invented a machine for the cleaning of the hemp, which, considering the education and circumstances of the inventor, displayed quite as much mechanical genius as Whitney's cotton-gin.

Красивый, умевший прекрасно и с достоинством держаться, Джордж Г аррис пользовался на фабрике всеобщими симпатиями.

He was possessed of a handsome person and pleasing manners, and was a general favorite in the factory.

Ввиду того, однако, что он перед лицом закона был не более чем вещь, все эти исключительные способности оказывались собственностью узколобого, бездушного тирана-хозяина.

Nevertheless, as this young man was in the eye of the law not a man, but a thing, all these superior qualifications were subject to the control of a vulgar, narrow-minded, tyrannical master.

Услышав об изобретении Джорджа, он прискакал на фабрику с целью лично убедиться в том, что сумела сделать его "живая собственность".

This same gentleman, having heard of the fame of George's invention, took a ride over to the factory, to see what this intelligent chattel had been about.

Владелец фабрики встретил хозяина Джорджа очень предупредительно и поздравил его с тем, что он владеет таким ценным рабом.

He was received with great enthusiasm by the employer, who congratulated him on possessing so valuable a slave.

Джордж водил своего хозяина по фабрике, показывал машины и в радостном возбуждении говорил так гладко, держался так прямо, выглядел таким красивым, что его господина охватило неприятное чувство от сознания собственной неполноценности.

He was waited upon over the factory, shown the machinery by George, who, in high spirits, talked so fluently, held himself so erect, looked so handsome and manly, that his master began to feel an uneasy consciousness of inferiority.

На кой черт его рабу изобретать какие-то там машины, свободно повсюду бегать и поднимать голову в присутствии белых людей?

What business had his slave to be marching round the country, inventing machines, and holding up his head among gentlemen?

Он не замедлит положить этому конец.

He'd soon put a stop to it.

Он заберет его обратно, вернет к лопате и мотыге, и тогда посмотрим, будет ли он расхаживать с такой важностью!

He'd take him back, and put him to hoeing and digging, and "see if he'd step about so smart."

К величайшему удивлению владельца фабрики, он тут же потребовал плату, следуемую за работу Джорджа, и заявил о своем намерении забрать его с собой.

Accordingly, the manufacturer and all hands concerned were astounded when he suddenly demanded George's wages, and announced his intention of taking him home.

- Но, мистер Гаррис, - воскликнул фабрикант, - я этого никак не ожидал!

"But, Mr. Harris," remonstrated the manufacturer, "isn't this rather sudden?"

- Возможно. Но разве этот раб не моя собственность?

"What if it is?-isn't the man mine?"

- Мы охотно повысили бы плату за него!

"We would be willing, sir, to increase the rate of compensation."

- Меня это вовсе не интересует.

"No object at all, sir.

У меня нет необходимости отдавать своего раба внаем, когда мне этого не хочется.

I don't need to hire any of my hands out, unless I've a mind to."

- Но у него, по-видимому, к этому делу особые способности.

"But, sir, he seems peculiarly adapted to this business."

- Вполне возможно. Хотя до сих пор он никогда не проявлял особых способностей на тех работах, на которые я его ставил.

"Dare say he may be; never was much adapted to anything that I set him about, I'll be bound."

- Но вы только подумайте: ведь он изобрел эту машину! - воскликнул один из рабочих, не предполагая, что этими словами он вредит Джорджу.

"But only think of his inventing this machine," interposed one of the workmen, rather unluckily.

- Еще бы: машину, которая сберегает труд! Не правда ли?

"O yes! a machine for saving work, is it?

Меня вовсе не удивляет, что он такую штуку изобрел. Это как раз дело, подходящее для негра.

He'd invent that, I'll be bound; let a nigger alone for that, any time.

Все они только и мечтают, как бы поменьше работать.

They are all labor-saving machines themselves, every one of 'em.

Пусть собирается!

No, he shall tramp!"

Джордж, слыша эти слова из уст человека, власть которого над ним, как он знал, была ничем не ограничена, словно оцепенел.

George had stood like one transfixed, at hearing his doom thus suddenly pronounced by a power that he knew was irresistible.

Скрестив руки, он крепко сжал губы, но в груди его клокотал вулкан самых горьких чувств.

He folded his arms, tightly pressed in his lips, but a whole volcano of bitter feelings burned in his bosom, and sent streams of fire through his veins.

Его большие темные глаза сверкали, как раскаленные уголья. Он тяжело переводил дыхание, и дело, возможно, кончилось бы опасной вспышкой, если бы фабрикант, коснувшись его руки, не шепнул ему:

He breathed short, and his large dark eyes flashed like live coals; and he might have broken out into some dangerous ebullition, had not the kindly manufacturer touched him on the arm, and said, in a low tone,

- Подчинись, Джордж. Отправляйся сейчас с ним.

"Give way, George; go with him for the present.

Мы попытаемся как-нибудь помочь тебе.

We'll try to help you, yet."

Хозяин Джорджа уловил этот шепот, хотя не мог разобрать слов. Это еще больше утвердило его в намерении проявить всю силу власти, которой он обладал, над своей жертвой.

The tyrant observed the whisper, and conjectured its import, though he could not hear what was said; and he inwardly strengthened himself in his determination to keep the power he possessed over his victim.

Джорджа доставили обратно в поместье и заставили выполнять самую грязную работу.

George was taken home, and put to the meanest drudgery of the farm.

Внешне он покорился, стараясь подавить каждое непочтительное слово, готовое сорваться с его уст, но сверкающий взгляд и мрачные складки, прорезавшие лоб, были достаточно красноречивы и служили лучшим доказательством того, что человека нельзя превратить в вещь.

He had been able to repress every disrespectful word; but the flashing eye, the gloomy and troubled brow, were part of a natural language that could not be repressed,-indubitable signs, which showed too plainly that the man could not become a thing.

Во время своей работы на фабрике Джордж познакомился с Элизой и женился на ней.

It was during the happy period of his employment in the factory that George had seen and married his wife.

Владелец фабрики благоволил к нему, и Джордж пользовался правом располагать свободным временем по своему усмотрению.

During that period,-being much trusted and favored by his employer,-he had free liberty to come and go at discretion.

Миссис Шельби отнеслась к их союзу благожелательно. Со свойственной большинству женщин склонностью к сватовству она радовалась возможности выдать хорошенькую Элизу за человека ее же круга, который во всех отношениях так хорошо подходил к ней. Их обвенчали в большой гостиной Шельби, госпожа собственноручно украсила чудесные волосы невесты флердоранжем и приколола свадебную вуаль, которая, казалось, никогда не украшала более прелестной головки. Не было также недостатка ни в белых перчатках, ни в вине, ни в сладких пирогах, и собравшиеся гости восхваляли красоту невесты и щедрость госпожи.

The marriage was highly approved of by Mrs. Shelby, who, with a little womanly complacency in match-making, felt pleased to unite her handsome favorite with one of her own class who seemed in every way suited to her; and so they were married in her mistress' great parlor, and her mistress herself adorned the bride's beautiful hair with orange-blossoms, and threw over it the bridal veil, which certainly could scarce have rested on a fairer head; and there was no lack of white gloves, and cake and wine,-of admiring guests to praise the bride's beauty, and her mistress' indulgence and liberality.

В течение нескольких лет Элиза часто виделась со своим мужем, ее счастье было омрачено только смертью двух первых ее детей.

For a year or two Eliza saw her husband frequently, and there was nothing to interrupt their happiness, except the loss of two infant children, to whom she was passionately attached, and whom she mourned with a grief so intense as to call for gentle remonstrance from her mistress, who sought, with maternal anxiety, to direct her naturally passionate feelings within the bounds of reason and religion.

После рождения маленького Г арри Элиза постепенно стала ровнее и спокойнее. Любовь и забота о ребенке исцелили раны ее сердца. Молодая мать окрепла и поправилась. Она считала себя счастливой женщиной. Но все это блаженство внезапно кончилось, когда ее муж был грубо оторван от увлекавшей его работы и оказался вновь в железных лапах своего законного владельца. К величайшему удивлению владельца фабрики, мистер Гаррис... заявил о своем намерении забрать Джорджа с собой.

After the birth of little Harry, however, she had gradually become tranquillized and settled; and every bleeding tie and throbbing nerve, once more entwined with that little life, seemed to become sound and healthful, and Eliza was a happy woman up to the time that her husband was rudely torn from his kind employer, and brought under the iron sway of his legal owner.

Верный своему слову, фабрикант через несколько недель после ухода Джорджа посетил мистера Г арриса. Он надеялся, что тот уже остыл и будет сговорчивее. Кровно заинтересованный в возвращении этого на редкость одаренного рабочего, он использовал все средства и доводы, чтобы заставить Г арриса отпустить Джорджа снова на фабрику.

The manufacturer, true to his word, visited Mr. Harris a week or two after George had been taken away, when, as he hoped, the heat of the occasion had passed away, and tried every possible inducement to lead him to restore him to his former employment.

- Можете не стараться, - с непоколебимым упрямством ответил Гаррис. - Я знаю, что делаю.

"You needn't trouble yourself to talk any longer," said he, doggedly; "I know my own business, sir."

- Я и не осмеливаюсь вам что-либо предписывать, мистер Гаррис, - сказал фабрикант, - но мне казалось, что вам прямой расчет сдать мне этого раба на предложенных условиях.

"I did not presume to interfere with it, sir. I only thought that you might think it for your interest to let your man to us on the terms proposed."

- О, я великолепно разбираюсь в этом деле, -возразил Гаррис. - В тот день я отлично видел, когда приехал за ним, как вы шептались и подмигивали ему. Но меня не так-то легко провести!

"O, I understand the matter well enough. I saw your winking and whispering, the day I took him out of the factory; but you don't come it over me that way.

Мы, слава богу, живем в свободной стране! Этот негр принадлежит мне, и я могу делать с ним все, что мне заблагорассудится! Вот как обстоит дело.

It's a free country, sir; the man's mine, and I do what I please with him,-that's it!"

Таким образом, для Джорджа угас последний луч надежды. Ему было ясно: предстояла жизнь, полная страданий и непосильного, отупляющего труда. А жестокое обращение и самые изощренные мучительства, продиктованные злобой и властолюбием, сделают этот труд еще более горьким.

And so fell George's last hope;-nothing before him but a life of toil and drudgery, rendered more bitter by every little smarting vexation and indignity which tyrannical ingenuity could devise.

Какой-то человеколюбивый ученый-юрист сказал: "Нельзя придумать для человека худшего применения, чем повесить его".

A very humane jurist once said, The worst use you can put a man to is to hang him.

Нет, он ошибся. Бывает и хуже.

No; there is another use that a man can be put to that is WORSE!

Глава III

CHAPTER III

Супруг и отец

The Husband and Father

Миссис Шельби уехала, как собиралась, в гости. Элиза, грустная, стояла на веранде и глядела вслед удалявшемуся экипажу. Вдруг чья-то рука неожиданно легла на ее плечо.

Mrs. Shelby had gone on her visit, and Eliza stood in the verandah, rather dejectedly looking after the retreating carriage, when a hand was laid on her shoulder.

Она обернулась, и радостная улыбка осветила ее лицо.

She turned, and a bright smile lighted up her fine eyes.

- Джордж! Неужели это ты?

"George, is it you?

Как ты меня напугал!

How you frightened me!

Как я рада, что ты пришел!

Well; I am so glad you 's come!

Миссис до вечера не вернется домой. Пойдем ко мне в комнатку, там нам никто не помешает.

Missis is gone to spend the afternoon; so come into my little room, and we'll have the time all to ourselves."

С этими словами она ввела его в хорошенькую комнатку, выходившую на веранду. Здесь она обычно проводила время за шитьем, готовая в любую минуту поспешить на зов своей госпожи.

Saying this, she drew him into a neat little apartment opening on the verandah, where she generally sat at her sewing, within call of her mistress.

- Как я рада! Почему ты не улыбаешься? Погляди только на Гарри, как он растет!

"How glad I am!-why don't you smile?-and look at Harry-how he grows."

Мальчуган, уцепившись за юбку матери, чуть-чуть испуганно сквозь спадавшие на глаза кудри поглядывал на отца.

The boy stood shyly regarding his father through his curls, holding close to the skirts of his mother's dress.

- Ну, разве он не хорош? - проговорила Элиза, откидывая кудряшки со лба ребенка и нежно целуя его.

"Isn't he beautiful?" said Eliza, lifting his long curls and kissing him.

- Лучше бы ему вовсе не родиться! - с едкой горечью проговорил Джордж. - Лучше бы мне вовсе не родиться!

"I wish he'd never been born!" said George, bitterly. "I wish I'd never been born myself!"

Удивленная и испуганная, Элиза упала на стул и, прижавшись к плечу мужа, разразилась слезами.

Surprised and frightened, Eliza sat down, leaned her head on her husband's shoulder, and burst into tears.

- Элиза, бедная моя, как нехорошо с моей стороны так огорчать тебя, - проговорил он с нежностью. -Но мне слишком тяжело! Уж лучше бы ты никогда не встречалась со мной... Быть может, ты была бы более счастлива...

"There now, Eliza, it's too bad for me to make you feel so, poor girl!" said he, fondly; "it's too bad: O, how I wish you never had seen me-you might have been happy!"

- Джордж, Джордж, как можешь ты так говорить!

"George! George! how can you talk so?

Наверно, произошло что-нибудь ужасное... Или должно произойти... Мы еще совсем недавно были так счастливы!

What dreadful thing has happened, or is going to happen? I'm sure we've been very happy, till lately."

- Да, любимая моя, - проговорил Джордж.

"So we have, dear," said George.

Притянув к себе ребенка, он посадил его на колени и медленно провел рукой по его густым волосам. - Он вылитый твой портрет, Элиза, и ты самая красивая женщина, какую я только видел. Да и самая хорошая к тому же. И все-таки -лучше бы я никогда не встречался с тобой!

Then drawing his child on his knee, he gazed intently on his glorious dark eyes, and passed his hands through his long curls. "Just like you, Eliza; and you are the handsomest woman I ever saw, and the best one I ever wish to see; but, oh, I wish I'd never seen you, nor you me!"

- Джордж, да что это с тобой?

"O, George, how can you!"

- Горе, одно только горе и несчастье!

"Yes, Eliza, it's all misery, misery, misery!

Жизнь моя горька, как полынь. Горе грызет мое сердце!..

My life is bitter as wormwood; the very life is burning out of me.

Что я такое? Бедное, беспомощное вьючное животное! И тебя я тоже тяну за собой в пропасть.

I'm a poor, miserable, forlorn drudge; I shall only drag you down with me, that's all.

Какая польза от того, что я прилагаю все усилия, стараясь что-нибудь сделать, чему-нибудь научиться?

What's the use of our trying to do anything, trying to know anything, trying to be anything?

К чему я еще существую на свете?

What's the use of living?

Лучше бы я был мертв!

I wish I was dead!"

- Джордж, дорогой мой, грешно так говорить, -прошептала Элиза. - Я знаю, как тяжело у тебя на душе с тех пор, как тебе пришлось оставить место на фабрике. И господин у тебя жестокий... Но умоляю тебя, потерпи еще немного, и, может быть...

"O, now, dear George, that is really wicked! I know how you feel about losing your place in the factory, and you have a hard master; but pray be patient, and perhaps something-"

- Терпеть? - прервал он ее. - Да разве я не был терпелив?

"Patient!" said he, interrupting her; "haven't I been patient?

Разве я хоть слово промолвил, когда он явился и увел меня с фабрики?

Did I say a word when he came and took me away, for no earthly reason, from the place where everybody was kind to me?

Я отдавал ему весь свой заработок до последнего цента, а ведь все говорят, что я хорошо работал.

I'd paid him truly every cent of my earnings,-and they all say I worked well."

- Разумеется, это ужасно! - сказала Элиза. - Но ведь ты сам знаешь: он твой господин.

"Well, it is dreadful," said Eliza; "but, after all, he is your master, you know."

- Мой господин! А кто сделал его моим господином?

"My master! and who made him my master?

Я всегда думаю об этом. Какие права он имеет на меня?

That's what I think of-what right has he to me?

Я такой же человек, как он, и более толковый, чем он.

I'm a man as much as he is. I'm a better man than he is.

Я лучше знаю дело, чем он. Я лучше читаю, чем он, у меня лучший почерк. И научился я всему сам, не ему я этим обязан; я учился, преодолевая препятствия, которые он ставил на моем пути. И вот я спрашиваю: какое право он имеет превращать меня во вьючное животное? Забрать меня с места, где я мог сделать многое, чего он даже и понять не в состоянии, и нагрузить меня работой, которую может выполнять любая лошадь?

I know more about business than he does; I am a better manager than he is; I can read better than he can; I can write a better hand,-and I've learned it all myself, and no thanks to him,-I've learned it in spite of him; and now what right has he to make a dray-horse of me?-to take me from things I can do, and do better than he can, and put me to work that any horse can do?

Он говорит, что выбьет из меня самомнение, заставит на брюхе ползать. Он наваливает на меня самую тяжелую и грязную работу.

He tries to do it; he says he'll bring me down and humble me, and he puts me to just the hardest, meanest and dirtiest work, on purpose!"

- Джордж, дорогой, ты пугаешь меня.

"O, George! George! you frighten me!

Я никогда не слышала от тебя таких слов. Я чувствую: ты готов сделать что-нибудь ужасное!

Why, I never heard you talk so; I'm afraid you'll do something dreadful.

Меня не удивляет твой гнев. Но умоляю тебя: будь осторожен, хотя бы ради меня, ради Гарри!..

I don't wonder at your feelings, at all; but oh, do be careful-do, do-for my sake-for Harry's!"

- Я был осторожен, был терпелив, но дольше терпеть не могу. Хозяин пользуется любым поводом, чтобы оскорбить и помучить меня.

"I have been careful, and I have been patient, but it's growing worse and worse; flesh and blood can't bear it any longer;-every chance he can get to insult and torment me, he takes.

Я надеялся, что, если я хорошо буду справляться с порученной мне работой и вести себя спокойно, у меня будет оставаться хоть немного времени после рабочего дня на чтение и на то, чтобы учиться. Но чем больше он убеждается в моей выносливости, тем больше он наваливает на меня работы.

I thought I could do my work well, and keep on quiet, and have some time to read and learn out of work hours; but the more he see I can do, the more he loads on.

Он говорит, что, хоть я и молчу, он все же видит, что во мне сидит дьявол. И, может быть, он не так уж не прав: этот дьявол когда-нибудь вырвется наружу, и так, что это вряд ли понравится хозяину... Пусть он имеет это в виду!..

He says that though I don't say anything, he sees I've got the devil in me, and he means to bring it out; and one of these days it will come out in a way that he won't like, or I'm mistaken!"

- О господи! Что же нам делать? - с глубокой печалью прошептала Элиза.

"O dear! what shall we do?" said Eliza, mournfully.

- Не далее как вчера, - продолжал Джордж, - когда я грузил на телегу камни, сын мастера Гарриса, маленький мастер Том, не переставая щелкал бичом, стоя подле самой лошади. Конь заволновался.

"It was only yesterday," said George, "as I was busy loading stones into a cart, that young Mas'r Tom stood there, slashing his whip so near the horse that the creature was frightened.

Я вежливо попросил мальчика перестать. Но он разошелся еще больше.

I asked him to stop, as pleasant as I could,-he just kept right on.

Я еще раз обратился к нему с той же просьбой. Тогда, повернувшись, он принялся хлестать кнутом меня.

I begged him again, and then he turned on me, and began striking me.

Когда я удержал его за руку, он поднял неистовый рев и бросился к отцу жаловаться.

I held his hand, and then he screamed and kicked and ran to his father, and told him that I was fighting him.

Тот прибежал совершенно взбешенный, закричал, что научит меня понимать, кто мой господин, привязал меня к дереву, нарезал тут же длинных прутьев и, вручив их молодому мастеру, сказал, что он может пороть меня, пока не устанет. И тот воспользовался разрешением... Он еще когда-нибудь вспомнит об этом! Лоб Джорджа прорезали гневные морщины, и в глазах загорелся опасный огонь. Дрожь пробежала по телу Элизы.

He came in a rage, and said he'd teach me who was my master; and he tied me to a tree, and cut switches for young master, and told him that he might whip me till he was tired;-and he did do it! If I don't make him remember it, some time!" and the brow of the young man grew dark, and his eyes burned with an expression that made his young wife tremble.

- Кто сделал этого человека моим господином?

"Who made this man my master?

Вот что я желаю знать! - воскликнул он.

That's what I want to know!" he said.

- Мне всегда казалось, - растерянно проговорила Элиза, - что мой долг повиноваться господину моему и госпоже. Так объяснял господин пастор. Он говорил, что я обязана быть покорной. -Священники всегда так говорят!

"Well," said Eliza, mournfully, "I always thought that I must obey my master and mistress, or I couldn't be a Christian."

В твоих условиях, может быть, это хоть в какой-то мере правильно, - сказал Джордж. - Твои хозяева растили тебя, как родное дитя, кормили и одевали. Хозяйка была добра к тебе, учила тебя, так что ты получила хорошее воспитание. Поэтому они вправе и предъявлять к тебе известные требования.

"There is some sense in it, in your case; they have brought you up like a child, fed you, clothed you, indulged you, and taught you, so that you have a good education; that is some reason why they should claim you.

Но меня топтали ногами, осыпали бранью, били и в лучшем случае не обращали на меня внимания. Какие у меня обязательства по отношению к такому господину?

But I have been kicked and cuffed and sworn at, and at the best only let alone; and what do I owe?

Свое содержание я окупил во сто крат.

I've paid for all my keeping a hundred times over.

Нет, больше я не хочу этого выносить! -воскликнул он, в гневе сжимая кулаки.

I won't bear it. No, I won't!" he said, clenching his hand with a fierce frown.

Элиза молчала.

Eliza trembled, and was silent.

Никогда еще не видела она своего мужа в таком состоянии.

She had never seen her husband in this mood before; and her gentle system of ethics seemed to bend like a reed in the surges of such passions.

- Помнишь, - снова заговорил Джордж, - помнишь бедного маленького Карло, которого ты когда-то мне подарила? Эта собачонка была моим единственным утешением.

"You know poor little Carlo, that you gave me," added George; "the creature has been about all the comfort that I've had.

Ночью она спала подле меня, а днем всюду бегала за мной. Она глядела мне в глаза с таким видом, будто понимала, как тяжело у меня на душе.

He has slept with me nights, and followed me around days, and kind o' looked at me as if he understood how I felt.

Несколько дней назад я кормил Карло отбросами, подобранными мной у дверей кухни. Неожиданно появился хозяин. Он заявил, что я кормлю собаку на его счет и он, мол, не так богат, чтобы позволить каждому из его негров держать собаку. Он приказал мне привязать камень к шее собаки и бросить ее в пруд.

Well, the other day I was just feeding him with a few old scraps I picked up by the kitchen door, and Mas'r came along, and said I was feeding him up at his expense, and that he couldn't afford to have every nigger keeping his dog, and ordered me to tie a stone to his neck and throw him in the pond."

- Но ты не сделал этого, Джордж?! - воскликнула Элиза.

"O, George, you didn't do it!"

- Нет, я этого не сделал. Но хозяин сделал это сам, и он, и маленький Том еще швыряли в Карло камнями, когда он тонул.

"Do it? not I!-but he did. Mas'r and Tom pelted the poor drowning creature with stones.

Если б ты видела, с каким укором несчастный песик глядел на меня, будто не понимая, почему я не прихожу ему на помощь!..

Poor thing! he looked at me so mournful, as if he wondered why I didn't save him.

Затем меня еще избили за то, что я не исполнил приказания.

I had to take a flogging because I wouldn't do it myself.

В ту минуту мне это было безразлично.

I don't care.

Мой хозяин еще поймет когда-нибудь, что я не из тех, кого ударами можно заставить покориться.

Mas'r will find out that I'm one that whipping won't tame.

Его час придет раньше, чем он успеет опомниться!..

My day will come yet, if he don't look out."

- Что ты замышляешь?

"What are you going to do?

Джордж, умоляю, не делай ничего дурного! Если ты положишься на бога, он придет тебе на помощь!

O, George, don't do anything wicked; if you only trust in God, and try to do right, he'll deliver you."

- Я не так настроен, как ты, Элиза. Мое сердце полно горечи. Я не могу положиться на божью волю.

"I an't a Christian like you, Eliza; my heart's full of bitterness; I can't trust in God.

Почему, если бог существует, допускает он, чтобы совершались такие несправедливости?

Why does he let things be so?"

- Джордж, муж мой, мы должны быть крепки в вере.

"O, George, we must have faith.

Моя госпожа говорит, что бог направляет все к лучшему, даже в тех случаях, когда нас как будто поражает величайшее несчастие.

Mistress says that when all things go wrong to us, we must believe that God is doing the very best."

- Это легко говорить людям, восседающим на мягких диванах и разъезжающим в каретах. Но попробовали бы они поменяться со мною местами. Тогда они, надо полагать, заговорили бы совсем по-другому.

"That's easy to say for people that are sitting on their sofas and riding in their carriages; but let 'em be where I am, I guess it would come some harder.

Я желал бы быть мягкосердечным и добрым, но сердце мое горит, и я не могу примириться с судьбой. Ты поймешь меня, когда все узнаешь...

I wish I could be good; but my heart burns, and can't be reconciled, anyhow. You couldn't in my place,-you can't now, if I tell you all I've got to say. You don't know the whole yet."

- Что? Что? Говори скорее!

"What can be coming now?"

- Недавно господин мой сказал, что был дураком, позволив мне жениться на стороне. Он, мол, ненавидит мистера Шельби и все его отродье за их гордость и за то, что они задирают перед ним нос. От тебя, по его словам, я научился бог весть что воображать о себе. Он сказал, что больше не позволит мне ходить к тебе, что я должен жениться и жить безвыходно в его поместье.

"Well, lately Mas'r has been saying that he was a fool to let me marry off the place; that he hates Mr. Shelby and all his tribe, because they are proud, and hold their heads up above him, and that I've got proud notions from you; and he says he won't let me come here any more, and that I shall take a wife and settle down on his place.

Прежде он говорил такие вещи, когда выходил из себя и ругался. Но вчера он объявил мне, что я должен жениться на Мине и поселиться с нею в хижине, не то он продаст меня на Юг.

At first he only scolded and grumbled these things; but yesterday he told me that I should take Mina for a wife, and settle down in a cabin with her, or he would sell me down river."

- Но ведь нас с тобой венчал священник точно так же, как венчают белых, - сказала Элиза в недоумении.

"Why-but you were married to me, by the minister, as much as if you'd been a white man!" said Eliza, simply.

- Да разве тебе не известно, что раб не имеет права жениться? - почти закричал Джордж. - В нашей стране это воспрещается законом. Я не имею права оставаться твоим мужем, если хозяин пожелает разлучить нас.

"Don't you know a slave can't be married? There is no law in this country for that; I can't hold you for my wife, if he chooses to part us.

Потому я и говорил, что лучше бы нам никогда не встречаться! Лучше бы мне не родиться на свет! Нам обоим было бы легче. И для этого бедного ребенка тоже было бы лучше, если б он вовсе не рождался.

That's why I wish I'd never seen you,-why I wish I'd never been born; it would have been better for us both,-it would have been better for this poor child if he had never been born.

Кто знает, что ему еще предстоит в жизни...

All this may happen to him yet!"

- О, наш господин так добр!

"O, but master is so kind!"

- Да, конечно. Но он может умереть, и дитя может быть продано кому угодно.

"Yes, but who knows?-he may die-and then he may be sold to nobody knows who.

Мы не смеем радоваться тому, что наш мальчик красив, умен, талантлив.

What pleasure is it that he is handsome, and smart, and bright?

Говорю тебе, Элиза: за каждый дар, которым природа наградила твое дитя, меч пронзит твое сердце, - эти дары сделают ребенка слишком ценным товаром, и тебе не удастся сохранить его при себе.

I tell you, Eliza, that a sword will pierce through your soul for every good and pleasant thing your child is or has; it will make him worth too much for you to keep."

Эти слова тяжело легли Элизе на сердце. Снова перед ее внутренним взором мелькнул образ работорговца. Она побледнела, и у нее захватило дыхание, словно ей нанесли смертельный удар.

The words smote heavily on Eliza's heart; the vision of the trader came before her eyes, and, as if some one had struck her a deadly blow, she turned pale and gasped for breath.

Со страхом взглянула она на веранду, куда убежал мальчуган - его утомил чрезмерно серьезный разговор, и сейчас он с торжествующим видом скакал верхом на тросточке мистера Шельби.

She looked nervously out on the verandah, where the boy, tired of the grave conversation, had retired, and where he was riding triumphantly up and down on Mr. Shelby's walking-stick.

Она подумала, не рассказать ли мужу о своих опасениях, но подавила это желание и промолчала.

She would have spoken to tell her husband her fears, but checked herself.

"Нет, нет, бедному Джорджу и так слишком тяжело, - решила она. - Я ему ничего не скажу. Да ведь это, может быть, вовсе и не так. Миссис никогда нас не обманывает..."

"No, no,-he has enough to bear, poor fellow!" she thought. "No, I won't tell him; besides, it an't true; Missis never deceives us."

- Будь здорова, Элиза, будь мужественной. Я ухожу, - произнес Джордж.

"So, Eliza, my girl," said the husband, mournfully, "bear up, now; and good-by, for I'm going."

- Ты уходишь, Джордж?

"Going, George!

Но куда?

Going where?"

- В Канаду[5 - Канада в то время была английской колонией в Северной Америке, где не существовало рабства. Невольник, попав в Канаду, переставал быть рабом.], - сказал он, высоко подняв голову. - А когда я окажусь там, я выкуплю тебя. Это единственная надежда, которая остается нам.

"To Canada," said he, straightening himself up; "and when I'm there, I'll buy you; that's all the hope that's left us.

Я выкуплю тебя и мальчика. Хочу верить, что мне удастся выполнить это намерение.

You have a kind master, that won't refuse to sell you. I'll buy you and the boy;-God helping me, I will!"

- Господи!.. А если тебя поймают?

"O, dreadful! if you should be taken?"

- Я не дамся им в руки, Элиза. Лучше смерть!

"I won't be taken, Eliza; I'll die first!

Я буду свободен или умру.

I'll be free, or I'll die!"

- Но ведь ты не решишься на самоубийство?

"You won't kill yourself!"

- Этого не понадобится.

"No need of that.

Они сами убьют меня. Но живым они не продадут меня торговцам там, на низовье.

They will kill me, fast enough; they never will get me down the river alive!"

- Умоляю тебя, Джордж... Ради меня, берегись!

"O, George, for my sake, do be careful!

Не соверши непоправимого... Не покушайся ни на свою жизнь, ни на чужую.

Don't do anything wicked; don't lay hands on yourself, or anybody else!

Я понимаю... Искушение велико... Ты должен бежать... но будь осторожен и благоразумен...

You are tempted too much-too much; but don't-go you must-but go carefully, prudently; pray God to help you."

- Хорошо, хорошо. Но выслушай меня, Элиза. Вот что я надумал.

"Well, then, Eliza, hear my plan.

Мой хозяин решил сегодня послать меня со счетом к мистеру Саймсу. Он живет еще на милю дальше этой усадьбы, так что я должен был пройти мимо вашего дома.

Mas'r took it into his head to send me right by here, with a note to Mr. Symmes, that lives a mile past.

Хозяин, верно, так и предполагал, что я зайду к тебе, чтобы рассказать о своих делах.

I believe he expected I should come here to tell you what I have.

Мысль о том, что все "отродье этих Шельби", как он выражается, будет огорчено его решением, доставляет ему величайшее наслаждение.

It would please him, if he thought it would aggravate 'Shelby's folks,' as he calls 'em.

Я с самым покорным видом вернусь домой, сделав вид, что у нас с тобой все покончено.

I'm going home quite resigned, you understand, as if all was over.

Кое-что я уже подготовил; кроме того, есть люди, готовые мне помочь. Еще до конца будущей недели я окажусь в списке "исчезнувших"... Не забывай меня, Элиза!

I've got some preparations made,-and there are those that will help me; and, in the course of a week or so, I shall be among the missing, some day. Pray for me, Eliza; perhaps the good Lord will hear you."

- Прощай, Джордж!.. Прощай!.. Мысленно я буду всегда с тобой!..

"O, pray yourself, George, and go trusting in him; then you won't do anything wicked."

- Прощай! - проговорил Джордж и, взяв Элизу за руку, глубоко заглянул ей в глаза.

"Well, now, good-by," said George, holding Eliza's hands, and gazing into her eyes, without moving.

Они стояли так молча. Затем прозвучали последние прощальные слова и вздохи... Хлынули горькие слезы. Так расстаются люди, у которых надежда на возможную встречу висит на волоске, тонком, как паутина.

They stood silent; then there were last words, and sobs, and bitter weeping,-such parting as those may make whose hope to meet again is as the spider's web,-and the husband and wife were parted.

Глава IV

CHAPTER IV

Вечер в хижине дяди Тома

An Evening in Uncle Tom's Cabin

Хижина дяди Тома была маленьким бревенчатым строением, почти вплотную прилегавшим к "дому", как негры обычно называют жилище хозяина.

The cabin of Uncle Tom was a small log building, close adjoining to "the house," as the negro par excellence designates his master's dwelling.

Перед хижиной раскинулся участок земли, где тщательно выращивались клубника, малина и множество разных ягод и овощей.

In front it had a neat garden-patch, where, every summer, strawberries, raspberries, and a variety of fruits and vegetables, flourished under careful tending.

Летом весь фасад хижины утопал в зелени и алых цветах буйно разросшегося индийского жасмина и распространенных в этих краях месячных розах, которые так густо переплелись, что почти полностью скрывали необструганные балки строения.

The whole front of it was covered by a large scarlet bignonia and a native multiflora rose, which, entwisting and interlacing, left scarce a vestige of the rough logs to be seen.

Здесь же в скромном уголке имели право в полной красе расцветать и хризантемы, петунии и разные другие цветущие растения - радость и гордость тетушки Хлои.

Here, also, in summer, various brilliant annuals, such as marigolds, petunias, four-o'clocks, found an indulgent corner in which to unfold their splendors, and were the delight and pride of Aunt Chloe's heart.

Но войдем в комнату.

Let us enter the dwelling.

Ужин в господском доме уже кончился, и тетушка Хлоя, которая в качестве главной поварихи наблюдала за приготовлением и подачей к столу кушаний, предоставив теперь уборку и мытье посуды низшим "кухонным чинам", вернулась к себе домой, чтобы приготовить ужин своему "старику". Это именно ее вы и видите у очага, где она с заботливым вниманием следит за чем-то шипящим на сковороде и время от времени торжественно приподымает крышку формы для печенья, откуда подымается не оставляющий никаких сомнений сладостный аромат чего-то вкусного.

The evening meal at the house is over, and Aunt Chloe, who presided over its preparation as head cook, has left to inferior officers in the kitchen the business of clearing away and washing dishes, and come out into her own snug territories, to "get her ole man's supper"; therefore, doubt not that it is her you see by the fire, presiding with anxious interest over certain frizzling items in a stew-pan, and anon with grave consideration lifting the cover of a bake-kettle, from whence steam forth indubitable intimations of "something good."

У нее круглое черное лоснящееся лицо, такое гладкое, что можно предположить, будто оно смазано белком, как приготовляемые ею к чаю булочки.

A round, black, shining face is hers, so glossy as to suggest the idea that she might have been washed over with white of eggs, like one of her own tea rusks.

Оттеняемое туго накрахмаленной пестрой головной повязкой, оно излучает довольство, веселье и - мы никак не можем этого скрыть -известную долю самоуверенности, вполне обоснованной у лучшей поварихи во всей округе -ибо таковой повсюду слывет тетушка Хлоя.

Her whole plump countenance beams with satisfaction and contentment from under her well-starched checked turban, bearing on it, however, if we must confess it, a little of that tinge of self-consciousness which becomes the first cook of the neighborhood, as Aunt Chloe was universally held and acknowledged to be.

Своему поварскому искусству она предана телом и душой.

A cook she certainly was, in the very bone and centre of her soul.

Все куры, индюшки и утки во дворе при ее приближении становятся серьезны и обмениваются глубокомысленными замечаниями на тему о жизни и смерти. Так как все ее помыслы всегда направлены на фарширование и жарение, то вполне естественно, что каждой домашней птице, еще сохраняющей жизнь и склонной к размышлениям, она внушает глубокий страх.

Not a chicken or turkey or duck in the barn-yard but looked grave when they saw her approaching, and seemed evidently to be reflecting on their latter end; and certain it was that she was always meditating on trussing, stuffing and roasting, to a degree that was calculated to inspire terror in any reflecting fowl living.

Ее пирожные, в своем бесчисленном многообразии, навеки остались для менее изощренных ее товарок неразгаданной тайной. Упираясь руками в толстые свои бока, она покатывалась со смеху, когда весело и гордо повествовала о бесплодных попытках своих соперниц, надеявшихся сравняться с ней.

Her corn-cake, in all its varieties of hoe-cake, dodgers, muffins, and other species too numerous to mention, was a sublime mystery to all less practised compounders; and she would shake her fat sides with honest pride and merriment, as she would narrate the fruitless efforts that one and another of her compeers had made to attain to her elevation.

Приезд в дом гостей и организация званых обедов и ужинов словно пробуждали ее к новой жизни. Для нее не было более желанного зрелища, чем груда дорожных чемоданов на веранде: они означали, что ее ожидают новые подвиги и победы.

The arrival of company at the house, the arranging of dinners and suppers "in style," awoke all the energies of her soul; and no sight was more welcome to her than a pile of travelling trunks launched on the verandah, for then she foresaw fresh efforts and fresh triumphs.

В настоящий момент тетушка Хлоя внимательно следила за формой для печенья, и мы, предоставив ее этому приятному занятию, закончим описание хижины.

Just at present, however, Aunt Chloe is looking into the bake-pan; in which congenial operation we shall leave her till we finish our picture of the cottage.

В одном углу стояла кровать, покрытая белоснежным покрывалом, а перед ней был разостлан ковер довольно большого размера.

In one corner of it stood a bed, covered neatly with a snowy spread; and by the side of it was a piece of carpeting, of some considerable size.

Ковер этот и кровать, перед которой он был разостлан, как и весь этот угол хижины, были в большом почете и по возможности охранялись от разбойничьего вторжения ребятишек.

On this piece of carpeting Aunt Chloe took her stand, as being decidedly in the upper walks of life; and it and the bed by which it lay, and the whole corner, in fact, were treated with distinguished consideration, and made, so far as possible, sacred from the marauding inroads and desecrations of little folks.

Словом, этот угол заменял гостиную.

In fact, that corner was the drawing-room of the establishment.

В другом углу находилась кровать гораздо более скромного вида, явно по-настоящему служившая постелью.

In the other corner was a bed of much humbler pretensions, and evidently designed for use.

Стену над очагом украшали очень яркие литографии - картинки из Священного Писания и портрет генерала Вашингтона[6 - Генерал Вашингтон, Джордж (1732 - 1799) -главнокомандующий войск США в борьбе с Англией за независимость, затем - первый президент Соединенных Штатов.], нарисованный и раскрашенный так любовно, что сам герой, наверно, был бы крайне удивлен, если б это изображение попалось ему на глаза.

The wall over the fireplace was adorned with some very brilliant scriptural prints, and a portrait of General Washington, drawn and colored in a manner which would certainly have astonished that hero, if ever he happened to meet with its like.

В третьем углу двое черноволосых ребят с блестящими карими глазами, сидя на грубо сколоченной скамье, внимательно следили за первыми попытками самостоятельного хождения их младшей сестренки. Попытки эти сводились к тому, что девчурка, с трудом поднявшись на ноги, мгновение покачивалась и затем снова падала. Каждое падение вызывало восторженное ликование окружающих, словно являлось небывалым достижением.

On a rough bench in the corner, a couple of woolly-headed boys, with glistening black eyes and fat shining cheeks, were busy in superintending the first walking operations of the baby, which, as is usually the case, consisted in getting up on its feet, balancing a moment, and then tumbling down,-each successive failure being violently cheered, as something decidedly clever.

К очагу был пододвинут стол с не совсем устойчивыми ножками. Он был покрыт скатертью. На столе выстроились цветастые чашки; другие признаки также указывали на ожидавшийся пир.

A table, somewhat rheumatic in its limbs, was drawn out in front of the fire, and covered with a cloth, displaying cups and saucers of a decidedly brilliant pattern, with other symptoms of an approaching meal.

За столом сидел дядя Том - лучший работник мистера Шельби. Ввиду того что ему предстоит стать главным героем этого повествования, мы должны возможно подробнее описать его.

At this table was seated Uncle Tom, Mr. Shelby's best hand, who, as he is to be the hero of our story, we must daguerreotype for our readers.

Это был высокий, широкоплечий человек, крепко сложенный, с черной, до блеска, кожей. На лице его лежала печать редкостной сердечной доброты и спокойного, рассудительного ума.

He was a large, broad-chested, powerfully-made man, of a full glossy black, and a face whose truly African features were characterized by an expression of grave and steady good sense, united with much kindliness and benevolence.

Каждое движение его было полно достоинства и уверенности, но одновременно и доверчивой простоты и скромности.

There was something about his whole air self-respecting and dignified, yet united with a confiding and humble simplicity.

Склонившись над столом, он медленно и усердно выводил буквы на лежавшей перед ним грифельной доске. В этом важном деле им руководил молодой мастер Джордж, красивый тринадцатилетний мальчик, исполненный сознания своего достоинства, как это и подобало учителю.

He was very busily intent at this moment on a slate lying before him, on which he was carefully and slowly endeavoring to accomplish a copy of some letters, in which operation he was overlooked by young Mas'r George, a smart, bright boy of thirteen, who appeared fully to realize the dignity of his position as instructor.

- Не так, не так, дядя Том! Тут три палочки, а не две! - воскликнул он, видя, что Том неправильно выводит букву "m". - Если ты начертишь две палочки, получится не "m", а "n".

"Not that way, Uncle Tom,-not that way," said he, briskly, as Uncle Tom laboriously brought up the tail of his g the wrong side out; "that makes a q, you see."

- Да неужели? - с искренним удивлением проговорил дядя Том, почтительно и даже с некоторым восхищением следя за тем, как его юный преподаватель ловко выводит на доске нужную букву. Ухватив грифель своими толстыми, загрубелыми пальцами, он терпеливо начал снова выводить буквы, одну за другой.

"La sakes, now, does it?" said Uncle Tom, looking with a respectful, admiring air, as his young teacher flourishingly scrawled q's and g's innumerable for his edification; and then, taking the pencil in his big, heavy fingers, he patiently recommenced.

- Как легко все дается этим белым! - произнесла тетушка Хлоя, собиравшаяся как раз смазать сковородку кусочком сала. - Погляди только, как он пишет, да еще и читает! - добавила она, на мгновение прервав свое занятие и с гордостью глядя на мастера Джорджа. - И приходит к нам по вечерам, читает нам вслух!

"How easy white folks al'us does things!" said Aunt Chloe, pausing while she was greasing a griddle with a scrap of bacon on her fork, and regarding young Master George with pride. "The way he can write, now! and read, too! and then to come out here evenings and read his lessons to us,-it's mighty interestin'!"

- Все это так, тетушка Хлоя, но я страшно голоден, - сказал Джордж. - Неужели пирог там в форме еще не скоро будет готов?

"But, Aunt Chloe, I'm getting mighty hungry," said George. "Isn't that cake in the skillet almost done?"

- Уж почти готов, мастер Джордж, - произнесла тетушка Хлоя, приоткрыв форму и заглянув туда. - Он уже почти такого коричневого цвета, как надо: настоящий светло-коричневый отлив.

"Mose done, Mas'r George," said Aunt Chloe, lifting the lid and peeping in,-"browning beautiful-a real lovely brown.

О, тут со мной никто не сравнится!

Ah! let me alone for dat.

На днях миссис велела Сэлли испечь пирог, чтобы она научилась это делать.

Missis let Sally try to make some cake, t' other day, jes to larn her, she said.

"Да оставьте лучше, миссис, - говорю я ей. - Мне просто жаль дать портить хорошие вещи.

'O, go way, Missis,' said I; 'it really hurts my feelin's, now, to see good vittles spilt dat ar way!

Пирог поднялся только с одного бока - никакого в нем вида, никакого шика. Ну точь-в-точь мой башмак! Нет, оставьте уж лучше!"

Cake ris all to one side-no shape at all; no more than my shoe; go way!"

С этими словами, в которых сквозило ее презрение к неопытности Сэлли, тетушка Хлоя приподняла крышку формы, и взорам открылся бисквитный пирог, которым вправе была бы гордиться любая городская кондитерская.

And with this final expression of contempt for Sally's greenness, Aunt Chloe whipped the cover off the bake-kettle, and disclosed to view a neatly-baked pound-cake, of which no city confectioner need to have been ashamed.

Пирог явно составлял главную часть пира, и тетушка Хлоя деятельно принялась за последние приготовления к ужину.

This being evidently the central point of the entertainment, Aunt Chloe began now to bustle about earnestly in the supper department.

- Марш с дороги, Мос и Пит, прочь, ребятишки!

"Here you, Mose and Pete! get out de way, you niggers!

Отойди, Полли, медовое мое дитятко! Мамми даст сейчас что-то вкусненькое своей доченьке.

Get away, Polly, honey,-mammy'll give her baby some fin, by and by.

Ну, мастер Джордж, отложите-ка книжки в сторону и сядьте поближе к моему старику. Сейчас я достану жареные сосиски, и первая сковородка маисовых лепешек мигом окажется на тарелках.

Now, Mas'r George, you jest take off dem books, and set down now with my old man, and I'll take up de sausages, and have de first griddle full of cakes on your plates in less dan no time."

- Мне следовало бы к ужину быть дома, - сказал Джордж, - но я ведь разбираюсь в том, что вкусно, и предпочитаю поужинать здесь.

"They wanted me to come to supper in the house," said George; "but I knew what was what too well for that, Aunt Chloe."

- Верно, верно, милый мой, - приговаривала тетушка Хлоя, накладывая на его тарелку груду маисовых лепешек. - Вы хорошо знали, что старая тетка Хлоя прибережет для вас самый лучший кусочек!

"So you did-so you did, honey," said Aunt Chloe, heaping the smoking batter-cakes on his plate; "you know'd your old aunty'd keep the best for you.

Уж будьте покойны! - И, шутливо ткнув Джорджа пальцем в бок, она снова повернулась к своим кастрюлям и сковородам.

O, let you alone for dat! Go way!" And, with that, aunty gave George a nudge with her finger, designed to be immensely facetious, and turned again to her griddle with great briskness.

- Ну, теперь дело дошло до пирога! - воскликнул Джордж, когда шипение на сковородке затихло, и, подняв большой нож, он нацелился на долгожданный пирог.

"Now for the cake," said Mas'r George, when the activity of the griddle department had somewhat subsided; and, with that, the youngster flourished a large knife over the article in question.

- Ради бога, мастер Джордж! - вскрикнула тетушка Хлоя, удерживая его руку. - Не собираетесь ли вы резать его этим большим, тяжелым ножом?

"La bless you, Mas'r George!" said Aunt Chloe, with earnestness, catching his arm, "you wouldn't be for cuttin' it wid dat ar great heavy knife!

Он сразу опустится, он так великолепно поднялся!

Smash all down-spile all de pretty rise of it.

Вот тоненький старый нож, я всегда держу его отточенным на такой случай.

Here, I've got a thin old knife, I keeps sharp a purpose.

Вот видите: пирог поддается так легко, как пух.

Dar now, see! comes apart light as a feather!

Кушайте на здоровье, лучшего нигде не найдете.

Now eat away-you won't get anything to beat dat ar."

- Том Линкольн говорит, - пробормотал Джордж с набитым ртом, - что его Джинни лучше готовит, чем ты.

"Tom Lincon says," said George, speaking with his mouth full, "that their Jinny is a better cook than you."

- Эти Линкольны ровно ничего собой не представляют, - презрительно бросила тетушка Хлоя. - Насчет господских манер они и понятия не имеют.

"Dem Lincons an't much count, no way!" said Aunt Chloe, contemptuously; "I mean, set along side our folks. They 's 'spectable folks enough in a kinder plain way; but, as to gettin' up anything in style, they don't begin to have a notion on 't.

Можно разве поставить мастера Линкольна рядом с мастером Шельби?

Set Mas'r Lincon, now, alongside Mas'r Shelby!

Господи, боже ты мой! А миссис Линкольн? Умеет она разве войти в гостиную, шурша юбками, так плавно, так шикарно, как наша миссис?

Good Lor! and Missis Lincon,-can she kinder sweep it into a room like my missis,-so kinder splendid, yer know!

Нет уж, отстаньте от меня с вашими Линкольнами, мастер Джордж, невысокого полета они птицы! И тетушка Хлоя откинула голову, как человек, уверенный в своем знании света.

O, go way! don't tell me nothin' of dem Lincons!"-and Aunt Chloe tossed her head as one who hoped she did know something of the world.

- Но ведь ты сама говорила, - настаивал Джордж, -что Джинни хорошая кухарка.

"Well, though, I've heard you say," said George, "that Jinny was a pretty fair cook."

- Говорила. И это правда.

"So I did," said Aunt Chloe,-"I may say dat.

Добрую, простую кухню она хорошо знает. Она печет хороший хлеб, картофель у нее хорошо отварен, но с маисовыми лепешками дело у нее уже получается не совсем ладно. Что же касается всяких тонкостей, тут она способна ужас что настряпать!

Good, plain, common cookin', Jinny'll do;-make a good pone o' bread,-bile her taters far,-her corn cakes isn't extra, not extra now, Jinny's corn cakes isn't, but then they's far,-but, Lor, come to de higher branches, and what can she do?

Она, скажем, готовит паштеты, но какая у них корочка!

Why, she makes pies-sartin she does; but what kinder crust?

Умеет она разве приготовить настоящее слоеное тесто так, чтобы оно во рту таяло, расходилось, словно оно воздухом надуто?

Can she make your real flecky paste, as melts in your mouth, and lies all up like a puff?

Я однажды ходила туда, когда мисс Мэри выходила замуж и Джинни показывала мне свадебные пироги.

Now, I went over thar when Miss Mary was gwine to be married, and Jinny she jest showed me de weddin' pies.

Вы ведь знаете, мастер Джордж, мы с Джинни приятельницы.

Jinny and I is good friends, ye know.

Я ничего не говорю, но если б я испекла такой пирог, да я бы целую неделю глаз не сомкнула!

I never said nothin'; but go 'long, Mas'r George! Why, I shouldn't sleep a wink for a week, if I had a batch of pies like dem ar.

Никуда они не годились!..

Why, dey wan't no 'count 't all."

- А Джинни, верно, думала, что они превосходные? - спросил Джордж.

"I suppose Jinny thought they were ever so nice," said George.

- Ну, конечно!

"Thought so!-didn't she?

Она мне их показывала, думая, что они очень даже хороши. В том-то и дело. Джинни и понятия не имеет, какие они должны быть. Дом-то ведь, семья - не бог весть какие!

Thar she was, showing em, as innocent-ye see, it's jest here, Jinny don't know. Lor, the family an't nothing!

Чего же от нее требовать?

She can't be spected to know!

Это не ее вина.

'Ta'nt no fault o' hem.

Ах, мастер Джордж, вы даже сами не знаете, как вам хорошо и какая у вас семья!

Ah, Mas'r George, you doesn't know half 'your privileges in yer family and bringin' up!"

Тут тетушка Хлоя вздохнула и возвела очи к небу.

Here Aunt Chloe sighed, and rolled up her eyes with emotion.

- Я это прекрасно понимаю, тетушка Хлоя. Что же касается превосходства наших паштетов и пудингов, то ты бы спросила у Тома Линкольна, как часто я хвастаю ими, - сказал Джордж.

"I'm sure, Aunt Chloe, I understand my pie and pudding privileges," said George. "Ask Tom Lincon if I don't crow over him, every time I meet him."

Тетушка Хлоя откинулась назад и захохотала так, что слезы покатились по ее круглым лоснящимся щекам. При этом она награждала Джорджа шутливыми шлепками, называя его "злодеем", который когда-нибудь уморит ее. И она снова и снова покатывалась со смеху, так что Джордж и сам начинал верить, что он остроумнейший парень.

Aunt Chloe sat back in her chair, and indulged in a hearty guffaw of laughter, at this witticism of young Mas'r's, laughing till the tears rolled down her black, shining cheeks, and varying the exercise with playfully slapping and poking Mas'r Georgey, and telling him to go way, and that he was a case-that he was fit to kill her, and that he sartin would kill her, one of these days; and, between each of these sanguinary predictions, going off into a laugh, each longer and stronger than the other, till George really began to think that he was a very dangerously witty fellow, and that it became him to be careful how he talked "as funny as he could."

- Что же вы сказали Тому?

"And so ye telled Tom, did ye?

О господи, чего только молодежь не проделывает!

O, Lor! what young uns will be up ter! Ye crowed over Tom?

О господи, мастер Джордж, я умру, умру со смеху!

O, Lor! Mas'r George, if ye wouldn't make a hornbug laugh!"

- Да, - подтвердил Джордж. - Я ему не раз говорил:

"Yes," said George, "I says to him,

"Ты бы, Том, попробовал паштетов тетки Хлои, вот это паштеты так паштеты!"

'Tom, you ought to see some of Aunt Chloe's pies; they're the right sort,' says I."

- Как жаль, что Тому Линкольну ни разу не довелось их попробовать! - вдруг огорчилась тетушка Хлоя, доброе сердце которой исполнилось состраданием к бедному, неопытному отпрыску Линкольнов. - Вам бы следовало когда-нибудь пригласить его пообедать, мастер Джордж. Это было бы очень мило с вашей стороны.

"Pity, now, Tom couldn't," said Aunt Chloe, on whose benevolent heart the idea of Tom's benighted condition seemed to make a strong impression. "Ye oughter just ask him here to dinner, some o' these times, Mas'r George," she added; "it would look quite pretty of ye.

Не надо чересчур гордиться своими преимуществами.

Ye know, Mas'r George, ye oughtenter feel 'bove nobody, on 'count yer privileges, 'cause all our privileges is gi'n to us; we ought al'ays to 'member that," said Aunt Chloe, looking quite serious.

- Хорошо, я как-нибудь на будущей неделе приглашу Тома, - предложил Джордж. - А ты уж постарайся сделать все только как можно лучше. Пусть-ка подивится!

"Well, I mean to ask Tom here, some day next week," said George; "and you do your prettiest, Aunt Chloe, and we'll make him stare.

Пусть так наестся, что на две недели вперед будет сыт!

Won't we make him eat so he won't get over it for a fortnight?"

- Да, да, - с восхищением произнесла тетушка Хлоя. - Вы увидите... Господи, и каких только обедов у нас не бывало! - продолжала она с умилением. - Вы помните, какой куриный паштет я состряпала, когда у нас к обеду был генерал Кнокс?

"Yes, yes-sartin," said Aunt Chloe, delighted; "you'll see. Lor! to think of some of our dinners! Yer mind dat ar great chicken pie I made when we guv de dinner to General Knox?

Из-за корочки мы даже чуть было не поспорили с миссис.

I and Missis, we come pretty near quarrelling about dat ar crust.

Не знаю, что иногда находит на хозяек! И, заметьте, всегда в такое время, когда на тебя ложится величайшая ответственность, им взбредет на ум путаться под ногами и во все вмешиваться!

What does get into ladies sometimes, I don't know; but, sometimes, when a body has de heaviest kind o' 'sponsibility on 'em, as ye may say, and is all kinder 'seris' and taken up, dey takes dat ar time to be hangin' round and kinder interferin'!

Миссис в тот раз все пыталась мне указывать, как и что мне делать, пока я вдруг на рассердилась и не сказала:

Now, Missis, she wanted me to do dis way, and she wanted me to do dat way; and, finally, I got kinder sarcy, and, says I,

"Миссис, взгляните-ка не ваши прекрасные белые руки с длинными пальцами и сверкающими перстнями! Они похожи на белые лилии в моем садике, когда на них роса блестит. А потом поглядите на мои большие, черные, толстые ручищи.

'Now, Missis, do jist look at dem beautiful white hands o' yourn with long fingers, and all a sparkling with rings, like my white lilies when de dew 's on 'em; and look at my great black stumpin hands.

Ну, не кажется ли вам, что бог создал меня на то, чтобы я месила тесто для паштета, а вас на то, чтобы сидеть в гостиной?"

Now, don't ye think dat de Lord must have meant me to make de pie-crust, and you to stay in de parlor?

Да, вот что я посмела сказать.

Dar! I was jist so sarcy, Mas'r George."

- Что же сказала мама?

"And what did mother say?" said George.

- Что она сказала? Она улыбнулась, улыбка засветилась в ее больших красивых глазах, и она сказала:

"Say?-why, she kinder larfed in her eyes-dem great handsome eyes o' hern; and, says she,

"Знаешь, тетушка Хлоя, ты, кажется, права". И пошла себе в гостиную.

'Well, Aunt Chloe, I think you are about in the right on 't,' says she; and she went off in de parlor.

Она должна была бы рассердиться, но что поделаешь: мне все эти дамы в кухне не нужны!

She oughter cracked me over de head for bein' so sarcy; but dar's whar 't is-I can't do nothin' with ladies in de kitchen!"

- Да, с тем обедом все получилось замечательно, -сказал Джордж. - Я хорошо помню: все говорили, что ты с честью вышла из положения.

"Well, you made out well with that dinner,-I remember everybody said so," said George.

- В самом деле?

"Didn't I?

Я стояла за дверьми столовой и видела, как генерал Кнокс три раза протягивал тарелку, чтобы ему положили еще паштета. И он сказал:

And wan't I behind de dinin'-room door dat bery day? and didn't I see de General pass his plate three times for some more dat bery pie?-and, says he,

"У вас, миссис Шельби, должно быть, замечательная кухарка!"

' You must have an uncommon cook, Mrs. Shelby.'

Я чуть не умерла с хохоту!..

Lor! I was fit to split myself.

Любезный человек этот генерал.

"And de Gineral, he knows what cookin' is," said Aunt Chloe, drawing herself up with an air. "Bery nice man, de Gineral!

Он принадлежит к одной из самых лучших семей в Старой Виргинии[7 - Старая Виргиния -юго-восточный штат, одно из первых мест поселений англичан на Американском материке. Потомственная аристократия Старой Виргинии считалась самой знатной.].

He comes of one of de bery fustest families in Old Virginny!

Он знает не хуже меня толк в хорошей кухне. Да, он знает толк.

He knows what's what, now, as well as I do-de Gineral.

Видите, мастер Джордж, в паштетах есть такие тонкости, которые не все умеют ценить.

Ye see, there's pints in all pies, Mas'r George; but tan't everybody knows what they is, or as orter be.

Но генерал знал толк, это сразу было видно по его замечаниям... Да вы кушайте, мастер Джордж!..

But the Gineral, he knows; I knew by his 'marks he made. Yes, he knows what de pints is!"

Но Джордж дошел уже до того предела, который непреодолим даже для подростка: он был так сыт, что не мог больше проглотить ни кусочка.

By this time, Master George had arrived at that pass to which even a boy can come (under uncommon circumstances, when he really could not eat another morsel), and, therefore, he was at leisure to notice the pile of woolly heads and glistening eyes which were regarding their operations hungrily from the opposite corner.

- Лови, Мос! Лови, Пит!.. - закричал он, отламывая большие куски пирога и бросая их ребятишкам. - Вам ведь тоже хочется вкусненького? Правда?

"Here, you Mose, Pete," he said, breaking off liberal bits, and throwing it at them; "you want some, don't you?

Тетушка Хлоя, пожалуйста, испеки и для них по пирожку.

Come, Aunt Chloe, bake them some cakes."

Джордж и Том уселись поудобнее в уголке у очага, тогда как тетушка Хлоя, успевшая напечь целую гору лепешек, взяв на колени младшего ребенка, села в сторонке и принялась поочередно набивать то его рот, то свой, не забывая в то же время о Пите и Мосе. Последним лепешки доставляли особое наслаждение: поглощая их, они в то же время катались по полу под столом, щекоча друг друга и пощипывая ножку девчушки, свисавшую с материнских коленей.

And George and Tom moved to a comfortable seat in the chimney-corner, while Aunte Chloe, after baking a goodly pile of cakes, took her baby on her lap, and began alternately filling its mouth and her own, and distributing to Mose and Pete, who seemed rather to prefer eating theirs as they rolled about on the floor under the table, tickling each other, and occasionally pulling the baby's toes.

- Да перестаньте же! - покрикивала время от времени мать, пытаясь на ощупь оттолкнуть ногой озорников, когда они уж чересчур начинали шуметь. - Вот погодите, я вам пуговицы пониже пришью, когда мастер Джордж уйдет!

"O! go long, will ye?" said the mother, giving now and then a kick, in a kind of general way, under the table, when the movement became too obstreperous. "Can't ye be decent when white folks comes to see ye? Stop dat ar, now, will ye? Better mind yerselves, or I'll take ye down a button-hole lower, when Mas'r George is gone!"

Трудно сказать, что означала эта угроза, на юных грешников она, во всяком случае, особого впечатления не произвела.

What meaning was couched under this terrible threat, it is difficult to say; but certain it is that its awful indistinctness seemed to produce very little impression on the young sinners addressed.

- Господи, да что же это такое? - сказал наконец дядя Том. - Они так разошлись, что никакого удержу не знают!

"La, now!" said Uncle Tom, "they are so full of tickle all the while, they can't behave theirselves."

Ребята выбрались из-под стола. Лица и руки их были вымазаны сиропом, но они, не задумываясь, накинулись на свою сестренку, покрывая ее поцелуями.

Here the boys emerged from under the table, and, with hands and faces well plastered with molasses, began a vigorous kissing of the baby.

- Марш! Убирайтесь! - приказывала мать, отстраняя курчавые головы. - А то вы еще склеитесь все вместе, и вас будет не оторвать друг от друга. - Слова сопровождались громкими шлепками, не причинявшими, впрочем, боли: мальчишки захохотали еще громче и, кувыркаясь, выкатились за дверь. С улицы донеслись их победные крики.

"Get along wid ye!" said the mother, pushing away their woolly heads. "Ye'll all stick together, and never get clar, if ye do dat fashion. Go long to de spring and wash yerselves!" she said, seconding her exhortations by a slap, which resounded very formidably, but which seemed only to knock out so much more laugh from the young ones, as they tumbled precipitately over each other out of doors, where they fairly screamed with merriment.

- Видели вы когда-нибудь таких невозможных озорников? - с явным удовольствием проговорила тетушка Хлоя. Затем, достав старое, должно быть именно на такие случаи припасенное, полотенце, налила из разбитого чайника на уголок немного воды и принялась очищать лицо и ручки девочки от липкого сиропа. Когда лицо ребенка заблестело, как зеркало, она усадила его на колени к Тому и занялась уборкой посуды.

"Did ye ever see such aggravating young uns?" said Aunt Chloe, rather complacently, as, producing an old towel, kept for such emergencies, she poured a little water out of the cracked tea-pot on it, and began rubbing off the molasses from the baby's face and hands; and, having polished her till she shone, she set her down in Tom's lap, while she busied herself in clearing away supper.

Девчушка, пользуясь дарованной ей свободой, ущипнула Тома за нос и зарылась ручонками в курчавых волосах отца.

The baby employed the intervals in pulling Tom's nose, scratching his face, and burying her fat hands in his woolly hair, which last operation seemed to afford her special content.

- Разве не чудная девчонка! - произнес Том. Он высоко подкинул ее на вытянутых руках и заплясал с нею по комнате. Джордж швырял в них скатанным носовым платком, а вернувшиеся в дом мальчики, рыча, бегали вокруг них, подражая медведю.

"Aint she a peart young un?" said Tom, holding her from him to take a full-length view; then, getting up, he set her on his broad shoulder, and began capering and dancing with her, while Mas'r George snapped at her with his pocket-handkerchief, and Mose and Pete, now returned again, roared after her like bears, till Aunt Chloe declared that they "fairly took her head off" with their noise.

Они продолжали прыгать, кричать и плясать, пока окончательно не выбились из сил.

As, according to her own statement, this surgical operation was a matter of daily occurrence in the cabin, the declaration no whit abated the merriment, till every one had roared and tumbled and danced themselves down to a state of composure.

- Надеюсь, вы кончили? Мос и Пит, - сказала тетушка Хлоя, вытаскивая из угла ящик с постелью, - ложитесь-ка спать. Сейчас люди начнут собираться на молитву.

"Well, now, I hopes you're done," said Aunt Chloe, who had been busy in pulling out a rude box of a trundle-bed; "and now, you Mose and you Pete, get into thar; for we's goin' to have the meetin'."

- Ой, мама, не надо спать!

"O mother, we don't wanter.

Позволь нам остаться поглядеть, как будут молиться!

We wants to sit up to meetin',-meetin's is so curis.

Это так потешно!..

We likes 'em."

- Тетушка Хлоя, пожалуйста, убери ящик, исполни их просьбу, - сказал Джордж и решительно оттолкнул ящик в угол.

"La, Aunt Chloe, shove it under, and let 'em sit up," said Mas'r George, decisively, giving a push to the rude machine.

Приличия были соблюдены, и тетушка Хлоя сама была, видимо, обрадована, когда спальный ящик исчез из виду.

Aunt Chloe, having thus saved appearances, seemed highly delighted to push the thing under, saying, as she did so,

- Кто знает, может быть, это пойдет им на пользу, - проговорила она успокоительно.

"Well, mebbe 't will do 'em some good."

Все присутствующие, образовав подобие распорядительного комитета, взялись за обсуждение порядка предстоящего собрания. -Не знаю, право, где мне взять столько стульев? -суетливо говорила тетушка Хлоя.

The house now resolved itself into a committee of the whole, to consider the accommodations and arrangements for the meeting. "What we's to do for cheers, now, I declar I don't know," said Aunt Chloe. As the meeting had been held at Uncle Tom's weekly, for an indefinite length of time, without any more "cheers," there seemed some encouragement to hope that a way would be discovered at present.

- Старый дядя Пит в прошлый раз "отпел" две ножки от самого старого стула, - задумчиво заметил один из мальчиков.

"Old Uncle Peter sung both de legs out of dat oldest cheer, last week," suggested Mose.

- Ты, наверно, сам отломил их! - воскликнула тетушка Хлоя.

"You go long! I'll boun' you pulled 'em out; some o' your shines," said Aunt Chloe.

- Ничего, я прислоню его к стене, - сказал Мос.

"Well, it'll stand, if it only keeps jam up agin de wall!" said Mose.

- Пусть только дядя Пит не садится на него, -продолжал неугомонный мальчуган. - Когда он поет, он все время ездит на своем стуле.

"Den Uncle Peter mus'n't sit in it, cause he al'ays hitches when he gets a singing.

В прошлый раз он чуть не всю комнату объездил.

He hitched pretty nigh across de room, t' other night," said Pete.

- Вот и хорошо: пусть сядет на этот стул! -восторженно воскликнул Мос. - Как только он затянет:

"Good Lor! get him in it, then," said Mose, "and den he'd begin,

"Придите ко мне, верующие и грешники!" - и бац! шлепнется на пол. - И мальчуган постарался воспроизвести гнусавый голос дядюшки Пита, а затем скатился со стула, изображая будущую катастрофу.

'Come saints-and sinners, hear me tell,' and den down he'd go,"-and Mose imitated precisely the nasal tones of the old man, tumbling on the floor, to illustrate the supposed catastrophe.

- Будешь ли ты вести себя как следует! - крикнула тетушка Хлоя. - И не стыдно тебе?

"Come now, be decent, can't ye?" said Aunt Chloe; "an't yer shamed?"

Но мастер Джордж вступился за шалунов и даже заявил, что Мос - умная голова.

Mas'r George, however, joined the offender in the laugh, and declared decidedly that Mose was a "buster." So the maternal admonition seemed rather to fail of effect.

- Ну, старина, - сказала тетушка Хлоя, обращаясь к Тому, - тащи сюда бочонки.

"Well, ole man," said Aunt Chloe, "you'll have to tote in them ar bar'ls." "Mother's bar'ls is like dat ar widder's, Mas'r George was reading 'bout, in de good book,-dey never fails," said Mose, aside to Peter.

- Помнишь, в прошлый раз у бочонка провалилось дно, и все грохнулись во время пения! - с наслаждением вспомнил Пит. - Вот было ловко!..

"I'm sure one on 'em caved in last week," said Pete, "and let 'em all down in de middle of de singin'; dat ar was failin', warnt it?"

Пока мальчики, предвкушая предстоящее развлечение, с восторгом обсуждали подробности, Том и его жена вкатили в помещение два пустых бочонка. С боков их укрепили камнями, сверху на них положили доски. Опрокинули вверх дном все имевшиеся в хижине лоханки и ведра, расставили колченогие стулья, и необходимые приготовления этим закончились. В то время как Джордж развлекался в хижине дяди Тома, в господском доме происходили события другого рода.

During this aside between Mose and Pete, two empty casks had been rolled into the cabin, and being secured from rolling, by stones on each side, boards were laid across them, which arrangement, together with the turning down of certain tubs and pails, and the disposing of the rickety chairs, at last completed the preparation. "Mas'r George is such a beautiful reader, now, I know he'll stay to read for us," said Aunt Chloe; "'pears like 't will be so much more interestin'." George very readily consented, for your boy is always ready for anything that makes him of importance. The room was soon filled with a motley assemblage, from the old gray-headed patriarch of eighty, to the young girl and lad of fifteen. A little harmless gossip ensued on various themes, such as where old Aunt Sally got her new red headkerchief, and how "Missis was a going to give Lizzy that spotted muslin gown, when she'd got her new berage made up;" and how Mas'r Shelby was thinking of buying a new sorrel colt, that was going to prove an addition to the glories of the place. A few of the worshippers belonged to families hard by, who had got permission to attend, and who brought in various choice scraps of information, about the sayings and doings at the house and on the place, which circulated as freely as the same sort of small change does in higher circles. After a while the singing commenced, to the evident delight of all present. Not even all the disadvantage of nasal intonation could prevent the effect of the naturally fine voices, in airs at once wild and spirited. The words were sometimes the well-known and common hymns sung in the churches about, and sometimes of a wilder, more indefinite character, picked up at camp-meetings. The chorus of one of them, which ran as follows, was sung with great energy and unction: "Die on the field of battle, Die on the

field of battle, Glory in my soul." Another special favorite had oft repeated the words- "O, I'm going to glory,-won't you come along with me? Don't you see the angels beck'ning, and a calling me away? Don't you see the golden city and the everlasting day?" There were others, which made incessant mention of "Jordan's banks," and "Canaan's fields," and the "New Jerusalem;" for the negro mind, impassioned and imaginative, always attaches itself to hymns and expressions of a vivid and pictorial nature; and, as they sung, some laughed, and some cried, and some clapped hands, or shook hands rejoicingly with each other, as if they had fairly gained the other side of the river. Various

exhortations, or relations of experience, followed, and intermingled with the singing. One old gray-headed woman, long past work, but much revered as a sort of chronicle of the past, rose, and leaning on her staff, said-"Well, chil'en! Well, I'm mighty glad to hear ye all and see ye all once more, 'cause I don't know when

Торговец и мистер Шельби, снова занятые беседой, сидели в той самой столовой, о которой уже упоминалось выше. На столе перед ними были разложены документы и все необходимое для письма.

I'll be gone to glory; but I've done got ready, chil'en; 'pears like I'd got my little bundle all tied up, and my bonnet on, jest a waitin' for the stage to come along and take me home; sometimes, in the night, I think I hear the wheels a rattlin', and I'm lookin' out all the time; now, you jest be ready too, for I tell ye all, chil'en," she said striking her staff hard on the floor, "dat ar glory is a mighty thing! It's a mighty thing, chil'en,-you don'no nothing about it,-it's wonderful." And the old creature sat down, with streaming tears, as wholly overcome, while the whole circle struck up-"O Canaan, bright Canaan I'm bound for the land of Canaan." Mas'r George, by request, read the last chapters of Revelation, often interrupted by such exclamations as "The sakes now!" "Only hear that!" "Jest think on 't!" "Is all that a comin' sure enough?" George, who was a bright boy, and well trained in religious things by his mother, finding himself an object of general admiration, threw in expositions of his own, from time to time, with a commendable seriousness and gravity, for which he was admired by the young and blessed by the old; and it was agreed, on all hands, that "a minister couldn't lay it off better than he did; that 't was reely 'mazin'!" Uncle Tom was a sort of patriarch in religious matters, in the neighborhood. Having, naturally, an organization in which the morale was strongly predominant, together with a greater breadth and cultivation of mind than obtained among his companions, he was looked up to with great respect, as a sort of minister among them; and the simple, hearty, sincere style of his exhortations might have edified even better educated persons. But it was in prayer that he especially excelled. Nothing could exceed the touching simplicity, the childlike earnestness, of his prayer, enriched with the language of Scripture, which seemed so entirely to have wrought itself into his being, as to have become a part of himself, and to drop from his lips unconsciously; in the language of a pious old negro, he "prayed right up." And so much did his prayer always work on the devotional feelings of his audiences, that there seemed often a danger that it would be lost altogether in the abundance of the responses which broke out everywhere around him. While this scene was passing in the cabin of the man, one quite otherwise passed in the halls of the master.

The trader and Mr. Shelby were seated together in the dining room afore-named, at a table covered with papers and writing utensils.

Шельби перебирал кредитки, сложенные в аккуратные стопки, и, просчитав одну за другой, подвигал к торговцу, который тщательно проверял правильность подсчета.

Mr. Shelby was busy in counting some bundles of bills, which, as they were counted, he pushed over to the trader, who counted them likewise.

- Все в порядке, - сказал наконец Хеллей. - А теперь подпишем вот это.

"All fair," said the trader; "and now for signing these yer."

Шельби поспешно пододвинул к себе акт продажи и подписал его, как человек, старающийся как можно скорее отделаться от тяжелого для него дела.

Mr. Shelby hastily drew the bills of sale towards him, and signed them, like a man that hurries over some disagreeable business, and then pushed them over with the money.

Хеллей вынул из поношенного кожаного саквояжа какой-то документ и, внимательно пробежав его глазами, протянул мистеру Шельби, которому с трудом удалось подавить нетерпение, сквозившее в каждом его движении.

Haley produced, from a well-worn valise, a parchment, which, after looking over it a moment, he handed to Mr. Shelby, who took it with a gesture of suppressed eagerness.

- Ну вот, дело сделано! - сказал торговец, поднимаясь из-за стола.

"Wal, now, the thing's done!" said the trader, gettingup.

- Да, сделано... - задумчиво повторил Шельби, глубоко вздохнув. - Решено и сделано...

"It's done!" said Mr. Shelby, in a musing tone; and, fetching a long breath, he repeated, "It's done!"

- Мне кажется, вы не слишком этому рады, -заметил торговец.

"Yer don't seem to feel much pleased with it, 'pears to me," said the trader.

- Хеллей, - ответил Шельби, - я надеюсь, что вы не забыли: вы честью своей клялись, что не продадите Тома, не узнав предварительно, в какие руки он перейдет.

"Haley," said Mr. Shelby, "I hope you'll remember that you promised, on your honor, you wouldn't sell Tom, without knowing what sort of hands he's going into."

- А разве вы сами не продали его торговцу "живым товаром"? - ехидно спросил Хеллей.

"Why, you've just done it sir," said the trader.

- Вы отлично знаете, что меня вынудили обстоятельства! - почти крикнул Шельби.

"Circumstances, you well know, obliged me," said Shelby, haughtily.

- Вот видите... А меня тоже могут вынудить обстоятельства, - насмешливо ответил торговец. -Тем не менее я сделаю все возможное, чтобы устроить Тома в хорошие руки. А я уж с ним дурно обращаться не стану, можете не беспокоиться.

"Wal, you know, they may 'blige me, too," said the trader. "Howsomever, I'll do the very best I can in gettin' Tom a good berth; as to my treatin' on him bad, you needn't be a grain afeard.

Благодарение господу, я никогда не был жесток!

If there's anything that I thank the Lord for, it is that I'm never noways cruel."

Вспомнив утренние рассуждения торговца о гуманности, Шельби отнюдь не почувствовал себя успокоенным этими уверениями. Он без дальнейших разговоров распрощался с торговцем и закурил сигару.

After the expositions which the trader had previously given of his humane principles, Mr. Shelby did not feel particularly reassured by these declarations; but, as they were the best comfort the case admitted of, he allowed the trader to depart in silence, and betook himself to a solitary cigar.

Глава V

CHAPTER V

Что чувствует живая собственность при перемене владельца

Showing the Feelings of Living Property on Changing Owners

Супруги Шельби удалились к себе в спальню.

Mr. and Mrs. Shelby had retired to their apartment for the night.

Мистер Шельби, сидя в удобном кресле, просматривал письма, прибывшие с вечерней почтой, а его жена, стоя перед зеркалом, распускала волосы, которые Элиза так искусно уложила перед отъездом своей госпожи в гости. Заметив бледность и расстроенный вид своей служанки, миссис Шельби отпустила ее на весь вечер, посоветовав лечь в постель.

He was lounging in a large easy-chair, looking over some letters that had come in the afternoon mail, and she was standing before her mirror, brushing out the complicated braids and curls in which Eliza had arranged her hair; for, noticing her pale cheeks and haggard eyes, she had excused her attendance that night, and ordered her to bed.

Необходимость самой расплетать волосы напомнила ей утренний разговор с Элизой, и она повернулась к мужу.

The employment, naturally enough, suggested her conversation with the girl in the morning; and turning to her husband, she said, carelessly,

- Скажи, Артур, кто этот грубый и невоспитанный человек, которого ты сегодня пригласил к столу?

"By the by, Arthur, who was that low-bred fellow that you lugged in to our dinner-table today?"

- Его имя - Хеллей, - ответил Шельби, беспокойно повернувшись в кресле и не поднимая глаз от письма.

"Haley is his name," said Shelby, turning himself rather uneasily in his chair, and continuing with his eyes fixed on a letter.

- Хеллей?..

"Haley!

А кто он такой? И разреши мне спросить, зачем он явился к нам?

Who is he, and what may be his business here, pray?"

- Это человек, с которым мне приходилось вести дела, когда я в последний раз был в Нахчецце, -ответил Шельби.

"Well, he's a man that I transacted some business with, last time I was at Natchez," said Mr. Shelby.

- И этого достаточно, чтобы он позволил себе явиться к нам к обеду и держаться так, словно он находится у себя дома?

"And he presumed on it to make himself quite at home, and call and dine here, ay?"

- Я пригласил его, - сказал Шельби. - Мне нужно было произвести с ним расчеты.

"Why, I invited him; I had some accounts with him," said Shelby.

- Он работорговец? - спросила миссис Шельби, заметив, что муж ее чем-то смущен.

"Is he a negro-trader?" said Mrs. Shelby, noticing a certain embarrassment in her husband's manner.

- Почему ты так думаешь, дитя мое, и к чему этот вопрос? - И Шельби на этот раз прямо посмотрел в лицо жены.

"Why, my dear, what put that into your head?" said Shelby, looking up.

- О, только потому, что Элиза после обеда прибежала ко мне страшно взволнованная. Плача и рыдая, она рассказала мне, что ты беседуешь с торговцем рабами и что он предлагает тебе продать ему ее мальчика. Подумать только! Такая глупенькая!

"Nothing,-only Eliza came in here, after dinner, in a great worry, crying and taking on, and said you were talking with a trader, and that she heard him make an offer for her boy-the ridiculous little goose!"

- Вот как? - произнес мистер Шельби и на несколько мгновений словно целиком углубился в чтение письма, не замечая, что держит его вверх ногами.

"She did, hey?" said Mr. Shelby, returning to his paper, which he seemed for a few moments quite intent upon, not perceiving that he was holding it bottom upwards.

"Все равно рано или поздно, а сказать придется", -думал он.

"It will have to come out," said he, mentally; "as well now as ever."

Миссис Шельби продолжала расчесывать волосы. - Я сказала Элизе, - снова заговорила миссис Шельби, - что она просто дурочка со своими нелепыми страхами. Я сказала ей, что ты никогда никаких дел не имеешь с этими торговцами.

"I told Eliza," said Mrs. Shelby, as she continued brushing her hair, "that she was a little fool for her pains, and that you never had anything to do with that sort of persons.

Я ведь знаю, что у тебя не может быть намерения продать кого-либо из наших рабов, тем более такому человеку.

Of course, I knew you never meant to sell any of our people,-least of all, to such a fellow."

- Правильно, Эмилия, - ответил Шельби. - Я и сам всегда так думал и рассуждал. К сожалению, мои дела сейчас в таком положении, что мне не избежать... Мне придется продать кое-кого из моих слуг.

"Well, Emily," said her husband, "so I have always felt and said; but the fact is that my business lies so that I cannot get on without. I shall have to sell some of my hands."

- Продать этому отвратительному человеку, Артур?

"To that creature?

Это невозможно!

Impossible!

Ты шутишь, Шельби!

Mr. Shelby, you cannot be serious."

- Мне очень грустно, но я должен признаться тебе, что говорю совершенно серьезно.

"I'm sorry to say that I am," said Mr. Shelby.

Я дал согласие продать Тома.

"I've agreed to sell Tom."

- Как? Нашего Тома? Этого доброго, преданного человека, который с юных лет был твоим верным слугой?

"What! our Tom?-that good, faithful creature!-been your faithful servant from a boy!

О Шельби!.. Да ведь ты к тому же обещал освободить его... Мы оба обещали ему это, говорили об этом сотни раз.

O, Mr. Shelby!-and you have promised him his freedom, too,-you and I have spoken to him a hundred times of it.

Если это правда, я готова поверить всему. Могу поверить даже, что ты способен продать крошку Г арри, единственного ребенка несчастной Элизы! - воскликнула миссис Шельби с болью и возмущением.

Well, I can believe anything now,-I can believe now that you could sell little Harry, poor Eliza's only child!" said Mrs. Shelby, in a tone between grief and indignation.

- Ну, раз тебе все равно придется узнать... Да, я договорился продать Тома и Гарри. И я, право, не знаю, почему ты так возмущаешься мною, словно я какое-то чудовище. Ведь я делаю только то, что многие другие делают ежедневно.

"Well, since you must know all, it is so. I have agreed to sell Tom and Harry both; and I don't know why I am to be rated, as if I were a monster, for doing what every one does every day."

- Но почему ты остановил свой выбор именно на них? - спросила миссис Шельби. - Почему ты продаешь именно этих, а не других, если ты вообще вынужден продавать?

"But why, of all others, choose these?" said Mrs. Shelby. "Why sell them, of all on the place, if you must sell at all?"

- Потому что за них была предложена самая большая сумма, вот почему.

"Because they will bring the highest sum of any,-that's why.

Я, конечно, мог сделать и другой выбор, если бы ты дала свое согласие.

I could choose another, if you say so.

Этот человек предложил очень высокую цену за Элизу. Тебе бы это больше пришлось по душе?

The fellow made me a high bid on Eliza, if that would suit you any better," said Mr. Shelby.

- Что за негодяй! - вскрикнула миссис Шельби.

"The wretch!" said Mrs. Shelby, vehemently.

- Разумеется, я ни на секунду об этом даже не подумал. Я ни за что не сделал бы этого, чтобы не огорчить тебя. Зачти в мою пользу хотя бы это.

"Well, I didn't listen to it, a moment,-out of regard to your feelings, I wouldn't;-so give me some credit."

- Дорогой мой, - проговорила миссис Шельби, уже совершенно овладев собой. - Прости мою резкость.

"My dear," said Mrs. Shelby, recollecting herself, "forgive me.

Я была поражена и совершенно не подготовлена к этому известию. Но ты все-таки разрешишь мне сказать хоть несколько слов в защиту этих несчастных созданий.

I have been hasty. I was surprised, and entirely unprepared for this;-but surely you will allow me to intercede for these poor creatures.

Том - такой благородный, такой преданный человек!

Tom is a noble-hearted, faithful fellow, if he is black.

Мне кажется, Шельби, если бы понадобилось, он отдал бы за тебя свою жизнь.

I do believe, Mr. Shelby, that if he were put to it, he would lay down his life for you."

- Знаю и верю этому. Но что пользы об этом говорить: у меня нет другого выхода.

"I know it,-I dare say;-but what's the use of all this?-I can't help myself."

- Почему не пожертвовать лучше деньгами?

"Why not make a pecuniary sacrifice?

Я готова взять часть на себя.

I'm willing to bear my part of the inconvenience.

О Шельби, ведь я добросовестно старалась выполнять свой долг по отношению к этим несчастным, доверчивым и зависимым существам.

O, Mr. Shelby, I have tried-tried most faithfully, as a Christian woman should-to do my duty to these poor, simple, dependent creatures.

Я заботилась о них, обучала их, внимательно следила за их жизнью и бывала посвящена во все их маленькие горести и радости!.. Как покажусь я им теперь на глаза, если мы из-за какой-то ничтожной, жалкой выгоды продадим такого преданного, чудесного, достойного доверия человека, как этот бедный Том, и в одно мгновение лишим его всего, что мы сами научили его любить и уважать?

I have cared for them, instructed them, watched over them, and know all their little cares and joys, for years; and how can I ever hold up my head again among them, if, for the sake of a little paltry gain, we sell such a faithful, excellent, confiding creature as poor Tom, and tear from him in a moment all we have taught him to love and value?

Я старалась внушить этим людям сознание долга по отношению к семье, говорила им о взаимных обязанностях мужа и жены, родителей и детей... Как же я перенесу это?.. Я вынуждена буду открыто признать, что там, где дело идет о денежной выгоде, мы не считаемся ни с долгом, ни с семейными связями, как бы святы они ни были... Я говорила с Элизой о ее мальчике, объясняла ей, что ее долг охранять его и воспитывать в правилах нравственности. Что же я теперь скажу ей, если ты вырвешь у нее ребенка и отдашь его во власть подлого, лишенного совести человека? И все это только ради денег?

I have taught them the duties of the family, of parent and child, and husband and wife; and how can I bear to have this open acknowledgment that we care for no tie, no duty, no relation, however sacred, compared with money? I have talked with Eliza about her boy-her duty to him as a Christian mother, to watch over him, pray for him, and bring him up in a Christian way; and now what can I say, if you tear him away, and sell him, soul and body, to a profane, unprincipled man, just to save a little money?

Я говорила ей, что человек дороже всех денег на земле. Как же ей в будущем верить моим словам, если она увидит, что мы, в прямое противоречие всему говорившемуся мной, продаем ее ребенка, зная, что тем самым мы обрекаем его на гибель?

I have told her that one soul is worth more than all the money in the world; and how will she believe me when she sees us turn round and sell her child?-sell him, perhaps, to certain ruin of body and soul!"

- Мне очень больно, Эмилия, что ты все это так близко принимаешь к сердцу, - тихо произнес Шельби. - Я с глубоким уважением отношусь к твоим чувствам, хотя и не разделяю их целиком. Но клянусь тебе всем святым: все это бесполезно, у меня нет иного выхода.

"I'm sorry you feel so about it,-indeed I am," said Mr. Shelby; "and I respect your feelings, too, though I don't pretend to share them to their full extent; but I tell you now, solemnly, it's of no use-I can't help myself.

Я не хотел посвящать тебя во все это, но... короче говоря, у меня нет выбора: я должен продать этих двух или продать плантацию целиком.

I didn't mean to tell you this Emily; but, in plain words, there is no choice between selling these two and selling everything.

Я должен пожертвовать ими или всем.

Either they must go, or all must.

В руки Хеллея попала закладная, и если я сейчас же не покрою ее, ему достанется в руки все наше имущество.

Haley has come into possession of a mortgage, which, if I don't clear off with him directly, will take everything before it.

Я наскреб все, что мог, занял денег, чуть не выпрашивал их у друзей, но не хватило как раз той суммы, которую он предложил за этих двоих. Пришлось уступить ему Тома и Гарри.

I've raked, and scraped, and borrowed, and all but begged,-and the price of these two was needed to make up the balance, and I had to give them up.

Мальчуган понравился Хеллею, и он стоял на своем, заявляя, что только при этом условии ликвидирует дело.

Haley fancied the child; he agreed to settle the matter that way, and no other.

Я находился в его власти и вынужден был уступить.

I was in his power, and had to do it.

Если продажа этих двоих так сильно волнует тебя, то что было бы с тобой, если бы пришлось продать всех?

If you feel so to have them sold, would it be any better to have all sold?"

Миссис Шельби стояла, словно пораженная громом.

Mrs. Shelby stood like one stricken.

Наконец она опустилась на стул и, закрыв лицо руками, громко застонала.

Finally, turning to her toilet, she rested her face in her hands, and gave a sort of groan.

- Это проклятие, тяготеющее на рабовладении, -сказала она. - Самый факт его существования -проклятие и для раба, и для владельца.

"This is God's curse on slavery!-a bitter, bitter, most accursed thing!-a curse to the master and a curse to the slave! I was a fool to think I could make anything good out of such a deadly evil.

Преступление при таких законах, как наши, владеть рабами! Я чувствовала это, когда еще была девушкой. Еще глубже убедилась я в этом после замужества. Но мне все казалось, что возможно как-то перешагнуть через эту бездну... Я надеялась, что лаской, заботой смягчу участь своих рабов, дам им кое-какие знания; думала, что их положение будет лучше, чем на воле... Глупая я, глупая!..

It is a sin to hold a slave under laws like ours,-I always felt it was,-I always thought so when I was a girl,-I thought so still more after I joined the church; but I thought I could gild it over,-I thought, by kindness, and care, and instruction, I could make the condition of mine better than freedom-fool that I was!"

- Жена моя, ты рассуждаешь, как настоящая аболиционистка! [8 - Аболиционистами в Северной Америке называли сторонников движения за освобождение рабов.]

"Why, wife, you are getting to be an abolitionist, quite."

- Если бы аболиционисты знали все, что знаю я о рабовладении, то они многое могли бы еще добавить к своим речам.

"Abolitionist! if they knew all I know about slavery, they might talk!

Нам они нового ничего сказать не могут. Ты знаешь сам: я всегда считала, что рабовладение дело дурное, что я никогда не желала иметь рабов.

We don't need them to tell us; you know I never thought that slavery was right-never felt willing to own slaves."

- В этом вопросе ты расходишься с очень многими мудрыми и благочестивыми людьми, - возразил Шельби. - Забыла ты разве проповедь пастора Б., произнесенную в позапрошлое воскресенье?

"Well, therein you differ from many wise and pious men," said Mr. Shelby. "You remember Mr. B.'s sermon, the other Sunday?"

- Я не люблю такие проповеди! - с волнением воскликнула миссис Шельби. - Я не желала бы больше видеть и слышать пастора Б.

"I don't want to hear such sermons; I never wish to hear Mr. B. in our church again.

Священники, возможно, не в силах искоренить это зло... но защищать его!.. Это всегда было неприемлемо для меня.

Ministers can't help the evil, perhaps,-can't cure it, any more than we can,-but defend it! -it always went against my common sense.

Ты сам, наверно, был невысокого мнения об этой проповеди.

And I think you didn't think much of that sermon, either."

- Не спорю, - произнес Шельби. - Пастыри нередко в этих вопросах заходят дальше нас, бедных грешников... Но вернемся к делу, моя дорогая; я надеюсь, что ты поняла неизбежность свершившегося и признаешь, что я выбрал лучший исход при создавшихся обстоятельствах.

"Well," said Shelby, "I must say these ministers sometimes carry matters further than we poor sinners would exactly dare to do. We men of the world must wink pretty hard at various things, and get used to a deal that isn't the exact thing. But we don't quite fancy, when women and ministers come out broad and square, and go beyond us in matters of either modesty or morals, that's a fact. But now, my dear, I trust you see the necessity of the thing, and you see that I have done the very best that circumstances would allow."

- Да, да, разумеется... - торопливо проговорила миссис Шельби, рассеянно теребя золотую цепочку с часами. - У меня совсем нет драгоценностей, - добавила она после некоторого раздумья. - Нельзя ли было бы продать хоть эти часики? Они когда-то стоили очень дорого... Если б я могла спасти хотя бы мальчика Элизы, я готова была бы с радостью отдать все, что у меня есть...

"O yes, yes!" said Mrs. Shelby, hurriedly and abstractedly fingering her gold watch,-"I haven't any jewelry of any amount," she added, thoughtfully; "but would not this watch do something?-it was an expensive one, when it was bought. If I could only at least save Eliza's child, I would sacrifice anything I have."

- Мне очень, очень жаль, Эмилия, - произнес Шельби с грустью, - мне очень жаль, что ты не можешь забыть об этом.

"I'm sorry, very sorry, Emily," said Mr. Shelby, "I'm sorry this takes hold of you so; but it will do no good.

Но поверь мне, ты ничем не можешь помочь. Сделка состоялась, документы подписаны и уже в руках Хеллея. Благодари бога, что не случилось худшего.

The fact is, Emily, the thing's done; the bills of sale are already signed, and in Haley's hands; and you must be thankful it is no worse.

Этот человек имел возможность погубить всех нас, но теперь я развязался с ним.

That man has had it in his power to ruin us all,-and now he is fairly off.

Если бы ты так же хорошо знала его, как я, ты бы поняла, что мы избежали большой опасности.

If you knew the man as I do, you'd think that we had had a narrow escape."

- Неужели он такой жестокосердный?

"Is he so hard, then?"

- Он настойчив и неподатлив, как недубленая кожа. Человек, которому безразлично все, за исключением наживы, холодный, безжалостный, как могила и смерть.

"Why, not a cruel man, exactly, but a man of leather,-a man alive to nothing but trade and profit,-cool, and unhesitating, and unrelenting, as death and the grave.

Если б это ему сулило выгоду, он продал бы родную мать.

He'd sell his own mother at a good percentage-not wishing the old woman any harm, either."

- И этому негодяю принадлежат сейчас наш добрый, верный Том и ребенок Элизы?

"And this wretch owns that good, faithful Tom, and Eliza's child!"

- Да, и это тяжким бременем лежит у меня на сердце... Кстати, Хеллей очень торопится.

"Well, my dear, the fact is that this goes rather hard with me; it's a thing I hate to think of.

Он хотел бы уже завтра увезти свою вновь приобретенную собственность.

Haley wants to drive matters, and take possession tomorrow.

Я рано утром прикажу оседлать лошадь и уеду.

I'm going to get out my horse bright and early, and be off.

Я не могу встретиться с Томом... что правда, то правда... Тебе я рекомендовал бы также уехать куда-нибудь и взять с собой Элизу.

I can't see Tom, that's a fact; and you had better arrange a drive somewhere, and carry Eliza off.

Лучше всего, если он обделает это дело в ее отсутствие.

Let the thing be done when she is out of sight."

- Нет, нет! - воскликнула миссис Шельби. - Я ни в коем случае не желаю оказывать поддержку и помощь в этом жестоком деле.

"No, no," said Mrs. Shelby; "I'll be in no sense accomplice or help in this cruel business.

Я пойду к бедному нашему Тому. Да поможет ему бог в его горе!

I'll go and see poor old Tom, God help him, in his distress!

Пусть они знают, что их госпожа всем сердцем сочувствует им.

They shall see, at any rate, that their mistress can feel for and with them.

Об Элизе я не смею даже и подумать!

As to Eliza, I dare not think about it.

Какое преступление мы совершили, что должны были столкнуться с такой страшной необходимостью?

The Lord forgive us! What have we done, that this cruel necessity should come on us?"

Ни господин, ни госпожа Шельби не подозревали, что весь этот разговор был подслушан лицом, кровно заинтересованным в происходившем.

There was one listener to this conversation whom Mr. and Mrs. Shelby little suspected.

Вплотную к спальне прилегала большая ниша с выходом в главный коридор.

Communicating with their apartment was a large closet, opening by a door into the outer passage.

Когда миссис Шельби отослала Элизу, молодой женщине в ее лихорадочном беспокойстве вспомнилась эта ниша. Она пробралась туда и, плотно прижавшись к дверной щели, не упустила ни одного слова, сказанного ее хозяевами.

When Mrs. Shelby had dismissed Eliza for the night, her feverish and excited mind had suggested the idea of this closet; and she had hidden herself there, and, with her ear pressed close against the crack of the door, had lost not a word of the conversation.

Когда голоса смолкли, она поднялась и осторожно, крадучись, вышла в коридор.

When the voices died into silence, she rose and crept stealthily away.

Бледная, дрожа от озноба, с застывшим лицом и плотно сжатыми губами, она утратила всякое сходство с кротким и застенчивым существом, каким она была до сих пор.

Pale, shivering, with rigid features and compressed lips, she looked an entirely altered being from the soft and timid creature she had been hitherto.

Неслышно прокравшись по коридору, Элиза на мгновение замерла у дверей своей госпожи, в немой мольбе подняв руки к небу. Затем она прошла в свою каморку.

She moved cautiously along the entry, paused one moment at her mistress' door, and raised her hands in mute appeal to Heaven, and then turned and glided into her own room.

Это была тихая, уютная комнатка, расположенная в том же этаже, что и спальня госпожи.

It was a quiet, neat apartment, on the same floor with her mistress.

У широкого солнечного окна Элиза нередко сиживала с шитьем, тихо напевая песню. Там на полочке стояли ее книги и всякие безделушки. В шкафу и комоде были сложены ее простенькие платья. Здесь, одним словом, было все ее прошлое, в общем довольно счастливое.

There was a pleasant sunny window, where she had often sat singing at her sewing; there a little case of books, and various little fancy articles, ranged by them, the gifts of Christmas holidays; there was her simple wardrobe in the closet and in the drawers:-here was, in short, her home; and, on the whole, a happy one it had been to her.

На кровати лежал ее спящий ребенок. Длинные локоны небрежно спускались на лоб и щеки. Розовые губы были полуоткрыты, маленькие пухлые ручки покоились поверх одеяла, и улыбка, словно солнечный луч, освещала его лицо.

But there, on the bed, lay her slumbering boy, his long curls falling negligently around his unconscious face, his rosy mouth half open, his little fat hands thrown out over the bedclothes, and a smile spread like a sunbeam over his whole face.

- Мальчик мой, бедное дитя мое! - прошептала Элиза. - Тебя продали, но твоя мать спасет тебя!

"Poor boy! poor fellow!" said Eliza; "they have sold you! but your mother will save you yet!"

Ни слезинки не капнуло на подушку. При таких страданиях глаза остаются сухими. Только сердце неслышно истекает кровью.

No tear dropped over that pillow; in such straits as these, the heart has no tears to give,-it drops only blood, bleeding itself away in silence.

Взяв со стола листок бумаги, она поспешно набросала карандашом следующие строки:

She took a piece of paper and a pencil, and wrote, hastily,

"Дорогая миссис! Не считайте меня неблагодарной, не думайте обо мне дурно: я слышала все, о чем вы и наш господин говорили сегодня вечером.

"O, Missis! dear Missis! don't think me ungrateful,-don't think hard of me, any way,-I heard all you and master said tonight.

Я попытаюсь спасти моего мальчика. Вы не осудите меня.

I am going to try to save my boy-you will not blame me!

Прощайте и простите меня!"

God bless and reward you for all your kindness!"

Сложив записку и надписав на ней имя миссис Шельби, она подошла к комоду и собрала небольшой узелок детских вещей. Такая большая нежность бывает в материнской заботе, что даже в эти ужасные мгновения она не забыла вложить в узелок несколько любимых игрушек своего ребенка. Ярко раскрашенного попугая она отложила в сторону, чтобы позабавить мальчика, когда он проснется.

Hastily folding and directing this, she went to a drawer and made up a little package of clothing for her boy, which she tied with a handkerchief firmly round her waist; and, so fond is a mother's remembrance, that, even in the terrors of that hour, she did not forget to put in the little package one or two of his favorite toys, reserving a gayly painted parrot to amuse him, when she should be called on to awaken him.

Разбудить крепко спящего ребенка оказалось не так-то легко, но когда Гарри открыл глаза, то сразу ухватился за попугая. Мать между тем торопливо надевала шляпу и закутывалась в шаль.

It was some trouble to arouse the little sleeper; but, after some effort, he sat up, and was playing with his bird, while his mother was putting on her bonnet and shawl.

- Куда ты, мамми? - спросил он, видя, что она, держа в руках его костюм и шапочку, направляется к кровати.

"Where are you going, mother?" said he, as she drew near the bed, with his little coat and cap.

Элиза близко подошла к нему и с такой серьезностью посмотрела ребенку в глаза, что он сразу же почувствовал необычность происходящего.

His mother drew near, and looked so earnestly into his eyes, that he at once divined that something unusual was the matter.

- Тише, Гарри, - чуть слышно прошептала она. -Не говори громко, а то нас могут услышать.

"Hush, Harry," she said; "mustn't speak loud, or they will hear us.

Пришел злой дядя, он хочет отнять маленького Гарри от его мамы и увезти далеко, далеко... Но мамми не отдаст своего мальчика. Она наденет своему мальчику шапочку, пальтишко и убежит с ним...

A wicked man was coming to take little Harry away from his mother, and carry him 'way off in the dark; but mother won't let him-she's going to put on her little boy's cap and coat, and run off with him, so the ugly man can't catch him."

Занимая мальчика разговором, она в то же время торопливо одевала его. Затем, взяв его на руки и шепнув, чтобы он вел себя тихо, отворила дверь комнаты, ведущую на веранду, и бесшумно выскользнула в сад.

Saying these words, she had tied and buttoned on the child's simple outfit, and, taking him in her arms, she whispered to him to be very still; and, opening a door in her room which led into the outer verandah, she glided noiselessly out.

Была холодная звездная ночь. Элиза плотнее укутала ребенка в свою шаль. Охваченный смутным страхом, мальчик совсем притих, обеими руками охватив шею матери.

It was a sparkling, frosty, starlight night, and the mother wrapped the shawl close round her child, as, perfectly quiet with vague terror, he clung round her neck.

Старый Бруно - большой ньюфаундлендский пес, спавший у входа на веранду, приподнялся, слегка зарычав, когда она приблизилась к нему, но она ласково окликнула его по имени, и пес, старый любимец и товарищ ее игр, вильнул хвостом и собрался следовать за нею, хоть и не вполне постигая своим простым собачьим умом, что означает эта необычная ночная прогулка.

Old Bruno, a great Newfoundland, who slept at the end of the porch, rose, with a low growl, as she came near. She gently spoke his name, and the animal, an old pet and playmate of hers, instantly, wagging his tail, prepared to follow her, though apparently revolving much, in this simple dog's head, what such an indiscreet midnight promenade might mean.

Он несколько раз приостанавливался, оглядываясь на Элизу, не перестававшую быстро двигаться вперед, затем, словно успокоенный своими размышлениями, нагнал ее и побежал рядом с нею.

Some dim ideas of imprudence or impropriety in the measure seemed to embarrass him considerably; for he often stopped, as Eliza glided forward, and looked wistfully, first at her and then at the house, and then, as if reassured by reflection, he pattered along after her again.

Через несколько минут они достигли хижины дяди Тома. Элиза остановилась и постучала в окно.

A few minutes brought them to the window of Uncle Tom's cottage, and Eliza stopping, tapped lightly on the window-pane. The prayer-meeting at Uncle Tom's had, in the order of hymn-singing, been protracted to a very late hour; and, as Uncle Tom had indulged himself in a few lengthy solos afterwards, the consequence was, that, although it was now between twelve and one o'clock, he and his worthy helpmeet were not yet asleep.

- Кто это такой? - проговорила тетушка Хлоя, соскочив с постели и поспешно отдергивая занавеску. - Клянусь всеми святыми, это Лиззи!

"Good Lord! what's that?" said Aunt Chloe, starting up and hastily drawing the curtain. "My sakes alive, if it an't Lizy!

Скорее надень куртку, старина. Тут и наш Бруно, он царапается в дверь... Что бы только это могло значить?

Get on your clothes, old man, quick!-there's old Bruno, too, a pawin round; what on airth!

Я поскорее отопру дверь.

I'm gwine to open the door."

Дверь распахнулась, и свет зажженной Томом сальной свечи упал на искаженное страданием лицо и темные блуждающие глаза беглянки.

And suiting the action to the word, the door flew open, and the light of the tallow candle, which Tom had hastily lighted, fell on the haggard face and dark, wild eyes of the fugitive.

- Господи, сохрани нас! Испугаться можно, глядя на тебя!

"Lord bless you!-I'm skeered to look at ye, Lizy!

Ты захворала или что над тобой стряслось?

Are ye tuck sick, or what's come over ye?"

- Я должна бежать, дядя Том и тетушка Хлоя!

"I'm running away-Uncle Tom and Aunt Chloe-carrying off my child-Master sold him!" "Sold him?" echoed both, lifting up their hands in dismay. "Yes, sold him!" said Eliza, firmly;

Я спряталась сегодня вечером в нише, подле комнаты миссис, и слышала, как наш хозяин сказал ей, что продал торговцу невольниками моего Гарри и тебя, дядя Том. Хозяин завтра с утра уедет, а тот в течение дня явится за своей собственностью.

"I crept into the closet by Mistress' door tonight, and I heard Master tell Missis that he had sold my Harry, and you, Uncle Tom, both, to a trader; and that he was going off this morning on his horse, and that the man was to take possession today."

Том стоял, воздев руки к небу и широко раскрыв глаза.

Tom had stood, during this speech, with his hands raised, and his eyes dilated, like a man in a dream.

Только постепенно осмыслив услышанное, он медленно опустился на стул и уронил голову на колени.

Slowly and gradually, as its meaning came over him, he collapsed, rather than seated himself, on his old chair, and sunk his head down upon his knees.

- Но ведь это не может быть правдой! -вскрикнула тетушка Хлоя. - В чем же он провинился?

"The good Lord have pity on us!" said Aunt Chloe. "O! it don't seem as if it was true! What has he done, that Mas'r should sell him?"

- Ни в чем он не провинился. Тут другая причина.

"He hasn't done anything,-it isn't for that.

Хозяину не хочется его продавать, а миссис... она ведь такая добрая... Я слышала, как она просила за нас, но он сказал ей, что все напрасно. Он должен этому торговцу много денег и находится целиком в его власти. Если хозяин не рассчитается с этим человеком, ему в конце концов придется продать плантацию со всеми людьми.

Master don't want to sell, and Missis she's always good. I heard her plead and beg for us; but he told her 't was no use; that he was in this man's debt, and that this man had got the power over him; and that if he didn't pay him off clear, it would end in his having to sell the place and all the people, and move off.

Я даже слышала, как он сказал, что у него нет выбора: либо продать этих двоих, либо - всех. Этот человек жестоко прижимает его... Я думаю, что поступаю правильно, а если и неправильно, что ж? Я не могу иначе.

Yes, I heard him say there was no choice between selling these two and selling all, the man was driving him so hard. Master said he was sorry; but oh, Missis-you ought to have heard her talk! If she an't a Christian and an angel, there never was one. I'm a wicked girl to leave her so; but, then, I can't help it. She said, herself, one soul was worth more than the world; and this boy has a soul, and if I let him be carried off, who knows what'll become of it? It must be right: but, if it an't right, the Lord forgive me, for I can't help doing it!"

- А ты, старина? Почему бы тебе не уйти вместе с нею?

"Well, old man!" said Aunt Chloe, "why don't you go, too?

Неужели ты станешь дожидаться, пока тебя свезут по реке туда, где негров морят голодом и убивают непосильной работой?

Will you wait to be toted down river, where they kill niggers with hard work and starving?

Я бы в десять раз охотнее умерла, чем отправилась бы туда, - утирая слезы, промолвила тетушка Хлоя. - Есть еще время. Собирайся и беги вместе с Лиззи. У тебя есть пропуск, и ты можешь передвигаться по своему желанию.

I'd a heap rather die than go there, any day! There's time for ye,-be off with Lizy,-you've got a pass to come and go any time.

Приготовься, я соберу твои вещи...

Come, bustle up, and I'll get your things together."

Том поднял голову и с горечью, но спокойно огляделся вокруг. - Нет, - произнес он. - Я не убегу.

Tom slowly raised his head, and looked sorrowfully but quietly around, and said, "No, no-I an't going.

Пусть Элиза бежит, она имеет на это право.

Let Eliza go-it's her right!

Я не стану ее отговаривать. Но ведь ты слышала, что она сказала: или нужно продать меня, или все здесь будет разорено и пойдет прахом. Тогда уж лучше пусть продадут меня.

I wouldn't be the one to say no-'tan't in natur for her to stay; but you heard what she said! If I must be sold, or all the people on the place, and everything go to rack, why, let me be sold.

Я думаю, что перенесу это не хуже остальных, -добавил он, и судорожное рыдание с хрипом потрясло его широкую грудь. - Мастер всегда находил меня там, где я был нужен. Так будет и дальше.

I s'pose I can bar it as well as any on 'em," he added, while something like a sob and a sigh shook his broad, rough chest convulsively. "Mas'r always found me on the spot-he always will.

Я никогда не обманывал его доверия, я никогда не пользовался моим пропуском против его желания. Не сделаю этого и теперь.

I never have broke trust, nor used my pass no ways contrary to my word, and I never will.

Лучше пусть продадут меня, чем плантацию со всеми людьми и имуществом.

It's better for me alone to go, than to break up the place and sell all.

Хозяина не следует порицать, Хлоя, он позаботится о тебе и об этих бедняжках, поверь мне.

Mas'r an't to blame, Chloe, and he'll take care of you and the poor-"

Говоря это, Том повернулся к складной кроватке, где покоились курчавые головки, и тут выдержка сразу оставила его.

Here he turned to the rough trundle bed full of little woolly heads, and broke fairly down.

Он оперся о спинку стула и, закрыв лицо руками, глухо застонал.

He leaned over the back of the chair, and covered his face with his large hands.

Громкие рыдания потрясли его грудь, и крупные слезы хлынули из глаз.

Sobs, heavy, hoarse and loud, shook the chair, and great tears fell through his fingers on the floor; just such tears, sir, as you dropped into the coffin where lay your first-born son; such tears, woman, as you shed when you heard the cries of your dying babe. For, sir, he was a man,-and you are but another man. And, woman, though dressed in silk and jewels, you are but a woman, and, in life's great straits and mighty griefs, ye feel but one sorrow!

- Послушайте, - сказала Элиза, стоя уже на пороге. - Сегодня днем я видела моего мужа. Я тогда еще ничего не знала о том, что? нам грозит.

"And now," said Eliza, as she stood in the door, "I saw my husband only this afternoon, and I little knew then what was to come.

Его довели до отчаяния, и он сообщил мне, что собирается бежать.

They have pushed him to the very last standing place, and he told me, today, that he was going to run away.

Попытайтесь передать ему известие обо мне.

Do try, if you can, to get word to him.

Скажите, что я бежала и постараюсь перебраться в Канаду.

Tell him how I went, and why I went; and tell him I'm going to try and find Canada.

Передайте ему мой прощальный привет и скажите, что я никогда не забуду его... Кликните Бруно, - добавила она. - Заприте его! Бедное животное!..

You must give my love to him, and tell him, if I never see him again," she turned away, and stood with her back to them for a moment, and then added, in a husky voice, "tell him to be as good as he can, and try and meet me in the kingdom of heaven." "Call Bruno in there," she added. "Shut the door on him, poor beast!

Ему нельзя бежать за мной.

He mustn't go with me!"

Еще какие-то отрывистые слова, слезы, последнее "прости" - и, прижав к себе испуганного ребенка, она бесшумно выбежала из хижины.

A few last words and tears, a few simple adieus and blessings, and clasping her wondering and affrighted child in her arms, she glided noiselessly away.

Глава VI

CHAPTER VI

Все раскрылось

Discovery

Мистер и миссис Шельби после вечернего объяснения долго не могли уснуть и проснулись поэтому несколько позже обыкновенного.

Mr. and Mrs. Shelby, after their protracted discussion of the night before, did not readily sink to repose, and, in consequence, slept somewhat later than usual, the ensuing morning.

- Хотела бы я знать, куда делась Элиза, -проговорила миссис Шельби, несколько раз безуспешно позвонив в колокольчик и видя, что никто не является.

"I wonder what keeps Eliza," said Mrs. Shelby, after giving her bell repeated pulls, to no purpose.

Мистер Шельби стоял перед зеркалом и точил бритву. Открылась дверь, и вошел подросток-негр с водой для бритья.

Mr. Shelby was standing before his dressing-glass, sharpening his razor; and just then the door opened, and a colored boy entered, with his shaving-water.

- Энди, - сказала миссис Шельби. - Пойди к Элизе и скажи ей, что я уже три раза звонила... Бедняжка! - добавила она со вздохом.

"Andy," said his mistress, "step to Eliza's door, and tell her I have rung for her three times. Poor thing!" she added, to herself, with a sigh.

Энди быстро вернулся. Глаза его были широко раскрыты от удивления.

Andy soon returned, with eyes very wide in astonishment.

- О миссис!

"Lor, Missis!

Все ящики у Лиззи выдвинуты, вещи разбросаны... Я думаю, она уехала куда-то!

Lizy's drawers is all open, and her things all lying every which way; and I believe she's just done clared out!"

Супруги мгновенно поняли, в чем дело.

The truth flashed upon Mr. Shelby and his wife at the same moment.

- Она, несомненно, заподозрила что-то и бежала! -воскликнул мистер Шельби.

He exclaimed, "Then she suspected it, and she's off!"

- Слава богу! - прошептала миссис Шельби. -Хочу надеяться, что это так.

"The Lord be thanked!" said Mrs. Shelby. "I trust she is."

- Жена, ты говоришь глупости! - с возмущением произнес Шельби. - Подумала ли ты о том, в каком неудобном положении я окажусь, если это в самом деле так?

"Wife, you talk like a fool! Really, it will be something pretty awkward for me, if she is.

Хеллей видел, что я колебался, он решит, что побег был устроен с моей помощью.

Haley saw that I hesitated about selling this child, and he'll think I connived at it, to get him out of the way.

Это бросит тень на мою честь! - И Шельби поспешно вышел из комнаты.

It touches my honor!" And Mr. Shelby left the room hastily.

Около четверти часа в доме царила суматоха. С треском раскрывались и захлопывались двери; всюду мелькали взволнованные лица.

There was great running and ejaculating, and opening and shutting of doors, and appearance of faces in all shades of color in different places, for about a quarter of an hour.

Но единственный человек, который мог бы бросить свет на это дело, упорно молчал. Это была старшая повариха, тетушка Хлоя.

One person only, who might have shed some light on the matter, was entirely silent, and that was the head cook, Aunt Chloe.

Молчаливая, с мрачным выражением на обычно веселом лице, она подсушивала к завтраку гренки, будто не замечая царившего вокруг возбуждения.

Silently, and with a heavy cloud settled down over her once joyous face, she proceeded making out her breakfast biscuits, as if she heard and saw nothing of the excitement around her.

Вскоре на перилах веранды расселась добрая дюжина негритят: каждый из них жаждал первым сообщить приезжему господину о постигшей его неудаче.

Very soon, about a dozen young imps were roosting, like so many crows, on the verandah railings, each one determined to be the first one to apprize the strange Mas'r of his ill luck.

- Вот-то взбесится! - воскликнул Энди.

"He'll be rael mad, I'll be bound," said Andy.

- А ругаться будет, как бешеный! - с радостью добавил маленький чернолицый Джек.

"Won't he swar!" said little black Jake.

- Что другое, а ругаться он умеет! - заметила курчавая Менди. - Я вчера слышала, когда он сидел за столом.

"Yes, for he does swar," said woolly-headed Mandy. "I hearn him yesterday, at dinner.

Я пробралась в кладовушку, где миссис хранит большие кувшины, и мне каждое слово было слышно. - И Менди, обычно размышлявшая о виденном не больше, чем веселый котенок, расхаживала теперь в сознании своей глубокой осведомленности, забывая, однако, добавить, что хоть она действительно и пробралась в кладовку, но все время крепко спала там.

I hearn all about it then, 'cause I got into the closet where Missis keeps the great jugs, and I hearn every word." And Mandy, who had never in her life thought of the meaning of a word she had heard, more than a black cat, now took airs of superior wisdom, and strutted about, forgetting to state that, though actually coiled up among the jugs at the time specified, she had been fast asleep all the time.

Когда наконец появился Хеллей, в ботфортах со шпорами, его со всех сторон встретили известиями о неудаче.

When, at last, Haley appeared, booted and spurred, he was saluted with the bad tidings on every hand.

Маленькие разбойники на веранде не ошиблись в своих расчетах: Хеллей ругался так многословно и красочно, что слушатели получили полное удовольствие. Они корчились от смеха и ловко носились вокруг Хеллея, стараясь избежать ударов хлыста, которым он яростно размахивал.

The young imps on the verandah were not disappointed in their hope of hearing him "swar," which he did with a fluency and fervency which delighted them all amazingly, as they ducked and dodged hither and thither, to be out of the reach of his riding-whip; and, all whooping off together, they tumbled, in a pile of immeasurable giggle, on the withered turf under the verandah, where they kicked up their heels and shouted to their full satisfaction.

- Только бы мне изловить какого-нибудь из этих чертенят! - шипел Хеллей сквозь зубы.

"If I had the little devils!" muttered Haley, between his teeth.

- Но вам их не изловить! - торжествующе закричал Энди, строя ужасные гримасы и совершая за спиной торговца необыкновенные сальто-мортале, как только тот удалялся на несколько шагов.

"But you ha'nt got 'em, though!" said Andy, with a triumphant flourish, and making a string of indescribable mouths at the unfortunate trader's back, when he was fairly beyond hearing.

- Послушайте, Шельби, - в ярости проговорил Хеллей, без стука врываясь в комнату, где сидели супруги. - Что это за история?!

"I say now, Shelby, this yer 's a most extro'rnary business!" said Haley, as he abruptly entered the parlor.

Говорят, женщина удрала со своим детенышем!

"It seems that gal 's off, with her young un."

- Мистер Хеллей, - прервал его Шельби. - Здесь находится моя жена.

"Mr. Haley, Mrs. Shelby is present," said Mr. Shelby.

Хеллей поклонился. - Прошу прощения, мадам, - пробормотал он, все еще хмуря брови. -Но я вынужден повторить: что за странная история!

"I beg pardon, ma'am," said Haley, bowing slightly, with a still lowering brow; "but still I say, as I said before, this yer's a sing'lar report.

Я спрашиваю вас, сэр: это правда?

Is it true, sir?"

- Мистер Хеллей, - сказал Шельби, - если вы желаете говорить со мной, вам придется оставаться в рамках приличия.

"Sir," said Mr. Shelby, "if you wish to communicate with me, you must observe something of the decorum of a gentleman.

Энди, возьми у этого господина шляпу и хлыст.

Andy, take Mr. Haley's hat and riding-whip.

Прошу вас присесть.

Take a seat, sir.

Я вынужден, к сожалению, сообщить вам, что женщина подслушала наш вчерашний разговор или каким-нибудь другим путем узнала о нем. Она бежала ночью и унесла с собой ребенка.

Yes, sir; I regret to say that the young woman, excited by overhearing, or having reported to her, something of this business, has taken her child in the night, and made off."

- Я рассчитывал в этом деле на честную игру, должен вам признаться, - грубо бросил Хеллей.

"I did expect fair dealing in this matter, I confess," said Haley.

- Сэр! - с раздражением воскликнул Шельби. - Как прикажете понять это замечание?

"Well, sir," said Mr. Shelby, turning sharply round upon him, "what am I to understand by that remark?

Для того, кто позволяет себе ставить под сомнение мою честь, у меня только один ответ.

If any man calls my honor in question, I have but one answer for him."

Это резкое замечание произвело должное действие. Торговец уже более сдержанно заявил, что чертовски обидно для человека, заключившего честную сделку, попасть в такое глупое положение.

The trader cowered at this, and in a somewhat lower tone said that "it was plaguy hard on a fellow, that had made a fair bargain, to be gulled that way."

- Мистер Хеллей, - сказал Шельби, - если бы я не считал вашу досаду в некоторой степени оправданной, я не потерпел бы той бесцеремонности, с которой вы позволили себе ворваться ко мне.

"Mr. Haley," said Mr. Shelby, "if I did not think you had some cause for disappointment, I should not have borne from you the rude and unceremonious style of your entrance into my parlor this morning.

Ввиду того, однако, что нам нужно объясниться, я заранее предупреждаю вас, что не потерплю никаких намеков на то, будто я в этой истории играл какую-либо неблаговидную роль.

I say thus much, however, since appearances call for it, that I shall allow of no insinuations cast upon me, as if I were at all partner to any unfairness in this matter.

Я считаю, кроме того, своим долгом предоставить в ваше распоряжение моих лошадей и слуг и оказать вам помощь для поимки вашей собственности.

Moreover, I shall feel bound to give you every assistance, in the use of horses, servants, &c., in the recovery of your property.

Одним словом, Хеллей, - закончил он вдруг, переходя от ледяной официальности к своему обычному приветливому тону, - самое лучшее, что вы можете сделать, чтобы сохранить спокойствие духа, - это позавтракать. Затем мы обдумаем, что можно еще предпринять.

So, in short, Haley," said he, suddenly dropping from the tone of dignified coolness to his ordinary one of easy frankness, "the best way for you is to keep good-natured and eat some breakfast, and we will then see what is to be done."

При этих словах своего супруга миссис Шельби поднялась и сказала, что неотложные дела вынуждают ее оставить их. Поручив солидного вида мулатке позаботиться о завтраке, она удалилась.

Mrs. Shelby now rose, and said her engagements would prevent her being at the breakfast-table that morning; and, deputing a very respectable mulatto woman to attend to the gentlemen's coffee at the side-board, she left the room.

- Почтенная леди, по-видимому, недолюбливает вашего покорного слугу, - сказал Хеллей, пытаясь перейти на фамильярный тон.

"Old lady don't like your humble servant, over and above," said Haley, with an uneasy effort to be very familiar.

- Я не привык, чтобы так вольно выражались о моей жене, - сухо оборвал его Шельби.

"I am not accustomed to hear my wife spoken of with such freedom," said Mr. Shelby, dryly.

Хеллей принужденно засмеялся. - Прошу извинения, - пробормотал он, - я, разумеется, пошутил.

"Beg pardon; of course, only a joke, you know," said Haley, forcing a laugh.

- Некоторые шутки производят неприятное впечатление, - сказал Шельби.

"Some jokes are less agreeable than others," rejoined Shelby.

- Проклятье! Он чертовски зазнался с тех пор, как я подписал те бумаги, - неслышно прошипел Хеллей. - Ужасно заважничал со вчерашнего дня!..

"Devilish free, now I've signed those papers, cuss him!" muttered Haley to himself; "quite grand, since yesterday!"

Известие о падении полновластного министра не могло бы вызвать большего волнения, чем вызвало известие о судьбе дяди Тома среди его чернокожих товарищей на плантации.

Never did fall of any prime minister at court occasion wider surges of sensation than the report of Tom's fate among his compeers on the place.

Все говорили только о нем. Ни в доме, ни в поле никто не работал: все были заняты разговорами о продаже Тома и бегстве Элизы.

It was the topic in every mouth, everywhere; and nothing was done in the house or in the field, but to discuss its probable results. Eliza's flight-an unprecedented event on the place-was also a great accessory in stimulating the general excitement.

Черный Сэм, как его обычно звали, так как он был втрое чернее любого другого негра на плантации, обсуждал вопрос со всех сторон и со всех точек зрения, проявляя большую проницательность, но сводя все к тому, какое влияние это событие может оказать на его личное благополучие.

Black Sam, as he was commonly called, from his being about three shades blacker than any other son of ebony on the place, was revolving the matter profoundly in all its phases and bearings, with a comprehensiveness of vision and a strict lookout to his own personal well-being, that would have done credit to any white patriot in Washington.

- Плох ветер, который никуда не дует, это уж так, - заявил Сэм поучительно и подтянул штаны, с необычайной ловкостью заменив при этом длинным гвоздем недостающую пуговицу -операция, которая, к его удовольствию, полностью ему удалась.

"It's an ill wind dat blow nowhar,-dat ar a fact," said Sam, sententiously, giving an additional hoist to his pantaloons, and adroitly substituting a long nail in place of a missing suspender-button, with which effort of mechanical genius he seemed highly delighted.

- Да, да, плохой ветер, - повторял он. - Том пал. Но зато для другого негра открывается возможность взобраться выше... А почему бы не для меня?

"Yes, it's an ill wind blows nowhar," he repeated. "Now, dar, Tom's down-wal, course der's room for some nigger to be up-and why not dis nigger?-dat's de idee.

Я думаю так... Том разъезжал верхом в начищенных сапогах, с пропуском в кармане, как большой человек.

Tom, a ridin' round de country-boots blacked-pass in his pocket-all grand as Cuffee-but who he?

А почему бы Сэму не ездить так, хотел бы я знать?

Now, why shouldn't Sam?-dat's what I want to know."

- Хэлло! Сэм! Сэм!

"Halloo, Sam-O Sam!

Хозяин зовет! Поймай Билля и Джерри! -закричал Энди, прерывая беседу Сэма с самим собой.

Mas'r wants you to cotch Bill and Jerry," said Andy, cutting short Sam's soliloquy.

- А что там опять стряслось?

"High! what's afoot now, young un?"

- Ты как будто и понятия не имеешь, что Лиззи сбежала вместе со своим мальчуганом.

"Why, you don't know, I s'pose, that Lizy's cut stick, and clared out, with her young un?"

- С каких это пор яйцо хочет считать себя умнее курицы? - с бесконечным презрением протянул Сэм. - Я знал об этом много раньше, чем ты. Я не так глуп, чтобы этого не знать.

"You teach your granny!" said Sam, with infinite contempt; "knowed it a heap sight sooner than you did; this nigger an't so green, now!"

- Хорошо. Так вот хозяин желает, чтобы Билль и Джерри были как можно скорее оседланы и взнузданы, и мы с тобой оба вместе с мистером Хеллеем поскачем за ней вдогонку.

"Well, anyhow, Mas'r wants Bill and Jerry geared right up; and you and I 's to go with Mas'r Haley, to look arter her."

- Правильно! - воскликнул Сэм. - Настало время, и зовут Сэма, он человек подходящий. Пусть поглядят только, как я ее поймаю! Мастер увидит, на что способен Сэм.

"Good, now! dat's de time o' day!" said Sam. "It's Sam dat's called for in dese yer times. He's de nigger. See if I don't cotch her, now; Mas'r'll see what Sam can do!"

- Эх, Сэм, - сказал Энди, - обдумай все хорошенько. Дело в том, что миссис не желает, чтобы Элизу поймали. Попадет тебе от нее.

"Ah! but, Sam," said Andy, "you'd better think twice; for Missis don't want her cotched, and she'll be in yer wool."

- Вот ловко! - воскликнул Сэм, широко раскрыв глаза. - Откуда ты это знаешь?

"High!" said Sam, opening his eyes. "How you know dat?"

- Я сегодня утром своими ушами слышал, когда подавал хозяину воду для бритья.

"Heard her say so, my own self, dis blessed mornin', when I bring in Mas'r's shaving-water.

Она послала меня к Лиззи в комнату, чтобы узнать, почему Лиззи не идет одевать ее, и когда я сказал, что Лиззи исчезла, она поднялась и произнесла:

She sent me to see why Lizy didn't come to dress her; and when I telled her she was off, she jest ris up, and ses she,

"Слава богу". А мастер как рассердился!.. "Жена, - сказал он ей, - ты рассуждаешь, как дура".

'The Lord be praised;' and Mas'r, he seemed rael mad, and ses he, 'Wife, you talk like a fool.'

Но увидишь, она справится с ним.

But Lor! she'll bring him to!

Я хорошо знаю, как все это произойдет. Всегда лучше быть на стороне миссис, я тебе говорю.

I knows well enough how that'll be,-it's allers best to stand Missis' side the fence, now I tell yer."

В ответ на это черный Сэм почесал свою курчавую голову, которая хоть и не служила вместилищем особой мудрости, но все же содержала известную долю того разума, который в состоянии разобраться, где кроется его выгода. О людях, обладающих таким умом, принято говорить, что они-де "отлично знают, на какой стороне хлеб намазан маслом". Сэм поэтому остановился, все хорошенько взвесил и лишний раз подтянул штаны.

Black Sam, upon this, scratched his woolly pate, which, if it did not contain very profound wisdom, still contained a great deal of a particular species much in demand among politicians of all complexions and countries, and vulgarly denominated "knowing which side the bread is buttered;" so, stopping with grave consideration, he again gave a hitch to his pantaloons, which was his regularly organized method of assisting his mental perplexities.

- В этом мире нельзя ничего утверждать окончательно, - глубокомысленно изрек он наконец. - А ведь казалось, миссис обыщет весь свет, лишь бы найти Лиззи, - добавил он задумчиво.

"Der an't no saying'-never-'bout no kind o' thing in dis yer world," he said, at last. Sam spoke like a philosopher, emphasizing this-as if he had had a large experience in different sorts of worlds, and therefore had come to his conclusions advisedly. "Now, sartin I'd a said that Missis would a scoured the varsal world after Lizy," added Sam, thoughtfully.

- Разумеется, - согласился Энди. - Но не можешь ты разве видеть дальше своего носа, черный ты негр?

"So she would," said Andy; "but can't ye see through a ladder, ye black nigger?

Миссис не желает, чтобы мастеру Хеллею достался сын Лиззи. В этом вся штука.

Missis don't want dis yer Mas'r Haley to get Lizy's boy; dat's de go!"

- Ого! - воскликнул Сэм с явным удовольствием.

"High!" said Sam, with an indescribable intonation, known only to those who have heard it among the negroes.

- И я тебе еще кое-что скажу, - неожиданно произнес Энди. - Беги-ка ты со всех ног за лошадьми. Я слышал, как миссис о тебе спрашивала. Довольно тебе здесь околачиваться и болтать.

"And I'll tell yer more 'n all," said Andy; "I specs you'd better be making tracks for dem hosses,-mighty sudden, too,-for I hearn Missis 'quirin' arter yer,-so you've stood foolin' long enough."

Теперь Сэм пришел в движение и вскоре показался с Биллем и Джерри. Держа одну лошадь в поводу, он галопом подлетел к крыльцу и, поравнявшись с коновязью, соскочил на полном ходу.

Sam, upon this, began to bestir himself in real earnest, and after a while appeared, bearing down gloriously towards the house, with Bill and Jerry in a full canter, and adroitly throwing himself off before they had any idea of stopping, he brought them up alongside of the horse-post like a tornado.

Привязанная к столбу молодая и пугливая лошадка Хеллея взвилась на дыбы.

Haley's horse, which was a skittish young colt, winced, and bounced, and pulled hard at his halter.

- Ого! - протянул Сэм. - Ты из пугливых? - И по лицу его скользнула странная, хитрая усмешка. -Ничего, я с тобой управлюсь.

"Ho, ho!" said Sam, "skeery, ar ye?" and his black visage lighted up with a curious, mischievous gleam. "I'll fix ye now!" said he.

Большое буковое дерево простерло перед домом широкие ветви, и маленькие трехгранные орешки усеивали землю под ним.

There was a large beech-tree overshadowing the place, and the small, sharp, triangular beech-nuts lay scattered thickly on the ground.

Вертя один из них в руках, Сэм приблизился к лошади Хеллея, погладил и потрепал ее, словно желая успокоить.

With one of these in his fingers, Sam approached the colt, stroked and patted, and seemed apparently busy in soothing his agitation.

Делая вид, будто он поправляет седло, он ловко подсунул под него орешек, так что малейшее давление на седло должно было привести нервное животное в возбуждение, в то же время не оставив на спине у него ни ранки, ни даже царапины.

On pretence of adjusting the saddle, he adroitly slipped under it the sharp little nut, in such a manner that the least weight brought upon the saddle would annoy the nervous sensibilities of the animal, without leaving any perceptible graze or wound.

- Так, - пробормотал он, вращая глазами и самодовольно усмехаясь. - Теперь все в порядке!..

"Dar!" he said, rolling his eyes with an approving grin; "me fix 'em!"

В эту минуту на балконе появилась миссис Шельби и знаком подозвала его.

At this moment Mrs. Shelby appeared on the balcony, beckoning to him.

Сэм подошел к ней, всем своим видом выражая готовность и услужливость. Так, по его мнению, подобало держаться претенденту на освобождающийся пост.

Sam approached with as good a determination to pay court as did ever suitor after a vacant place at St. James' or Washington.

- Почему ты только сейчас явился, Сэм? -спросила миссис Шельби. - Я ведь велела Энди сказать тебе, чтобы ты поторопился.

"Why have you been loitering so, Sam? I sent Andy to tell you to hurry."

- Господи боже мой, миссис! Коней ведь в одну минуту не поймаешь! - воскликнул Сэм. - Они были на южном пастбище, бог весть как далеко от дома.

"Lord bless you, Missis!" said Sam, "horses won't be cotched all in a minit; they'd done clared out way down to the south pasture, and the Lord knows whar!"

- Сэм, сколько раз я уже запрещала тебе всуе упоминать имя господне?

"Sam, how often must I tell you not to say 'Lord bless you, and the Lord knows,' and such things?

Это грешно.

It's wicked."

- О боже мой!

"O, Lord bless my soul!

Я совсем забыл, миссис.

I done forgot, Missis!

Больше никогда зря не буду упоминать его имя.

I won't say nothing of de sort no more."

- Сэм, Сэм! Да ведь ты сейчас только снова упомянул его.

"Why, Sam, you just have said it again."

- В самом деле?

"Did I?

Бог свидетель, я не хотел этого!

O, Lord! I mean-I didn't go fur to say it."

- Ты должен следить за собою, Сэм.

"You must be careful, Sam."

- Дайте мне только отдышаться, миссис, и я буду разговаривать совсем как полагается.

"Just let me get my breath, Missis, and I'll start fair.

Я буду очень стараться.

I'll be bery careful."

- Мне сказали, Сэм, - заговорила снова миссис Шельби, - что ты поедешь с мистером Хеллеем, чтобы показать ему дорогу и помочь ему.

"Well, Sam, you are to go with Mr. Haley, to show him the road, and help him.

Береги лошадей, Сэм. Ты ведь знаешь, что Джерри на прошлой неделе прихрамывал. Не гони их слишком быстро.

Be careful of the horses, Sam; you know Jerry was a little lame last week; don't ride them too fast."

Последние слова миссис Шельби произнесла, понизив голос и с особым ударением.

Mrs. Shelby spoke the last words with a low voice, and strong emphasis.

- Положитесь на меня, миссис, - сказал Сэм, выразительно вращая глазами. - Видит бог... Ого, это нечаянно вырвалось! - воскликнул Сэм, внезапно оборвав свою речь, и с таким забавным испугом, что его госпожа поневоле улыбнулась. -Да, миссис, я поберегу коней.

"Let dis child alone for dat!" said Sam, rolling up his eyes with a volume of meaning. "Lord knows! High! Didn't say dat!" said he, suddenly catching his breath, with a ludicrous flourish of apprehension, which made his mistress laugh, spite of herself. "Yes, Missis, I'll look out for de hosses!"

- Знаешь, Энди, - сказал Сэм, вернувшись под тень бука. - Меня нисколько не удивит, если конь этого приезжего господина начнет брыкаться, как только он вскочит в седло.

"Now, Andy," said Sam, returning to his stand under the beech-trees, "you see I wouldn't be 't all surprised if dat ar gen'lman's crittur should gib a fling, by and by, when he comes to be a gettin' up.

С некоторыми лошадьми это бывает. - И Сэм при этом многозначительно толкнул Энди в бок.

You know, Andy, critturs will do such things;" and therewith Sam poked Andy in the side, in a highly suggestive manner.

- Ого! - вскрикнул Энди, сразу сообразив, в чем дело.

"High!" said Andy, with an air of instant appreciation.

- Видишь ли, Энди, миссис хочет выиграть время, это сразу видно.

"Yes, you see, Andy, Missis wants to make time,-dat ar's clar to der most or'nary 'bserver.

Я хочу ей чуточку в этом помочь.

I jis make a little for her.

Знаешь что? Отвяжи-ка всех коней, пусть они побегают по площадке вон до той рощи. Тогда, я думаю, мастеру не так-то скоро удастся выехать.

Now, you see, get all dese yer hosses loose, caperin' permiscus round dis yer lot and down to de wood dar, and I spec Mas'r won't be off in a hurry."

Энди осклабился.

Andy grinned.

- И послушай еще: если лошадь мастера Хеллея начнет беситься, нам придется своих коней отпустить, чтобы помочь ему. И мы ему поможем, не правда ли?

"Yer see," said Sam, "yer see, Andy, if any such thing should happen as that Mas'r Haley's horse should begin to act contrary, and cut up, you and I jist lets go of our'n to help him, and we'll help him-oh yes!"

Сэм и Энди, закинув назад головы, разразились подавленным, непрерывающимся смехом и заплясали на месте, высоко вскидывая пятки.

And Sam and Andy laid their heads back on their shoulders, and broke into a low, immoderate laugh, snapping their fingers and flourishing their heels with exquisite delight.

Как раз в эту минуту на веранде показался Хеллей.

At this instant, Haley appeared on the verandah.

Выпив несколько чашек прекрасного кофе, он несколько смягчился и находился в довольно сносном настроении.

Somewhat mollified by certain cups of very good coffee, he came out smiling and talking, in tolerably restored humor.

Сэм и Энди схватились за плетенки из пальмовых листьев, которые они привыкли считать шляпами, и поспешили к коновязи, чтобы "помочь мастеру".

Sam and Andy, clawing for certain fragmentary palm-leaves, which they were in the habit of considering as hats, flew to the horseposts, to be ready to "help Mas'r."

Шляпа Сэма совсем разъехалась. Торчавшие кверху концы листьев придавали ей крайне вызывающий вид и даже некое сходство с вождем дикого племени. У шляпы Энди поля были совсем оторваны, но он ловким шлепком нахлобучил на голову тулью и самодовольно оглянулся вокруг, словно спрашивая:

Sam's palm-leaf had been ingeniously disentangled from all pretensions to braid, as respects its brim; and the slivers starting apart, and standing upright, gave it a blazing air of freedom and defiance, quite equal to that of any Fejee chief; while the whole brim of Andy's being departed bodily, he rapped the crown on his head with a dexterous thump, and looked about well pleased, as if to say,

"Кто посмеет сказать, что это не шляпа?"

"Who says I haven't got a hat?"

- Ну, ребята, - крикнул Хеллей, - шевелитесь! Времени терять нельзя!

"Well, boys," said Haley, "look alive now; we must lose no time."

- Сию минуточку, - ответил Сэм, передавая поводья Хеллею и почтительно поддерживая стремя, в то время как Энди отвязывал двух других лошадей.

"Not a bit of him, Mas'r!" said Sam, putting Haley's rein in his hand, and holding his stirrup, while Andy was untying the other two horses.

Но едва лишь Хеллей коснулся седла, как горячая лошадь сделала неожиданный скачок и скинула своего хозяина, так что он, перелетев через ее голову, упал на мягкую высохшую траву лужайки.

The instant Haley touched the saddle, the mettlesome creature bounded from the earth with a sudden spring, that threw his master sprawling, some feet off, on the soft, dry turf.

Сэм испустил крик ужаса и ухватился за поводья, но так как при этом жесткие концы пальмовых листьев коснулись глаз лошади, то это отнюдь не содействовало ее успокоению.

Sam, with frantic ejaculations, made a dive at the reins, but only succeeded in brushing the blazing palm-leaf afore-named into the horse's eyes, which by no means tended to allay the confusion of his nerves.

Возбужденное животное свалило Сэма с ног, презрительно фыркнуло, взвилось на дыбы и понеслось к нижнему краю лужайки, куда за ним последовали Билль и Джерри, которых, следуя уговору, Энди своевременно отпустил, ускоряя их бег своими криками и возгласами.

So, with great vehemence, he overturned Sam, and, giving two or three contemptuous snorts, flourished his heels vigorously in the air, and was soon prancing away towards the lower end of the lawn, followed by Bill and Jerry, whom Andy had not failed to let loose, according to contract, speeding them off with various direful ejaculations.

Началась невообразимая сумятица.

And now ensued a miscellaneous scene of confusion.

Сэм и Энди бегали и кричали, собаки лаяли. Пит, Мос, Менди, Фанни и все чернокожие мальчишки и девчонки с плантации, примчавшиеся на шум, хлопали в ладоши, вопили и кричали, охваченные горячим усердием и неудержимой готовностью услужить.

Sam and Andy ran and shouted,-dogs barked here and there,-and Mike, Mose, Mandy, Fanny, and all the smaller specimens on the place, both male and female, raced, clapped hands, whooped, and shouted, with outrageous officiousness and untiring zeal.

Серая в яблоках лошадь Хеллея, быстрая и горячая, казалось, испытывала величайшее удовольствие от этой игры. Имея для бега в своем распоряжении свободное пространство длиной в полумилю, окаймляемое с двух сторон лесом, она забавлялась тем, что подпускала преследователей совсем близко к себе, и, когда они оказывались почти рядом, делала прыжок в сторону, и, фыркнув, вскачь уносилась к лесу и исчезала за деревьями.

Haley's horse, which was a white one, and very fleet and spirited, appeared to enter into the spirit of the scene with great gusto; and having for his coursing ground a lawn of nearly half a mile in extent, gently sloping down on every side into indefinite woodland, he appeared to take infinite delight in seeing how near he could allow his pursuers to approach him, and then, when within a hand's breadth, whisk off with a start and a snort, like a mischievous beast as he was and career far down into some alley of the wood-lot.

В намерения Сэма вовсе не входило поймать которую-нибудь из лошадей раньше, чем он сочтет это нужным. Но со стороны должно было казаться, что он делает самые героические усилия, чтобы догнать разыгравшихся коней.

Nothing was further from Sam's mind than to have any one of the troop taken until such season as should seem to him most befitting,-and the exertions that he made were certainly most heroic.

Подобно мечу Ричарда Львиное Сердце[9 -Ричард Львиное Сердце - английский король в 1189 - 1199 гг. За храбрость, проявленную им в битвах, получил прозвище Львиное Сердце.], который всегда сверкал в самой гуще боя, пальмовая шляпа Сэма виднелась всюду, где могла грозить опасность, что будет поймана хоть одна лошадь. Стоило только лошади замедлить бег, как он с воплем:

Like the sword of Coeur De Lion, which always blazed in the front and thickest of the battle, Sam's palm-leaf was to be seen everywhere when there was the least danger that a horse could be caught; there he would bear down full tilt, shouting,

"Стой! Стой! Наконец поймали!" - бросался к ней, и она незамедлительно летела дальше.

"Now for it! cotch him! cotch him!" in a way that would set everything to indiscriminate rout in a moment.

Хеллей бегал взад и вперед, ругался и топал ногами.

Haley ran up and down, and cursed and swore and stamped miscellaneously.

Мистер Шельби, стоя на веранде, тщетно силился отдать какие-то приказания слугам, а миссис Шельби из окна своей комнаты с удивлением наблюдала за происходящим. В глубине души она, вероятно, догадывалась, чем вызван был этот переполох.

Mr. Shelby in vain tried to shout directions from the balcony, and Mrs. Shelby from her chamber window alternately laughed and wondered,-not without some inkling of what lay at the bottom of all this confusion.

Было уже около двенадцати, когда Сэм, верхом на Джерри, с торжествующим видом подскакал к веранде. Он держал в поводу покрытую потом и пеной лошадь Хеллея. Но горящие глаза и раздувающиеся ноздри благородного животного говорили о том, что в нем еще не угасла жажда свободы.

At last, about twelve o'clock, Sam appeared triumphant, mounted on Jerry, with Haley's horse by his side, reeking with sweat, but with flashing eyes and dilated nostrils, showing that the spirit of freedom had not yet entirely subsided.

- Поймал! - ликовал Сэм. - Не будь меня, они бы всю душу порастрясли, бегая за ней, но я ее поймал!

"He's cotched!" he exclaimed, triumphantly. "If 't hadn't been for me, they might a bust themselves, all on 'em; but I cotched him!"

- Ты? - переспросил Хеллей не слишком приветливо. - Не будь тебя, этого вообще не случилось бы.

"You!" growled Haley, in no amiable mood. "If it hadn't been for you, this never would have happened."

- Господи, смилуйся над нами! - произнес Сэм тоном величайшего огорчения. - Я ведь так гонялся и бегал, что с меня пот льет ручьем.

"Lord bless us, Mas'r," said Sam, in a tone of the deepest concern, "and me that has been racin' and chasin' till the sweat jest pours off me!"

- Знаю тебя, - буркнул Хеллей. - Мы с твоими проклятыми штучками и так потеряли три часа.

"Well, well!" said Haley, "you've lost me near three hours, with your cursed nonsense.

Но теперь едем, и чтоб больше никаких глупостей!

Now let's be off, and have no more fooling."

- Что вы, мастер, - скромно заметил Сэм, - не захотите же вы уморить и нас, и коней?

"Why, Mas'r," said Sam, in a deprecating tone, "I believe you mean to kill us all clar, horses and all.

Мы валимся с ног от усталости, а лошади все в поту.

Here we are all just ready to drop down, and the critters all in a reek of sweat.

Мастеру нечего и думать выехать до обеда.

Why, Mas'r won't think of startin' on now till arter dinner.

Лошадь мастера необходимо вычистить. Поглядите только, как она забрызгалась. А Джерри захромал. Миссис, наверно, не отпустит вас до обеда.

Mas'r's hoss wants rubben down; see how he splashed hisself; and Jerry limps too; don't think Missis would be willin' to have us start dis yer way, no how.

Боже упаси! Мы нагоним время, обед не повредит нам, а Лиззи никогда не бегала особенно шибко.

Lord bless you, Mas'r, we can ketch up, if we do stop. Lizy never was no great of a walker."

Миссис Шельби, с веранды прислушивавшаяся к разговору, решила теперь и со своей стороны принять кое-какие меры.

Mrs. Shelby, who, greatly to her amusement, had overheard this conversation from the verandah, now resolved to do her part.

Подойдя к перилам, она вежливо выразила сожаление по поводу постигшей Хеллея беды, настоятельно посоветовала ему остаться к обеду и добавила, что велит немедленно подавать к столу.

She came forward, and, courteously expressing her concern for Haley's accident, pressed him to stay to dinner, saying that the cook should bring it on the table immediately.

Хеллею хоть и с неудовольствием, но оставалось только покориться неизбежному. Он отправился в гостиную, в то время как Сэм за его спиной состроил невероятную рожу и затем двинулся с лошадьми к конскому двору.

Thus, all things considered, Haley, with rather an equivocal grace, proceeded to the parlor, while Sam, rolling his eyes after him with unutterable meaning, proceeded gravely with the horses to the stable-yard.

- Видел ты его, Энди? Видел ты его? -затараторил Сэм, привязав к конюшне лошадей. -Ах, господи, это было занятнее, чем на молитвенном собрании! То-то он орал! А бегал, бегал-то как! А потом валялся на траве!.. А руками как размахивал и при этом все время ругался!

"Did yer see him, Andy? did yer see him?" said Sam, when he had got fairly beyond the shelter of the barn, and fastened the horse to a post. "O, Lor, if it warn't as good as a meetin', now, to see him a dancin' and kickin' and swarin' at us. Didn't I hear him?

"Ругайся, ругайся сколько влезет, старина, -говорю я себе. - Тебе все-таки придется подождать, пока я подам тебе лошадь".

Swar away, ole fellow (says I to myself); will yer have yer hoss now, or wait till you cotch him? (saysI).

Господи, Энди, мне мерещится, будто он все еще передо мною!

Lor, Andy, I think I can see him now."

Сэм и Энди, прислонившись к стене, досыта нахохотались.

And Sam and Andy leaned up against the barn and laughed to their hearts' content.

- А как он был взбешен, когда я подал ему лошадь!

"Yer oughter seen how mad he looked, when I brought the hoss up.

Право же, он охотнее всего убил бы меня, если б только посмел. А я стою перед ним, будто невинный младенец.

Lord, he'd a killed me, if he durs' to; and there I was a standin' as innercent and as humble."

- О, я видел тебя! - с восхищением воскликнул Энди. - Ты хитрая голова, Сэм!

"Lor, I seed you," said Andy; "an't you an old hoss, Sam?"

- Еще бы! А видел ты миссис у окна?

"Rather specks I am," said Sam; "did yer see Missis up stars at the winder?

Как она смеялась!

I seed her laughin'."

- Я так гонялся за лошадьми, - сознался Энди, -что ничего не видел.

"I'm sure, I was racin' so, I didn't see nothing," said Andy.

- Знаешь, Энди, - начал Сэм, с крайне серьезным видом принимаясь чистить лошадь Хеллея, - я приобрел привычку наблюдать.

"Well, yer see," said Sam, proceeding gravely to wash down Haley's pony, "I 'se 'quired what yer may call a habit o' bobservation, Andy.

Это очень важно, и тебе, мальчик, тоже следовало бы в этом поупражняться, ведь ты еще молод.

It's a very 'portant habit, Andy; and I 'commend yer to be cultivatin' it, now yer young.

Приподыми-ка ей заднюю ногу, Энди.

Hist up that hind foot, Andy. Yer see, Andy, it's bobservation makes all de difference in niggers.

Не заметил я разве сегодня, еще с утра, откуда дует ветер?

Didn't I see which way the wind blew dis yer mornin'?

Не увидел я разве, что желает миссис, хоть она ни словечка не сказала?

Didn't I see what Missis wanted, though she never let on?

Вот это я называю уметь наблюдать.

Dat ar's bobservation, Andy.

Это уж, наверно, от природы у человека бывает такая способность.

I 'spects it's what you may call a faculty.

Она не у каждого есть, но следует все-таки упражняться.

Faculties is different in different peoples, but cultivation of 'em goes a great way."

- Эге! - усмехнулся Энди. - Однако, если бы сегодня утром я не помог тебе "наблюдать", ты вряд ли придумал бы такую штуку.

"I guess if I hadn't helped your bobservation dis mornin', yer wouldn't have seen your way so smart," said Andy.

- Энди, - сказал Сэм, - ты способный паренек, в этом нет сомнения.

"Andy," said Sam, "you's a promisin' child, der an't no manner o' doubt.

Я самого лучшего мнения о тебе и нисколько не стыжусь позаимствовать у тебя хорошую мысль.

I thinks lots of yer, Andy; and I don't feel no ways ashamed to take idees from you.

Ни на кого не следует глядеть сверху вниз, Энди. Ведь даже и самый умный человек может иной раз попасть впросак.

We oughtenter overlook nobody, Andy, cause the smartest on us gets tripped up sometimes.

Но, знаешь, давай-ка зайдем в дом.

And so, Andy, let's go up to the house now.

Я уверен, что миссис сегодня припасла для нас что-нибудь вкусное.

I'll be boun' Missis'll give us an uncommon good bite, dis yer time."

Глава VII

CHAPTER VII

Любовь матери

The Mother's Struggle

Трудно вообразить себе человеческое существо более несчастное и одинокое, чем Элиза с той минуты, как она покинула хижину дяди Тома.

It is impossible to conceive of a human creature more wholly desolate and forlorn than Eliza, when she turned her footsteps from Uncle Tom's cabin.

К мыслям о страданиях и опасностях, которым подвергался ее муж, и к страху за ребенка присоединилось смутное чувство ужаса перед тем риском, на который она пошла, покинув дом, где привыкла считать себя родной, и лишившись поддержки женщины, которую любила и почитала.

Her husband's suffering and dangers, and the danger of her child, all blended in her mind, with a confused and stunning sense of the risk she was running, in leaving the only home she had ever known, and cutting loose from the protection of a friend whom she loved and revered.

Разлука со всем, что было знакомо и дорого, - с местами, где она росла, с деревьями, в тени которых играла, с рощей, где она в счастливые дни бродила со своим молодым мужем, - все это сейчас причиняло ей особую боль. Образы прошлого, вставая перед ней при неровном мерцании звезд, словно с укоризной глядели на нее, спрашивая, куда она направляет свои шаги.

Then there was the parting from every familiar object,-the place where she had grown up, the trees under which she had played, the groves where she had walked many an evening in happier days, by the side of her young husband,-everything, as it lay in the clear, frosty starlight, seemed to speak reproachfully to her, and ask her whither could she go from a home like that?

Но материнская любовь, доведенная почти до безумия близостью страшной опасности, брала верх над всеми другими чувствами.

But stronger than all was maternal love, wrought into a paroxysm of frenzy by the near approach of a fearful danger.

Мальчик был достаточно велик, чтобы идти с ней рядом. При обычных обстоятельствах она вела бы его за руку, но сейчас ее охватывал трепет при одной мысли о возможности выпустить его из своих объятий, и, все ускоряя шаг, она судорожно прижимала его к груди.

Her boy was old enough to have walked by her side, and, in an indifferent case, she would only have led him by the hand; but now the bare thought of putting him out of her arms made her shudder, and she strained him to her bosom with a convulsive grasp, as she went rapidly forward.

Подмерзшая земля скрипела у нее под ногами. Элиза задрожала, уловив этот звук. Каждый сорвавшийся лист, каждая мелькнувшая тень заставляли кровь волной приливать к сердцу.

The frosty ground creaked beneath her feet, and she trembled at the sound; every quaking leaf and fluttering shadow sent the blood backward to her heart, and quickened her footsteps.

Она сама дивилась силе, внезапно проснувшейся в ней: с легкостью, будто пушинку, несла она на руках тяжелого ребенка. Каждая новая вспышка страха увеличивала эту сверхъестественную силу и заставляла ее ускорять шаг. Побледневшие губы не переставая шептали: "Господи, помоги мне и спаси!"

She wondered within herself at the strength that seemed to be come upon her; for she felt the weight of her boy as if it had been a feather, and every flutter of fear seemed to increase the supernatural power that bore her on, while from her pale lips burst forth, in frequent ejaculations, the prayer to a Friend above-"Lord, help! Lord, save me!"

О вы, матери, читающие эти строки, если бы это вашего Генри должны были поутру оторвать от вас, если бы вы своими глазами видели грубого и безжалостного торговца, узнали бы, что уже подписан акт о продаже, если б времени на то, чтобы спастись, у вас оставалось от полуночи до утра, как быстро несли бы вас ваши ноги, сколько миль[10 - Миля - английская путевая мера длины, равная 1609 метрам.] пробежали бы вы за эти короткие часы, прижимая к груди свою драгоценную ношу, чувствуя на плече любимую головку спящего ребенка, а вокруг шеи обвивающие ее маленькие ручонки!..

If it were your Harry, mother, or your Willie, that were going to be torn from you by a brutal trader, tomorrow morning,-if you had seen the man, and heard that the papers were signed and delivered, and you had only from twelve o'clock till morning to make good your escape,-how fast could you walk? How many miles could you make in those few brief hours, with the darling at your bosom,-the little sleepy head on your shoulder,-the small, soft arms trustingly holding on to your neck?

Мальчик спал.

For the child slept.

Вначале непривычная обстановка и беспокойство не давали ему уснуть, но мать так настойчиво приказывала ему не разговаривать, сдерживать каждый вздох, так твердо уверяла его, что непременно спасет его, если только он не будет шуметь, что он, успокоившись и положив головку к ней на плечо, уже совсем сонным голосом спросил:

At first, the novelty and alarm kept him waking; but his mother so hurriedly repressed every breath or sound, and so assured him that if he were only still she would certainly save him, that he clung quietly round her neck, only asking, as he found himself sinking to sleep,

- Мамми, а что, если я усну?

"Mother, I don't need to keep awake, do I?"

- Спи, любименький мой, спи, если хочешь.

"No, my darling; sleep, if you want to."

- Но, мамми, ты не отдашь меня тому злому дяде, если я усну?

"But, mother, if I do get asleep, you won't let him get me?"

- Нет, нет, успокойся, детка моя! - прошептала мать, еще больше бледнея.

"No! so may God help me!" said his mother, with a paler cheek, and a brighter light in her large dark eyes.

- Наверное не отдашь, мамми?

"You're sure, an't you, mother?"

- Не отдам, не отдам, - ответила мать, и уверенность, с которой она произнесла эти слова, поразила ее самое: казалось, они были подсказаны ей кем-то другим, какой-то силой, владевшей всем ее существом. Мальчик снова уронил усталую головку к ней на плечо и вскоре уснул.

"Yes, sure!" said the mother, in a voice that startled herself; for it seemed to her to come from a spirit within, that was no part of her; and the boy dropped his little weary head on her shoulder, and was soon asleep.

Прикосновение теплых ручек, легкое дыхание, касавшееся ее затылка, разжигали в ней пламя жизни.

How the touch of those warm arms, the gentle breathings that came in her neck, seemed to add fire and spirit to her movements!

Казалось, что каждое движение ребенка вливает во все ее тело неиссякаемый поток энергии.

It seemed to her as if strength poured into her in electric streams, from every gentle touch and movement of the sleeping, confiding child.

Кустарник, лес - все это словно в тумане проносилось мимо. Позади, одно за другим, оставались знакомые места, но Элиза не решалась передохнуть, пока на рассвете не вышла на проезжую дорогу. Много миль отделяли ее от родных.

Sublime is the dominion of the mind over the body, that, for a time, can make flesh and nerve impregnable, and string the sinews like steel, so that the weak become so mighty. The boundaries of the farm, the grove, the wood-lot, passed by her dizzily, as she walked on; and still she went, leaving one familiar object after another, slacking not, pausing not, till reddening daylight found her many a long mile from all traces of any familiar objects upon the open highway.

Элиза нередко сопровождала свою госпожу, когда та отправлялась в гости к своим родственникам, проживавшим в городе Т., недалеко от реки Огайо, поэтому она хорошо знала дорогу.

She had often been, with her mistress, to visit some connections, in the little village of T-, not far from the Ohio river, and knew the road well.

Дойти туда, перебраться через Огайо - вот путь, который она наметила в первые минуты. Дальше - полная неизвестность. Надеяться ей было не на кого.

To go thither, to escape across the Ohio river, were the first hurried outlines of her plan of escape; beyond that, she could only hope in God.

На дороге стали появляться запряженные лошадьми повозки, и Элиза, несмотря на владевшее ею возбуждение, поняла, что ее расстроенное лицо и торопливый шаг могут привлечь к ней внимание и показаться подозрительными.

When horses and vehicles began to move along the highway, with that alert perception peculiar to a state of excitement, and which seems to be a sort of inspiration, she became aware that her headlong pace and distracted air might bring on her remark and suspicion.

Спустив с рук ребенка, она привела в порядок свою одежду и, взяв мальчика за руку, двинулась дальше, умеряя шаг настолько, чтобы не обращать на себя внимания проезжих.

She therefore put the boy on the ground, and, adjusting her dress and bonnet, she walked on at as rapid a pace as she thought consistent with the preservation of appearances.

В узелке у нее были завязаны печенье и яблоки. Время от времени она бросала яблоко вперед на дорогу, яблоко катилось несколько шагов, и мальчик бросался за ним вдогонку. Этот прием помог ей преодолеть не одну полумилю.

In her little bundle she had provided a store of cakes and apples, which she used as expedients for quickening the speed of the child, rolling the apple some yards before them, when the boy would run with all his might after it; and this ruse, often repeated, carried them over many a half-mile.

Несколько времени спустя они поравнялись с небольшой густой рощей, которую пересекал прозрачный ручей.

After a while, they came to a thick patch of woodland, through which murmured a clear brook.

Ребенок пожаловался на голод и жажду. Элиза перебралась с ним через изгородь, уселась позади большой скалы, скрывавшей их от глаз проезжих, и достала из узелка завтрак для мальчика.

As the child complained of hunger and thirst, she climbed over the fence with him; and, sitting down behind a large rock which concealed them from the road, she gave him a breakfast out of her little package.

Малыш удивился, что она сама ничего не ест. Обхватив ручонкой ее шею, он пытался засунуть ей в рот кусочек пирожка. Но она не в силах была ничего проглотить.

The boy wondered and grieved that she could not eat; and when, putting his arms round her neck, he tried to wedge some of his cake into her mouth, it seemed to her that the rising in her throat would choke her.

- Нет, нет, родной! Мама не может есть, пока ты не будешь в безопасности!..

"No, no, Harry darling! mother can't eat till you are safe!

Нам нужно идти дальше, все дальше, пока мы не доберемся до реки.

We must go on-on-till we come to the river!"

Она снова поспешно выбралась на дорогу и пошла вперед, делая над собою невероятные усилия, чтобы сохранить спокойствие и размеренность движений.

And she hurried again into the road, and again constrained herself to walk regularly and composedly forward.

Элиза находилась уже в нескольких милях за пределами тех мест, где ей могли встретиться знакомые.

She was many miles past any neighborhood where she was personally known.

Но если бы ей и встретился кто-нибудь из людей, лично знавших ее, то вряд ли у него могло бы возникнуть подозрение, что она убежала, так как всем было известно хорошее отношение к ней ее хозяев.

If she should chance to meet any who knew her, she reflected that the well-known kindness of the family would be of itself a blind to suspicion, as making it an unlikely supposition that she could be a fugitive.

Успокаивало Элизу также и то, что она и ребенок были настолько белы, что об их негритянском происхождении можно было догадаться, только пристально вглядевшись в них. Поэтому она надеялась проскользнуть незамеченной.

As she was also so white as not to be known as of colored lineage, without a critical survey, and her child was white also, it was much easier for her to pass on unsuspected.

Именно это обстоятельство придало ей решимости около полудня завернуть в приветливый фермерский домик, чтобы хоть немного отдохнуть и подкрепиться едой.

On this presumption, she stopped at noon at a neat farmhouse, to rest herself, and buy some dinner for her child and self; for, as the danger decreased with the distance, the supernatural tension of the nervous system lessened, and she found herself both weary and hungry.

Пожилая фермерша была, видимо, рада возможности поболтать и приняла на веру заявление беглянки, что она отправляется на неделю погостить к друзьям. "Ах, если бы это была правда!" - думала Элиза.

The good woman, kindly and gossipping, seemed rather pleased than otherwise with having somebody come in to talk with; and accepted, without examination, Eliza's statement, that she "was going on a little piece, to spend a week with her friends, "-all which she hoped in her heart might prove strictly true.

За час до захода солнца Элиза в полном изнеможении, с израненными ногами, но все еще бодрая духом, достигла городка Т. на Огайо.

An hour before sunset, she entered the village of T-, by the Ohio river, weary and foot-sore, but still strong in heart.

Первый взгляд ее был обращен к реке, отделявшей ее от земли обетованной.

Her first glance was at the river, which lay, like Jordan, between her and the Canaan of liberty on the other side.

Уже наступила весна, река вздулась и рвалась вперед. Огромные ледяные глыбы неслись по мутным волнам.

It was now early spring, and the river was swollen and turbulent; great cakes of floating ice were swinging heavily to and fro in the turbid waters.

Со стороны Кентукки берег далеко вдавался в воду, а на противоположной стороне, в изгибе реки, лед задерживался и, громоздясь, закрывал весь узкий проток, образуя как бы огромный волнистый движущийся плот, загораживающий всю реку и доходящий почти до самого кентуккийского берега.

Owing to the peculiar form of the shore on the Kentucky side, the land bending far out into the water, the ice had been lodged and detained in great quantities, and the narrow channel which swept round the bend was full of ice, piled one cake over another, thus forming a temporary barrier to the descending ice, which lodged, and formed a great, undulating raft, filling up the whole river, and extending almost to the Kentucky shore.

Элиза на мгновение остановилась и с первого же взгляда оценила всю трудность положения. Ясно было, что паро?м при таких условиях не ходит. Она направилась к небольшой таверне на берегу, чтобы узнать, как обстоит дело с перевозом.

Eliza stood, for a moment, contemplating this unfavorable aspect of things, which she saw at once must prevent the usual ferry-boat from running, and then turned into a small public house on the bank, to make a few inquiries.

Хозяйка, занятая приготовлением ужина, сразу же обернулась, услышав печальный и мягкий голос Элизы.

The hostess, who was busy in various fizzing and stewing operations over the fire, preparatory to the evening meal, stopped, with a fork in her hand, as Eliza's sweet and plaintive voice arrested her. "What is it?" she said.

- Нет ли здесь лодки, на которой можно было бы переправиться в Б.? - спросила она.

"Isn't there any ferry or boat, that takes people over to B-, now?" she said.

- Нет, лодки еще не ходят, - ответила женщина.

"No, indeed!" said the woman; "the boats has stopped running."

Отчаяние, отразившееся на лице Элизы, поразило хозяйку.

Eliza's look of dismay and disappointment struck the woman, and she said, inquiringly,

- Вам необходимо переправиться? - спросила она. - Кто-нибудь заболел?

"May be you're wanting to get over?-anybody sick?

Вы как будто очень волнуетесь?

Ye seem mighty anxious?"

- У меня там ребенок, он в большой опасности, -проговорила Элиза. - Я узнала об этом только вчера вечером и сегодня прошла пешком большое расстояние, надеясь попасть на паро?м.

"I've got a child that's very dangerous," said Eliza. "I never heard of it till last night, and I've walked quite a piece today, in hopes to get to the ferry."

- Какая неудача, - сказала женщина, в которой заговорили материнские чувства. - Мне вас очень жаль!..

"Well, now, that's onlucky," said the woman, whose motherly sympathies were much aroused; "I'm re'lly consarned for ye.

Соломон! - крикнула она в окошко в сторону маленького сарайчика, стоявшего во дворе.

Solomon!" she called, from the window, towards a small back building.

В дверях сарая показался человек в кожаном фартуке.

A man, in leather apron and very dirty hands, appeared at the door.

- Скажи-ка, Сол, - обратилась к нему хозяйка, -сосед ведь, кажется, собирался сегодня ночью перевезти на тот берег бочки, не так ли?

"I say, Sol," said the woman, "is that ar man going to tote them bar'ls over tonight?"

- Он сказал, что попытается, если только будет возможно, - ответил Соломон.

"He said he should try, if 't was any way prudent," said the man.

- Один человек собирается сегодня ночью, если удастся, переправить на тот берег товар, -пояснила хозяйка. - Он зайдет сюда поужинать. Вам лучше всего подождать его.

"There's a man a piece down here, that's going over with some truck this evening, if he durs' to; he'll be in here to supper tonight, so you'd better set down and wait.

Какой хорошенький мальчик, - продолжала она, протягивая ему пирожок.

That's a sweet little fellow," added the woman, offering him a cake.

Но ребенок, измученный усталостью, в ответ только заплакал.

But the child, wholly exhausted, cried with weariness.

- Мальчик не привык много ходить, - сказала Элиза. - Он переутомился.

"Poor fellow! he isn't used to walking, and I've hurried him on so," said Eliza.

- Внесите его сюда, - проговорила женщина, открывая дверь в маленькую комнату, где стояла удобная кровать.

"Well, take him into this room," said the woman, opening into a small bed-room, where stood a comfortable bed.

Элиза уложила усталого ребенка и держала его ручки в своих руках, пока он не заснул.

Eliza laid the weary boy upon it, and held his hands in hers till he was fast asleep.

Для нее самой не могло быть покоя.

For her there was no rest.

Мысль о преследователях безжалостно гнала ее вперед, и она не могла отвести тоскующих глаз от бурлящих вод, отделявших ее от свободы.

As a fire in her bones, the thought of the pursuer urged her on; and she gazed with longing eyes on the sullen, surging waters that lay between her and liberty.

Теперь мы на некоторое время покинем Элизу и обратимся к ее преследователям.

Here we must take our leave of her for the present, to follow the course of her pursuers.

Хотя миссис Шельби и обещала, что обед будет подан немедленно, но ряд причин задержал выполнение этого обещания.

Though Mrs. Shelby had promised that the dinner should be hurried on table, yet it was soon seen, as the thing has often been seen before, that it required more than one to make a bargain.

Приказание миссис Шельби, данное в присутствии мистера Хеллея, было передано тетушке Хлое по меньшей мере дюжиной юных гонцов, но почтенная повариха только пробормотала что-то нечленораздельное, покачала головой и продолжала выполнять свои обязанности с величайшим спокойствием и тщательностью.

So, although the order was fairly given out in Haley's hearing, and carried to Aunt Chloe by at least half a dozen juvenile messengers, that dignitary only gave certain very gruff snorts, and tosses of her head, and went on with every operation in an unusually leisurely and circumstantial manner.

Среди слуг царила уверенность, что миссис не очень-то будет гневаться за промедление, и просто удивительно, сколько неожиданных происшествий сразу же стали замедлять ход дела.

For some singular reason, an impression seemed to reign among the servants generally that Missis would not be particularly disobliged by delay; and it was wonderful what a number of counter accidents occurred constantly, to retard the course of things.

Какой-то незадачливый поваренок пролил подливку, приготовленную к жаркому, другой споткнулся, неся воду, и вынужден был вторично отправиться к водокачке, у третьего из рук выскользнула тарелка с маслом. Время от времени в кухне появлялся какой-нибудь вестник, сообщавший, что Хеллей от нетерпения не в силах усидеть на месте и ежеминутно подбегает к окну или выскакивает в переднюю.

One luckless wight contrived to upset the gravy; and then gravy had to be got up de novo, with due care and formality, Aunt Chloe watching and stirring with dogged precision, answering shortly, to all suggestions of haste, that she "warn't a going to have raw gravy on the table, to help nobody's catchings." One tumbled down with the water, and had to go to the spring for more; and another precipitated the butter into the path of events; and there was from time to time giggling news brought into the kitchen that "Mas'r Haley was mighty oneasy, and that he couldn't sit in his cheer no ways, but was a walkin' and stalkin' to the winders and through the porch." " Sarves him right!" said Aunt Chloe, indignantly. "He'll get wus nor oneasy, one of these days, if he don't mend his ways. His master'll be sending for him, and then see how he'll look!" "He'll go to torment, and no mistake," said little Jake.

- Так ему и надо! - проворчала тетушка Хлоя. -Он, наверно, попадет в ад! - воскликнул маленький Джек. - Он это заслужил, - с гневом проговорила тетушка Хлоя. - Он разбил много, много сердец, и они взывают к мщению. И поверьте, поверьте, он будет наказан!

"He desarves it!" said Aunt Chloe, grimly; "he's broke a many, many, many hearts,-I tell ye all!" she said, stopping, with a fork uplifted in her hands; "it's like what Mas'r George reads in Ravelations,-souls a callin' under the altar! and a callin' on the Lord for vengeance on sich!-and by and by the Lord he'll hear 'em-so he will!"

Все, раскрыв рот, прислушивались к словам тетушки Хлои. Обед был уже благополучно подан на стол, и в кухне оставалось достаточно времени для разговоров.

Aunt Chloe, who was much revered in the kitchen, was listened to with open mouth; and, the dinner being now fairly sent in, the whole kitchen was at leisure to gossip with her, and to listen to her remarks.

- Он вечно будет гореть в аду, не правда ли? -спросил Энди.

"Sich'll be burnt up forever, and no mistake; won't ther?" said Andy.

- Посмотрел бы я, как он горит! - воскликнул маленький Джек.

"I'd be glad to see it, I'll be boun'," said little Jake.

- Дети мои! - раздался голос, при звуке которого все вздрогнули.

"Chil'en!" said a voice, that made them all start.

То был голос дяди Тома. Он вошел незамеченным и слышал весь разговор.

It was Uncle Tom, who had come in, and stood listening to the conversation at the door.

- Дети мои, - повторил он. - Вы сами не понимаете, что? говорите.

"Chil'en!" he said, "I'm afeard you don't know what ye're sayin'.

Вечность - страшное слово, страшно даже вообразить ее себе.

Forever is a dre'ful word, chil'en; it's awful to think on 't.

Вечных мучений нельзя желать ни одному человеческому существу.

You oughtenter wish that ar to any human crittur."

- Никому не пожелаем, кроме торговцев людьми, -ответил Энди. - А им это следует пожелать! Они такие негодяи.

"We wouldn't to anybody but the soul-drivers," said Andy; "nobody can help wishing it to them, they 's so awful wicked."

- Да разве не восстает против них сама природа! -воскликнула тетушка Хлоя. - Разве они не отрывают младенца от груди матери? Не уводят разве силой маленьких детишек, которые с плачем цепляются за платья своих матерей?

"Don't natur herself kinder cry out on 'em?" said Aunt Chloe. "Don't dey tear der suckin' baby right off his mother's breast, and sell him, and der little children as is crying and holding on by her clothes,-don't dey pull 'em off and sells 'em?

Не разлучают они разве мужа с женой? -продолжала она со слезами. - А чувствуют ли они при этом хоть каплю жалости? Пьют себе, курят, будто сделали самое обыкновенное дело.

Don't dey tear wife and husband apart?" said Aunt Chloe, beginning to cry, "when it's jest takin' the very life on 'em?-and all the while does they feel one bit, don't dey drink and smoke, and take it oncommon easy?

Если черти таких злодеев не заберут себе, то зачем вообще-то черти нужны!

Lor, if the devil don't get them, what's he good for?"

Закрыв лицо клетчатым передником, тетушка Хлоя громко зарыдала.

And Aunt Chloe covered her face with her checked apron, and began to sob in good earnest.

- Нужно уметь прощать своим врагам, - произнес Том, пытаясь найти для нее, да и для себя утешение.

"Pray for them that 'spitefully use you, the good book says," says Tom.

- Прощать негодяям? - вскрикнула тетушка Хлоя. - Нет, это мне не под силу!

"Pray for 'em!" said Aunt Chloe; "Lor, it's too tough! I can't pray for 'em."

- Подумай, Хлоя, о том, что делается в душе такого торговца рабами, и радуйся, что ты не похожа на него, - сказал Том. - Я предпочитаю быть тысячу раз проданным, чем отвечать перед своей совестью за поступки, подобные тем, которые совершает этот человек.

"It's natur, Chloe, and natur 's strong," said Tom, "but the Lord's grace is stronger; besides, you oughter think what an awful state a poor crittur's soul 's in that'll do them ar things,-you oughter thank God that you an't like him, Chloe. I'm sure I'd rather be sold, ten thousand times over, than to have all that ar poor crittur's got to answer for." "So 'd I, a heap," said Jake. "Lor, shouldn't we cotch it, Andy?" Andy shrugged his shoulders, and gave an acquiescent whistle.

Меня очень радует, - продолжал Том, - что наш господин не уехал сегодня утром, как собирался. Мне это было бы больнее, чем то, что он меня продал.

"I'm glad Mas'r didn't go off this morning, as he looked to," said Tom; "that ar hurt me more than sellin', it did.

Я ведь знаю его с юных лет. Теперь, когда я видел мастера, я готов примириться со своей судьбой.

Mebbe it might have been natural for him, but 't would have come desp't hard on me, as has known him from a baby; but I've seen Mas'r, and I begin ter feel sort o' reconciled to the Lord's will now.

Ведь у него не было другого выхода. Боюсь только, что здесь все развалится, когда меня не будет. Нельзя ожидать, что мастер будет так тщательно следить за всем и смотреть за порядком, как это делал я.

Mas'r couldn't help hisself; he did right, but I'm feared things will be kinder goin' to rack, when I'm gone Mas'r can't be spected to be a pryin' round everywhar, as I've done, a keepin' up all the ends. The boys all means well, but they 's powerful car'less.

Вот это меня беспокоит.

That ar troubles me."

Но тут раздался звонок, и Тома позвали в гостиную.

The bell here rang, and Tom was summoned to the parlor.

- Том, - мягко произнес мистер Шельби. - Прошу тебя иметь в виду, что я поручился за тебя и вынужден буду заплатить этому джентльмену тысячу долларов, если тебя не окажется на месте, когда он тебя потребует. Сегодня он будет занят своими делами, и ты свободен на весь день.

"Tom," said his master, kindly, "I want you to notice that I give this gentleman bonds to forfeit a thousand dollars if you are not on the spot when he wants you; he's going today to look after his other business, and you can have the day to yourself.

Отправляйся куда тебе угодно, старина.

Go anywhere you like, boy."

- Благодарю вас, сэр, - сказал Том.

"Thank you, Mas'r," said Tom.

- Берегись, - вмешался торговец, - и не пробуй сыграть какую-нибудь из ваших негритянских штучек. Не то я потребую с твоего господина всю неустойку в тысячу долларов до последнего цента.

"And mind yourself," said the trader, "and don't come it over your master with any o' yer nigger tricks; for I'll take every cent out of him, if you an't thar.

Если б он послушался меня, то не доверял бы ни одному из вас. Все вы готовы ускользнуть, как угри.

If he'd hear to me, he wouldn't trust any on ye-slippery as eels!"

- Мастер, - произнес Том, выпрямившись и обращаясь к мистеру Шельби, - мне было ровно восемь лет, когда старая миссис положила мне вас на руки. Вам тогда и году еще не было.

"Mas'r," said Tom,-and he stood very straight,-"I was jist eight years old when ole Missis put you into my arms, and you wasn't a year old.

И она сказала мне:

'Thar,' says she,

"Том, он будет твоим молодым хозяином. Береги его хорошенько".

'Tom, that's to be your young Mas'r; take good care on him,' says she.

И вот теперь я спрашиваю вас, мастер: разве я когда-нибудь не сдержал своего слова или отказал в повиновении?

And now I jist ask you, Mas'r, have I ever broke word to you, or gone contrary to you, 'specially since I was a Christian?"

Мистер Шельби растрогался, слезы навернулись у него на глазах.

Mr. Shelby was fairly overcome, and the tears rose to his eyes.

- Дорогой мой, - произнес он. - Ты говоришь чистую правду, и будь я в силах хоть что-нибудь изменить, я не продал бы тебя ни за что на свете.

"My good boy," said he, "the Lord knows you say but the truth; and if I was able to help it, all the world shouldn't buy you."

- И клянусь тебе, - добавила миссис Шельби, - мы выкупим тебя, как только мне удастся раздобыть необходимые средства.

"And sure as I am a Christian woman," said Mrs. Shelby, "you shall be redeemed as soon as I can any bring together means.

Мистер Хеллей, - обратилась она к торговцу, - не забудьте написать мне, кому вы его продали.

Sir," she said to Haley, "take good account of who you sell him to, and let me know."

- Охотно сделаю это, - сказал Хеллей. - Кто знает, может быть, я уже через год привезу его вам обратно.

"Lor, yes, for that matter," said the trader, "I may bring him up in a year, not much the wuss for wear, and trade him back."

Будем надеяться, что он будет не слишком изнурен работой и еще пригодится вам. - Вы не окажетесь в убытке, - произнесла миссис Шельби.

"I'll trade with you then, and make it for your advantage," said Mrs. Shelby.

- Разумеется, - ответил Хеллей. - Я с одинаковым удовольствием продаю свой товар на Юг и на Север. Не все ли мне равно, куда везти их - вверх или вниз по реке, лишь бы заработать.

"Of course," said the trader, "all 's equal with me; li'ves trade 'em up as down, so I does a good business.

Наш брат, мадам, ведь хочет жить, как и всякий другой.

All I want is a livin', you know, ma'am; that's all any on us wants, I, s'pose."

Мистер и миссис Шельби в глубине души были возмущены такой наглой фамильярностью работорговца, но оба они отдавали себе отчет в необходимости сдерживаться.

Mr. and Mrs. Shelby both felt annoyed and degraded by the familiar impudence of the trader, and yet both saw the absolute necessity of putting a constraint on their feelings.

Чем больше он проявлял бессердечия и эгоизма, тем острее становились опасения миссис Шельби за судьбу Элизы и ребенка, если работорговцу удастся догнать их. Поэтому миссис Шельби готова была пустить в ход любую из женских уловок, она соглашалась с ним, весело болтала -делала все, что было в ее силах, чтобы время для него проходило незаметно.

The more hopelessly sordid and insensible he appeared, the greater became Mrs. Shelby's dread of his succeeding in recapturing Eliza and her child, and of course the greater her motive for detaining him by every female artifice. She therefore graciously smiled, assented, chatted familiarly, and did all she could to make time pass imperceptibly.

В два часа Сэм и Энди подвели к крыльцу лошадей, которым, судя по их бодрому и свежему виду, утренняя пробежка пошла на пользу.

At two o'clock Sam and Andy brought the horses up to the posts, apparently greatly refreshed and invigorated by the scamper of the morning.

Сэм после обеда был преисполнен невероятным рвением и усердием.

Sam was there new oiled from dinner, with an abundance of zealous and ready officiousness.

Как только Хеллей приблизился к нему, он, обернувшись к Энди, принялся хвастать, что стоит ему только взять дело хорошенько в свои руки, и успех будет обеспечен.

As Haley approached, he was boasting, in flourishing style, to Andy, of the evident and eminent success of the operation, now that he had "farly come to it."

- Разве у вашего господина нет собак? - спросил Хеллей, собираясь сесть на лошадь.

"Your master, I s'pose, don't keep no dogs," said Haley, thoughtfully, as he prepared to mount.

- Как же! Много собак! - торжествуя, воскликнул Сэм. - Поглядите, вон Бруно, он здорово лает. Кроме того, почти каждый из наших негров держит собаку, кто какую.

"Heaps on 'em," said Sam, triumphantly; "thar's Bruno-he's a roarer! and, besides that, 'bout every nigger of us keeps a pup of some natur or uther."

Хеллей грубо выругался.

"Poh!" said Haley,-and he said something else, too, with regard to the said dogs, at which Sam muttered, "I don't see no use cussin' on 'em, no way."

- Но ваш господин не держит собак для охоты на негров! - сказал он презрительно. - Уверен, что не держит!

"But your master don't keep no dogs (I pretty much know he don't) for trackin' out niggers."

Сэм прекрасно понял, что? именно Хеллей имеет в виду, но ответил с самым глупым видом: - У всех наших собак прекрасное чутье; по-моему, это как раз такие, как надо.

Sam knew exactly what he meant, but he kept on a look of earnest and desperate simplicity. "Our dogs all smells round considable sharp.

Только им не приходилось участвовать в такой охоте.

I spect they's the kind, though they han't never had no practice.

Они все могут найти, стоит им только дать волю.

They 's far dogs, though, at most anything, if you'd get 'em started.

Бруно, сюда! - И он свистом подозвал тяжеловесного водолаза, который, неуклюже подпрыгивая, бросился к нему.

Here, Bruno," he called, whistling to the lumbering Newfoundland, who came pitching tumultuously toward them.

- Иди ты к черту! - выругался Хеллей, поднимаясь в седло. - Садись наконец на лошадь.

"You go hang!" said Haley, getting up. "Come, tumble up now."

Сэм подчинился приказанию, но при этом успел щекотнуть Энди, так что тот громко захохотал. Этот неуместный смех так возмутил Хеллея, что он замахнулся на парня хлыстом.

Sam tumbled up accordingly, dexterously contriving to tickle Andy as he did so, which occasioned Andy to split out into a laugh, greatly to Haley's indignation, who made a cut at him with his riding-whip.

- Садись, Энди, - произнес Сэм с важностью. -Дело серьезное.

"I 's 'stonished at yer, Andy," said Sam, with awful gravity. "This yer's a seris bisness, Andy.

Не шути.

Yer mustn't be a makin' game.

Не так должны мы помогать мастеру.

This yer an't no way to help Mas'r."

- Я поеду прямо к реке, - решительно сказал Хеллей, когда они достигли границы плантации. -Я знаю их повадку: все они устремляются в Канаду.

"I shall take the straight road to the river," said Haley, decidedly, after they had come to the boundaries of the estate. "I know the way of all of 'em,-they makes tracks for the underground."

- Верно, верно, - подтвердил Сэм. - Это правильно.

"Sartin," said Sam, "dat's de idee.

Мастер Хеллей попал в самую точку.

Mas'r Haley hits de thing right in de middle.

Но штука в том, что к реке ведут две дороги: проезжая и обыкновенная, лесная. По какой из них мастер желает ехать?

Now, der's two roads to de river,-de dirt road and der pike,-which Mas'r mean to take?"

Энди с самым невинным видом взглянул на Сэма: он был поражен этим новым открытием в географии. Все же он с горячностью подтвердил слова Сэма, без конца повторяя версию о двух дорогах.

Andy looked up innocently at Sam, surprised at hearing this new geographical fact, but instantly confirmed what he said, by a vehement reiteration.

- Мне так думается, - продолжал Сэм, - что Лиззи выбрала лесную дорогу: по ней меньше народу ходит.

"Cause," said Sam, "I'd rather be 'clined to 'magine that Lizy 'd take de dirt road, bein' it's the least travelled."

Хеллей был, правда, хитрой старой лисой и склонен к недоверчивости, все же довод Сэма показался ему убедительным.

Haley, notwithstanding that he was a very old bird, and naturally inclined to be suspicious of chaff, was rather brought up by this view of the case.

- Если б только вы оба не были такими гнусными лгунами... - пробормотал он в раздумье.

"If yer warn't both on yer such cussed liars, now!" he said, contemplatively as he pondered a moment.

Эти слова ужасно рассмешили Энди. Он немного отстал и так затрясся от хохота, что чуть не свалился с лошади. Зато лицо Сэма оставалось невозмутимо серьезным.

The pensive, reflective tone in which this was spoken appeared to amuse Andy prodigiously, and he drew a little behind, and shook so as apparently to run a great risk of failing off his horse, while Sam's face was immovably composed into the most doleful gravity.

- Мастер, разумеется, может поступать, как ему будет угодно, - снова заговорил Сэм. - Он может выбрать ту дорогу, которую он считает лучшей, наше дело - сторона.

"Course," said Sam, "Mas'r can do as he'd ruther, go de straight road, if Mas'r thinks best,-it's all one to us.

А может быть, все же лучше ехать по большой дороге?

Now, when I study 'pon it, I think de straight road de best, deridedly."

- Она, конечно, избрала самую безлюдную дорогу, - вслух размышлял Хеллей, не обращая внимания на замечания Сэма.

"She would naturally go a lonesome way," said Haley, thinking aloud, and not minding Sam's remark.

- В этом вовсе нельзя быть уверенным, - заметил Сэм. - Женщины всегда все делают по-своему. Они обычно поступают как раз наперекор тому, что нам кажется правильным. Предположишь, что она пошла по одной дороге, на самом же деле она отправилась по другой.

"Dar an't no sayin'," said Sam; "gals is pecular; they never does nothin' ye thinks they will; mose gen'lly the contrary. Gals is nat'lly made contrary; and so, if you thinks they've gone one road, it is sartin you'd better go t' other, and then you'll be sure to find 'em.

По-моему, Лиззи пошла по дороге через болото, поэтому я советую ехать по проезжей.

Now, my private 'pinion is, Lizy took der road; so I think we'd better take de straight one."

Это глубокомысленное замечание относительно слабого пола, по-видимому, не склонило Хеллея к выбору большой дороги. Он решил ехать по дороге через болото и спросил Сэма, когда они на нее выедут.

This profound generic view of the female sex did not seem to dispose Haley particularly to the straight road, and he announced decidedly that he should go the other, and asked Sam when they should come to it.

- Немножечко дальше, - ответил Сэм, подмигивая Энди. - Но я все обдумал, - добавил он очень серьезным тоном. - По-моему, мы напрасно решили ехать по этой дороге.

"A little piece ahead," said Sam, giving a wink to Andy with the eye which was on Andy's side of the head; and he added, gravely, "but I've studded on de matter, and I'm quite clar we ought not to go dat ar way.

Я никогда по ней не ходил, там не встретишь живой души; мы можем заблудиться и неизвестно куда в конце концов попадем.

I nebber been over it no way. It's despit lonesome, and we might lose our way,-whar we'd come to, de Lord only knows."

- И все-таки я поеду именно по этой дороге, -объявил Хеллей.

"Nevertheless," said Haley, "I shall go that way."

- Я сейчас только вспомнил: мне говорили, что внизу у ручья сейчас нет проезда. Не так ли, Энди?

"Now I think on 't, I think I hearn 'em tell that dat ar road was all fenced up and down by der creek, and thar, an't it, Andy?"

Энди не был в этом уверен. Он только слышал об этой дороге, сам же никогда по ней не ходил.

Andy wasn't certain; he'd only "hearn tell" about that road, but never been over it.

Одним словом, он ни за что не отвечает.

In short, he was strictly noncommittal.

Хеллей, считавший, что негры способны только лгать, имел обыкновение учитывать лишь бо?льшую или меньшую вероятность какого-нибудь утверждения. По его мнению, все говорило в пользу дороги, идущей через болото.

Haley, accustomed to strike the balance of probabilities between lies of greater or lesser magnitude, thought that it lay in favor of the dirt road aforesaid.

Он полагал, что Сэм необдуманно сболтнул о ней сначала и сейчас всеми силами пытается отговорить его, чтобы не подвергать Элизу опасности.

The mention of the thing he thought he perceived was involuntary on Sam's part at first, and his confused attempts to dissuade him he set down to a desperate lying on second thoughts, as being unwilling to implicate Liza.

Поэтому сразу, как только Сэм указал ему начало тропинки, Хеллей, не раздумывая, поехал по ней. Сэм и Энди последовали за ним.

When, therefore, Sam indicated the road, Haley plunged briskly into it, followed by Sam and Andy.

Это и в самом деле была старая дорога, ведущая к реке, но уже много лет, после прокладки новой проезжей дороги, совершенно заброшенная.

Now, the road, in fact, was an old one, that had formerly been a thoroughfare to the river, but abandoned for many years after the laying of the new pike.

Примерно с час по ней можно было беспрепятственно ехать верхом, но дальше она была перегорожена заборами и изгородями.

It was open for about an hour's ride, and after that it was cut across by various farms and fences.

Сэму это было отлично известно, и он ехал, сохраняя на своем лице невозмутимое спокойствие.

Sam knew this fact perfectly well,-indeed, the road had been so long closed up, that Andy had never heard of it.

Энди же изредка охал и стонал, жалуясь, что дорога чересчур ухабистая и опасная для больной ноги Джерри.

He therefore rode along with an air of dutiful submission, only groaning and vociferating occasionally that 't was "desp't rough, and bad for Jerry's foot."

- Вот что, - сказал наконец Хеллей. - Я вас хорошо знаю, и вы вашей болтовней не заставите меня отказаться от этой дороги. Поэтому - замолчать!

"Now, I jest give yer warning," said Haley, "I know yer; yer won't get me to turn off this road, with all yer fussin'-so you shet up!"

- Мастер вправе приказывать, - с жалостной покорностью проговорил Сэм. При этом он, однако, снова подмигнул Энди.

"Mas'r will go his own way!" said Sam, with rueful submission, at the same time winking most portentously to Andy, whose delight was now very near the explosive point.

Сэм был в превосходном настроении. Он хвастал своим отличным зрением, ежеминутно оглядывался по сторонам. Временами он вскрикивал, уверяя, что видит женскую шляпу на верхушке дальнего холма, или спрашивал Энди, не кажется ли ему, что это Лиззи пробирается вон там, в глубине долины. Все эти замечания он делал именно тогда, когда дорога была особенно трудна и когда нельзя было гнать лошадей. Таким способом ему удавалось держать Хеллея в состоянии непрерывного напряжения.

Sam was in wonderful spirits,-professed to keep a very brisk lookout,-at one time exclaiming that he saw "a gal's bonnet" on the top of some distant eminence, or calling to Andy "if that thar wasn't 'Lizy' down in the hollow;" always making these exclamations in some rough or craggy part of the road, where the sudden quickening of speed was a special inconvenience to all parties concerned, and thus keeping Haley in a state of constant commotion.

Они ехали уже около часа, как вдруг дорога, спускаясь под уклон, уперлась в хозяйственный двор какой-то большой фермы.

After riding about an hour in this way, the whole party made a precipitate and tumultuous descent into a barn-yard belonging to a large farming establishment.

Кругом не видно было ни души: все рабочие, по-видимому, находились в поле. Но так как сарай стоял как раз поперек дороги, не подлежало сомнению, что ехать дальше в этом направлении было невозможно.

Not a soul was in sight, all the hands being employed in the fields; but, as the barn stood conspicuously and plainly square across the road, it was evident that their journey in that direction had reached a decided finale.

- Не говорил ли я раньше, что так будет? -произнес Сэм с видом оскорбленной невинности. - Как же приезжему господину лучше знать местность, чем человеку, который здесь родился и вырос!

"Wan't dat ar what I telled Mas'r?" said Sam, with an air of injured innocence. "How does strange gentleman spect to know more about a country dan de natives born and raised?"

- Негодяй! - крикнул Хеллей. - Ты это отлично знал!

"You rascal!" said Haley, "you knew all about this."

- Да разве я не говорил, что знаю? - обиженно спросил Сэм. - Но вы не хотели мне верить.

"Didn't I tell yer I knowd, and yer wouldn't believe me?

Я говорил мастеру, что дорога перегорожена и нам будет не проехать. Энди слышал, что я говорил.

I telled Mas'r 't was all shet up, and fenced up, and I didn't spect we could get through,-Andy heard me."

Это трудно было оспаривать, и несчастному работорговцу оставалось только подавить кипевшее в нем бешенство. И все трое, сделав крутой поворот, поехали в сторону большой дороги.

It was all too true to be disputed, and the unlucky man had to pocket his wrath with the best grace he was able, and all three faced to the right about, and took up their line of march for the highway.

Из-за всех этих промедлений преследователи добрались до поселка со значительным опозданием. Мальчик Элизы уже минут сорок как крепко спал, когда Хеллей со своими спутниками подъехал к таверне.

In consequence of all the various delays, it was about three-quarters of an hour after Eliza had laid her child to sleep in the village tavern that the party came riding into the same place.

Элиза, стоявшая у окна, глядела в противоположную сторону, но зоркие глаза Сэма издали заметили ее.

Eliza was standing by the window, looking out in another direction, when Sam's quick eye caught a glimpse of her.

Хеллей и Энди отстали на несколько шагов.

Haley and Andy were two yards behind.

Минута была критическая. Но Сэм умудрился устроить так, что ветер сорвал с его головы шляпу. Он пронзительно вскрикнул, и крик этот привлек внимание Элизы. Она поспешно отступила в глубь комнаты, в то время как всадники пронеслись мимо окна и осадили своих коней у входа у харчевню.

At this crisis, Sam contrived to have his hat blown off, and uttered a loud and characteristic ejaculation, which startled her at once; she drew suddenly back; the whole train swept by the window, round to the front door.

Элиза, казалось, в это мгновение пережила тысячу жизней.

A thousand lives seemed to be concentrated in that one moment to Eliza.

Дверь из ее комнаты вела к реке.

Her room opened by a side door to the river.

Схватив ребенка на руки, она бросилась вниз по ступенькам, ведущим к воде.

She caught her child, and sprang down the steps towards it.

Хеллей заметил ее в то самое мгновение, когда она исчезла в прибрежных кустах. Он соскочил с лошади и, крикнув Сэму и Энди, чтобы они следовали за ним, бросился за беглянкой, как охотничья собака в погоне за дичью.

The trader caught a full glimpse of her just as she was disappearing down the bank; and throwing himself from his horse, and calling loudly on Sam and Andy, he was after her like a hound after a deer.

Ноги Элизы словно не касались земли. В одно мгновение она очутилась у самой воды.

In that dizzy moment her feet to her scarce seemed to touch the ground, and a moment brought her to the water's edge.

Хеллей преследовал ее по пятам. Но воодушевленная порывом, овладевающим человеком только в минуту страшного отчаяния, она, дико вскрикнув, перескочила через мутный поток, отделявший лед от берега, и очутилась на ближайшей льдине.

Right on behind they came; and, nerved with strength such as God gives only to the desperate, with one wild cry and flying leap, she vaulted sheer over the turbid current by the shore, on to the raft of ice beyond.

Это был невероятный прыжок, возможный только в порыве безумия или отчаяния. Хеллей, Сэм и Энди инстинктивно вскрикнули, когда она прыгнула.

It was a desperate leap-impossible to anything but madness and despair; and Haley, Sam, and Andy, instinctively cried out, and lifted up their hands, as she did it.

Большая зеленая льдина покачнулась и затрещала под ее тяжестью, но она ни на мгновение не остановилась.

The huge green fragment of ice on which she alighted pitched and creaked as her weight came on it, but she staid there not a moment.

Все с тем же диким криком, напрягая все силы, она продолжала свой путь, перепрыгивая со льдины на льдину. Спотыкаясь, делая страшные прыжки, скользя и снова подымаясь, она несется дальше и дальше... Она теряет башмак... Чулки свисают клочьями, кровавые следы отмечают каждый ее шаг, но она ничего не видит, не чувствует... Наконец, будто в туманном сне, она различает перед собой берег, какой-то человек спешит ей навстречу и помогает подняться по откосу...

With wild cries and desperate energy she leaped to another and still another cake; stumbling-leaping-slipping-springing upwards again! Her shoes are gone-her stockings cut from her feet-while blood marked every step; but she saw nothing, felt nothing, till dimly, as in a dream, she saw the Ohio side, and a man helping her up the bank.

- Ты смелая девушка, кто бы ты ни была! -вскрикнув от удивления, проговорил неизвестный.

"Yer a brave gal, now, whoever ye ar!" said the man, with an oath.

Элиза взглянула на него и узнала знакомого фермера.

Eliza recognized the voice and face for a man who owned a farm not far from her old home.

- О мистер Саймс, спасите меня, умоляю вас, спасите, спрячьте меня! - воскликнула Элиза.

"O, Mr. Symmes!-save me-do save me-do hide me!" said Elia.

- Как? Что я вижу?

"Why, what's this?" said the man.

Да ведь это служанка Шельби!

"Why, if 'tan't Shelby's gal!"

- Мой сын... этот мальчик... его продали.

"My child!-this boy!-he'd sold him!

Вон там стоит его хозяин, - показывая на противоположный берег, проговорила Элиза. - О мистер Саймс, ведь у вас самого есть мальчик!..

There is his Mas'r," said she, pointing to the Kentucky shore. "O, Mr. Symmes, you've got a little boy!"

- Да, есть, - сказал Саймс, с грубоватой ласковостью помогая ей взобраться на берег. - Но, кроме того, ты храбрая девчонка, а я ценю смелость, где бы я ее ни встречал.

"So I have," said the man, as he roughly, but kindly, drew her up the steep bank. "Besides, you're a right brave gal. I like grit, wherever I see it."

Поднявшись на откос, Саймс остановился.

When they had gained the top of the bank, the man paused.

- Я охотно бы помог тебе, - сказал он, - но я не знаю, куда мне тебя деть.

"I'd be glad to do something for ye," said he; "but then there's nowhar I could take ye.

Самое большее, что я могу сделать, это посоветовать тебе: пойди туда. - Он указал ей на большой белый дом, расположенный несколько в стороне от главной улицы поселка. - Пойди туда. Люди там хорошие, и они помогут тебе, у них есть опыт в таких делах.

The best I can do is to tell ye to go thar," said he, pointing to a large white house which stood by itself, off the main street of the village. "Go thar; they're kind folks. Thar's no kind o' danger but they'll help you,-they're up to all that sort o' thing."

- Благодарю, благодарю вас! - с глубоким чувством сказала Элиза.

"The Lord bless you!" said Eliza, earnestly. "No 'casion, no 'casion in the world," said the man. "What I've done's of no 'count." "And, oh, surely, sir, you won't tell any one!" "Go to thunder, gal! What do you take a feller for? In course not," said the man. "Come, now, go along like a likely, sensible gal, as you are. You've arnt your liberty, and you shall have it, for all me."

Прижав к груди ребенка, быстрыми, твердыми шагами она двинулась дальше.

The woman folded her child to her bosom, and walked firmly and swiftly away.

Саймс поглядел ей вслед.

The man stood and looked after her.

"Ну, Шельби, пожалуй, не сочтет это за добрососедскую услугу, - подумал он. - Что ж, если ему когда-нибудь при подобных же обстоятельствах попадется какая-нибудь из моих негритянок, пусть отплатит мне той же монетой.

"Shelby, now, mebbe won't think this yer the most neighborly thing in the world; but what's a feller to do? If he catches one of my gals in the same fix, he's welcome to pay back. Somehow I never could see no kind o' critter a strivin' and pantin', and trying to clar theirselves, with the dogs arter 'em and go agin 'em.

Я не буду в претензии. И почему это я обязан заниматься ловлей чужих невольников?"

Besides, I don't see no kind of 'casion for me to be hunter and catcher for other folks, neither."

Так рассуждал этот небогатый житель Кентукки, плохо осведомленный о законах своей страны. Но именно эта неосведомленность и заставляла его поступать так, как подобает благородному человеку. Знай он несколько лучше американские законы, он, вероятно, поступил бы иначе.

So spoke this poor, heathenish Kentuckian, who had not been instructed in his constitutional relations, and consequently was betrayed into acting in a sort of Christianized manner, which, if he had been better situated and more enlightened, he would not have been left to do.

Ошеломленный, стоял Хеллей и смотрел, пока Элиза не исчезла из виду, достигнув противоположного берега. Тогда только он с растерянным видом повернулся к Сэму и Энди.

Haley had stood a perfectly amazed spectator of the scene, till Eliza had disappeared up the bank, when he turned a blank, inquiring look on Sam and Andy.

- Вот так история! - молвил Сэм.

"That ar was a tolable fair stroke of business," said Sam.

- В этой девке сидит дьявол! - злобно крикнул Хеллей. - Она прыгала, как дикая кошка!

"The gal 's got seven devils in her, I believe!" said Haley. "How like a wildcat she jumped!"

- Н-да, - протянул Сэм, почесывая голову, -надеюсь, мастер не заставит нас переправляться по этой дороге.

"Wal, now," said Sam, scratching his head, "I hope Mas'r'll 'scuse us trying dat ar road.

Боюсь, у меня не хватит ловкости. - Сэм весело хихикнул.

Don't think I feel spry enough for dat ar, no way!" and Sam gave a hoarse chuckle.

- Смеешься?! - прошипел Хеллей.

"You laugh!" said the trader, with a growl.

- Да простит меня бог, мастер, - сказал Сэм, давая наконец волю своей долго скрываемой радости. -Не могу удержаться от смеха.

"Lord bless you, Mas'r, I couldn't help it now," said Sam, giving way to the long pent-up delight of his soul.

Так потешно было глядеть, как она скачет, - лед трещит, а она перепрыгивает с одной льдины на другую: плум... бум... хлоп!..

"She looked so curi's, a leapin' and springin'-ice a crackin'-and only to hear her,-plump! ker chunk! ker splash! Spring!

Господи, какие прыжки!.. Сэм и Энди захохотали так, что слезы ручьем текли у них по щекам.

Lord! how she goes it!" and Sam and Andy laughed till the tears rolled down their cheeks.

- Я научу вас смеяться по-другому! - завопил Хеллей, и хлыст его засвистел над их головами.

"I'll make ye laugh t' other side yer mouths!" said the trader, laying about their heads with his riding-whip.

Оба присели, спасаясь от ударов, затем с криком бросились вдоль берега и вскочили на лошадей раньше, чем он успел их догнать.

Both ducked, and ran shouting up the bank, and were on their horses before he was up.

- До свиданья, мастер! - крикнул Сэм с самым серьезным видом. - Боюсь, что миссис будет беспокоиться о Джерри.

"Good-evening, Mas'r!" said Sam, with much gravity. "I berry much spect Missis be anxious 'bout Jerry.

Мастеру Хеллею мы все равно сегодня уже не понадобимся.

Mas'r Haley won't want us no longer.

Да миссис и не позволила бы, чтобы мы с нашими конями переправлялись по "Элизиному мосту"! Толкнув Энди в бок, Сэм пустил лошадь рысью. Энди последовал за ним.

Missis wouldn't hear of our ridin' the critters over Lizy's bridge tonight;" and, with a facetious poke into Andy's ribs, he started off, followed by the latter, at full speed,-their shouts of laughter coming faintly on the wind.

Глава VIII

CHAPTER VIII

Погоня

Eliza's Escape

Смеркалось, когда Элиза достигла противоположного берега.

Eliza made her desperate retreat across the river just in the dusk of twilight.

Густой вечерний туман, поднявшийся над рекой, укрыл ее от глаз преследователей, а вздувшийся поток с громоздящимися друг на друга льдинами образовал между нею и ее преследователями непреодолимую преграду.

The gray mist of evening, rising slowly from the river, enveloped her as she disappeared up the bank, and the swollen current and floundering masses of ice presented a hopeless barrier between her and her pursuer.

Хеллей, раздосадованный, медленно вернулся в корчму, чтобы обдумать свои дальнейшие шаги.

Haley therefore slowly and discontentedly returned to the little tavern, to ponder further what was to be done.

Хозяйка провела его наверх и открыла перед ним дверь маленькой комнаты, в которой стояли покрытый блестящей черной клеенкой стол и несколько стульев с прямыми ножками и высокими узкими спинками. На полу лежал старый, потертый ковер. На выступе камина, в котором тлели сырые поленья, красовались ярко раскрашенные гипсовые фигурки, а длинная деревянная скамья стояла перед самым очагом. Хеллей опустился на скамью и предался размышлениям о бренности человеческих надежд и непостоянстве человеческого счастья вообще.

The woman opened to him the door of a little parlor, covered with a rag carpet, where stood a table with a very shining black oil-cloth, sundry lank, high-backed wood chairs, with some plaster images in resplendent colors on the mantel-shelf, above a very dimly-smoking grate; a long hard-wood settle extended its uneasy length by the chimney, and here Haley sat him down to meditate on the instability of human hopes and happiness in general.

- Хотел бы я знать, - ругал он самого себя, - зачем мне вообще понадобился этот паршивый мальчишка? Ради него я, как лиса, полез в капкан, чтоб меня черт побрал! Хеллей постарался излить свою душу в самых изощренных проклятьях и ругательствах по собственному адресу, которые мы, несмотря на наше согласие с ним, не можем по известным соображениям воспроизвести здесь.

"What did I want with the little cuss, now," he said to himself, "that I should have got myself treed like a coon, as I am, this yer way?" and Haley relieved himself by repeating over a not very select litany of imprecations on himself, which, though there was the best possible reason to consider them as true, we shall, as a matter of taste, omit.

От этого занятия его отвлек неблагозвучный голос человека, который, по-видимому, слезал с лошади у дверей корчмы.

He was startled by the loud and dissonant voice of a man who was apparently dismounting at the door.

Хеллей бросился к окну.

He hurried to the window.

- Клянусь честью, можно подумать, что само так называемое провидение пришло мне на помощь! -воскликнул он. - Ей-богу, это Том Локер! - С этими словами он поспешил спуститься вниз.

"By the land! if this yer an't the nearest, now, to what I've heard folks call Providence," said Haley. "I do b'lieve that ar's Tom Loker." Haley hastened out.

У стойки в углу комнаты стоял плотный, мускулистый человек, ростом в добрых шесть футов и соответственной толщины.

Standing by the bar, in the corner of the room, was a brawny, muscular man, full six feet in height, and broad in proportion.

На нем была куртка из буйволовой кожи шерстью наружу, что придавало его внешности нечто звериное и вполне подходило к свирепому выражению его лица.

He was dressed in a coat of buffalo-skin, made with the hair outward, which gave him a shaggy and fierce appearance, perfectly in keeping with the whole air of his physiognomy.

В каждой черте этого лица сквозили грубость, необузданность и жестокость.

In the head and face every organ and lineament expressive of brutal and unhesitating violence was in a state of the highest possible development.

Читателю достаточно вообразить себе волкодава в куртке и шляпе, чтобы получить ясное представление о внешности Тома Локера.

Indeed, could our readers fancy a bull-dog come unto man's estate, and walking about in a hat and coat, they would have no unapt idea of the general style and effect of his physique.

Его спутник совершенно не походил на него.

He was accompanied by a travelling companion, in many respects an exact contrast to himself.

Это был маленький человечек с ловкими и вкрадчивыми кошачьими движениями. Его черные колючие глазки как будто постоянно высматривали мышь; такое же выражение застыло в заостренных чертах его лица. Длинный тонкий нос был так далеко вытянут вперед, словно стремился проникнуть в сущность всего происходящего вокруг. Жидкие прямые черные волосы были гладко зачесаны назад. Вся его манера держаться выражала хитрость и осторожность.

He was short and slender, lithe and catlike in his motions, and had a peering, mousing expression about his keen black eyes, with which every feature of his face seemed sharpened into sympathy; his thin, long nose, ran out as if it was eager to bore into the nature of things in general; his sleek, thin, black hair was stuck eagerly forward, and all his motions and evolutions expressed a dry, cautious acuteness.

Высокий человек налил себе полный пивной бокал водки и молча опрокинул его в рот.

The great man poured out a big tumbler half full of raw spirits, and gulped it down without a word.

Маленький человечек, вытянувшись на носках и наклоняя голову то вправо, то влево, как будто принюхивался к выстроенным на стойке бутылкам. Наконец, словно все тщательно взвесив, тоненьким, дрожащим голоском он заказал стакан мятного сиропа.

The little man stood tiptoe, and putting his head first to one side and then the other, and snuffing considerately in the directions of the various bottles, ordered at last a mint julep, in a thin and quivering voice, and with an air of great circumspection.

Когда ему подали заказанное, он приподнял стакан, с удовольствием посмотрел его на свет и опорожнил маленькими, медленными глотками.

When poured out, he took it and looked at it with a sharp, complacent air, like a man who thinks he has done about the right thing, and hit the nail on the head, and proceeded to dispose of it in short and well-advised sips.

- Вот это называется удачей! - произнес Хеллей, подойдя к широкоплечему человеку и протягивая ему руку. - Как поживаете, Локер?

"Wal, now, who'd a thought this yer luck 'ad come to me? Why, Loker, how are ye?" said Haley, coming forward, and extending his hand to the big man.

- Черт! - прозвучал учтивый ответ. - Как вас сюда занесло?

"The devil!" was the civil reply. "What brought you here, Haley?"

Человек с настороженным взглядом, которого звали Мэркс, вытянув шею, уставился на пришельца с тем любопытством, с каким кошка подчас следит за сухим листком.

The mousing man, who bore the name of Marks, instantly stopped his sipping, and, poking his head forward, looked shrewdly on the new acquaintance, as a cat sometimes looks at a moving dry leaf, or some other possible object of pursuit.

- Послушайте, Локер, лучшего я бы и пожелать не мог, - сказал Хеллей. - Я попал в гнусную переделку. Вы должны помочь мне выпутаться.

"I say, Tom, this yer's the luckiest thing in the world. I'm in a devil of a hobble, and you must help me out."

- Разумеется! - прохрипел Локер. - Когда вы радуетесь встрече с кем-нибудь, можно быть уверенным, что этот человек вам зачем-нибудь понадобился.

"Ugh? aw! like enough!" grunted his complacent acquaintance. "A body may be pretty sure of that, when you're glad to see 'em; something to be made off of 'em.

В чем же дело?

What's the blow now?"

- С вами, приятель, вероятно, ваш компаньон? -недоверчиво протянул Хеллей.

"You've got a friend here?" said Haley, looking doubtfully at Marks; "partner, perhaps?"

- Вы угадали.

"Yes, I have.

Эй, Мэркс! С этим человеком я вместе работал в Нахчецце.

Here, Marks! here's that ar feller that I was in with in Natchez."

- Рад познакомиться, - произнес Мэркс, протягивая свою длинную сухую руку, похожую на воронью лапу. - Мистер Хеллей, не правда ли?

"Shall be pleased with his acquaintance," said Marks, thrusting out a long, thin hand, like a raven's claw. "Mr. Haley, I believe?"

- Я самый.

"The same, sir," said Haley.

Но вот что, джентльмены, раз уж судьба так счастливо свела нас, поговорим о делах. Пройдемте в ту комнату... Эй ты, старый тюлень! - крикнул он человеку за стойкой. -Подай нам горячей воды, сахару, сигар и добрую меру "чистого", мы подкрепимся и побеседуем.

"And now, gentlemen, seein' as we've met so happily, I think I'll stand up to a small matter of a treat in this here parlor. So, now, old coon," said he to the man at the bar, "get us hot water, and sugar, and cigars, and plenty of the real stuff and we'll have a blow-out."

Когда были зажжены свечи, а в очаге вспыхнул и разгорелся хворост, три достойных приятеля уселись за стол, уставленный всем, что было заказано и что так располагает к дружеской беседе.

Behold, then, the candles lighted, the fire stimulated to the burning point in the grate, and our three worthies seated round a table, well spread with all the accessories to good fellowship enumerated before.

Хеллей взволнованным тоном изложил всю историю своих злоключений.

Haley began a pathetic recital of his peculiar troubles.

Локер слушал его, хмурясь, в мрачном молчании, а Мэркс деловито приготовлял себе пунш по вкусу; время от времени он поднимал глаза на говорившего и своим остреньким носом и подбородком чуть не тыкался в лицо Хеллея, явно уделяя рассказу самое пристальное внимание. Конец повествования, по-видимому, показался ему необычайно забавным, и тонкие губы его искривились в улыбке, выражавшей величайшее внутреннее удовлетворение.

Loker shut up his mouth, and listened to him with gruff and surly attention. Marks, who was anxiously and with much fidgeting compounding a tumbler of punch to his own peculiar taste, occasionally looked up from his employment, and, poking his sharp nose and chin almost into Haley's face, gave the most earnest heed to the whole narrative. The conclusion of it appeared to amuse him extremely, for he shook his shoulders and sides in silence, and perked up his thin lips with an air of great internal enjoyment.

- Значит, в самом деле провела вас? - пропищал он. - Хи-хи-хи!

"So, then, ye'r fairly sewed up, an't ye?" he said; "he! he! he!

Здорово вы влипли!..

It's neatly done, too."

- Торговля детьми, - жалобно проговорил Хеллей, - в нашем деле причиняет одно беспокойство.

"This yer young-un business makes lots of trouble in the trade," said Haley, dolefully.

- Если б удалось вывести такую породу женщин, которые не беспокоились бы о своих детенышах, это было бы величайшим изобретением цивилизации, - сказал Мэркс, хихикнув про себя.

"If we could get a breed of gals that didn't care, now, for their young uns," said Marks; "tell ye, I think 't would be 'bout the greatest mod'rn improvement I knows on,"-and Marks patronized his joke by a quiet introductory sniggle.

- Удивительное дело, - заметил Хеллей, - никогда я этого не мог понять. Ребята доставляют им одни лишь заботы и муки, казалось бы, они должны радоваться возможности от них избавиться.

"Jes so," said Haley; "I never couldn't see into it; young uns is heaps of trouble to 'em; one would think, now, they'd be glad to get clar on 'em; but they arn't.

Но ничего подобного: чем больше ребенок причиняет им хлопот, чем меньше от него пользы, тем он им дороже.

And the more trouble a young un is, and the more good for nothing, as a gen'l thing, the tighter they sticks to 'em."

- Мистер Хеллей, передайте мне, пожалуйста, кипяток, - сказал Мэркс. - Да, джентльмен, -продолжал он, - вы повторяете сейчас то, о чем я много раз думал сам, о чем мы все думали.

"Wal, Mr. Haley," said Marks, "'est pass the hot water. Yes, sir, you say 'est what I feel and all'us have.

Однажды, когда я еще занимался этими делами, я купил женщину, здоровую, крепкую, работящую. У нее был сынишка - хилый такой, болезненный, горбатый, кривобокий. Я подарил его одному человеку, который надеялся хоть что-нибудь заработать на нем, так как он достался ему даром. Вы и вообразить себе не можете, как отнеслась к этому мать горбуна! Видели бы вы ее только, господи боже мой!

Now, I bought a gal once, when I was in the trade,-a tight, likely wench she was, too, and quite considerable smart,-and she had a young un that was mis'able sickly; it had a crooked back, or something or other; and I jest gin 't away to a man that thought he'd take his chance raising on 't, being it didn't cost nothin';-never thought, yer know, of the gal's takin' on about it,-but, Lord, yer oughter seen how she went on.

Мне, право, кажется, что она еще сильнее любила его именно за то, что он был больной и терзал ее. Она вела себя как помешанная, кричала, плакала, бегала, искала его, словно потеряла всех друзей.

Why, re'lly, she did seem to me to valley the child more 'cause 't was sickly and cross, and plagued her; and she warn't making b'lieve, neither,-cried about it, she did, and lopped round, as if she'd lost every friend she had.

Просто странно!

It re'lly was droll to think on 't.

Не поймешь этих женщин!..

Lord, there ain't no end to women's notions."

- Да и со мной произошло однажды нечто подобное, - сказал Хеллей. - Прошлым летом в низовьях Красной реки я купил женщину с довольно миловидным ребенком. Г лазенки у него были такие же ясные, как ваши. Но, разглядев его поближе, я убедился, что у него на глазах бельма.

"Wal, jest so with me," said Haley. "Last summer, down on Red River, I got a gal traded off on me, with a likely lookin' child enough, and his eyes looked as bright as yourn; but, come to look, I found him stone blind.

Слепой, понимаете?

Fact-he was stone blind.

Ясно, что его невозможно было пустить в продажу. Не говоря худого слова, я променял его на бочонок виски. Но когда его стали отбирать у матери, она превратилась в настоящую тигрицу!

Wal, ye see, I thought there warn't no harm in my jest passing him along, and not sayin' nothin'; and I'd got him nicely swapped off for a keg o' whiskey; but come to get him away from the gal, she was jest like a tiger.

Мы стояли еще на якоре. Негры не были закованы. Она, как кошка, вскарабкалась на тюк хлопка, схватила нож, и, клянусь вам, на одну минуту все отступили. Но вскоре она поняла, что сопротивление бесполезно. Тогда она повернулась и, не выпуская из рук ребенка, бросилась в реку. Она пошла ко дну и больше не выплыла.

So 't was before we started, and I hadn't got my gang chained up; so what should she do but ups on a cotton-bale, like a cat, ketches a knife from one of the deck hands, and, I tell ye, she made all fly for a minit, till she saw 't wan't no use; and she jest turns round, and pitches head first, young un and all, into the river,-went down plump, and never ris."

- Чушь! - пробурчал Том Локер, выслушавший обоих с презрением, которого он и не пытался скрыть. - Оба вы просто не умеете взяться за дело. Мои девки мне такого представления не устраивают, могу вас уверить.

"Bah!" said Tom Loker, who had listened to these stories with ill-repressed disgust,-"shifless, both on ye! my gals don't cut up no such shines, I tell ye!"

- В самом деле? Как же вы этого достигаете? - с интересом спросил Мэркс.

"Indeed! how do you help it?" said Marks, briskly.

- Как достигаю? Да очень просто. Когда я покупаю женщину с ребенком и ребенок предназначен к продаже, я иду к ней, подношу к самому лицу ее кулак и говорю:

"Help it? why, I buys a gal, and if she's got a young un to be sold, I jest walks up and puts my fist to her face, and says,

"Если ты хоть пикнешь, я выбью тебе все зубы.

'Look here, now, if you give me one word out of your head, I'll smash yer face in.

Я не желаю слышать ни слова, ни единого звука!

I won't hear one word-not the beginning of a word.'

Этот ребенок принадлежит мне, а не тебе. Тебе до него нет никакого дела.

I says to 'em, 'This yer young un's mine, and not yourn, and you've no kind o' business with it.

Я продам его, как только представится случай, и слышишь: чтоб ты не поднимала шуму, не то лучше бы тебе не родиться!"

I'm going to sell it, first chance; mind, you don't cut up none o' yer shines about it, or I'll make ye wish ye'd never been born.'

Они быстро начинают понимать, что со мной шутки плохи, будьте уверены!

I tell ye, they sees it an't no play, when I gets hold.

Они у меня молчат как рыбы. А уж если которая-нибудь из них заревет... тогда... - И Локер так ударил кулаком по столу, что собеседники без слов поняли его.

I makes 'em as whist as fishes; and if one on 'em begins and gives a yelp, why,-" and Mr. Loker brought down his fist with a thump that fully explained the hiatus.

- Вот это красноречие так красноречие, - протянул Мэркс, хихикая и толкая своего приятеля в бок. -Ну, не потешный ли парень этот Том Локер? Хи-хи-хи!..

"That ar's what ye may call emphasis," said Marks, poking Haley in the side, and going into another small giggle. "An't Tom peculiar? he! he!

Знаете, Том, вы способны вбить в их курчавые головы настоящее понимание вещей, им не приходится сомневаться в смысле ваших слов.

I say, Tom, I s'pect you make 'em understand, for all niggers' heads is woolly. They don't never have no doubt o' your meaning, Tom.

Если вы не дьявол собственной персоной, то уж, во всяком случае, его родной брат. За это я готов поручиться!

If you an't the devil, Tom, you 's his twin brother, I'll say that for ye!"

Том принял этот комплимент с подобающей скромностью и состроил самую любезную физиономию, какая была мыслима при его характере.

Tom received the compliment with becoming modesty, and began to look as affable as was consistent, as John Bunyan says, "with his doggish nature."

Хеллей, который уже довольно много выпил, почувствовал вдруг пробуждение какого-то неожиданного мягкосердечия, что у людей его склада случается иногда после достаточно обильных возлияний.

Haley, who had been imbibing very freely of the staple of the evening, began to feel a sensible elevation and enlargement of his moral faculties,-a phenomenon not unusual with gentlemen of a serious and reflective turn, under similar circumstances.

- Вы, право, иногда хватаете через край, Том Локер! - сказал он. - Помните, я ведь не раз убеждал вас тогда в Нахчецце, что мы зарабатывали бы столько же и жилось бы нам на этом свете не хуже, если б мы помягче обращались с неграми, к тому же у нас оставались бы кое-какие шансы попасть в царствие небесное в тот час, когда прах возвращается праху...

"Wal, now, Tom," he said, "ye re'lly is too bad, as I al'ays have told ye; ye know, Tom, you and I used to talk over these yer matters down in Natchez, and I used to prove to ye that we made full as much, and was as well off for this yer world, by treatin' on 'em well, besides keepin' a better chance for comin' in the kingdom at last, when wust comes to wust, and thar an't nothing else left to get, ye know."

-К черту!- крикнул Том.- Прекратите эту болтовню. Меня мутит от таких глупостей. У меня желудок и без того не совсем в порядке. - И Том налил себе полный стакан водки.

"Boh!" said Tom, "don't I know?-don't make me too sick with any yer stuff,-my stomach is a leetle riled now;" and Tom drank half a glass of raw brandy.

Но Хеллей, откинувшись на спинку стула, продолжал, сопровождая свою речь выразительными жестами: - Я говорю и всегда говорил, что веду свою торговлю так, чтобы, во-первых, заработать денег не меньше других. Но торговля, дела - это еще не все. У человека есть душа.

"I say," said Haley, and leaning back in his chair and gesturing impressively, "I'll say this now, I al'ays meant to drive my trade so as to make money on 't fust and foremost, as much as any man; but, then, trade an't everything, and money an't everything, 'cause we 's all got souls.

Вы слышали, что говорят по этому поводу священники?..

I don't care, now, who hears me say it,-and I think a cussed sight on it,-so I may as well come out with it.

Вот я и решил: когда я сколочу приличный капиталец, я позабочусь о своей душе. Так зачем же мне творить больше зла, чем необходимо? По-моему, это просто нерасчетливо.

I b'lieve in religion, and one of these days, when I've got matters tight and snug, I calculates to tend to my soul and them ar matters; and so what's the use of doin' any more wickedness than 's re'lly necessary?-it don't seem to me it's 't all prudent."

- Заботиться о своей душе! - презрительно повторил Том. - Долго вам придется искать, чтоб обнаружить эту самую душу. Не тратьте даром труда.

"Tend to yer soul!" repeated Tom, contemptuously; "take a bright lookout to find a soul in you,-save yourself any care on that score.

Сам черт у вас никакой души не найдет, даже если протрет вас сквозь сито.

If the devil sifts you through a hair sieve, he won't find one."

- Не к чему вам так грубить, Том! - успокоительно произнес Мэркс. - Чего вы кипятитесь, когда человек желает вам только добра.

"Why, Tom, you're cross," said Haley; "why can't ye take it pleasant, now, when a feller's talking for your good?"

- Заткни наконец глотку! - хмуро буркнул Том. -Все я способен снести, кроме такой благочестивой болтовни. Сдохнуть я от нее способен!

"Stop that ar jaw o' yourn, there," said Tom, gruffly. "I can stand most any talk o' yourn but your pious talk,-that kills me right up.

В чем, собственно, разница между нами?

After all, what's the odds between me and you?

Не в том, конечно, что в вас, Хеллей, есть крупинка жалости; это не жалость, а одна подлость, вы просто надеетесь обмануть черта и спасти вашу шкуру. Я вижу вас насквозь.

'Tan't that you care one bit more, or have a bit more feelin'-it's clean, sheer, dog meanness, wanting to cheat the devil and save your own skin; don't I see through it?

А что касается вашего так называемого благочестия, так, по-моему, это просто обман: человек всю жизнь накапливает у черта счет, а когда наступит день расплаты, пытается сбежать.

And your 'gettin' religion,' as you call it, arter all, is too p'isin mean for any crittur;-run up a bill with the devil all your life, and then sneak out when pay time comes! Bob!"

- Спокойнее, джентльмены, так не делаются дела, - пропищал Мэркс. - Сами знаете: каждый по-своему смотрит на вещи.

"Come, come, gentlemen, I say; this isn't business," said Marks. "There's different ways, you know, of looking at all subjects.

Хеллей, как всем известно, человек осторожный, у него особого сорта совесть, а у вас, Том, - у вас свой способ действия, прекраснейший способ. Но ссориться, право же, совсем бесполезно.

Mr. Haley is a very nice man, no doubt, and has his own conscience; and, Tom, you have your ways, and very good ones, too, Tom; but quarrelling, you know, won't answer no kind of purpose.

Перейдем лучше к делу.

Let's go to business.

Итак, мистер Хеллей, вы хотите поручить нам поимку этой женщины?

Now, Mr. Haley, what is it?-you want us to undertake to catch this yer gal?"

- Мне никакого дела нет до этой женщины, она принадлежит Шельби. Мне принадлежит только мальчишка.

"The gal's no matter of mine,-she's Shelby's; it's only the boy.

И глупцом я был, что купил эту обезьянку.

I was a fool for buying the monkey!"

- Вы всегда глупец, - буркнул Том Локер.

"You're generally a fool!" said Tom, gruffly.

- Тише, Локер! - елейным голосом заговорил Мэркс. - Сегодня эти грубости ни к чему. Вы ведь видите, что мистер Хеллей хочет дать нам заработать. Помолчите немного. Заключать условия - это уж дело мое.

"Come, now, Loker, none of your huffs," said Marks, licking his lips; "you see, Mr. Haley 's a puttin' us in a way of a good job, I reckon; just hold still-these yer arrangements is my forte.

Как выглядит эта женщина, мистер Хеллей? Что она собой представляет?

This yer gal, Mr. Haley, how is she? what is she?"

- Кожа у нее белая, и она очень красива. Воспитание получила хорошее.

"Wal! white and handsome-well brought up.

Я готов был дать Шельби за нее восемьсот, даже тысячу долларов и еще здорово бы на ней заработал.

I'd a gin Shelby eight hundred or a thousand, and then made well on her."

- Белая, красивая и хорошо воспитана! -воскликнул Мэркс, все лицо которого вспыхнуло в ожидании наживы. - Локер, тут есть ради чего поработать!

"White and handsome-well brought up!" said Marks, his sharp eyes, nose and mouth, all alive with enterprise. "Look here, now, Loker, a beautiful opening.

Мы поймаем ее! Мальчишку, разумеется, отдадим мистеру Хеллею, а ее отвезем на продажу в Новый Орлеан.

We'll do a business here on our own account;-we does the catchin'; the boy, of course, goes to Mr. Haley,-we takes the gal to Orleans to speculate on.

Что вы на это скажете?

An't it beautiful?"

Локер слушал, раскрыв рот. Дослушав до конца, он стиснул челюсти, как собака, ухватившая брошенный кусок говядины, и несколько минут, казалось, медленно переваривал поданную ему мысль.

Tom, whose great heavy mouth had stood ajar during this communication, now suddenly snapped it together, as a big dog closes on a piece of meat, and seemed to be digesting the idea at his leisure.

- Видите ли, - сказал Мэркс, обращаясь к Хеллею. - Всюду на том берегу у нас есть судьи, которые за недорогую плату помогают нам во всех случаях, когда может понадобиться их помощь.

"Ye see," said Marks to Haley, stirring his punch as he did so, "ye see, we has justices convenient at all p'ints along shore, that does up any little jobs in our line quite reasonable.

Том берет на себя грубую часть работы, а я -тонкую. Я появляюсь, отлично одетый, в блестящих ботфортах - все самого лучшего качества, появляюсь именно тогда, когда дело доходит до присяги.

Tom, he does the knockin' down and that ar; and I come in all dressed up-shining boots-everything first chop, when the swearin' 's to be done.

Вы бы только поглядели, - продолжал Мэркс, гордый своими подвигами, - в каких разнообразных ролях я выступаю!

You oughter see, now," said Marks, in a glow of professional pride, "how I can tone it off.

Один раз я - мистер Твикен из Нового Орлеана, в другой раз я только что приехал со своей плантации на реке Жемчужной, где у меня работает семьсот негров. Иногда я выступаю в качестве дальнего родственника Генри Клея, а не то изображаю старого помещика из Кентукки.

One day, I'm Mr. Twickem, from New Orleans; 'nother day, I'm just come from my plantation on Pearl River, where I works seven hundred niggers; then, again, I come out a distant relation of Henry Clay, or some old cock in Kentuck.

У каждого свои способности.

Talents is different, you know.

Том - дьявольский парень, когда нужно драться, но врать он не умеет, у него получается как-то ненатурально. Зато, клянусь своей душой, нигде вы не найдете такого мастера, который готов присягнуть в чем только угодно, как ваш покорный слуга. Если такой найдется, хотел бы я на него поглядеть! Мне кажется, я мог бы довраться до успеха даже в том случае, если бы судьи по-настоящему искали правды! Сквозь любые трудности я проползу, как змея.

Now, Tom's roarer when there's any thumping or fighting to be done; but at lying he an't good, Tom an't,-ye see it don't come natural to him; but, Lord, if thar's a feller in the country that can swear to anything and everything, and put in all the circumstances and flourishes with a long face, and carry 't through better 'n I can, why, I'd like to see him, that's all! I b'lieve my heart, I could get along and snake through, even if justices were more particular than they is.

Мне бы подчас даже приятнее было, если б судьи действительно старались повнимательнее разобраться в деле: было бы интереснее, знаете, их обмануть.

Sometimes I rather wish they was more particular; 't would be a heap more relishin' if they was,-more fun, yer know."

Но тут Том Локер, в голове которого мысли ворочались медленно, прервал красноречие Мэркса, с такой силой ударив кулаком по столу, что все стоящее на нем задребезжало.

Tom Loker, who, as we have made it appear, was a man of slow thoughts and movements, here interrupted Marks by bringing his heavy fist down on the table, so as to make all ring again,

- Дело подходящее! - рявкнул он.

"It'll do!" he said.

- Что вы, что вы! Зачем же бить посуду, Том! -воскликнул Мэркс. - Берегите ваши кулаки для более подходящего случая.

"Lord bless ye, Tom, ye needn't break all the glasses!" said Marks; "save your fist for time o' need."

- Но, джентльмены, - проговорил Хеллей, - разве я не буду участником прибыли?

"But, gentlemen, an't I to come in for a share of the profits?" said Haley.

- А разве не хватит с вас того, что мы изловим вам мальчишку? - сказал Том Локер. - Что вам еще надо?

"An't it enough we catch the boy for ye?" said Loker. "What do ye want?"

- Но раз возможность заработать указал вам я, должен же и я за это получить, скажем... ну, хоть десять процентов вырученной суммы после вычета расходов?

"Wal," said Haley, "if I gives you the job, it's worth something,-say ten per cent. on the profits, expenses paid."

- Как же, как же! - заорал Локер и со страшным проклятием снова ударил кулаком по столу. - На вас это похоже, Дэниель Хеллей!

"Now," said Loker, with a tremendous oath, and striking the table with his heavy fist, "don't I know you, Dan Haley?

Не думайте только, что вам удастся окрутить меня вокруг пальца.

Don't you think to come it over me!

Не воображаете ли вы, что мы с Мэрксом занялись охотой на беглых негров ради того, чтобы оказывать любезности таким джентльменам, как вы, а самим оставаться ни с чем? Нет, не рассчитывайте! Женщина принадлежит нам, а вы держите язык за зубами, не то мы захватим обоих, - кто нам может помешать?

Suppose Marks and I have taken up the catchin' trade, jest to 'commodate gentlemen like you, and get nothin' for ourselves?-Not by a long chalk! we'll have the gal out and out, and you keep quiet, or, ye see, we'll have both,-what's to hinder?

Вы навели нас на след.

Han't you show'd us the game?

Теперь мы выследим дичь сами.

It's as free to us as you, I hope.

Если же вы или Шельби вздумаете вмешиваться... Попробуйте, суньтесь!..

If you or Shelby wants to chase us, look where the partridges was last year; if you find them or us, you're quite welcome."

- Пусть будет так, - с беспокойством проговорил Хеллей. - Значит, решено. Вы поймаете мальчишку, это будет моя доля. Вы всегда поступали со мной честно и держали слово.

"O, wal, certainly, jest let it go at that," said Haley, alarmed; "you catch the boy for the job;-you allers did trade far with me, Tom, and was up to yer word."

- Это вам хорошо известно, - сказал Том более миролюбиво. - Не терплю благочестивой болтовни, но не солгу даже самому черту.

"Ye know that," said Tom; "I don't pretend none of your snivelling ways, but I won't lie in my 'counts with the devil himself.

Уж если я обещаю, то обещание свое держу крепко.

What I ses I'll do, I will do,-you know that, Dan Haley."

- Конечно, конечно, Том. Я так и сказал, - робко пролепетал Хеллей. - И если только вы обещаете мне изловить мальчишку и через неделю доставить в такое место, которое вы сами назначите, то большего я и не требую.

"Jes so, jes so,-I said so, Tom," said Haley; "and if you'd only promise to have the boy for me in a week, at any point you'll name, that's all I want."

- Но я требую большего, - сказал Том. - Не думайте, что я ничему не научился, работая с вами там, на Юге, в Нахчецце. Я научился способу удержать в руках угря, когда схватишь его.

"But it an't all I want, by a long jump," said Tom. "Ye don't think I did business with you, down in Natchez, for nothing, Haley; I've learned to hold an eel, when I catch him.

Если вы не выложите на стол пятьдесят долларов чистоганом, вы и мальчишки не увидите!

You've got to fork over fifty dollars, flat down, or this child don't start a peg. I know yer."

- Как? Я доставляю вам дело, на котором вы наживете от тысячи до тысячи шестисот долларов, и вы... У вас слишком большой аппетит, Том.

"Why, when you have a job in hand that may bring a clean profit of somewhere about a thousand or sixteen hundred, why, Tom, you're onreasonable," said Haley.

- У нас есть дела, которые могут занять все наше время на пять недель вперед... Мы откажемся от них, пустимся в погоню за вашим мальчишкой и в конце концов вдруг не поймаем эту девку - в женщинах ведь подчас кроется сатана... Что тогда? Заплатите вы нам тогда хоть цент?

"Yes, and hasn't we business booked for five weeks to come,-all we can do? And suppose we leaves all, and goes to bush-whacking round arter yer young uns, and finally doesn't catch the gal,-and gals allers is the devil to catch,-what's then? would you pay us a cent-would you?

Хотел бы я видеть, как заплатите!

I think I see you a doin' it-ugh!

Нет, выкладывайте пятьдесят долларов, и больше никаких!

No, no; flap down your fifty.

Если дело удастся и оно окажется сто?ящим, я вам ваши деньги верну, если нет - это будет плата за наши труды. Разве это не справедливо, Мэркс?

If we get the job, and it pays, I'll hand it back; if we don't, it's for our trouble,-that's far, an't it, Marks?"

- Разумеется, разумеется, - примирительно произнес Мэркс, - это только аванс на необходимые расходы... Хи-хи-хи... Ведь мы, судейские, знаете, мы очень добры, очень покладисты, очень уступчивы.

"Certainly, certainly," said Marks, with a conciliatory tone; "it's only a retaining fee, you see,-he! he! he!-we lawyers, you know. Wal, we must all keep good-natured,-keep easy, yer know.

Знаете что? Том доставит вам ребенка, куда только вы пожелаете... Не правда ли, Том?

Tom'll have the boy for yer, anywhere ye'll name; won't ye, Tom?"

- Если я найду его, то отвезу к Грени Бельхер, у пристани, - буркнул Том.

"If I find the young un, I'll bring him on to Cincinnati, and leave him at Granny Belcher's, on the landing," said Loker.

Мэркс вытащил из бумажника какой-то длинный список. Он сел и, внимательно глядя на него своими острыми черными глазками, принялся читать вполголоса:

Marks had got from his pocket a greasy pocket-book, and taking a long paper from thence, he sat down, and fixing his keen black eyes on it, began mumbling over its contents:

- "Бэрнс - графство Шельби... юноша Джим, триста долларов за него, живого или мертвого.

"Barnes-Shelby County-boy Jim, three hundred dollars for him, dead or alive.

Эдвардс, Дик и Люси - муж и жена, шестьсот долларов... Девка Полли и двое ее ребят, шестьсот долларов за нее или за ее голову".

"Edwards-Dick and Lucy-man and wife, six hundred dollars; wench Polly and two children-six hundred for her or her head.

Я проверяю наши дела, чтобы убедиться, можем ли мы помочь мистеру Хеллею, Том.

"I'm jest a runnin' over our business, to see if we can take up this yer handily.

Мы вынуждены будем некоторые из тех дел передать Адамсу и Шпрингеру, ведь побеги зарегистрированы давно.

Loker," he said, after a pause, "we must set Adams and Springer on the track of these yer; they've been booked some time."

- Они слишком много сдерут, - сказал Том Локер.

"They'll charge too much," said Tom.

- Это предоставьте уж мне, - пропищал Мэркс. -Они в этих делах - начинающие и должны работать дешево.

"I'll manage that ar; they 's young in the business, and must spect to work cheap," said Marks, as he continued to read.

С тремя из списка справиться несложно: с ними возиться не придется - пристрелить или присягнуть, что они пристрелены, это не так уж дорого стоит.

"Ther's three on 'em easy cases, 'cause all you've got to do is to shoot 'em, or swear they is shot; they couldn't, of course, charge much for that.

Остальные дела, - продолжал он, складывая бумагу, - можно еще на некоторое время отложить.

Them other cases," he said, folding the paper, "will bear puttin' off a spell.

А теперь подробнее ознакомимся с обстоятельствами.

So now let's come to the particulars.

Видели ли вы, мистер Хеллей, как женщина ступила на берег?

Now, Mr. Haley, you saw this yer gal when she landed?"

- Так же ясно, как я вижу вас.

"To be sure,-plain as I see you."

- И видели, что какой-то человек помог ей взобраться наверх? - спросил Локер.

"And a man helpin' on her up the bank?" said Loker.

- Да, и это видел.

"To be sure, I did."

- Кто-нибудь, должно быть, дал ей пристанище, -задумчиво протянул Мэркс. - Но кто? Вот в чем вопрос.

"Most likely," said Marks, "she's took in somewhere; but where, 's a question.

Какого вы мнения, Том?

Tom, what do you say?"

- Нам необходимо сегодня же ночью перебраться через реку, - ответил Том.

"We must cross the river tonight, no mistake," said Tom.

- Но поблизости нет лодок.

"But there's no boat about," said Marks.

Лед несется со страшной силой. Разве это не опасно, Том?

"The ice is running awfully, Tom; an't it dangerous?"

- Не знаю. Но переправиться необходимо, -повторил Том решительно.

"Don'no nothing 'bout that,-only it's got to be done," said Tom, decidedly.

- Господи милосердный, - со вздохом сказал Мэркс, - темно, как в пасти у волка, и затем, Том...

"Dear me," said Marks, fidgeting, "it'll be-I say," he said, walking to the window, "it's dark as a wolf’s mouth, and, Tom-"

- Коротко и ясно: вы струсили, Мэркс? Но ничего не поделаешь, вам придется пуститься в путь.

"The long and short is, you're scared, Marks; but I can't help that,-you've got to go.

Или не желаете ли вы проваляться здесь несколько деньков, а женщину за это время тайно переправят в Сандуски?

Suppose you want to lie by a day or two, till the gal 's been carried on the underground line up to Sandusky or so, before you start."

- Да нет, Том, я не боюсь, - ответил Мэркс, -только...

"O, no; I an't a grain afraid," said Marks, "only-"

- Только?.. - переспросил Том.

"Only what?" said Tom.

- Но лодка?

"Well, about the boat.

Вы же сами видите, что лодок нет.

Yer see there an't any boat."

- Хозяйка говорила, что сегодня вечером здесь будет лодка. Какой-то человек собирается переправиться.

"I heard the woman say there was one coming along this evening, and that a man was going to cross over in it.

Пусть лодка трещит или ломается, но мы должны ехать.

Neck or nothing, we must go with him," said Tom.

- Надеюсь, у вас добрые псы? - осведомился Хеллей.

"I s'pose you've got good dogs," said Haley.

- Лучшие на всем свете, - сказал Мэркс. - Да что толку: у вас ведь нет ничего, что принадлежало женщине и что можно было бы дать им понюхать.

"First rate," said Marks. "But what's the use? you han't got nothin' o' hers to smell on."

- Нет, есть! - обрадованно прервал его Хеллей. -Вот ее платок, она второпях оставила его на кровати. И шляпа ее тоже здесь.

"Yes, I have," said Haley, triumphantly. "Here's her shawl she left on the bed in her hurry; she left her bonnet, too."

- Это удача! - воскликнул Том. - Дайте сюда эти вещи.

"That ar's lucky," said Loker; "fork over."

- Но ведь собаки могут искусать женщину, если неожиданно наскочат на нее, - с беспокойством заметил Хеллей.

"Though the dogs might damage the gal, if they come on her unawars," said Haley.

- Да, это нужно хорошенько обдумать, -согласился Мэркс. - Наши собаки однажды на Юге чуть не разорвали в клочья одного парня раньше, чем мы успели отнять его.

"That ar's a consideration," said Marks. "Our dogs tore a feller half to pieces, once, down in Mobile, 'fore we could get 'em off."

- Вот видите, когда главная ценность товара в его красивой внешности, собаки не годятся, -произнес Хеллей.

"Well, ye see, for this sort that's to be sold for their looks, that ar won't answer, ye see," said Haley.

- Правильно, - сказал Мэркс. - К тому же возможно, что она нашла где-нибудь приют.

"I do see," said Marks. "Besides, if she's got took in, 'tan't no go, neither.

И тогда тоже нельзя пользоваться собаками. В тех случаях, когда негров увозят на повозках, собакам трудно нащупать след.

Dogs is no 'count in these yer up states where these critters gets carried; of course, ye can't get on their track.

Они пригодны только на южных плантациях. Там чернокожие, скрываясь, вынуждены передвигаться пешком.

They only does down in plantations, where niggers, when they runs, has to do their own running, and don't get no help."

- Эй вы! - крикнул Локер, который успел спуститься вниз, чтобы навести справки. -Человек с лодкой прибыл! Итак, скорей собирайся, Мэркс!

"Well," said Loker, who had just stepped out to the bar to make some inquiries, "they say the man's come with the boat; so, Marks-"

Достойный приятель Тома Локера с грустью оглядел удобную комнату, с которой ему приходилось расставаться.

That worthy cast a rueful look at the comfortable quarters he was leaving, but slowly rose to obey.

Прощаясь, он бросил Хеллею несколько слов, после которых тот с явной неохотой передал ему пятьдесят долларов. Вслед за этим почтенная троица рассталась.

After exchanging a few words of further arrangement, Haley, with visible reluctance, handed over the fifty dollars to Tom, and the worthy trio separated for the night.

Возможно, что некоторые из наших соотечественников, люди благовоспитанные и цивилизованные, осудят нас на то, что мы ввели их в такую компанию, но пусть они постараются отделаться от предрассудков.

If any of our refined and Christian readers object to the society into which this scene introduces them, let us beg them to begin and conquer their prejudices in time.

Охота на негров - да будет нам позволено напомнить об этом - постепенно превращается не только во вполне легальную профессию, но считается даже проявлением "патриотизма".

The catching business, we beg to remind them, is rising to the dignity of a lawful and patriotic profession.

Если обширный край, заключенный между Миссисипи и Тихим океаном, будет и дальше оставаться главным центром торговли людьми, если рабство будет развиваться с той же быстротой, с какой развивается в наш век и все остальное, охотник за неграми и работорговец имеют полное основание вскоре рассчитывать на почетное место в рядах американской аристократии.

If all the broad land between the Mississippi and the Pacific becomes one great market for bodies and souls, and human property retains the locomotive tendencies of this nineteenth century, the trader and catcher may yet be among our aristocracy.

В то время как в трактире разыгрывалась описанная сцена, Сэм и Энди весело продолжали свой путь.

While this scene was going on at the tavern, Sam and Andy, in a state of high felicitation, pursued their way home.

Восторг Сэма дошел до крайних пределов, и он выражал свое торжество дикими криками и гримасами.

Sam was in the highest possible feather, and expressed his exultation by all sorts of supernatural howls and ejaculations, by divers odd motions and contortions of his whole system.

Он то поворачивался задом наперед, лицом к хвосту своего коня, то с гиком пересаживался обратно, не преминув при этом перекувырнуться и совершить какой-то невероятный прыжок.

Sometimes he would sit backward, with his face to the horse's tail and sides, and then, with a whoop and a somerset, come right side up in his place again, and, drawing on a grave face, begin to lecture Andy in high-sounding tones for laughing and playing the fool.

Затем, вдруг вытянувшись и приняв торжественный вид, начинал в самых патетических выражениях укорять Энди за то, что он дурачится и не умеет вести себя серьезно.

Anon, slapping his sides with his arms, he would burst forth in peals of laughter, that made the old woods ring as they passed.

Несмотря, однако, на все эти шутки, Сэм не позволял лошадям убавлять ход, так что между десятью и одиннадцатью часами стук их копыт раздался на усыпанной гравием дорожке, ведущей к веранде.

With all these evolutions, he contrived to keep the horses up to the top of their speed, until, between ten and eleven, their heels resounded on the gravel at the end of the balcony.

Миссис Шельби выбежала на крыльцо:

Mrs. Shelby flew to the railings.

- Сэм, это ты?..

"Is that you, Sam?

А где остальные?

Where are they?"

- Мистер Хеллей отдыхает в корчме, - ответил Сэм, - он ужас как устал.

"Mas'r Haley 's a-restin' at the tavern; he's drefful fatigued, Missis."

- А Элиза, Сэм?..

"And Eliza, Sam?"

- Ну, она по ту сторону Иордана, в земле обетованной, если можно так выразиться.

"Wal, she's clar 'cross Jordan. As a body may say, in the land o' Canaan."

- Что ты хочешь этим сказать? - прерывающимся от радостного волнения голосом проговорила миссис Шельби, догадываясь об истинном смысле слов Сэма.

"Why, Sam, what do you mean?" said Mrs. Shelby, breathless, and almost faint, as the possible meaning of these words came over her.

- Что и говорить, миссис: бог защищает своих рабов.

"Wal, Missis, de Lord he persarves his own.

Лиззи перебралась через реку в штат Огайо, и это было так замечательно, будто сам господь перевез ее на огненной колеснице, запряженной парой коней.

Lizy's done gone over the river into 'Hio, as 'markably as if de Lord took her over in a charrit of fire and two hosses."

Благочестие Сэма в присутствии хозяйки всегда необычайно возрастало и изливалось в неиссякаемом потоке библейских картин и образов.

Sam's vein of piety was always uncommonly fervent in his mistress' presence; and he made great capital of scriptural figures and images.

- Поднимись сюда, Сэм, - крикнул мистер Шельби, также выходя на веранду, - и расскажи госпоже обо всем, что она так хочет узнать!

"Come up here, Sam," said Mr. Shelby, who had followed on to the verandah, "and tell your mistress what she wants.

Да успокойся же, Эмилия, - продолжал он, обнимая жену, - ты вся дрожишь, словно от озноба. Право, ты все это принимаешь чересчур близко к сердцу.

Come, come, Emily," said he, passing his arm round her, "you are cold and all in a shiver; you allow yourself to feel too much."

- Чересчур близко к сердцу! - воскликнула миссис Шельби. - Разве я не женщина, не мать?

"Feel too much! Am not I a woman,-a mother?

Разве мы оба не несем ответственности перед своей совестью за эту женщину?

Are we not both responsible to God for this poor girl?

Мы глубоко виновны перед нею!..

My God! lay not this sin to our charge."

- В чем наша вина, Эмилия?

"What sin, Emily?

Ты должна наконец признать, что мы сделали лишь то, к чему нас принуждали обстоятельства. - Что бы ты ни говорил, мы виноваты.

You see yourself that we have only done what we were obliged to."

Меня тяготит страшное чувство вины, - тихо прошептала миссис Шельби, - и тут не помогут никакие доводы...

"There's an awful feeling of guilt about it, though," said Mrs. Shelby. "I can't reason it away."

- Эй ты, Энди, негр! Пошевеливайся! - кричал между тем внизу Сэм. - Отведи коней в конюшню! Не слышишь разве, что меня зовет мастер? - И вслед за этим он появился на веранде, держа в руках свою пальмовую шляпу.

"Here, Andy, you nigger, be alive!" called Sam, under the verandah; "take these yer hosses to der barn; don't ye hear Mas'r a callin'?" and Sam soon appeared, palm-leaf in hand, at the parlor door.

- Теперь, Сэм, расскажи нам подробно, как все произошло.

"Now, Sam, tell us distinctly how the matter was," said Mr. Shelby.

Где Элиза? - спросил мистер Шельби.

"Where is Eliza, if you know?"

- Я видел, мастер, своими собственными глазами, как она бежала по движущемуся льду.

"Wal, Mas'r, I saw her, with my own eyes, a crossin' on the floatin' ice.

Даже не поймешь, как она могла добраться до того берега! Это чистое чудо! Потом я видел, как какой-то человек помог ей на той стороне взобраться по откосу. После этого она исчезла в темноте.

She crossed most 'markably; it wasn't no less nor a miracle; and I saw a man help her up the 'Hio side, and then she was lost in the dusk."

- Сэм, это чудо мне кажется просто невероятным, - заметил мистер Шельби. -Перебраться через реку по движущемуся льду совсем не легко!

"Sam, I think this rather apocryphal,-this miracle. Crossing on floating ice isn't so easily done," said Mr. Shelby.

- Легко?! - воскликнул Сэм. - Без помощи господней этого никто бы не сумел сделать!

"Easy! couldn't nobody a done it, without de Lord.

Вы только послушайте: вот как все это произошло.

Why, now," said Sam, "'t was jist dis yer way.

Мистер Хеллей, я и Энди подъехали к маленькой корчме на берегу реки. Я проскакал немного вперед: я так стремился поймать Лиззи, что мне не терпелось, - и когда я подъехал к окну, оказалось, что она на самом деле там, я сразу узнал ее.

Mas'r Haley, and me, and Andy, we comes up to de little tavern by the river, and I rides a leetle ahead,-(I's so zealous to be a cotchin' Lizy, that I couldn't hold in, no way),-and when I comes by the tavern winder, sure enough there she was, right in plain sight, and dey diggin' on behind.

Тогда я неожиданно уронил шляпу и так громко вскрикнул, что покойник мог бы очнуться.

Wal, I loses off my hat, and sings out nuff to raise the dead.

Лиззи, разумеется, услышала меня и отошла от окна, как раз когда мимо него проезжал мистер Хеллей, затем она через боковую дверь бросилась вниз к берегу. Мистер Хеллей увидел ее, закричал, и мы с Энди ринулись за нею в погоню.

Course Lizy she hars, and she dodges back, when Mas'r Haley he goes past the door; and then, I tell ye, she clared out de side door; she went down de river bank;-Mas'r Haley he seed her, and yelled out, and him, and me, and Andy, we took arter.

Лиззи побежала к реке. У самого берега мчался поток шириной футов в десять, а дальше - лед, глыбы громоздятся одна на другую и, будто острова какие-то, качаются на воде.

Down she come to the river, and thar was the current running ten feet wide by the shore, and over t' other side ice a sawin' and a jiggling up and down, kinder as 't were a great island.

Мы следовали за ней по пятам, и я, клянусь своей душой, думал, что нет ей спасения! Но вдруг она закричала - такого крика я никогда не слыхал!.. И сразу же очутилась по ту сторону потока, на льду. Она бежала, а лед трещал, скрипел и ломался, но она перескакивала с одной льдины на другую, будто олень.

We come right behind her, and I thought my soul he'd got her sure enough,-when she gin sich a screech as I never hearn, and thar she was, clar over t' other side of the current, on the ice, and then on she went, a screeching and a jumpin',-the ice went crack! c'wallop! cracking! chunk! and she a boundin' like a buck!

И прыгала же она!.. Я глазам своим не мог поверить.

Lord, the spring that ar gal's got in her an't common, I'm o' 'pinion."

Миссис Шельби, вся бледная, молча слушала рассказ Сэма.

Mrs. Shelby sat perfectly silent, pale with excitement, while Sam told his story.

- Какое счастье, что она не погибла, - произнесла она. - Где-то сейчас несчастный ребенок?..

"God be praised, she isn't dead!" she said; "but where is the poor child now?"

- Господь позаботится о них, - сказал Сэм с видом величайшего благочестия, возводя взор свой к небесам. - Миссис нас учила, что все мы орудия в руках господних и готовы выполнить его волю... Не будь, скажем, например, меня, ее бы двадцать раз успели изловить.

"De Lord will pervide," said Sam, rolling up his eyes piously. "As I've been a sayin', dis yer 's a providence and no mistake, as Missis has allers been a instructin' on us. Thar's allers instruments ris up to do de Lord's will. Now, if 't hadn't been for me today, she'd a been took a dozen times.

Не отпустил я разве утром лошадей и не гонялся ли за ними до самого обеда?

Warn't it I started off de hosses, dis yer mornin' and kept 'em chasin' till nigh dinner time?

Не заставил я разве сегодня мистера Хеллея проехать добрых пять миль лишних по негодной дороге, а не сделай я этого - мистер Хеллей поймал бы Лиззи, как собака ловит енота.

And didn't I car Mas'r Haley night five miles out of de road, dis evening, or else he'd a come up with Lizy as easy as a dog arter a coon.

Все это лишь пути провидения!

These yer 's all providences."

- В дальнейшем, Сэм, я все же не советую тебе разыгрывать роль провидения, - сказал мистер Шельби. - У себя на плантации я не разрешаю подстраивать такие штуки приезжим господам. Полученный выговор нисколько не смутил Сэма, хоть он и стоял, состроив жалостную гримасу и вертя в руках шляпу.

"They are a kind of providences that you'll have to be pretty sparing of, Master Sam. I allow no such practices with gentlemen on my place," said Mr. Shelby, with as much sternness as he could command, under the circumstances. Now, there is no more use in making believe be angry with a negro than with a child; both instinctively see the true state of the case, through all attempts to affect the contrary; and Sam was in no wise disheartened by this rebuke, though he assumed an air of doleful gravity, and stood with the corners of his mouth lowered in most penitential style. "Mas'r quite right,-quite; it was ugly on me,-there's no disputin' that ar; and of course Mas'r and Missis wouldn't encourage no such works. I'm sensible of dat ar; but a poor nigger like me 's 'mazin' tempted to act ugly sometimes, when fellers will cut up such shines as dat ar Mas'r Haley; he an't no gen'l'man no way; anybody's been raised as I've been can't help a seein' dat ar."

- А теперь, Сэм, - сказала миссис Шельби, - ты можешь отправиться к тетушке Хлое и сказать ей, чтобы она отрезала тебе ломоть от того окорока, который остался сегодня от обеда.

"Well, Sam," said Mrs. Shelby, "as you appear to have a proper sense of your errors, you may go now and tell Aunt Chloe she may get you some of that cold ham that was left of dinner today.

И ты и Энди, наверно, проголодались.

You and Andy must be hungry."

- Миссис чересчур добра к нам, - сказал Сэм и, поспешно поклонившись, отправился на кухню.

"Missis is a heap too good for us," said Sam, making his bow with alacrity, and departing.

Читатель уже успел заметить, что Сэм обладал особым природным даром, и дар этот, если бы Сэм занимался политикой, несомненно, привел бы его к славе: он из любых событий и обстоятельств извлекал для себя выгоду и почет. Проявив достаточное благочестие и человеколюбие в гостиной, он отправился во владения тетушки Хлои в надежде заслужить одобрение кухни.

It will be perceived, as has been before intimated, that Master Sam had a native talent that might, undoubtedly, have raised him to eminence in political life,-a talent of making capital out of everything that turned up, to be invested for his own especial praise and glory; and having done up his piety and humility, as he trusted, to the satisfaction of the parlor, he clapped his palm-leaf on his head, with a sort of rakish, free-and-easy air, and proceeded to the dominions of Aunt Chloe, with the intention of flourishing largely in the kitchen.

"Сейчас, - рассуждал про себя Сэм, - я удивлю негров.

"I'll speechify these yer niggers," said Sam to himself, "now I've got a chance.

Вот-то вытаращат они глаза!.."

Lord, I'll reel it off to make 'em stare!"

Ничто в обычное время не доставляло Сэму такого удовольствия, как возможность сопровождать своего хозяина на всевозможные политические собрания. Взобравшись на дерево или на забор, он с жадностью слушал ораторов. Затем, вернувшись домой, он в кругу своих приятелей с невозмутимой торжественностью старался воспроизвести слышанные им речи. Эти выступления, хотя и подражательные и подчас карикатурные, прославили Сэма как красноречивого оратора, и он никогда не упускал случая закрепить за собой эту славу.

It must be observed that one of Sam's especial delights had been to ride in attendance on his master to all kinds of political gatherings, where, roosted on some rail fence, or perched aloft in some tree, he would sit watching the orators, with the greatest apparent gusto, and then, descending among the various brethren of his own color, assembled on the same errand, he would edify and delight them with the most ludicrous burlesques and imitations, all delivered with the most imperturbable earnestness and solemnity; and though the auditors immediately about him were generally of his own color, it not infrequently happened that they were fringed pretty deeply with those of a fairer complexion, who listened, laughing and winking, to Sam's great self-congratulation. In fact, Sam considered oratory as his vocation, and never let slip an opportunity of magnifying his office.

Между ним и тетушкой Хлоей всегда царил некий холодок, причину которого трудно было точно установить, но, так как на этот раз Сэм собирался совершить налет на пищевые запасы, он решил проявить миролюбие и уступчивость. Он знал, что приказание госпожи будет выполнено с точностью, но добрая воля кухарки могла значительно расширить возможности.

Now, between Sam and Aunt Chloe there had existed, from ancient times, a sort of chronic feud, or rather a decided coolness; but, as Sam was meditating something in the provision department, as the necessary and obvious foundation of his operations, he determined, on the present occasion, to be eminently conciliatory; for he well knew that although "Missis' orders" would undoubtedly be followed to the letter, yet he should gain a considerable deal by enlisting the spirit also.

Он явился поэтому к тетушке Хлое, всем видом своим выражая трогательное смирение, как человек, тяжко пострадавший при защите своих невинных братьев. Обратившись к прославленной поварихе и заявив, что госпожа направила его прямо к ней, он как бы признал ее неоспоримое владычество над всем кухонным департаментом.

He therefore appeared before Aunt Chloe with a touchingly subdued, resigned expression, like one who has suffered immeasurable hardships in behalf of a persecuted fellow-creature,-enlarged upon the fact that Missis had directed him to come to Aunt Chloe for whatever might be wanting to make up the balance in his solids and fluids,-and thus unequivocally acknowledged her right and supremacy in the cooking department, and all thereto pertaining.

Лесть принесла плоды, и никогда еще ни один американский кандидат в депутаты не сумел с такой ловкостью оплести любезностями неопытного избирателя, как Сэм умилостивить тетушку Хлою. Будь он даже самим блудным сыном, вернувшимся в родной дом, его не угощали бы с большей щедростью и материнской заботливостью. Вскоре, преисполненный счастья и гордости, он уже сидел за столом. Перед ним было поставлено металлическое блюдо, на котором громоздились в живописном беспорядке остатки прекрасных кушаний, подававшихся к господскому столу за последние три дня: куриные крылышки, пупки и ножки, ломти розовой ветчины, золотистые лепешки, корочки от паштета и прочие лакомства... Сэм полновластно распоряжался этой снедью, уделяя кое-что Энди, сидевшему по его правую руку.

The thing took accordingly. No poor, simple, virtuous body was ever cajoled by the attentions of an electioneering politician with more ease than Aunt Chloe was won over by Master Sam's suavities; and if he had been the prodigal son himself, he could not have been overwhelmed with more maternal bountifulness; and he soon found himself seated, happy and glorious, over a large tin pan, containing a sort of olla podrida of all that had appeared on the table for two or three days past. Savory morsels of ham, golden blocks of corn-cake, fragments of pie of every conceivable mathematical figure, chicken wings, gizzards, and drumsticks, all appeared in picturesque confusion; and Sam, as monarch of all he surveyed, sat with his palm-leaf cocked rejoicingly to one side, and patronizing Andy at his right hand.

Из всех хижин сбежались негры послушать рассказ Сэма о совершенных им за этот день подвигах.

The kitchen was full of all his compeers, who had hurried and crowded in, from the various cabins, to hear the termination of the day's exploits.

Это был час торжества для него.

Now was Sam's hour of glory.

Он повествовал о своих похождениях, каждый раз сызнова повторяя свой рассказ и каждый раз украшая его все новыми подробностями.

The story of the day was rehearsed, with all kinds of ornament and varnishing which might be necessary to heighten its effect; for Sam, like some of our fashionable dilettanti, never allowed a story to lose any of its gilding by passing through his hands.

Непрерывающиеся раскаты смеха сопровождали его повествование. Хохотали все, не исключая малышей, ползавших по полу в поисках крошек.

Roars of laughter attended the narration, and were taken up and prolonged by all the smaller fry, who were lying, in any quantity, about on the floor, or perched in every corner.

Но Сэм сохранял на своем лице соответствующее его роли выражение торжественной серьезности.

In the height of the uproar and laughter, Sam, however, preserved an immovable gravity, only from time to time rolling his eyes up, and giving his auditors divers inexpressibly droll glances, without departing from the sententious elevation of his oratory.

- Вы видите сами, дорогие мои сограждане, -ораторствовал он, потрясая индюшечьей ножкой, - что в данном случае я встал на защиту всех вас.

"Yer see, fellow-countrymen," said Sam, elevating a turkey's leg, with energy, "yer see, now what dis yer chile 's up ter, for fendin' yer all,-yes, all on yer.

Пытаться помочь в беде одному из вас -совершенно равносильно тому, чтобы помочь всем. Основа та же.

For him as tries to get one o' our people is as good as tryin' to get all; yer see the principle 's de same,-dat ar's clar.

Когда в следующий раз торговцы невольниками станут рыскать вокруг, обратитесь ко мне, братья, и я научу их уму-разуму. Я буду стоять за ваши права до последнего вздоха!

And any one o' these yer drivers that comes smelling round arter any our people, why, he's got me in his way; I'm the feller he's got to set in with,-I'm the feller for yer all to come to, bredren,-I'll stand up for yer rights,-I'll fend 'em to the last breath!"

- А между тем, - вмешался Энди, - сегодня утром, до разговора со мной, ты был расположен поймать Элизу.

"Why, but Sam, yer telled me, only this mornin', that you'd help this yer Mas'r to cotch Lizy; seems to me yer talk don't hang together," said Andy.

- Не говори о том, чего не знаешь, - тоном необычайного превосходства произнес Сэм. -Такие юнцы, как ты, даже при самых добрых намерениях не способны понять глубокие мысли, которые руководят поведением взрослых мужчин.

"I tell you now, Andy," said Sam, with awful superiority, "don't yer be a talkin' 'bout what yer don't know nothin' on; boys like you, Andy, means well, but they can't be spected to collusitate the great principles of action."

Энди, по-видимому, устыдился своей дерзости.

Andy looked rebuked, particularly by the hard word collusitate, which most of the youngerly members of the company seemed to consider as a settler in the case, while Sam proceeded.

- Я и в самом деле, - продолжал Сэм, - подумывал о том, чтобы поймать Элизу, когда я предполагал, что таково требование хозяев.

"Dat ar was conscience, Andy; when I thought of gwine arter Lizy, I railly spected Mas'r was sot dat way.

Но, заметив, что у госпожи совсем противоположные желания, я добросовестно переменил намерение. Вот вы и видите, что я честно следую голосу моей совести и всегда придерживаюсь принципов, да, принципов!

When I found Missis was sot the contrar, dat ar was conscience more yet,-cause fellers allers gets more by stickin' to Missis' side,-so yer see I 's persistent either way, and sticks up to conscience, and holds on to principles.

Зачем им и существовать, этим принципам, как не для того, чтобы поддерживать в нас постоянство? (Возьми эту кость, Энди, на ней еще кое-что осталось.) Постоянство, друзья мои, - продолжал Сэм, - это одна из основных добродетелей.

Yes, principles," said Sam, giving an enthusiastic toss to a chicken's neck,-"what's principles good for, if we isn't persistent, I wanter know? Thar, Andy, you may have dat ar bone,-tan't picked quite clean." Sam's audience hanging on his words with open mouth, he could not but proceed. "Dis yer matter 'bout persistence, feller-niggers," said Sam, with the air of one entering into an abstruse subject, "dis yer 'sistency 's a thing what an't seed into very clar, by most anybody.

Люди, утверждающие сегодня одно, а завтра противоположное, не имеют никакого права считаться постоянными... (Энди, передай-ка мне тот кусок пирога...) Я прибегну к простому сравнению.

Now, yer see, when a feller stands up for a thing one day and night, de contrar de next, folks ses (and nat'rally enough dey ses), why he an't persistent,-hand me dat ar bit o' corn-cake, Andy. But let's look inter it.

Надеюсь, леди и джентльмены, вы извините меня.

I hope the gen'lmen and der fair sex will scuse my usin' an or'nary sort o' 'parison.

Мне, скажем, вздумалось взобраться на стог сена.

Here! I'm a trying to get top o' der hay.

Подставляю лестницу с одной стороны, но она недостаточно высока. Тогда я, не применяя дальнейших усилий в этом месте, переношу свою лестницу на другую сторону.

Wal, I puts up my larder dis yer side; 'tan't no go;-den, cause I don't try dere no more, but puts my larder right de contrar side, an't I persistent?

Можно ли меня упрекнуть в недостатке постоянства?

I'm persistent in wantin' to get up which ary side my larder is; don't you see, all on yer?"

Нет, конечно. Ведь чего я хотел? Взобраться наверх. Ясно?

"It's the only thing ye ever was persistent in, Lord knows!" muttered Aunt Chloe, who was getting rather restive; the merriment of the evening being to her somewhat after the Scripture comparison,-like "vinegar upon nitre."

- Твое постоянство никогда не проявлялось в чем-нибудь путном, - сказала тетушка Хлоя, нахмурившись, так как веселость собравшихся начинала ее тяготить.

"Yes, indeed!" said Sam, rising, full of supper and glory, for a closing effort. "Yes, my feller-citizens and ladies of de other sex in general, I has principles,-I'm proud to 'oon 'em,-they 's perquisite to dese yer times, and ter all times. I has principles, and I sticks to 'em like forty,-jest anything that I thinks is principle, I goes in to 't;-I wouldn't mind if dey burnt me 'live,-I'd walk right up to de stake, I would, and say, here I comes to shed my last blood fur my principles, fur my country, fur de gen'l interests of society."

- Да, - произнес Сэм, для большей важности поднимаясь на ноги. - Да, сограждане, у меня есть принципы, и я слишком горд, чтобы прятать их в карман. Я готов стоять за них, даже если меня сожгут живьем...

"Well," said Aunt Chloe, "one o' yer principles will have to be to get to bed some time tonight, and not be a keepin' everybody up till mornin'; now, every one of you young uns that don't want to be cracked, had better be scase, mighty sudden."

- Так вот во имя твоих принципов иди-ка лучше спать и не держи тут народ до самой зари, -сказала тетушка Хлоя, давая этим понять, что пора расходиться по домам.

"Niggers! all on yer," said Sam, waving his palm-leaf with benignity, "I give yer my blessin'; go to bed now, and be good boys." And, with this pathetic benediction, the assembly dispersed.

- Негры! - воскликнул Сэм, взмахнув шляпой. -Благословляю вас! Идите спать и не унывайте.

CHAPTER IX

Глава IX,

In Which It Appears That a Senator Is But a Man

из которой видно, что и сенатор - только человек

Отблески яркого огня, горевшего в камине, падали на мягкий ковер, устилавший пол уютной гостиной, и отражались в тонком фарфоре чашек и в до блеска начищенном чайнике. Сенатор Берд, стянув ботфорты, собирался заменить их новыми мягкими домашними туфлями, которые жена вышила ему за время его поездки на сессию сената.

The light of the cheerful fire shone on the rug and carpet of a cosey parlor, and glittered on the sides of the tea-cups and well-brightened tea-pot, as Senator Bird was drawing off his boots, preparatory to inserting his feet in a pair of new handsome slippers, which his wife had been working for him while away on his senatorial tour.

Миссис Берд, с сияющим от счастья лицом, следила за тем, как накрывают на стол, время от времени покрикивая на расшалившихся ребят.

Mrs. Bird, looking the very picture of delight, was superintending the arrangements of the table, ever and anon mingling admonitory remarks to a number of frolicsome juveniles, who were effervescing in all those modes of untold gambol and mischief that have astonished mothers ever since the flood.

- Том, оставь дверную ручку! Будь хорошим мальчиком!

"Tom, let the door-knob alone,-there's a man!

Мэри!

Mary!

Мэри! Не тяни кошку за хвост! Бедная киска!..

Mary! don't pull the cat's tail,-poor pussy!

Джим, нельзя взбираться на стол! Нет, нет, дорогой мой муж, ты и представить себе не можешь, какая радость для всех нас, что ты сегодня вечером уже с нами, - произнесла она, наконец с трудом улучив минуту и обращаясь к мужу.

Jim, you mustn't climb on that table,-no, no!-You don't know, my dear, what a surprise it is to us all, to see you here tonight!" said she, at last, when she found a space to say something to her husband.

- Я вырвался на самый короткий срок, чтобы хоть ночь провести дома, в покое и уюте.

"Yes, yes, I thought I'd just make a run down, spend the night, and have a little comfort at home.

Я страшно устал, и у меня разболелась голова.

I'm tired to death, and my head aches!"

Миссис Берд взглянула на пузырек с камфарным спиртом, стоявший в стенном шкафчике, дверцы которого были полуоткрыты, и уже потянулась за ним, но муж остановил ее:

Mrs. Bird cast a glance at a camphor-bottle, which stood in the half-open closet, and appeared to meditate an approach to it, but her husband interposed.

- Нет, нет, Мэри, не нужно лекарств, только чашку хорошего, горячего чая и немножко домашнего тепла и уюта - вот все, что мне надо.

"No, no, Mary, no doctoring! a cup of your good hot tea, and some of our good home living, is what I want.

Да, законодательство - нелегкая штука.

It's a tiresome business, this legislating!"

И сенатор улыбнулся, словно радуясь мысли, что он приносит себя в жертву ради своей родины.

And the senator smiled, as if he rather liked the idea of considering himself a sacrifice to his country.

- Ну как же, - спросила миссис Берд, как только семья уселась вокруг чайного стола, - что же обсуждали в сенате?

"Well," said his wife, after the business of the tea-table was getting rather slack, "and what have they been doing in the Senate?"

Обычно кроткая маленькая миссис Берд мало интересовалась происходившим в сенате, считая, что у нее достаточно забот по собственному дому.

Now, it was a very unusual thing for gentle little Mrs. Bird ever to trouble her head with what was going on in the house of the state, very wisely considering that she had enough to do to mind her own.

- Ничего особенного, - ответил мистер Берд, удивленный этим непривычным вопросом.

Mr. Bird, therefore, opened his eyes in surprise, and said, "Not very much of importance."

- Правда ли, что собираются издать закон, который запрещает оказывать помощь несчастным беглым неграм, запрещает дать им поесть или напиться?

"Well; but is it true that they have been passing a law forbidding people to give meat and drink to those poor colored folks that come along?

Мне рассказывали о таком законе, но я не могу поверить, чтобы это была правда.

I heard they were talking of some such law, but I didn't think any Christian legislature would pass it!"

- Мэри, Мэри, да ты, кажется, занялась политикой?

"Why, Mary, you are getting to be a politician, all at once."

- Глупости, я ни капельки не интересуюсь вашей политикой, но издание этого закона, по-моему, было бы жестокостью, недостойной порядочных людей.

"No, nonsense! I wouldn't give a fig for all your politics, generally, but I think this is something downright cruel and unchristian.

Надеюсь, дорогой мой, что вы таких решений не принимали?

I hope, my dear, no such law has been passed."

- Принят закон, запрещающий оказывать поддержку и помощь невольникам, бежавшим из Кентукки, - помедлив, ответил сенатор. -Невоздержанность аболиционистов привела к тому, что плантаторы в Кентукки находятся в величайшем возбуждении. Чтобы хоть сколько-нибудь успокоить их, сочли нужным издать подобный закон. Это было простым проявлением добрососедских отношений.

"There has been a law passed forbidding people to help off the slaves that come over from Kentucky, my dear; so much of that thing has been done by these reckless Abolitionists, that our brethren in Kentucky are very strongly excited, and it seems necessary, and no more than Christian and kind, that something should be done by our state to quiet the excitement."

- Что же сказано в этом законе?

"And what is the law?

Не может же он запретить нам предоставить этим несчастным существам ночлег, посытнее накормить их, снабдить каким-нибудь старым платьем и затем спокойно отпустить? Или именно это и воспрещается?

It don't forbid us to shelter those poor creatures a night, does it, and to give 'em something comfortable to eat, and a few old clothes, and send them quietly about their business?"

- Да, друг мой, именно это и подходит под определение: "оказывать помощь и поддержку".

"Why, yes, my dear; that would be aiding and abetting, you know."

Миссис Берд была маленькая, хрупкая, застенчивая женщина с добрыми, кроткими голубыми глазами, нежным, как персик, лицом и чарующим голоском. Особой храбростью она никогда не отличалась: рассерженный индюк мог своим кулдыканьем обратить ее в бегство, а солидному дворовому псу достаточно было оскалить зубы, чтобы она смертельно испугалась.

Mrs. Bird was a timid, blushing little woman, of about four feet in height, and with mild blue eyes, and a peach-blow complexion, and the gentlest, sweetest voice in the world;-as for courage, a moderate-sized cock-turkey had been known to put her to rout at the very first gobble, and a stout house-dog, of moderate capacity, would bring her into subjection merely by a show of his teeth.

Муж и дети заполняли для нее весь мир, и этим миром она управляла больше с помощью просьб, чем приказаний.

Her husband and children were her entire world, and in these she ruled more by entreaty and persuasion than by command or argument.

Была лишь одна вещь, способная вывести из равновесия эту мягкую и сострадательную женщину: всякое проявление жестокости могло довести ее до вспышек гнева, которые производили особенно сильное впечатление именно потому, что казались совершенно несвойственными ее характеру.

There was only one thing that was capable of arousing her, and that provocation came in on the side of her unusually gentle and sympathetic nature;-anything in the shape of cruelty would throw her into a passion, which was the more alarming and inexplicable in proportion to the general softness of her nature. Generally the most indulgent and easy to be entreated of all mothers, still her boys had a very reverent remembrance of a most vehement chastisement she once bestowed on them, because she found them leagued with several graceless boys of the neighborhood, stoning a defenceless kitten. "I'll tell you what," Master Bill used to say, "I was scared that time. Mother came at me so that I thought she was crazy, and I was whipped and tumbled off to bed, without any supper, before I could get over wondering what had come about; and, after that, I heard mother crying outside the door, which made me feel worse than all the rest. I'll tell you what," he'd say, "we boys never stoned another kitten!"

Услышав слова мужа, миссис Берд, быстро поднявшись, подошла к нему. - А теперь, Джон, - сказала она твердо, - я желала бы знать, считаешь ли ты такой закон справедливым и можно ли совместить его с требованиями нашей совести?

On the present occasion, Mrs. Bird rose quickly, with very red cheeks, which quite improved her general appearance, and walked up to her husband, with quite a resolute air, and said, in a determined tone, "Now, John, I want to know if you think such a law as that is right and Christian?"

- Ты не прикажешь расстрелять меня, Мэри, если я скажу: да?

"You won't shoot me, now, Mary, if I say I do!"

- Я не ожидала этого от тебя, Джон! Ты не голосовал за него?

"I never could have thought it of you, John; you didn't vote for it?"

- К сожалению, голосовал, мой прелестный маленький политик.

"Even so, my fair politician."

- Тебе должно быть стыдно, Джон!

"You ought to be ashamed, John!

Эти несчастные люди, лишенные приюта и крова... О, какой позорный закон, бессердечный и безжалостный!

Poor, homeless, houseless creatures! It's a shameful, wicked, abominable law, and I'll break it, for one, the first time I get a chance; and I hope I shall have a chance, I do!

Я нарушу его при первом же случае... Мы дошли до очень печального положения, если женщина, не совершая преступления, не может предоставить кров и горячую пищу умирающим с голоду несчастным людям только потому, что они рабы, то есть в течение всей своей жизни подвергались унижениям и мукам. Бедные создания!

Things have got to a pretty pass, if a woman can't give a warm supper and a bed to poor, starving creatures, just because they are slaves, and have been abused and oppressed all their lives, poor things!"

- Дорогая моя, выслушай меня.

"But, Mary, just listen to me.

Все чувства твои справедливы и человечны, и я люблю тебя за то, что ты их испытываешь. Но, дорогая, нельзя давать волю чувствам без контроля разума. Дело не в наших личных переживаниях: на карту поставлены важные государственные интересы. Население охвачено таким возбуждением, что мы вынуждены жертвовать своими личными симпатиями.

Your feelings are all quite right, dear, and interesting, and I love you for them; but, then, dear, we mustn't suffer our feelings to run away with our judgment; you must consider it's a matter of private feeling,-there are great public interests involved,-there is such a state of public agitation rising, that we must put aside our private feelings."

- Нет, Джон! Я ничего не смыслю в вашей политике, но я твердо знаю: мой долг накормить голодного и утешить страждущего. Так вот, я подчиняюсь тому, что повелевает мне моя совесть, а не ваш закон.

"Now, John, I don't know anything about politics, but I can read my Bible; and there I see that I must feed the hungry, clothe the naked, and comfort the desolate; and that Bible I mean to follow."

- А что, если твой поступок повлечет за собой серьезные общественные бедствия?

"But in cases where your doing so would involve a great public evil-"

- Я знаю, что этого не может быть.

"Obeying God never brings on public evils. I know it can't.

Всегда следует поступать так, как подсказывает сердце. В этом я твердо убеждена.

It's always safest, all round, to do as He bids us.

- Удели мне одну минуту внимания, Мэри, и я приведу тебе неопровержимое доказательство...

"Now, listen to me, Mary, and I can state to you a very clear argument, to show-"

- Нет, Джон, говори хоть всю ночь напролет, тебе не удастся меня переубедить.

"O, nonsense, John! you can talk all night, but you wouldn't do it.

И я спрашиваю тебя, Джон: прогнал бы ты из своего дома человека, умирающего от голода и холода, только потому, что этот человек - беглый раб?

I put it to you, John,-would you now turn away a poor, shivering, hungry creature from your door, because he was a runaway?

Сделал бы ты это? Скажи прямо.

Would you, now?"

Мы вынуждены признать, что наш сенатор был человек отзывчивый и мягкий. Он никогда не бывал способен оттолкнуть человека, находящегося в беде. Жена это прекрасно знала и вела наступление на плохо защищенные позиции.

Now, if the truth must be told, our senator had the misfortune to be a man who had a particularly humane and accessible nature, and turning away anybody that was in trouble never had been his forte; and what was worse for him in this particular pinch of the argument was, that his wife knew it, and, of course was making an assault on rather an indefensible point.

Поэтому ему оставалось только изыскивать любые меры, лишь бы выиграть время. Он откашливался, вытаскивал из кармана платок, протирал стекла очков, а миссис Берд, видя его нерешительность, проявляла все больше энергии.

So he had recourse to the usual means of gaining time for such cases made and provided; he said "ahem," and coughed several times, took out his pocket-handkerchief, and began to wipe his glasses. Mrs. Bird, seeing the defenceless condition of the enemy's territory, had no more conscience than to push her advantage.

- Хотела бы я поглядеть, - настойчиво продолжала она, - хотела бы я видеть, как бы ты поступил: мог бы ты прогнать, например, от своих дверей женщину в снежную метель или же выдать ее, чтобы ее засадили в тюрьму?..

"I should like to see you doing that, John-I really should! Turning a woman out of doors in a snowstorm, for instance; or may be you'd take her up and put her in jail, wouldn't you?

Нет, нет, скажи: прогнал бы? Да?

You would make a great hand at that!"

- Это был бы очень тягостный долг, - печальным тоном проговорил мистер Берд.

"Of course, it would be a very painful duty," began Mr. Bird, in a moderate tone.

- Долг, Джон? Не произноси таких слов!

"Duty, John! don't use that word!

Ты сам знаешь, что вовсе не в этом твой долг. Это не может быть долгом!

You know it isn't a duty-it can't be a duty!

Если владельцы не хотят, чтобы невольники бежали от них, пусть обращаются с ними как следует - вот мое мнение.

If folks want to keep their slaves from running away, let 'em treat 'em well,-that's my doctrine.

Если бы у меня были невольники (надеюсь, что у меня их никогда не будет!), я-то уж сумела бы вести себя так, чтобы они не убежали от меня и от тебя, Джон.

If I had slaves (as I hope I never shall have), I'd risk their wanting to run away from me, or you either, John.

Повторяю тебе: никто не убежит, если ему хорошо. Когда они решаются на побег, эти несчастные, то, значит, натерпелись холода, голода и страха. И незачем всем и каждому ополчаться против них. И хоть закон, хоть нет - а не подчинюсь ему, боже меня сохрани!..

I tell you folks don't run away when they are happy; and when they do run, poor creatures! they suffer enough with cold and hunger and fear, without everybody's turning against them; and, law or no law, I never will, so help me God!"

- Мэри, Мэри, выслушай меня!

"Mary! Mary! My dear, let me reason with you."

- Не стану! Терпеть не могу рассуждений, Джон!

"I hate reasoning, John,-especially reasoning on such subjects.

Вы - политики, вы кружите, кружите вокруг самых простых вещей, а на практике сами отступаетесь от своих теорий.

There's a way you political folks have of coming round and round a plain right thing; and you don't believe in it yourselves, when it comes to practice.

Я достаточно хорошо знаю тебя, Джон.

I know you well enough, John.

Ты и сам не считаешь, что это справедливо...

You don't believe it's right any more than I do; and you wouldn't do it any sooner than I."

В этот критический момент в дверь просунулась голова старого слуги, негра Куджо. Он попросил госпожу выйти на кухню. Сенатор с некоторым облегчением вздохнул и, опустившись в кресло, принялся просматривать какие-то бумаги.

At this critical juncture, old Cudjoe, the black man-of-all-work, put his head in at the door, and wished "Missis would come into the kitchen;" and our senator, tolerably relieved, looked after his little wife with a whimsical mixture of amusement and vexation, and, seating himself in the arm-chair, began to read the papers.

Но не прошло и нескольких минут, как за дверью послышался взволнованный голос миссис Берд: - Джон, Джон, выйди сюда на минутку, прошу тебя!

After a moment, his wife's voice was heard at the door, in a quick, earnest tone,-"John! John! I do wish you'd come here, a moment."

Мистер Берд, оставив бумаги, вышел на кухню. Пораженный зрелищем, представившимся его глазам, он замер на пороге. На двух составленных вместе стульях лежала молодая изможденная женщина. Платье ее было порвано, один башмак она, видимо, потеряла, чулок был сорван, нога была порезана и вся в крови.

He laid down his paper, and went into the kitchen, and started, quite amazed at the sight that presented itself:-A young and slender woman, with garments torn and frozen, with one shoe gone, and the stocking torn away from the cut and bleeding foot, was laid back in a deadly swoon upon two chairs.

Женщина лежала, закинув назад голову, словно в предсмертной агонии. Она казалась страшно измученной, и все же нельзя было не заметить ее трогательной красоты. Мертвенная неподвижность, застывшие черты, в которых ощущалось дыхание смерти, вселяли ужас в сердца присутствовавших.

There was the impress of the despised race on her face, yet none could help feeling its mournful and pathetic beauty, while its stony sharpness, its cold, fixed, deathly aspect, struck a solemn chill over him.

Мистер Берд стоял молча и тяжело дышал.

He drew his breath short, and stood in silence.

Его жена и чернокожая служанка, тетушка Дина, хлопотали вокруг незнакомки, пытаясь привести ее в чувство, в то время как старый Куджо, посадив ребенка к себе на колени, стаскивал с него чулки и сапожки, стараясь согреть его ноги.

His wife, and their only colored domestic, old Aunt Dinah, were busily engaged in restorative measures; while old Cudjoe had got the boy on his knee, and was busy pulling off his shoes and stockings, and chafing his little cold feet.

- Какой у нее вид! Смотреть невозможно! -страдальчески морщась, бормотала тетушка Дина. - Ее, верно, здесь, в тепле, разморило.

"Sure, now, if she an't a sight to behold!" said old Dinah, compassionately; "'pears like 't was the heat that made her faint.

Она была еще не так плоха, когда вошла, и попросила разрешения немного погреться. Я только успела спросить ее, откуда она, а она вдруг как грохнется!..

She was tol'able peart when she cum in, and asked if she couldn't warm herself here a spell; and I was just a-askin' her where she cum from, and she fainted right down.

Поглядите на руки, сразу видно, что она никогда не занималась грубой работой.

Never done much hard work, guess, by the looks of her hands."

- Бедняжка, - с волнением проговорила миссис Берд. Внезапно большие черные глаза молодой женщины раскрылись, и она странным, блуждающим взором огляделась вокруг.

"Poor creature!" said Mrs. Bird, compassionately, as the woman slowly unclosed her large, dark eyes, and looked vacantly at her.

Ужас отразился на ее лице. - Гарри! -вскрикнула она. - Гарри!

Suddenly an expression of agony crossed her face, and she sprang up, saying, "O, my Harry!

Они схватили его!..

Have they got him?"

Услышав ее голос, ребенок соскользнул с колен старого Куджо и, протягивая ручонки к матери, бросился к ней.

The boy, at this, jumped from Cudjoe's knee, and running to her side put up his arms.

- Ах, вот он, вот!.. - воскликнула женщина и, повернувшись к миссис Берд, с отчаянием продолжала: - О миссис, защитите его! Не дайте им схватить его!..

"O, he's here! he's here!" she exclaimed. "O, ma'am!" said she, wildly, to Mrs. Bird, "do protect us! don't let them get him!"

- Нет, нет, бедная вы моя, - сказала миссис Берд, -никто не причинит вам здесь зла.

"Nobody shall hurt you here, poor woman," said Mrs. Bird, encouragingly.

Не бойтесь, здесь вы в безопасности.

"You are safe; don't be afraid."

- Благодарю, благодарю вас, - прошептала женщина и, закрыв лицо руками, разрыдалась. Малыш, видя, что она плачет, силился утешить ее своими ласками.

"God bless you!" said the woman, covering her face and sobbing; while the little boy, seeing her crying, tried to get into her lap.

Наконец, благодаря нежной заботливости миссис Берд, она несколько успокоилась.

With many gentle and womanly offices, which none knew better how to render than Mrs. Bird, the poor woman was, in time, rendered more calm.

На скамье у очага ей постелили постель, и она вскоре уснула, крепко прижимая к себе ребенка, который казался не менее утомленным, чем она сама. Несмотря на усилия окружающих, она ни за что не соглашалась расстаться с ним хоть на мгновение и при малейшей попытке взять его из ее рук начинала в смертельном ужасе сопротивляться. Даже во сне она с силой прижимала к себе ребенка, словно желая защитить его от опасности.

A temporary bed was provided for her on the settle, near the fire; and, after a short time, she fell into a heavy slumber, with the child, who seemed no less weary, soundly sleeping on her arm; for the mother resisted, with nervous anxiety, the kindest attempts to take him from her; and, even in sleep, her arm encircled him with an unrelaxing clasp, as if she could not even then be beguiled of her vigilant hold.

Сенатор и его жена вернулись в гостиную, и, как это ни странно, ни он, ни она ни одним намеком не упомянули о предыдущем споре. Миссис Берд занялась вязанием, а сенатор делал вид, что погружен в просмотр бумаг. Но вдруг, отложив их в сторону, он повернулся к жене.

Mr. and Mrs. Bird had gone back to the parlor, where, strange as it may appear, no reference was made, on either side, to the preceding conversation; but Mrs. Bird busied herself with her knitting-work, and Mr. Bird pretended to be reading the paper.

- Я совершенно не представляю себе, кто она такая, - произнес он.

"I wonder who and what she is!" said Mr. Bird, at last, as he laid it down.

- Когда она проснется и сколько-нибудь оправится, видно будет, - ответила миссис Берд.

"When she wakes up and feels a little rested, we will see," said Mrs. Bird.

- Послушай, дорогая... - снова после некоторого раздумья начал сенатор.

"I say, wife!" said Mr. Bird after musing in silence over his newspaper.

- Я слушаю тебя, мой друг.

"Well, dear!"

- Нельзя ли ей надеть которое-нибудь из твоих платьев... если его удлинить, разумеется?

"She couldn't wear one of your gowns, could she, by any letting down, or such matter?

Мне кажется, что она выше тебя ростом.

She seems to be rather larger than you are."

Еле заметная улыбка скользнула по лицу миссис Берд.

A quite perceptible smile glimmered on Mrs. Bird's face, as she answered,

- Посмотрим, - сказала она.

"We'll see."

Снова молчание, и снова его нарушил сенатор:

Another pause, and Mr. Bird again broke out,

- Послушай, дорогая...

"I say, wife!"

- Да?..

"Well! What now?"

- Ты знаешь, этот домотканый плащ, которым ты укрываешь меня, когда я укладываюсь подремать после обеда... Его тоже можно было бы ей отдать. Ее необходимо одеть.

"Why, there's that old bombazin cloak, that you keep on purpose to put over me when I take my afternoon's nap; you might as well give her that,-she needs clothes."

Но тут вошла Дина и сообщила, что женщина проснулась и хотела бы поговорить с госпожой.

At this instant, Dinah looked in to say that the woman was awake, and wanted to see Missis.

Мистер и миссис Берд направились в кухню, сопровождаемые двумя старшими детьми. Младшие члены семьи уже были уложены в постель.

Mr. and Mrs. Bird went into the kitchen, followed by the two eldest boys, the smaller fry having, by this time, been safely disposed of in bed.

Элиза сидела на приступке очага, подле самого огня.

The woman was now sitting up on the settle, by the fire.

В ее взгляде было беспредельное отчаяние...

She was looking steadily into the blaze, with a calm, heart-broken expression, very different from her former agitated wildness.

- Вы хотели говорить со мной, - сказала миссис Берд с большой мягкостью. - Надеюсь, вы чувствуете себя теперь лучше, бедняжка?

"Did you want me?" said Mrs. Bird, in gentle tones. "I hope you feel better now, poor woman!"

Глубокий вздох был единственным ответом Элизы, но она подняла на миссис Берд глаза с выражением такой тоски и трогательной мольбы, что отзывчивая женщина почувствовала, как у нее к горлу подступают слезы.

A long-drawn, shivering sigh was the only answer; but she lifted her dark eyes, and fixed them on her with such a forlorn and imploring expression, that the tears came into the little woman's eyes.

- Здесь вам нечего опасаться, - сказала миссис Берд. - Все мы - ваши друзья.

"You needn't be afraid of anything; we are friends here, poor woman!

Скажите, откуда вы и чего вы желаете?

Tell me where you came from, and what you want," said she.

- Я пришла из Кентукки...

"I came from Kentucky," said the woman.

- Когда? - спросил сенатор, желавший держать нить допроса в своих руках.

"When?" said Mr. Bird, taking up the interogatory.

- Сегодня ночью.

"Tonight."

- Каким путем?

"How did you come?"

- Я перебралась по льду.

"I crossed on the ice."

- Перебрались по льду? - невольно повторили все присутствующие.

"Crossed on the ice!" said every one present.

- Да... Я перебралась по льду потому, что они уже настигали меня... совсем... совсем... и не было другого пути!

"Yes," said the woman, slowly, "I did. God helping me, I crossed on the ice; for they were behind me-right behind-and there was no other way!"

- Боже! - воскликнул Куджо. - Ведь лед раскололся на глыбы, и они плывут по реке, крутятся, налезая одна на другую!..

"Law, Missis," said Cudjoe, "the ice is all in broken-up blocks, a swinging and a tetering up and down in the water!"

- Да, да... - произнесла Элиза, как безумная устремив взгляд в пространство. - И все же я прошла по льду.

"I know it was-I know it!" said she, wildly; "but I did it!

Мне казалось, что я не пройду... я не надеялась, что доберусь до другого берега... Но у меня не было выбора, нужно было перейти или умереть...

I wouldn't have thought I could,-I didn't think I should get over, but I didn't care! I could but die, if I didn't. The Lord helped me; nobody knows how much the Lord can help 'em, till they try," said the woman, with a flashing eye.

- Вы были невольницей? - спросил мистер Берд.

"Were you a slave?" said Mr. Bird.

- Да, сэр.

"Yes, sir; I belonged to a man in Kentucky."

- Хозяин жестоко обращался с вами?

"Was he unkind to you?"

- Нет, сэр, он был добрым хозяином.

"No, sir; he was a good master."

- А ваша хозяйка? Она была жестока?

"And was your mistress unkind to you?"

- Нет! О нет, сэр. Моя госпожа всегда была добра ко мне.

"No, sir-no! my mistress was always good to me."

- Что же могло заставить вас бросить такой хороший дом и бежать, подвергаясь страшным опасностям?

"What could induce you to leave a good home, then, and run away, and go through such dangers?"

Элиза поглядела на миссис Берд испытующим взглядом и увидела, что она одета в траур.

The woman looked up at Mrs. Bird, with a keen, scrutinizing glance, and it did not escape her that she was dressed in deep mourning.

- Миссис, - произнесла она вдруг с неожиданной решимостью, - приходилось ли вам когда-нибудь терять ребенка?

"Ma'am," she said, suddenly, "have you ever lost a child?"

Вопрос был неожиданный, он задел незажившую рану: всего месяц назад миссис Берд похоронила ребенка, любимца всей семьи.

The question was unexpected, and it was thrust on a new wound; for it was only a month since a darling child of the family had been laid in the grave.

Сенатор отвернулся и отошел к окну. Слезы брызнули из глаз миссис Берд, но она постаралась овладеть собой.

Mr. Bird turned around and walked to the window, and Mrs. Bird burst into tears; but, recovering her voice, she said,

- Почему вы задали этот вопрос?..

"Why do you ask that?

Да, я недавно потеряла ребенка.

I have lost a little one."

- Тогда вы поймете мое горе, - проговорила Элиза. - Я потеряла двоих детей, одного за другим. Они остались там, в той земле, откуда я пришла.

"Then you will feel for me. I have lost two, one after another,-left 'em buried there when I came away; and I had only this one left.

У меня теперь только один этот ребенок... Он для меня все на свете - мое утешение, моя гордость, все мои мысли о нем и днем и ночью. И вот, миссис, они захотели отнять его у меня и продать торговцам с Юга, отправить его туда одного, его, такого крошку, который ни разу в жизни ни на одну минуту не покидал меня; не было ни одной ночи, когда бы он не спал подле меня... Я не могла это перенести, миссис!

I never slept a night without him; he was all I had. He was my comfort and pride, day and night; and, ma'am, they were going to take him away from me,-to sell him,-sell him down south, ma'am, to go all alone,-a baby that had never been away from his mother in his life! I couldn't stand it, ma'am.

Я знала, что, если его увезут, я не смогу жить, у меня не будет на это сил... И когда я узнала, что он продан, что бумаги подписаны, я схватила его и убежала среди ночи... Они гнались за мной - тот, который купил моего мальчика, и двое слуг хозяина... Они уже готовы были схватить меня... Я слышала их... чувствовала их приближение... Я прыгнула на лед... Как я прошла? Не знаю... Затем я увидела человека, который помог мне выбраться на берег...

I knew I never should be good for anything, if they did; and when I knew the papers the papers were signed, and he was sold, I took him and came off in the night; and they chased me,-the man that bought him, and some of Mas'r's folks,-and they were coming down right behind me, and I heard 'em. I jumped right on to the ice; and how I got across, I don't know,-but, first I knew, a man was helping me up the bank."

Она не рыдала, не плакала.

The woman did not sob nor weep.

Она достигла той степени горя, когда иссякают слезы. Но все окружавшие ее по-своему проявляли горячее сочувствие.

She had gone to a place where tears are dry; but every one around her was, in some way characteristic of themselves, showing signs of hearty sympathy.

Оба маленьких мальчугана, напрасно порывшись в карманах в поисках носового платка, которого никогда у ребят не оказывается на месте, зарыдав, уткнулись в юбку матери, вытирая глаза и носы об ее платье. Миссис Берд закрыла платком лицо, а старая Дина, у которой слезы ручьем текли по ее доброму черному лицу, не переставала повторять:

The two little boys, after a desperate rummaging in their pockets, in search of those pocket-handkerchiefs which mothers know are never to be found there, had thrown themselves disconsolately into the skirts of their mother's gown, where they were sobbing, and wiping their eyes and noses, to their hearts' content;-Mrs. Bird had her face fairly hidden in her pocket-handkerchief; and old Dinah, with tears streaming down her black, honest face, was ejaculating,

- Господи, помилуй.. Господи ты боже мой!.. Старый Куджо изо всех сил тер глаза краем рукава и, строя самые невероятные гримасы, вторил Дине.

"Lord have mercy on us!" with all the fervor of a camp-meeting;-while old Cudjoe, rubbing his eyes very hard with his cuffs, and making a most uncommon variety of wry faces, occasionally responded in the same key, with great fervor.

Сенатор, как государственный человек, не имел права плакать, как все остальные смертные. Поэтому, повернувшись спиной к присутствующим, он подошел к окну, пыхтя и усиленно протирая очки, но сморкался при этом так часто, что мог бы внушить кое-какие подозрения, если б среди присутствующих нашелся хоть кто-нибудь достаточно владеющий собой, чтобы заниматься критическими наблюдениями.

Our senator was a statesman, and of course could not be expected to cry, like other mortals; and so he turned his back to the company, and looked out of the window, and seemed particularly busy in clearing his throat and wiping his spectacle-glasses, occasionally blowing his nose in a manner that was calculated to excite suspicion, had any one been in a state to observe critically.

- Как же вы могли сказать, что у вас был добрый хозяин? - сказал он вдруг, резко повернувшись.

"How came you to tell me you had a kind master?" he suddenly exclaimed, gulping down very resolutely some kind of rising in his throat, and turning suddenly round upon the woman.

- Я сказала это потому, что это правда, - ответила Элиза. - Он был добр к нам. И госпожа моя тоже была добра. Но у них не хватало средств.

"Because he was a kind master; I'll say that of him, any way;-and my mistress was kind; but they couldn't help themselves.

Они задолжали. Я не умею все это объяснить... И был человек, который держал их в руках и заставлял их исполнять его волю.

They were owing money; and there was some way, I can't tell how, that a man had a hold on them, and they were obliged to give him his will.

Я слышала, как хозяин сказал хозяйке, что мой ребенок продан. Хозяйка заступалась за меня. Но он ответил, что не может иначе и что бумаги уже подписаны. И вот тогда я схватила ребенка и убежала.

I listened, and heard him telling mistress that, and she begging and pleading for me,-and he told her he couldn't help himself, and that the papers were all drawn;-and then it was I took him and left my home, and came away.

Ведь он - это все, что у меня есть на свете!

I knew 't was no use of my trying to live, if they did it; for 't 'pears like this child is all I have."

- Разве у вас нет мужа?

"Have you no husband?"

- Есть. Но он принадлежит другому хозяину.

"Yes, but he belongs to another man.

Его господин дурно обращается с ним, не позволяет ему встречаться со мной и каждый день грозится, что продаст его на Юг... Наверно, я уж никогда не увижу его...

His master is real hard to him, and won't let him come to see me, hardly ever; and he's grown harder and harder upon us, and he threatens to sell him down south;-it's like I'll never see him again!"

Спокойный тон, которым были произнесены эти слова, мог бы заставить поверхностного наблюдателя предположить, что она совершенно равнодушна к разлуке с мужем. Но стоило заглянуть ей в глаза, и сразу становилось понятно, что отчаяние было беспредельно и только потому проявлялось в такой сдержанной форме.

The quiet tone in which the woman pronounced these words might have led a superficial observer to think that she was entirely apathetic; but there was a calm, settled depth of anguish in her large, dark eye, that spoke of something far otherwise.

- Куда же вы направляетесь, бедная вы моя? -ласково спросила миссис Берд.

"And where do you mean to go, my poor woman?" said Mrs. Bird.

- Я хотела бы пробраться в Канаду... если б только я знала туда дорогу, - сказала Элиза. - А далеко до Канады? - спросила она вдруг, доверчиво и просто глядя на миссис Берд.

"To Canada, if I only knew where that was. Is it very far off, is Canada?" said she, looking up, with a simple, confiding air, to Mrs. Bird's face.

- Несчастное дитя! - невольно вырвалось у той.

"Poor thing!" said Mrs. Bird, involuntarily.

- Я и сама думаю, что это очень далеко, - с трепетом проговорила Элиза.

"Is 't a very great way off, think?" said the woman, earnestly.

- Много дальше, чем вы думаете, милая. Но мы попробуем помочь вам... Дина, прежде всего нужно постелить ей постель в вашей комнате. До завтра я обдумаю, что делать дальше.

"Much further than you think, poor child!" said Mrs. Bird; "but we will try to think what can be done for you. Here, Dinah, make her up a bed in your own room, close by the kitchen, and I'll think what to do for her in the morning.

Но вы, дорогая, - обратилась она к Элизе, - ничего не бойтесь. Мы сделаем все, что будет в наших силах.

Meanwhile, never fear, poor woman; put your trust in God; he will protect you."

Миссис Берд и ее муж вернулись в гостиную.

Mrs. Bird and her husband reentered the parlor.

Жена уселась в качалку, стоявшую у камина, и задумалась.

She sat down in her little rocking-chair before the fire, swaying thoughtfully to and fro.

Сенатор шагал взад и вперед по комнате.

Mr. Bird strode up and down the room, grumbling to himself,

- Неприятная, ужасно неприятная история! -бормотал он про себя.

"Pish! pshaw! confounded awkward business!"

Наконец, круто повернувшись, он подошел к жене.

At length, striding up to his wife, he said,

- Необходимо, дорогая, чтобы она сегодня же ночью уехала отсюда!

"I say, wife, she'll have to get away from here, this very night.

Торговец настигнет ее самое позднее завтра на заре. Если б женщина была одна, она могла бы притаиться, пока он проедет. Но даже целая армия, пешая и конная, не управится с мальчуганом: он высунет нос в окно или в дверь и выдаст всех, ручаюсь тебе.

That fellow will be down on the scent bright and early tomorrow morning: if 't was only the woman, she could lie quiet till it was over; but that little chap can't be kept still by a troop of horse and foot, I'll warrant me; he'll bring it all out, popping his head out of some window or door.

Подумай, в каком я окажусь положении, если их захватят здесь, у меня!..

A pretty kettle of fish it would be for me, too, to be caught with them both here, just now!

Нет, необходимо, чтобы она уехала сегодня же ночью.

No; they'll have to be got off tonight."

- Сегодня ночью?

"Tonight!

Да разве это возможно? Куда же ей деться? -Куда?

How is it possible?-where to?"

Я знаю куда, - сказал сенатор, натягивая сапоги. -Это необходимо, - повторил он. - Хотя... фу ты, какая неприятная история!.. - И, торопливо натянув второй сапог, он выглянул в окно.

"Well, I know pretty well where to," said the senator, beginning to put on his boots, with a reflective air; and, stopping when his leg was half in, he embraced his knee with both hands, and seemed to go off in deep meditation. "It's a confounded awkward, ugly business," said he, at last, beginning to tug at his boot-straps again, "and that's a fact!" After one boot was fairly on, the senator sat with the other in his hand, profoundly studying the figure of the carpet. "It will have to be done, though, for aught I see,-hang it all!" and he drew the other boot anxiously on, and looked out of the window.

Миссис Берд была благоразумная женщина. Ни разу в жизни не говорила она мужу:

Now, little Mrs. Bird was a discreet woman,-a woman who never in her life said,

"А разве я этого не предсказывала?" - и сейчас, хоть и догадываясь, о чем задумался ее муж, она хранила молчание, не желая нарушить хода его мыслей, и терпеливо ждала, когда ему заблагорассудится объявить свое решение.

"I told you so!" and, on the present occasion, though pretty well aware of the shape her husband's meditations were taking, she very prudently forbore to meddle with them, only sat very quietly in her chair, and looked quite ready to hear her liege lord's intentions, when he should think proper to utter them.

- Я, кажется, рассказывал тебе когда-то, - начал наконец мистер Берд, - об одном из моих бывших клиентов, некоем ван Тромпе, приехавшем из Кентукки, где он в свое время освободил всех своих рабов. Он построил себе дом в семи милях отсюда вверх по реке, в самой чаще леса, и найти его не так-то легко.

"You see," he said, "there's my old client, Van Trompe, has come over from Kentucky, and set all his slaves free; and he has bought a place seven miles up the creek, here, back in the woods, where nobody goes, unless they go on purpose; and it's a place that isn't found in a hurry.

Там она будет более или менее в безопасности. Досадно только, что никому не пробраться туда в темноте, кроме меня.

There she'd be safe enough; but the plague of the thing is, nobody could drive a carriage there tonight, but me."

- Но Куджо ведь прекрасно правит лошадьми!

"Why not? Cudjoe is an excellent driver."

- Конечно.

"Ay, ay, but here it is.

Но беда в том, что придется дважды переезжать вброд через приток реки. Второй переезд опасен, если не знать его так хорошо, как я.

The creek has to be crossed twice; and the second crossing is quite dangerous, unless one knows it as I do.

Мне приходилось много раз проезжать там верхом, и я хорошо знаю, где нужно свернуть.

I have crossed it a hundred times on horseback, and know exactly the turns to take.

Ничего не поделаешь.

And so, you see, there's no help for it.

Пусть Куджо, не производя шума, около полуночи запряжет лошадей, и я отвезу их к ван Тромпу. Затем Куджо доставит меня в ближайшую корчму, где между тремя и четырьмя часами ночи проезжает почтовый дилижанс, направляющийся в Колумбус. Все должно производить такое впечатление, будто я приехал туда в карете только с целью захватить дилижанс.

Cudjoe must put in the horses, as quietly as may be, about twelve o'clock, and I'll take her over; and then, to give color to the matter, he must carry me on to the next tavern to take the stage for Columbus, that comes by about three or four, and so it will look as if I had had the carriage only for that.

Завтра с утра я уже буду на заседании.

I shall get into business bright and early in the morning.

Не знаю только, как я буду себя чувствовать после этой ночи. Но иначе поступить я не могу!

But I'm thinking I shall feel rather cheap there, after all that's been said and done; but, hang it, I can't help it!"

- Сердце у тебя лучше, чем голова, по крайней мере в данном случае, - сказала миссис Берд, положив свою маленькую ручку на руку мужа. -Да разве я полюбила бы тебя, если бы не знала тебя лучше, чем ты сам себя знаешь!

"Your heart is better than your head, in this case, John," said the wife, laying her little white hand on his. "Could I ever have loved you, had I not known you better than you know yourself?"

Она была так хороша в эту минуту, что сенатор подумал, какой он, должно быть, замечательный человек, если сумел внушить этому очаровательному существу такое горячее восхищение. Что оставалось ему еще делать, как не отправиться посмотреть, запрягают ли лошадей?

And the little woman looked so handsome, with the tears sparkling in her eyes, that the senator thought he must be a decidedly clever fellow, to get such a pretty creature into such a passionate admiration of him; and so, what could he do but walk off soberly, to see about the carriage.

Но на пороге он остановился. - Мэри, -проговорил он нерешительно, - не знаю, как ты отнесешься к этому... но ведь в комоде много вещей... нашего бедного маленького Генри... - Он быстро повернулся на каблуках и запер за собою дверь.

At the door, however, he stopped a moment, and then coming back, he said, with some hesitation. "Mary, I don't know how you'd feel about it, but there's that drawer full of things-of-of-poor little Henry's." So saying, he turned quickly on his heel, and shut the door after him.

Миссис Берд приоткрыла дверь небольшой комнаты, прилегавшей к ее спальне, поставила свечу на комод, достала из маленькой ниши спрятанный там ключ, задумчиво сунула его в замок и вдруг остановилась. Двое мальчиков, которые вошли в комнату вслед за матерью, не сводили с нее вопросительного взгляда.

His wife opened the little bed-room door adjoining her room and, taking the candle, set it down on the top of a bureau there; then from a small recess she took a key, and put it thoughtfully in the lock of a drawer, and made a sudden pause, while two boys, who, boy like, had followed close on her heels, stood looking, with silent, significant glances, at their mother.

О матери, читающие эти строки, скажите, не было ли у вас в доме когда-нибудь ящика или комнатки, которые вы отпирали бы, как отпирают на кладбище склеп?

And oh! mother that reads this, has there never been in your house a drawer, or a closet, the opening of which has been to you like the opening again of a little grave?

Счастливые, счастливые матери, которые могут ответить: нет!

Ah! happy mother that you are, if it has not been so.

Миссис Берд медленно выдвинула ящик.

Mrs. Bird slowly opened the drawer.

Тут были платья и курточки всяких цветов и фасонов. Целые коллекции фартучков и стопки чулок. Были даже и немного поношенные башмачки.

There were little coats of many a form and pattern, piles of aprons, and rows of small stockings; and even a pair of little shoes, worn and rubbed at the toes, were peeping from the folds of a paper.

Были здесь также игрушки, самые любимые когда-то: лошадка, тележка, мячик, волчок. Драгоценные мелочи, собранные с невыразимой болью и слезами.

There was a toy horse and wagon, a top, a ball,-memorials gathered with many a tear and many a heart-break!

Опустившись на пол около ящика, она закрыла руками лицо и заплакала. Затем, внезапно подняв голову, она с нервной решимостью принялась отбирать самые лучшие и крепкие из вещей и связывать их в узел.

She sat down by the drawer, and, leaning her head on her hands over it, wept till the tears fell through her fingers into the drawer; then suddenly raising her head, she began, with nervous haste, selecting the plainest and most substantial articles, and gathering them into a bundle.

- Мама, - проговорил один из мальчиков, -неужели ты отдашь эти вещи?

"Mamma," said one of the boys, gently touching her arm, "you going to give away those things?"

- Дорогие мои, - проговорила она взволнованным голосом, - если б наш любимый маленький Генри мог видеть нас, он радовался бы, что мы поступаем так.

"My dear boys," she said, softly and earnestly, "if our dear, loving little Henry looks down from heaven, he would be glad to have us do this.

Поверьте, я никогда не согласилась бы отдать эти вещи каким-нибудь счастливчикам. Я отдаю их матери, сердце которой было поражено еще тяжелее, чем мое...

I could not find it in my heart to give them away to any common person-to anybody that was happy; but I give them to a mother more heart-broken and sorrowful than I am; and I hope God will send his blessings with them!" There are in this world blessed souls, whose sorrows all spring up into joys for others; whose earthly hopes, laid in the grave with many tears, are the seed from which spring healing flowers and balm for the desolate and the distressed. Among such was the delicate woman who sits there by the lamp, dropping slow tears, while she prepares the memorials of her own lost one for the outcast wanderer.

Покончив с этим делом, миссис Берд раскрыла платяной шкаф, достала из него еще пригодные платья и, усевшись за свой рабочий стол и вооружившись ножницами, иголкой и наперстком, принялась удлинять платье, как ей это посоветовал муж. Она просидела за работой до тех пор, пока старые стенные часы не пробили двенадцать и до ее слуха не донесся шум подъезжающего экипажа.

After a while, Mrs. Bird opened a wardrobe, and, taking from thence a plain, serviceable dress or two, she sat down busily to her work-table, and, with needle, scissors, and thimble, at hand, quietly commenced the "letting down" process which her husband had recommended, and continued busily at it till the old clock in the corner struck twelve, and she heard the low rattling of wheels at the door.

- Мэри, - сказал сенатор, входя в комнату и держа в руках плащ, - нужно ее разбудить. Нам пора ехать.

"Mary," said her husband, coming in, with his overcoat in his hand, "you must wake her up now; we must be off."

Миссис Берд поспешно уложила отобранные ею вещи в ручной чемодан, закрыла его, попросила мужа отнести вещи в карету и удалилась, чтобы разбудить несчастную странницу.

Mrs. Bird hastily deposited the various articles she had collected in a small plain trunk, and locking it, desired her husband to see it in the carriage, and then proceeded to call the woman.

Вскоре в дверях показалась Элиза. На ней была накидка и дорожная шляпа; она была закутана в теплую шаль. На руках она держала ребенка.

Soon, arrayed in a cloak, bonnet, and shawl, that had belonged to her benefactress, she appeared at the door with her child in her arms.

Сенатор поспешно проводил ее до кареты. Миссис Берд вышла на крыльцо.

Mr. Bird hurried her into the carriage, and Mrs. Bird pressed on after her to the carriage steps.

Сев в карету, Элиза протянула ей руку, такую же нежную и красивую, как и рука миссис Берд.

Eliza leaned out of the carriage, and put out her hand,-a hand as soft and beautiful as was given in return.

Взгляд ее больших черных глаз с выражением бесконечной благодарности был устремлен на маленькую голубоглазую женщину. Казалось, она хотела что-то сказать, губы ее раскрылись, но она не в силах была произнести ни слова, опустилась на сиденье экипажа и закрыла лицо руками.

She fixed her large, dark eyes, full of earnest meaning, on Mrs. Bird's face, and seemed going to speak. Her lips moved,-she tried once or twice, but there was no sound,-and pointing upward, with a look never to be forgotten, she fell back in the seat, and covered her face.

Карета тронулась...

The door was shut, and the carriage drove on. What a situation, now, for a patriotic senator, that had been all the week before spurring up the legislature of his native state to pass more stringent resolutions against escaping fugitives, their harborers and abettors! Our good senator in his native state had not been exceeded by any of his brethren at Washington, in the sort of eloquence which has won for them immortal renown! How sublimely he had sat with his hands in his pockets, and scouted all sentimental weakness of those who would put the welfare of a few miserable fugitives before great state interests! He was as bold as a lion about it, and "mightily convinced" not only himself, but everybody that heard him;-but then his idea of a fugitive was only an idea of the letters that spell the word,-or at the most, the image of a little newspaper picture of a man with a stick and bundle with "Ran away from the subscriber" under it. The magic of the real presence of distress,-the imploring human eye, the frail, trembling human hand, the despairing appeal of helpless agony,-these he had never tried. He had never thought that a fugitive might be a hapless mother, a defenceless child,-like that one which was now wearing his lost boy's little well-known cap; and so, as our poor senator was not stone or steel,-as he was a man, and a downright noble-hearted one, too,-he was, as everybody must see, in a sad case for his patriotism. And you need not exult over him, good brother of the Southern States; for we have some inklings that many of you, under similar circumstances, would not do much better. We have reason to know, in Kentucky, as in Mississippi, are noble and generous hearts, to whom never was tale of suffering told in vain. Ah, good brother! is it fair for you to expect of us services which your own brave, honorable heart would not allow you to render, were you in our place? Be that as it may, if our good senator was a political sinner, he was in a fair way to expiate it by his night's penance.

В последние месяцы шли непрерывные дожди, и жирная почва Огайо превратилась в непролазную грязь. Ехать приходилось по "рельсам".

There had been a long continuous period of rainy weather, and the soft, rich earth of Ohio, as every one knows, is admirably suited to the manufacture of mud-and the road was an Ohio railroad of the good old times.

- По каким "рельсам"? - спросил однажды приезжий с Запада, для которого "рельсы" связывались лишь с представлением о локомотиве и быстром передвижении.

"And pray, what sort of a road may that be?" says some eastern traveller, who has been accustomed to connect no ideas with a railroad, but those of smoothness or speed.

Так узнайте же, наивные приезжие с Запада, что в благословенных восточных районах грязь достигает фантастической, неслыханной глубины и дороги состоят из неотесанных круглых бревен, которые укладываются по топи одно к другому. Их прикрывают сверху землей, дерном - всем, что окажется под рукой. Местные жители называют это "дорогой" и радостно по ней передвигаются.

Know, then, innocent eastern friend, that in benighted regions of the west, where the mud is of unfathomable and sublime depth, roads are made of round rough logs, arranged transversely side by side, and coated over in their pristine freshness with earth, turf, and whatsoever may come to hand, and then the rejoicing native calleth it a road, and straightway essayeth to ride thereupon.

Со временем дождь размывает землю и все насыпанное сверху, разбрасывает бревна, раскидывает их в живописном беспорядке, оставляя между ними глубокие ямы, наполненные липкой грязью.

In process of time, the rains wash off all the turf and grass aforesaid, move the logs hither and thither, in picturesque positions, up, down and crosswise, with divers chasms and ruts of black mud intervening.

По такой-то дороге, трясясь в своем экипаже, продвигался сенатор, погруженный в размышления, время от времени прерываемые неожиданными дорожными приключениями. Карета качалась, погружалась куда-то и подскакивала. Описать эту поездку можно было бы, пользуясь просто звукоподражанием: "Бум! Шлеп! Крах! Шлеп!" Сенатора, женщину и ребенка швыряет из стороны в сторону, они ежеминутно меняют положение.

Over such a road as this our senator went stumbling along, making moral reflections as continuously as under the circumstances could be expected,-the carriage proceeding along much as follows,-bump! bump! bump! slush! down in the mud!-the senator, woman and child, reversing their positions so suddenly as to come, without any very accurate adjustment, against the windows of the down-hill side.

Куджо на козлах осыпает коней бранью.

Carriage sticks fast, while Cudjoe on the outside is heard making a great muster among the horses.

Колеса увязают, вздрагивают. Затем карета катится дальше. Передние колеса снова проваливаются в грязь. Сенатор, женщина и ребенок падают на переднее сиденье. Шляпа джентльмена без всякого стеснения съезжает на самые глаза ее владельца. Сенатору кажется, что это - конец. Ребенок плачет. Куджо читает своим лошадям очередную проповедь, они брыкаются, поднимаются на дыбы и рвутся вперед под ударами кнута.

After various ineffectual pullings and twitchings, just as the senator is losing all patience, the carriage suddenly rights itself with a bounce,-two front wheels go down into another abyss, and senator, woman, and child, all tumble promiscuously on to the front seat,-senator's hat is jammed over his eyes and nose quite unceremoniously, and he considers himself fairly extinguished;-child cries, and Cudjoe on the outside delivers animated addresses to the horses, who are kicking, and floundering, and straining under repeated cracks of the whip.

Выбираясь из ямы, экипаж снова обретает равновесие. Некоторое время все идет благополучно, если не считать толчков, тряски и возгласов: "Ай!" и "Ну, дружки, ну!" - и хлюпания воды под колесами.

Carriage springs up, with another bounce,-down go the hind wheels,-senator, woman, and child, fly over on to the back seat, his elbows encountering her bonnet, and both her feet being jammed into his hat, which flies off in the concussion. After a few moments the "slough" is passed, and the horses stop, panting;-the senator finds his hat, the woman straightens her bonnet and hushes her child, and they brace themselves for what is yet to come. For a while only the continuous bump! bump! intermingled, just by way of variety, with divers side plunges and compound shakes; and they begin to flatter themselves that they are not so badly off, after all.

Внезапно страшный двойной толчок поднимает всех на ноги и тут же с неимоверной быстротой отбрасывает их обратно на сиденье. Карета замирает на месте, затем в окошечко заглядывает Куджо.

At last, with a square plunge, which puts all on to their feet and then down into their seats with incredible quickness, the carriage stops,-and, after much outside commotion, Cudjoe appears at the door.

- Прошу прощения, сэр, но, кажется, дела плохи.

"Please, sir, it's powerful bad spot, this' yer.

Не знаю, удастся ли нам выбраться.

I don't know how we's to get clar out.

Придется, пожалуй, подкладывать бревна.

I'm a thinkin' we'll have to be a gettin' rails."

Сенатор в полном отчаянии выбирается из кареты. Он старается отыскать место, куда бы можно было ступить. Нога увязает, он пытается вытащить ее, теряет равновесие и во весь рост растягивается в грязи. Стараниями верного Куджо его удается вытащить, но в самом плачевном виде.

The senator despairingly steps out, picking gingerly for some firm foothold; down goes one foot an immeasurable depth,-he tries to pull it up, loses his balance, and tumbles over into the mud, and is fished out, in a very despairing condition, by Cudjoe. But we forbear, out of sympathy to our readers' bones. Western travellers, who have beguiled the midnight hour in the interesting process of pulling down rail fences, to pry their carriages out of mud holes, will have a respectful and mournful sympathy with our unfortunate hero. We beg them to drop a silent tear, and pass on.

Была уже глубокая ночь, когда карета, выбравшись из трясины и переехав вброд речку, остановилась у крыльца большой фермы.

It was full late in the night when the carriage emerged, dripping and bespattered, out of the creek, and stood at the door of a large farmhouse.

Потребовалась немалая настойчивость, чтобы разбудить ее обитателей. Наконец дверь растворилась, и показался сам почтенный владелец.

It took no inconsiderable perseverance to arouse the inmates; but at last the respectable proprietor appeared, and undid the door.

Это был высокий, крепко сложенный человек ростом в шесть футов с лишним. Он был одет в охотничью куртку из красной фланели.

He was a great, tall, bristling Orson of a fellow, full six feet and some inches in his stockings, and arrayed in a red flannel hunting-shirt.

Копна белокурых, почти бесцветных волос, походивших на дикий лес, уже несколько дней не бритое лицо придавали этому человеку не слишком привлекательный вид.

A very heavy mat of sandy hair, in a decidedly tousled condition, and a beard of some days' growth, gave the worthy man an appearance, to say the least, not particularly prepossessing.

Несколько мгновений он стоял, держа в руках светильник и глядя на приезжих с видом такой растерянности и недоумения, которые могли показаться даже забавными.

He stood for a few minutes holding the candle aloft, and blinking on our travellers with a dismal and mystified expression that was truly ludicrous.

Сенатору пришлось потратить немало усилий, пока он ему объяснил, в чем дело. В то время как мистер Берд изощряется в красноречии, мы постараемся познакомить читателей с этим новым действующим лицом.

It cost some effort of our senator to induce him to comprehend the case fully; and while he is doing his best at that, we shall give him a little introduction to our readers.

Честнейший Джон ван Тромп был некогда богатым фермером и владельцем значительного числа рабов в Кентукки.

Honest old John Van Trompe was once quite a considerable land-owner and slave-owner in the State of Kentucky.

Но "медвежьей в нем была лишь шкура", ибо природа одарила его добрым сердцем и великодушием. Человеколюбивый и отзывчивый, он долго оставался бессильным свидетелем того, что происходило кругом, и наблюдал за печальными результатами, которые приносила система - одинаково вредная как для угнетенных, так и для самих угнетателей.

Having "nothing of the bear about him but the skin," and being gifted by nature with a great, honest, just heart, quite equal to his gigantic frame, he had been for some years witnessing with repressed uneasiness the workings of a system equally bad for oppressor and oppressed.

В конце концов терпение его иссякло. Он перебрался через Огайо, купил значительный участок земли и, вернувшись, освободил своих рабов - мужчин, женщин и детей, усадил их в повозки и отправил в свои владения по ту сторону реки. Сам же направился ближе к устью реки и поселился в уединенной усадьбе.

At last, one day, John's great heart had swelled altogether too big to wear his bonds any longer; so he just took his pocket-book out of his desk, and went over into Ohio, and bought a quarter of a township of good, rich land, made out free papers for all his people,-men, women, and children,-packed them up in wagons, and sent them off to settle down; and then honest John turned his face up the creek, and sat quietly down on a snug, retired farm, to enjoy his conscience and his reflections.

- Скажите, - без обиняков спросил сенатор, -решитесь ли вы дать приют несчастной женщине и ребенку, которых преследуют охотники за невольниками?

"Are you the man that will shelter a poor woman and child from slave-catchers?" said the senator, explicitly.

- Полагаю, что да, - ответил Джон решительно.

"I rather think I am," said honest John, with some considerable emphasis.

- Я тоже так полагал, - сказал сенатор.

"I thought so,"' said the senator.

- Если они явятся сюда, - произнес Джон, выпрямляясь так, что все мускулы его атлетического тела заиграли, - им придется иметь дело со мной! А затем, у меня семеро сыновей, все шести футов ростом, они тоже будут рады встретить этих господ.

"If there's anybody comes," said the good man, stretching his tall, muscular form upward, "why here I'm ready for him: and I've got seven sons, each six foot high, and they'll be ready for 'em.

Передайте им от нас привет. Пусть сунутся сюда, если захотят... И чем скорее, тем лучше. Нам все равно. Он расчесал пальцами копну волос, покрывавших его голову, словно соломенная крыша, и разразился веселым смехом.

Give our respects to 'em," said John; "tell 'em it's no matter how soon they call,-make no kinder difference to us," said John, running his fingers through the shock of hair that thatched his head, and bursting out into a great laugh.

Еле передвигая ноги, полумертвая от усталости, Элиза с трудом дотащилась до дверей, держа на руках спящего ребенка.

Weary, jaded, and spiritless, Eliza dragged herself up to the door, with her child lying in a heavy sleep on her arm.

Джон поднес к ее лицу светильник, и у него вырвалось какое-то подобие рычания, выражавшее жалостливое сочувствие. Он распахнул дверь комнатки, примыкавшей к большой кухне, в которой они находились.

The rough man held the candle to her face, and uttering a kind of compassionate grunt, opened the door of a small bed-room adjoining to the large kitchen where they were standing, and motioned her to go in. He took down a candle, and lighting it, set it upon the table, and then addressed himself to Eliza.

- А теперь, милая моя, - сказал он, - вам больше нечего бояться.

"Now, I say, gal, you needn't be a bit afeard, let who will come here.

Пусть явится кто угодно, мы сумеем их встретить! - добавил он, указывая на карабины, висевшие на стене. - Людям, знающим меня, известно, что плохо придется тому, кто попробует увести из моего дома гостя вопреки моему желанию.

I'm up to all that sort o' thing," said he, pointing to two or three goodly rifles over the mantel-piece; "and most people that know me know that 't wouldn't be healthy to try to get anybody out o' my house when I'm agin it.

А теперь, дитя мое, спите спокойно, как если б ваш сон охраняла родная мать. Он вышел из комнаты и запер за собою дверь.

So now you jist go to sleep now, as quiet as if yer mother was a rockin' ye," said he, as he shut the door.

- Она очень хороша, - сказал он, обращаясь к сенатору. - Но, увы, нередко именно красота и заставляет их бежать, если они честные женщины.

"Why, this is an uncommon handsome un," he said to the senator. "Ah, well; handsome uns has the greatest cause to run, sometimes, if they has any kind o' feelin, such as decent women should.

Поверьте, я знаю, как обстоит дело.

I know all about that."

Сенатор коротко, в нескольких словах, рассказал историю Элизы.

The senator, in a few words, briefly explained Eliza's history.

- Что вы говорите! Возможно ли?

"O! ou! aw! now, I want to know?" said the good man, pitifully; "sho! now sho! That's natur now, poor crittur! hunted down now like a deer,-hunted down, jest for havin' natural feelin's, and doin' what no kind o' mother could help a doin'!

Я готов богохульствовать, слыша о подобных вещах! - воскликнул честный Джон, вытирая мозолистой ладонью глаза. - Должен вам признаться, сэр, - продолжал он, обращаясь к сенатору, - я годами не посещаю церковь, потому что священники с амвона проповедуют, будто Библия допускает рабство.

I tell ye what, these yer things make me come the nighest to swearin', now, o' most anything," said honest John, as he wiped his eyes with the back of a great, freckled, yellow hand. "I tell yer what, stranger, it was years and years before I'd jine the church, 'cause the ministers round in our parts used to preach that the Bible went in for these ere cuttings up,-and I couldn't be up to 'em with their Greek and Hebrew, and so I took up agin 'em, Bible and all.

Джон откупорил бутылку пенистого яблочного вина и налил сенатору стакан.

I never jined the church till I found a minister that was up to 'em all in Greek and all that, and he said right the contrary; and then I took right hold, and jined the church,-I did now, fact," said John, who had been all this time uncorking some very frisky bottled cider, which at this juncture he presented.

- Вам следовало бы остаться здесь до утра, -предложил он радушно, обращаясь к своему гостю. - Я позову свою старуху, она в одну минуту постелет вам постель.

"Ye'd better jest put up here, now, till daylight," said he, heartily, "and I'll call up the old woman, and have a bed got ready for you in no time."

- Благодарю вас тысячу раз, дорогой друг, но я должен сейчас же ехать, чтобы успеть к дилижансу, который идет в Колумбус.

"Thank you, my good friend," said the senator, "I must be along, to take the night stage for Columbus."

- Если так, я провожу вас и покажу другую дорогу. Она лучше той, по которой вы приехали.

"Ah! well, then, if you must, I'll go a piece with you, and show you a cross road that will take you there better than the road you came on. That road's mighty bad."

Джон оделся и с фонарем в руке провел своего гостя по дороге, которая огибала его дом.

John equipped himself, and, with a lantern in hand, was soon seen guiding the senator's carriage towards a road that ran down in a hollow, back of his dwelling.

Уезжая, сенатор вложил ему в руку десятидолларовую бумажку.

When they parted, the senator put into his hand a ten-dollar bill.

- Для нее, - произнес он коротко.

"It's for her," he said, briefly.

- Хорошо, - так же коротко ответил Джон.

"Ay, ay," said John, with equal conciseness.

Обменявшись рукопожатиями, они расстались.

They shook hands, and parted.

Глава X

CHAPTER X

Отправка товара

The Property Is Carried Off

Серое, невеселое утро заглядывало в окно хижины дяди Тома.

The February morning looked gray and drizzling through the window of Uncle Tom's cabin.

Лица у всех обитателей хижины были печальные.

It looked on downcast faces, the images of mournful hearts.

Маленький столик, покрытый белой гладильной простыней, был пододвинут к самому очагу. На спинке стула висела грубая холщовая сорочка, на столике перед тетушкой Хлоей была разложена вторая.

The little table stood out before the fire, covered with an ironing-cloth; a coarse but clean shirt or two, fresh from the iron, hung on the back of a chair by the fire, and Aunt Chloe had another spread out before her on the table.

С бесконечным вниманием и заботливостью расправляла и разглаживала она каждую складку, время от времени отрываясь от своего дела и утирая рукой слезы, стекавшие по ее щекам.

Carefully she rubbed and ironed every fold and every hem, with the most scrupulous exactness, every now and then raising her hand to her face to wipe off the tears that were coursing down her cheeks.

Том, подперев голову рукой, сидел подле нее. На коленях у него лежала раскрытая Библия. Ни один из них не произносил ни слова.

Tom sat by, with his Testament open on his knee, and his head leaning upon his hand;-but neither spoke.

Было очень рано, и дети еще спали в своей грубо сколоченной кроватке.

It was yet early, and the children lay all asleep together in their little rude trundle-bed.

Поднявшись, Том подошел к постели ребят, чтобы взглянуть на них.

Tom, who had, to the full, the gentle, domestic heart, which woe for them! has been a peculiar characteristic of his unhappy race, got up and walked silently to look at his children.

- В последний раз... - проговорил он.

"It's the last time," he said.

Хлоя не ответила, но утюг скользнул взад и вперед по грубой рубахе, хоть она и была уже такой гладкой, какой только могли сделать ее женские руки. Вдруг, с жестом отчаяния, она опустилась на стул и громко зарыдала.

Aunt Chloe did not answer, only rubbed away over and over on the coarse shirt, already as smooth as hands could make it; and finally setting her iron suddenly down with a despairing plunge, she sat down to the table, and "lifted up her voice and wept."

- Я знаю, - повторяла она, - знаю, что нужно смириться! Но разве я могу смириться?..

"S'pose we must be resigned; but oh Lord! how ken I?

Если бы я только знала, куда тебя увезут, как будут с тобой обращаться!..

If I know'd anything whar you 's goin', or how they'd sarve you!

Г оспожа хоть и уверяет, что постарается через год или два выкупить тебя... но известно: кого увозят на Юг, те никогда не возвращаются.

Missis says she'll try and 'deem ye, in a year or two; but Lor! nobody never comes up that goes down thar!

Там убивают негров.

They kills 'em!

Знаю я, как с ними обращаются на плантациях!

I've hearn 'em tell how dey works 'em up on dem ar plantations."

- Бог тот же и там и здесь, Хлоя.

"There'll be the same God there, Chloe, that there is here."

- Хорошо, пусть будет так, - сказала Хлоя, - но бог иногда дает свершаться страшным вещам... Боюсь, что я не найду в этом большого утешения...

"Well," said Aunt Chloe, "s'pose dere will; but de Lord lets drefful things happen, sometimes. I don't seem to get no comfort dat way."

- Я должен благодарить бога, Хлоя, за то, что продан я, а не ты и не наши дети.

"I'm in the Lord's hands," said Tom; "nothin' can go no furder than he lets it;-and thar's one thing I can thank him for. It's me that's sold and going down, and not you nur the chil'en.

Здесь вы в безопасности. Все дурное, что может случиться, обрушится только на меня...

Here you're safe;-what comes will come only on me; and the Lord, he'll help me,-I know he will." Ah, brave, manly heart,-smothering thine own sorrow, to comfort thy beloved ones! Tom spoke with a thick utterance, and with a bitter choking in his throat,-but he spoke brave and strong. "Let's think on our marcies!" he added, tremulously, as if he was quite sure he needed to think on them very hard indeed.

- Нет, это несправедливо! - вскрикнула тетушка Хлоя. - Этого не должно быть!

"Marcies!" said Aunt Chloe; "don't see no marcy in 't! 'tan't right! tan't right it should be so!

Хозяин не имел права за свои долги расплачиваться тобой.

Mas'r never ought ter left it so that ye could be took for his debts.

Ты заработал для него вдвое больше!

Ye've arnt him all he gets for ye, twice over.

Он был обязан освободить тебя, давно должен был освободить!

He owed ye yer freedom, and ought ter gin 't to yer years ago.

Верно, ему трудно пришлось, но все же он дурно поступает.

Mebbe he can't help himself now, but I feel it's wrong.

Никто меня не уверит в обратном.

Nothing can't beat that ar out o' me.

Такого преданного человека, как ты!.. Все его дела ведь ты делал! Да, он был тебе дороже жены и детей... Продать любовь, продать кровь сердца, лишь бы развязаться с ростовщиком! Это дурно, очень дурно с его стороны!

Sich a faithful crittur as ye've been,-and allers sot his business 'fore yer own every way,-and reckoned on him more than yer own wife and chil'en! Them as sells heart's love and heart's blood, to get out thar scrapes, de Lord'll be up to 'em!"

- Хлоя, если ты любишь меня, не говори так. Подумай о том, что мы, может быть, никогда не увидимся.

"Chloe! now, if ye love me, ye won't talk so, when perhaps jest the last time we'll ever have together!

Бранить хозяина - это все равно, что бранить меня.

And I'll tell ye, Chloe, it goes agin me to hear one word agin Mas'r.

Ведь его положили ко мне на руки, когда он был еще совсем крошкой. Мой долг был все делать для него, это ясно; а он не обязан был думать о бедняге Томе.

Wan't he put in my arms a baby?-it's natur I should think a heap of him. And he couldn't be spected to think so much of poor Tom.

Ведь хозяева привыкли, чтобы на них работали, и естественно, что они даже не замечают искренней преданности.

Mas'rs is used to havin' all these yer things done for 'em, and nat'lly they don't think so much on 't.

Но наш хозяин много лучше других. Я знаю, он не продал бы меня, если бы у него был другой выход...

They can't be spected to, no way. Set him 'longside of other Mas'rs-who's had the treatment and livin' I've had? And he never would have let this yer come on me, if he could have seed it aforehand. I know he wouldn't."

- Как бы то ни было, он не прав, - твердила Хлоя, руководствуясь только своим непосредственным чувством справедливости. Это была одна из основных черт ее характера. - Я не умею объяснить тебе, в чем он не прав, но я чувствую, что он не прав... Эх, да к чему слова! Сейчас я выну из печки пирог и накормлю тебя хорошим завтраком. Кто знает, когда тебе придется снова вкусно поесть.

"Wal, any way, thar's wrong about it somewhar," said Aunt Chloe, in whom a stubborn sense of justice was a predominant trait; "I can't jest make out whar 't is, but thar's wrong somewhar, I'm clar o' that." "Yer ought ter look up to the Lord above-he's above all-thar don't a sparrow fall without him." "It don't seem to comfort me, but I spect it orter," said Aunt Chloe. "But dar's no use talkin'; I'll jes wet up de corn-cake, and get ye one good breakfast, 'cause nobody knows when you'll get another."

Чтобы отдать себе ясный отчет, как велики страдания негров, которых продают на южных невольничьих рынках, необходимо вспомнить, что все они глубоко и нежно привязаны к семье, к дому, к месту, где живут, и очень тяжело переживают разлуку с близкими.

In order to appreciate the sufferings of the negroes sold south, it must be remembered that all the instinctive affections of that race are peculiarly strong. Their local attachments are very abiding. They are not naturally daring and enterprising, but home-loving and affectionate.

Прибавьте к этому все ужасы, которые им внушались с детства: быть проданным на Юг - это самая страшная угроза, стоящая перед глазами негра с самого раннего детства, самая большая кара, которой его пугают.

Add to this all the terrors with which ignorance invests the unknown, and add to this, again, that selling to the south is set before the negro from childhood as the last severity of punishment.

Угроза бичевания, пытки кажутся им менее страшными, чем перспектива быть отправленными к низовьям реки.

The threat that terrifies more than whipping or torture of any kind is the threat of being sent down river.

Нам самим приходилось быть свидетелями того, как выражались эти чувства. Мы видели, какой ужас отражается на лицах негров при одной мысли об этом. Мы знаем, какие чудовищные истории они рассказывают в часы вечернего досуга о "низовьях реки", которые кажутся им пределом □□ Неведомой страны, □□ Откуда нет возврата...

We have ourselves heard this feeling expressed by them, and seen the unaffected horror with which they will sit in their gossipping hours, and tell frightful stories of that "down river," which to them is "That undiscovered country, from whose bourn No traveller returns."

Нам случалось беседовать с неграми, бежавшими от своих хозяев.

Многие из них рассказывали, что бежали от сравнительно хороших хозяев и подвергали себя всем ужасам, связанным с бегством, только под влиянием отчаяния, в которое приводила их одна мысль о возможности быть проданными на Юг.

A missionary figure among the fugitives in Canada told us that many of the fugitives confessed themselves to have escaped from comparatively kind masters, and that they were induced to brave the perils of escape, in almost every case, by the desperate horror with which they regarded being sold south,-a doom which was hanging either over themselves or their husbands, their wives or children.

Скромный завтрак, дымясь, стоял на столе.

This nerves the African, naturally patient, timid and unenterprising, with heroic courage, and leads him to suffer hunger, cold, pain, the perils of the wilderness, and the more dread penalties of recapture.

Миссис Шельби освободила на этот день тетушку Хлою от ее обязанностей на кухне.

The simple morning meal now smoked on the table, for Mrs. Shelby had excused Aunt Chloe's attendance at the great house that morning.

Несчастная женщина собрала все свои силы, чтобы приготовить прощальную трапезу для мужа. Она зарезала и изжарила лучших своих цыплят, маисовая лепешка была испечена по вкусу Тома. Кроме того, тетушка Хлоя вытащила какие-то таинственные бутылки и консервы, хранившиеся на самый торжественный случай.

The poor soul had expended all her little energies on this farewell feast,-had killed and dressed her choicest chicken, and prepared her corn-cake with scrupulous exactness, just to her husband's taste, and brought out certain mysterious jars on the mantel-piece, some preserves that were never produced except on extreme occasions.

- Хороший у нас сегодня будет завтрак! - сообщил своему брату маленький Мос и в ту же секунду схватил со стола кусок цыпленка.

"Lor, Pete," said Mose, triumphantly, "han't we got a buster of a breakfast!" at the same time catching at a fragment of the chicken.

Хлоя сильно дернула его за ухо.

Aunt Chloe gave him a sudden box on the ear.

- Подумайте только! - с возмущением крикнула она. - Набрасывается, как обжора, на последний завтрак, который отцу придется съесть дома!

"Thar now! crowing over the last breakfast yer poor daddy's gwine to have to home!"

- О Хлоя! - мягко остановил ее Том.

"O, Chloe!" said Tom, gently. "Wal, I can't help it," said Aunt Chloe, hiding her face in her apron; "I 's so tossed about it, it makes me act ugly."

Дети притихли, поглядывая то на отца, то на мать. Одна только малышка цеплялась за юбку матери, испуская короткие, требовательные крики.

The boys stood quite still, looking first at their father and then at their mother, while the baby, climbing up her clothes, began an imperious, commanding cry.

- Ну ладно, - проговорила Хлоя, краем передника утирая глаза и беря девчурку на руки, - ладно, кушайте, кушайте... Том, это мой самый лучший цыпленок... И вы, бедные мои ребятишки, тоже получите свою долю.

"Thar!" said Aunt Chloe, wiping her eyes and taking up the baby; "now I's done, I hope,-now do eat something. This yer's my nicest chicken. Thar, boys, ye shall have some, poor critturs! Yer mammy's been cross to yer."

Ей не пришлось дважды повторять своего приглашения. Мальчики с похвальной поспешностью подбежали к столу. И были правы, иначе поставленным на столе яствам, пожалуй, не было бы уделено достойного внимания.

The boys needed no second invitation, and went in with great zeal for the eatables; and it was well they did so, as otherwise there would have been very little performed to any purpose by the party.

- А теперь, - сказала Хлоя, торопливо подымаясь из-за стола, - я займусь твоими вещами, Том.

"Now," said Aunt Chloe, bustling about after breakfast, "I must put up yer clothes.

Кто его знает, еще, пожалуй, все отберут.

Jest like as not, he'll take 'em all away.

Все они такие... подлецы и только... Видела я таких!

I know thar ways-mean as dirt, they is!

Вот погляди: в этот угол я кладу теплую фуфайку на случай, если разыграется твой ревматизм. Береги ее, никто тебе не припасет новую... Вот тут старые рубахи, а там - новые.

Wal, now, yer flannels for rhumatis is in this corner; so be careful, 'cause there won't nobody make ye no more. Then here's yer old shirts, and these yer is new ones.

Вчера вечером я надвязала твои чулки и сунула туда клубочек со штопкой.

I toed off these yer stockings last night, and put de ball in 'em to mend with.

Но, господи боже ты мой, кто заштопает их тебе в следующий раз? - И тетушка Хлоя, снова поддаваясь приливу горя, уткнулась лицом в крышку сундучка и заплакала. - Как подумаю, что ни за здоровым, ни за больным никто уж за тобой не будет ухаживать!

But Lor! who'll ever mend for ye?" and Aunt Chloe, again overcome, laid her head on the box side, and sobbed. "To think on 't! no crittur to do for ye, sick or well!

А тут еще будь благочестивым и покорным!.. -приговаривала она.

I don't railly think I ought ter be good now!"

Проглотив все стоявшее на столе, мальчики стали внимательно приглядываться к происходящему вокруг них. Видя, что мать плачет, а отец чем-то опечален, они принялись вздыхать и тереть себе глаза.

The boys, having eaten everything there was on the breakfast-table, began now to take some thought of the case; and, seeing their mother crying, and their father looking very sad, began to whimper and put their hands to their eyes.

Том взял на руки девочку, которая принялась таскать отца за волосы, восторженно взвизгивая и царапая его лицо.

Uncle Tom had the baby on his knee, and was letting her enjoy herself to the utmost extent, scratching his face and pulling his hair, and occasionally breaking out into clamorous explosions of delight, evidently arising out of her own internal reflections.

- Веселись, веселись, несчастное ты создание! -воскликнула тетушка Хлоя. - И твоя очередь настанет... Доживешь, что и твоего мужа продадут, а может быть, продадут и тебя... и братьев твоих, вот этих самых, что стоят здесь... их тоже, наверно, продадут, если можно будет выручить сколько-нибудь денег... Разве не так поступают с нами, бедными неграми!..

"Ay, crow away, poor crittur!" said Aunt Chloe; "ye'll have to come to it, too! ye'll live to see yer husband sold, or mebbe be sold yerself; and these yer boys, they's to be sold, I s'pose, too, jest like as not, when dey gets good for somethin'; an't no use in niggers havin' nothin'!"

- Госпожа идет! - крикнул в эту минуту один из мальчиков.

Here one of the boys called out, "Thar's Missis a-comin' in!"

- Зачем она идет сюда? - воскликнула несчастная Хлоя. - Ей здесь нечего делать!

"She can't do no good; what's she coming for?" said Aunt Chloe.

Когда миссис Шельби вошла, Хлоя с мрачным видом пододвинула ей стул.

Mrs. Shelby entered. Aunt Chloe set a chair for her in a manner decidedly gruff and crusty.

Но миссис Шельби, казалось, ничего не замечала, она была бледна и очень взволнована.

She did not seem to notice either the action or the manner.

- Том, - проговорила она сдавленным голосом. - Я пришла, чтобы... Она внезапно остановилась, взглянув на примолкнувшую семью, опустилась на стул и, закрыв платком лицо, заплакала.

She looked pale and anxious. "Tom," she said, "I come to-" and stopping suddenly, and regarding the silent group, she sat down in the chair, and, covering her face with her handkerchief, began to sob.

- Ах, миссис, - прошептала Хлоя, - мы... - И она также разрыдалась. Не прошло и минуты, как плакали уже все.

"Lor, now, Missis, don't-don't!" said Aunt Chloe, bursting out in her turn; and for a few moments they all wept in company. And in those tears they all shed together, the high and the lowly, melted away all the heart-burnings and anger of the oppressed. O, ye who visit the distressed, do ye know that everything your money can buy, given with a cold, averted face, is not worth one honest tear shed in real sympathy?

- Том, бедный мой, - заговорила наконец миссис Шельби, - сейчас я ничем не могу помочь тебе.

"My good fellow," said Mrs. Shelby, "I can't give you anything to do you any good.

Если я дам тебе денег, у тебя их отнимут.

If I give you money, it will only be taken from you.

Но я торжественно клянусь тебе, что я не потеряю тебя из виду и при первой возможности выкуплю тебя. А до тех пор соберись с силами...

But I tell you solemnly, and before God, that I will keep trace of you, and bring you back as soon as I can command the money;-and, till then, trust in God!"

- Вот идет мистер Хеллей! - закричали дети. Грубым ударом ноги распахнув дверь, Хеллей остановился на пороге.

Here the boys called out that Mas'r Haley was coming, and then an unceremonious kick pushed open the door.

Настроение у него было прескверное. Ночная поездка и бесплодная охота приводили его в ярость.

Haley stood there in very ill humor, having ridden hard the night before, and being not at all pacified by his ill success in recapturing his prey.

- Негр, сюда! Ты приготовился?

"Come," said he, "ye nigger, ye'r ready?

Сударыня, приветствую вас! - добавил он, увидев миссис Шельби и снимая шляпу.

Servant, ma'am!" said he, taking off his hat, as he saw Mrs. Shelby.

Хлоя закрыла и завязала сундучок, с гневом поглядывая на торговца. Слезы ее, казалось, превращались в искры.

Aunt Chloe shut and corded the box, and, getting up, looked gruffly on the trader, her tears seeming suddenly turned to sparks of fire.

Том поднялся, спокойный и сдержанный, как всегда. Взвалив на плечи тяжелый сундук, он приготовился следовать за своим новым хозяином.

Tom rose up meekly, to follow his new master, and raised up his heavy box on his shoulder.

Хлоя подняла на руки девочку, чтобы проводить мужа до повозки. За ней последовали плачущие мальчики.

His wife took the baby in her arms to go with him to the wagon, and the children, still crying, trailed on behind.

Миссис Шельби подошла к торговцу и остановила его. Она заговорила с ним горячо и настойчиво. Вся семья Тома между тем направилась к повозке, стоявшей у крыльца.

Mrs. Shelby, walking up to the trader, detained him for a few moments, talking with him in an earnest manner; and while she was thus talking, the whole family party proceeded to a wagon, that stood ready harnessed at the door.

Вокруг нее уже собрались все невольники с плантации Шельби - старые и молодые, желавшие попрощаться с Томом: он пользовался всеобщим уважением и любовью. Его горькая судьба вызывала сочувствие и сожаление, особенно среди женщин.

A crowd of all the old and young hands on the place stood gathered around it, to bid farewell to their old associate. Tom had been looked up to, both as a head servant and a Christian teacher, by all the place, and there was much honest sympathy and grief about him, particularly among the women.

- Ах, Хлоя, ты переносишь это легче, чем я, -сказала одна из женщин, удивленная мрачной сдержанностью тетушки Хлои, стоявшей возле повозки, и заплакала.

"Why, Chloe, you bar it better 'n we do!" said one of the women, who had been weeping freely, noticing the gloomy calmness with which Aunt Chloe stood by the wagon.

- Я уже наплакалась досыта, - ответила Хлоя, с ненавистью взглянув на торговца. - Я не хочу плакать перед этим мерзавцем!

"I's done my tears!" she said, looking grimly at the trader, who was coming up. "I does not feel to cry 'fore dat ar old limb, no how!"

- Садись в повозку! - приказал Хеллей, пробираясь сквозь толпу негров, стоявшую в мрачном молчании.

"Get in!" said Haley to Tom, as he strode through the crowd of servants, who looked at him with lowering brows.

Том повиновался. И тогда, достав спрятанные под сиденьем тяжелые кандалы, торговец надел их Тому на ноги.

Tom got in, and Haley, drawing out from under the wagon seat a heavy pair of shackles, made them fast around each ankle.

Ропот возмущения пробежал по толпе. - Мистер Хеллей! - крикнула с крыльца миссис Шельби. -Уверяю вас, что это совершенно лишняя предосторожность!

A smothered groan of indignation ran through the whole circle, and Mrs. Shelby spoke from the verandah,-"Mr. Haley, I assure you that precaution is entirely unnecessary."

- Не знаю, сударыня, - со злостью ответил торговец. - У меня здесь пропал невольник стоимостью в пятьсот долларов. Я не хочу больше подвергаться риску.

"Don' know, ma'am; I've lost one five hundred dollars from this yer place, and I can't afford to run no more risks."

- Ничего иного от него и нельзя было ожидать! - с гневом проговорила тетушка Хлоя. Мальчики, только сейчас начинавшие отдавать себе отчет в происходящем, с плачем и стонами уцепились за ее платье.

"What else could she spect on him?" said Aunt Chloe, indignantly, while the two boys, who now seemed to comprehend at once their father's destiny, clung to her gown, sobbing and groaning vehemently.

- Мне очень жаль, - сказал Том, - что нет мастера Джорджа.

"I'm sorry," said Tom, "that Mas'r George happened to be away."

Джордж рано утром уехал к одному из своих друзей на соседней плантации и ничего не знал о беде, которая стряслась над Томом.

George had gone to spend two or three days with a companion on a neighboring estate, and having departed early in the morning, before Tom's misfortune had been made public, had left without hearing of it.

- Пожалуйста, передайте мастеру Джорджу от меня привет, - с большой теплотой проговорил Том.

"Give my love to Mas'r George," he said, earnestly.

Хеллей хлестнул лошадей кнутом. Повозка тронулась. Том долгим последним взглядом простился с родным домом, с дорогими его сердцу местами и людьми. Но вот и они исчезли из виду.

Haley whipped up the horse, and, with a steady, mournful look, fixed to the last on the old place, Tom was whirled away.

Мистера Шельби не было дома.

Mr. Shelby at this time was not at home. He had sold Tom under the spur of a driving necessity, to get out of the power of a man whom he dreaded,-and his first feeling, after the consummation of the bargain, had been that of relief. But his wife's expostulations awoke his half-slumbering regrets; and Tom's manly disinterestedness increased the unpleasantness of his feelings.

По свойственной ему слабохарактерности, желая избежать хотя бы печальной сцены прощания, он с утра уехал, надеясь, что все закончится до его возвращения.

It was in vain that he said to himself that he had a right to do it,-that everybody did it,-and that some did it without even the excuse of necessity;-he could not satisfy his own feelings; and that he might not witness the unpleasant scenes of the consummation, he had gone on a short business tour up the country, hoping that all would be over before he returned.

Повозка, в которой ехали Том и Хеллей, мчалась по дороге, поднимая за собой облака пыли. Мимо, словно призраки, проносились знакомые предметы. Границы плантации вскоре остались позади, и повозка выехала на большую дорогу.

Tom and Haley rattled on along the dusty road, whirling past every old familiar spot, until the bounds of the estate were fairly passed, and they found themselves out on the open pike.

Проехав около мили, Хеллей остановил лошадей у дверей какой-то кузницы и попросил кузнеца переделать пару наручников, которые он захватил с собой.

After they had ridden about a mile, Haley suddenly drew up at the door of a blacksmith's shop, when, taking out with him a pair of handcuffs, he stepped into the shop, to have a little alteration in them.

- Они маловаты для человека такого роста, -сказал Хеллей, показывая кузнецу наручники и кивнув в сторону Тома.

"These yer 's a little too small for his build," said Haley, showing the fetters, and pointing out to Tom.

- Как?! Да ведь это Том мистера Шельби! -воскликнул с удивлением кузнец. - Неужели мистер Шельби продал его?

"Lor! now, if thar an't Shelby's Tom. He han't sold him, now?" said the smith.

- Да, продал, - небрежно бросил Хеллей.

"Yes, he has," said Haley.

- Не может быть! Тома?! Кто бы мог поверить!

"Now, ye don't! well, reely," said the smith, "who'd a thought it!

Ну, вам его незачем заковывать.

Why, ye needn't go to fetterin' him up this yer way.

Это самое доброе, самое кроткое создание, какое...

He's the faithfullest, best crittur-"

- Знаю, знаю! - перебил его Хеллей. - Но именно эти "добрые создания" и удирают с особенной охотой.

"Yes, yes," said Haley; "but your good fellers are just the critturs to want ter run off.

Всякие болваны или пьяницы, которым на все наплевать, лишь бы их досыта кормили, сидят на месте и даже довольны бывают, что их возят по белу свету. А вот такие образцовые рабы терпеть этого не могут и только норовят убежать. Их приходится заковывать.

Them stupid ones, as doesn't care whar they go, and shifless, drunken ones, as don't care for nothin', they'll stick by, and like as not be rather pleased to be toted round; but these yer prime fellers, they hates it like sin. No way but to fetter 'em; got legs,-they'll use 'em,-no mistake."

Кузнец неторопливо рылся в своих инструментах. - Н-да, - протянул он задумчиво, - негры из Кентукки не любят южных плантаций. Говорят, они там мрут как мухи.

"Well," said the smith, feeling among his tools, "them plantations down thar, stranger, an't jest the place a Kentuck nigger wants to go to; they dies thar tol'able fast, don't they?"

- Да, пожалуй, - равнодушно согласился Хеллей. -Виной климат да еще многое другое... Ну что ж, торговля от этого идет бойчее.

"Wal, yes, tol'able fast, ther dying is; what with the 'climating and one thing and another, they dies so as to keep the market up pretty brisk," said Haley.

- Так-то оно так, - сказал кузнец, - а все-таки тяжело видеть, что туда отправляют такого честного, такого славного парня, как этот бедняга Том.

"Wal, now, a feller can't help thinkin' it's a mighty pity to have a nice, quiet, likely feller, as good un as Tom is, go down to be fairly ground up on one of them ar sugar plantations."

- Ему еще повезло.

"Wal, he's got a fa'r chance.

Я обещал, что буду хорошо обращаться с ним.

I promised to do well by him.

Я устрою его в какую-нибудь хорошую старинную семью в качестве домашнего слуги, и если он вынесет климат и лихорадку, он будет так счастлив, как только может быть счастлив негр.

I'll get him in house-servant in some good old family, and then, if he stands the fever and 'climating, he'll have a berth good as any nigger ought ter ask for."

- Но ведь здесь, если не ошибаюсь, остается его семья, дети? - сказал кузнец.

"He leaves his wife and chil'en up here, s'pose?"

- Велика штука! Он обзаведется там новой семьей.

"Yes; but he'll get another thar. Lord, thar's women enough everywhar," said Haley.

Пока шел этот разговор, Том печально сидел в повозке у дверей кузницы.

Tom was sitting very mournfully on the outside of the shop while this conversation was going on.

Внезапно он услышал отрывистый стук копыт на дороге. Не успел он опомниться, как его молодой хозяин, Джордж Шельби, в одно мгновение оказался в повозке и, обняв Тома за шею, прижал его к себе.

Suddenly he heard the quick, short click of a horse's hoof behind him; and, before he could fairly awake from his surprise, young Master George sprang into the wagon, threw his arms tumultuously round his neck, and was sobbing and scolding with energy.

- Какая подлость! - твердил он. - Какая подлость! Пусть они говорят что хотят; если бы я был взрослым, они не посмели бы этого сделать, не посмели бы! - повторял он с еле сдерживаемым гневом.

"I declare, it's real mean! I don't care what they say, any of 'em! It's a nasty, mean shame! If I was a man, they shouldn't do it,-they should not, so!" said George, with a kind of subdued howl.

- О мастер Джордж! Как вы порадовали меня, -проговорил Том. - Мне так горько было уехать, не повидавшись с вами!

"O! Mas'r George! this does me good!" said Tom. "I couldn't bar to go off without seein' ye!

Вы очень, очень порадовали меня.

It does me real good, ye can't tell!"

Том шевельнул ногой. Джордж, опустив глаза, внезапно увидел кандалы.

Here Tom made some movement of his feet, and George's eye fell on the fetters.

- Какой позор! - воскликнул он, заломив руки. - Я изобью этого паршивца! Изобью!

"What a shame!" he exclaimed, lifting his hands. "I'll knock that old fellow down-I will!"

- Нет, нет, мастер Джордж, не надо! Даже кричать так не надо.

"No you won't, Mas'r George; and you must not talk so loud.

Мне вы этим не поможете, а только еще больше озлобите его против меня.

It won't help me any, to anger him."

- Хорошо, Том, ради тебя... я не трону его. Я сдержу себя... Но одна мысль об этом... Такой стыд!

"Well, I won't, then, for your sake; but only to think of it-isn't it a shame?

Они не дали мне знать! Не заикнулись ни одним словом! Если б не Томас Линкольн, я бы ничего не узнал.

They never sent for me, nor sent me any word, and, if it hadn't been for Tom Lincon, I shouldn't have heard it.

Ну и отделал же я их всех дома!.. Всех, да, всех!

I tell you, I blew 'em up well, all of 'em, at home!"

- Боюсь, что вы много лишнего наговорили, мастер Джордж. Напрасно вы это сделали...

"That ar wasn't right, I'm 'feard, Mas'r George."

- Я не мог владеть собой!

"Can't help it!

Я сказал им, что это позор!

I say it's a shame!

Но вот, дядя Том, - добавил он вдруг с таинственным видом, повернувшись спиной к дверям кузницы, - я привез тебе свой доллар...

Look here, Uncle Tom," said he, turning his back to the shop, and speaking in a mysterious tone, "I've brought you my dollar!"

- Нет, нет, я не могу взять его от вас, мастер Джордж! Это невозможно, - воскликнул Том, растроганный.

"O! I couldn't think o' takin' on 't, Mas'r George, no ways in the world!" said Tom, quite moved.

- Нет, возьмешь! - стоял Джордж на своем. -Погляди: тетушка Хлоя посоветовала мне просверлить в нем дырку, продернуть шнурок и повесить его тебе на шею. Ты спрячешь его под одеждой, чтобы эти паршивцы не отобрали его у тебя.

"But you shall take it!" said George; "look here-I told Aunt Chloe I'd do it, and she advised me just to make a hole in it, and put a string through, so you could hang it round your neck, and keep it out of sight; else this mean scamp would take it away.

Нет, Том, я не могу! Я исколочу его! Мне будет легче...

I tell ye, Tom, I want to blow him up! it would do me good!"

- Нельзя этого делать. Мне от этого лучше не будет.

"No, don't Mas'r George, for it won't do me any good."

- Хорошо, пусть будет по-твоему, - сказал Джордж, надевая доллар на шею Тома. - Застегни куртку... вот так... Храни его и каждый раз, когда взглянешь на него, подумай о том, что я непременно приеду за тобой туда и привезу тебя домой.

"Well, I won't, for your sake," said George, busily tying his dollar round Tom's neck; "but there, now, button your coat tight over it, and keep it, and remember, every time you see it, that I'll come down after you, and bring you back.

Я и тетушке Хлое сказал, чтобы она не горевала. Я этим делом займусь, а отец... Я буду мучить его, пока он этого не выполнит.

Aunt Chloe and I have been talking about it. I told her not to fear; I'll see to it, and I'll tease father's life out, if he don't do it."

- О мастер Джордж, не говорите так о вашем отце!

"O! Mas'r George, ye mustn't talk so 'bout yer father!"

- Боже мой, Том, у меня ведь нет дурных намерений.

"Lor, Uncle Tom, I don't mean anything bad."

- А теперь, мастер Джордж, - сказал Том, - будьте добрым, хорошим юношей. Не забывайте о том, сколько сердец уповает на вас... Не предавайтесь безумствам, которым так легко предаются молодые люди.

"And now, Mas'r George," said Tom, "ye must be a good boy; 'member how many hearts is sot on ye.

Слушайтесь матери.

Al'ays keep close to yer mother.

Не думайте, как многие другие мальчики, что вы уже взрослый и матери незачем подчиняться.

Don't be gettin' into any of them foolish ways boys has of gettin' too big to mind their mothers.

Помните всегда, мастер Джордж, что много прекрасного судьба может подарить нам дважды, но что мать у вас одна и другой не будет.

Tell ye what, Mas'r George, the Lord gives good many things twice over; but he don't give ye a mother but once.

Никогда, мастер Джордж, не придется вам встретить другую такую женщину, хотя бы вы сто лет прожили.

Ye'll never see sich another woman, Mas'r George, if ye live to be a hundred years old.

Не покидайте ее и, когда вы подрастете, будьте ей опорой. Вы исполните это, дорогой мой мальчик, исполните, не правда ли?

So, now, you hold on to her, and grow up, and be a comfort to her, thar's my own good boy,-you will now, won't ye?"

- Да, дядя Том, - серьезно сказал Джордж, -обещаю тебе.

"Yes, I will, Uncle Tom," said George seriously.

- Не забудьте этого обещания, мастер Джордж!

"And be careful of yer speaking, Mas'r George.

Мальчики ваших лет нередко начинают своевольничать, такова уж природа.

Young boys, when they comes to your age, is wilful, sometimes-it is natur they should be.

Но дети, получившие такое хорошее воспитание, как вы, должны относиться к родителям с уважением... Вы не обиделись на меня, мастер Джордж?

But real gentlemen, such as I hopes you'll be, never lets fall on words that isn't 'spectful to thar parents. Ye an't 'fended, Mas'r George?"

- Конечно, нет, дядя Том! Ты всегда давал мне одни добрые советы.

"No, indeed, Uncle Tom; you always did give me good advice."

- На то ведь я и старше вас, мастер Джордж, -мягко проводя своей большой сильной рукой по кудрявой голове мальчика, сказал Том. Голос его звучал нежно и ласково, словно голос женщины. -Я ведь вас хорошо знаю, - продолжал он. - О мастер Джордж, у вас все преимущества: вы получаете образование, умеете читать и писать... Вы станете большим, ученым и добрым человеком. Все люди на плантации, и прежде всего ваши родители, будут гордиться вами.

"I's older, ye know," said Tom, stroking the boy's fine, curly head with his large, strong hand, but speaking in a voice as tender as a woman's, "and I sees all that's bound up in you. O, Mas'r George, you has everything,-l'arnin', privileges, readin', writin',-and you'll grow up to be a great, learned, good man and all the people on the place and your mother and father'll be so proud on ye!

Будьте хорошим хозяином, как ваш отец, и добросердечным, как ваша мать... Никогда не забывайте о вашем долге перед людьми, оказавшимися в ваших руках.

Be a good Mas'r, like yer father; and be a Christian, like yer mother. 'Member yer Creator in the days o' yer youth, Mas'r George."

- Я постараюсь быть хорошим человеком, дядя Том... Я хочу стать настоящим человеком. Но ты, дядя Том, не падай духом!

"I'll be real good, Uncle Tom, I tell you," said George. "I'm going to be a first-rater; and don't you be discouraged.

Я верну тебя домой.

I'll have you back to the place, yet.

Когда я вырасту, я перестрою твой дом, и у тебя будет гостиная с ковром.

As I told Aunt Chloe this morning, I'll build our house all over, and you shall have a room for a parlor with a carpet on it, when I'm a man.

О, ты еще хорошо поживешь, дядя Том!

O, you'll have good times yet!"

Из дверей кузницы вышел Хеллей, неся наручники.

Haley now came to the door, with the handcuffs in his hands.

- Послушайте, вы, - высокомерно обратился к нему Джордж. - Я расскажу моим родителям, как вы обращаетесь с дядей Томом!

"Look here, now, Mister," said George, with an air of great superiority, as he got out, "I shall let father and mother know how you treat Uncle Tom!"

- Расскажите, расскажите, - сказал торговец.

"You're welcome," said the trader.

- Хоть бы постыдились! - продолжал Джордж. -Всю жизнь скупать мужчин и женщин и сажать их на цепь, как скот.

"I should think you'd be ashamed to spend all your life buying men and women, and chaining them, like cattle!

Это гнусное ремесло!

I should think you'd feel mean!" said George.

- Пока, благодарение господу, находятся люди, которые покупают этих мужчин и женщин, я могу торговать ими. Это примерно одно и то же.

"So long as your grand folks wants to buy men and women, I'm as good as they is," said Haley; "'tan't any meaner sellin' on 'em, that 't is buyin'!"

- Когда я буду взрослым, - воскликнул Джордж, -я не стану делать ни того ни другого!

"I'll never do either, when I'm a man," said George;

Мне стыдно сейчас, что я родом из Кентукки, а раньше я этим гордился. - Он вытянулся, упираясь в стремена, словно желая проверить, какое впечатление его слова произвели на штат Кентукки.

"I'm ashamed, this day, that I'm a Kentuckian. I always was proud of it before;" and George sat very straight on his horse, and looked round with an air, as if he expected the state would be impressed with his opinion.

- Прощай, дядя Том! - проговорил он вдруг с болью в голосе. - Прощай - и не падай духом!

"Well, good-by, Uncle Tom; keep a stiff upper lip," said George.

- Прощайте, мастер Джордж, прощайте! - сказал Том, глядя на него с нежностью и восхищением. -Да благословит вас бог!

"Good-by, Mas'r George," said Tom, looking fondly and admiringly at him. "God Almighty bless you!

В Кентукки не много таких, как вы! - воскликнул он в горячем порыве.

Ah! Kentucky han't got many like you!" he said, in the fulness of his heart, as the frank, boyish face was lost to his view.

Джордж ускакал. Том смотрел ему вслед, пока стук лошадиных копыт не затих вдали.

Away he went, and Tom looked, till the clatter of his horse's heels died away, the last sound or sight of his home. But over his heart there seemed to be a warm spot, where those young hands had placed that precious dollar.

Это был последний отголосок родных краев!..

Tom put up his hand, and held it close to his heart.

- А теперь послушай, что я тебе скажу, - произнес Хеллей, подходя к повозке и бросая на дно ее наручники. - Тебе будет у меня хорошо, как и всем моим неграм, если ты будешь вести себя прилично.

"Now, I tell ye what, Tom," said Haley, as he came up to the wagon, and threw in the handcuffs, "I mean to start fa'r with ye, as I gen'ally do with my niggers; and I'll tell ye now, to begin with, you treat me fa'r, and I'll treat you fa'r; I an't never hard on my niggers.

Я со своими неграми обращаюсь хорошо, поскольку это в моих силах.

Calculates to do the best for 'em I can.

Тебе лучше всего примириться с тем, что произошло, и не устраивать мне никаких штук. К тому же это все равно было бы напрасно: я наизусть знаю все ваши негритянские фокусы; если негры ведут себя спокойно и не пытаются бежать, им у меня живется хоть куда. Если же они фокусничают - что ж, тогда вина не моя, а их собственная.

Now, ye see, you'd better jest settle down comfortable, and not be tryin' no tricks; because nigger's tricks of all sorts I'm up to, and it's no use. If niggers is quiet, and don't try to get off, they has good times with me; and if they don't, why, it's thar fault, and not mine."

Том спокойно ответил, что бежать не собирается.

Tom assured Haley that he had no present intentions of running off. In fact, the exhortation seemed rather a superfluous one to a man with a great pair of iron fetters on his feet. But Mr. Haley had got in the habit of commencing his relations with his stock with little exhortations of this nature, calculated, as he deemed, to inspire cheerfulness and confidence, and prevent the necessity of any unpleasant scenes.

Здесь мы временно простимся с Томом, чтобы проследить за приключениями других героев нашего повествования.

And here, for the present, we take our leave of Tom, to pursue the fortunes of other characters in our story.

Глава XI

CHAPTER XI

Живая собственность проявляет непокорность

In Which Property Gets into an Improper State of Mind

Был поздний дождливый вечер, когда у дверей маленького деревенского трактира в Кентукки остановился какой-то приезжий.

It was late in a drizzly afternoon that a traveler alighted at the door of a small country hotel, in the village of N-, in Kentucky.

В общей комнате к этому времени собралось уже довольно смешанное общество. Ненастная погода принудила немало людей искать убежища под гостеприимным кровом трактира.

In the barroom he found assembled quite a miscellaneous company, whom stress of weather had driven to harbor, and the place presented the usual scenery of such reunions.

Долговязые, ширококостные кентуккийцы в охотничьих блузах сидели, со свойственной им бесцеремонностью развалившись на стульях и вытянув длинные ноги чуть ли не до середины комнаты. Составленные в углу охотничьи ружья, сваленные в угол патронташи и сумки и возившиеся на полу охотничьи собаки и чернокожие ребятишки дополняли картину.

Great, tall, raw-boned Kentuckians, attired in hunting-shirts, and trailing their loose joints over a vast extent of territory, with the easy lounge peculiar to the race,-rifles stacked away in the corner, shot-pouches, game-bags, hunting-dogs, and little negroes, all rolled together in the corners,-were the characteristic features in the picture.

По обе стороны очага, далеко откинувшись на спинки стульев, восседали два длинноногих джентльмена в шляпах, положив ноги в забрызганных грязью сапогах на полку камина. Читателю необходимо знать, что такова излюбленная поза посетителей трактиров на Западе. Они склонны считать, что это усиливает их умственную деятельность и обогащает ее новыми мыслями.

At each end of the fireplace sat a long-legged gentleman, with his chair tipped back, his hat on his head, and the heels of his muddy boots reposing sublimely on the mantel-piece,-a position, we will inform our readers, decidedly favorable to the turn of reflection incident to western taverns, where travellers exhibit a decided preference for this particular mode of elevating their understandings.

Стоявший за стойкой трактирщик, как и большинство жителей этих мест, был человек высокого роста. Физиономия у него была добродушная, приветливая. Вся его крупная фигура поражала своей гибкостью. Он был в очень высокой шляпе, только частично покрывавшей его густую шевелюру.

Mine host, who stood behind the bar, like most of his country men, was great of stature, good-natured and loose-jointed, with an enormous shock of hair on his head, and a great tall hat on the top of that.

Нужно сказать, что все в этой комнате были в шляпах - этой неотъемлемой эмблеме мужского достоинства в Кентукки. Будь то соломенная шляпа или пальмовая плетенка, касторовая шляпа или лоснящийся цилиндр, но каждая из них соответствовала особенностям характера их владельца.

In fact, everybody in the room bore on his head this characteristic emblem of man's sovereignty; whether it were felt hat, palm-leaf, greasy beaver, or fine new chapeau, there it reposed with true republican independence.

Шляпа характеризует человека.

In truth, it appeared to be the characteristic mark of every individual.

У одних шляпа дерзко склонялась набок - это были весельчаки, беззастенчивые шутники или хитрецы. У других шляпа была надвинута на самый нос - это были люди непокладистые, упрямые, скандалисты, они носили шляпу так, как они желали ее носить, ни с кем не считаясь. Третьи, у кого шляпа сидела на затылке, - были люди живые и подвижные, всем интересующиеся и стремящиеся все видеть. Были и явно легкомысленные люди, надевавшие шляпу как попало.

Some wore them tipped rakishly to one side-these were your men of humor, jolly, free-and-easy dogs; some had them jammed independently down over their noses-these were your hard characters, thorough men, who, when they wore their hats, wanted to wear them, and to wear them just as they had a mind to; there were those who had them set far over back-wide-awake men, who wanted a clear prospect; while careless men, who did not know, or care, how their hats sat, had them shaking about in all directions.

Да, шляпа такая вещь, которую нелишним было бы изучить самому Шекспиру!

The various hats, in fact, were quite a Shakespearean study.

Несколько негров, прекрасно чувствующих себя в своих широких штанах и явно стесненных своими узкими рубашками, скользили между посетителями, стремясь неукоснительно выполнять все распоряжения своего хозяина и его гостей.

Divers negroes, in very free-and-easy pantaloons, and with no redundancy in the shirt line, were scuttling about, hither and thither, without bringing to pass any very particular results, except expressing a generic willingness to turn over everything in creation generally for the benefit of Mas'r and his guests.

Добавьте к этой картине яркий огонь, пылавший в широкой пасти камина и рассыпавшийся тысячью искр, раскрытые двери и окна, занавески, вздуваемые сильным ветром, - и у вас составится полное представление о всех прелестях кентуккийской таверны.

Add to this picture a jolly, crackling, rollicking fire, going rejoicingly up a great wide chimney,-the outer door and every window being set wide open, and the calico window-curtain flopping and snapping in a good stiff breeze of damp raw air,-and you have an idea of the jollities of a Kentucky tavern. Your Kentuckian of the present day is a good illustration of the doctrine of transmitted instincts and pecularities.

Предки современных кентуккийцев были отважными охотниками. Они проводили ночи в лесу, под открытым небом, и звезды служили им светильниками. Поэтому их потомки смотрят на дом, как на палатку, всюду сидят в шляпах, всюду готовы растянуться, кладут ноги в сапогах на полочку камина или на спинку стула, как их предки - на поваленное дерево. И летом и зимой они держат окна и двери открытыми, чтобы иметь столько воздуха, сколько необходимо для их широких легких. С небрежным благодушием называют всех заезжих людей "чужестранцами", а в общем это самые простодушные, самые покладистые и веселые люди на свете.

His fathers were mighty hunters,-men who lived in the woods, and slept under the free, open heavens, with the stars to hold their candles; and their descendant to this day always acts as if the house were his camp,-wears his hat at all hours, tumbles himself about, and puts his heels on the tops of chairs or mantelpieces, just as his father rolled on the green sward, and put his upon trees and logs,-keeps all the windows and doors open, winter and summer, that he may get air enough for his great lungs,-calls everybody "stranger," with nonchalant bonhommie, and is altogether the frankest, easiest, most jovial creature living.

Такова была компания, которая представилась глазам нашего приезжего, когда он вошел в таверну.

Into such an assembly of the free and easy our traveller entered.

Приезжий был невысокий, коренастый пожилой человек, одетый довольно изысканно. Вид у него был добродушный и благожелательный.

He was a short, thick-set man, carefully dressed, with a round, good-natured countenance, and something rather fussy and particular in his appearance.

Все внимание его было сосредоточено на саквояже и зонтике, которые он сам внес в комнату, упорно не подпуская к ним никого из негров, настойчиво предлагавших свои услуги.

He was very careful of his valise and umbrella, bringing them in with his own hands, and resisting, pertinaciously, all offers from the various servants to relieve him of them.

Окинув комнату внимательным взглядом, в котором сквозило некоторое беспокойство, он забрался в самый теплый угол подле очага, положил свои вещи под стул и уселся наконец, с опаской поглядывая на почтенную особу - по всем признакам заезжего скотопромышленника, каблуки сапог которого украшали противоположный угол камина: человек этот поплевывал направо и налево с такой силой и энергией, которая способна была напугать любого приличного джентльмена, не обладающего достаточно крепкими нервами.

He looked round the barroom with rather an anxious air, and, retreating with his valuables to the warmest corner, disposed them under his chair, sat down, and looked rather apprehensively up at the worthy whose heels illustrated the end of the mantel-piece, who was spitting from right to left, with a courage and energy rather alarming to gentlemen of weak nerves and particular habits.

- Как дела, чужестранец? - развязно осведомился длинноногий, обращаясь к приезжему и вежливо приветствуя его плевком табачного сока и жвачки.

"I say, stranger, how are ye?" said the aforesaid gentleman, firing an honorary salute of tobacco-juice in the direction of the new arrival.

- Ничего, благодарю вас, - ответил приезжий, поспешно отодвигаясь.

"Well, I reckon," was the reply of the other, as he dodged, with some alarm, the threatening honor.

- Какие новости? - продолжал сидевший у камина, вытаскивая из кармана кисет и длинный охотничий нож.

"Any news?" said the respondent, taking out a strip of tobacco and a large hunting-knife from his pocket.

- Никаких, насколько мне известно, - ответил приезжий.

"Not that I know of," said the man.

- Жуете? - спросил словоохотливый собеседник, с неотразимым благодушием протягивая приезжему кусок табаку.

"Chaw?" said the first speaker, handing the old gentleman a bit of his tobacco, with a decidedly brotherly air.

- Нет, благодарю вас, мне это вредно, - ответил приезжий, отодвигая от себя табак.

"No, thank ye-it don't agree with me," said the little man, edging off.

- Вот как? Не употребляете? - с удивлением переспросил длинноногий джентльмен, набивая табаком собственный рот.

"Don't, eh?" said the other, easily, and stowing away the morsel in his own mouth, in order to keep up the supply of tobacco-juice, for the general benefit of society.

Заметив наконец, что приезжий поспешно отодвигается каждый раз, как струя табачного сока направляется в его сторону, приветливый сосед, изменив прицел, принялся обстреливать каминную решетку, проявляя при этом тактическую изобретательность, достаточную для занятия какого-нибудь важного стратегического пункта.

The old gentleman uniformly gave a little start whenever his long-sided brother fired in his direction; and this being observed by his companion, he very good-naturedly turned his artillery to another quarter, and proceeded to storm one of the fire-irons with a degree of military talent fully sufficient to take a city.

- Что там такое? - с любопытством спросил приезжий, увидев, что часть присутствующих столпилась вокруг наклеенного на стене объявления.

"What's that?" said the old gentleman, observing some of the company formed in a group around a large handbill.

- Сбежал какой-то негр! - был лаконический ответ, брошенный одним из стоявших перед плакатом.

"Nigger advertised!" said one of the company, briefly.

Мистер Вильсон - так звали приезжего джентльмена - поднялся и, бережно убрав в сторону свой саквояж и зонтик, вынул очки, надел их и, подойдя к объявлению, прочел следующее:

Mr. Wilson, for that was the old gentleman's name, rose up, and, after carefully adjusting his valise and umbrella, proceeded deliberately to take out his spectacles and fix them on his nose; and, this operation being performed, read as follows:

Из дома нижеподписавшегося сбежал невольник-мулат по имени Джордж; рост - шесть футов, цвет кожи почти белый, волосы каштановые, вьющиеся, умен, хорошо говорит, умеет писать и читать. По всей вероятности, попытается выдать себя за белого. На плечах и спине - глубокие рубцы. На правой руке выжжена буква "Г".

"Ran away from the subscriber, my mulatto boy, George. Said George six feet in height, a very light mulatto, brown curly hair; is very intelligent, speaks handsomely, can read and write, will probably try to pass for a white man, is deeply scarred on his back and shoulders, has been branded in his right hand with the letter H.

Четыреста долларов тому, кто доставит его живьем. Столько же, если будет официально доказано, что он убит.

"I will give four hundred dollars for him alive, and the same sum for satisfactory proof that he has been killed."

Мистер Вильсон прочитал объявление от начала до конца, словно изучая его.

The old gentleman read this advertisement from end to end in a low voice, as if he were studying it.

Длинноногий скотопромышленник, до сих пор осаждавший каминную решетку, поднялся, вытянувшись во весь свой огромный рост, подошел к объявлению и решительно выстрелил в него густой струей табачного сока.

The long-legged veteran, who had been besieging the fire-iron, as before related, now took down his cumbrous length, and rearing aloft his tall form, walked up to the advertisement and very deliberately spit a full discharge of tobacco-juice on it.

- Вот вся цена этой штуке, - буркнул он, снова усаживаясь на место.

"There's my mind upon that!" said he, briefly, and sat down again.

- Что вы сделали! - с возмущением воскликнул хозяин.

"Why, now, stranger, what's that for?" said mine host.

- Я поступил бы так же с тем, кто написал это объявление, если бы он только оказался здесь, -сказал долговязый. - Человек, который владеет таким ценным рабом и так скверно с ним обращается, ничего другого не заслуживает. Раб бежал от него, и хорошо сделал!..

"I'd do it all the same to the writer of that ar paper, if he was here," said the long man, coolly resuming his old employment of cutting tobacco. "Any man that owns a boy like that, and can't find any better way o' treating on him, deserves to lose him.

Такие объявления - позор для Кентукки. Вот мое мнение, если оно кого-нибудь интересует.

Such papers as these is a shame to Kentucky; that's my mind right out, if anybody wants to know!" "Well, now, that's a fact," said mine host, as he made an entry in his book.

У меня, сэр, целое стадо рабов, - продолжал скотопромышленник. - "Мальчики, - постоянно говорю я им, - можете убираться, улепетывать, бежать, когда вам будет угодно!

"I've got a gang of boys, sir," said the long man, resuming his attack on the fire-irons, "and I jest tells 'em-'Boys,' says I,-'run now! dig! put! jest when ye want to!

Я и не подумаю гнаться за вами".

I never shall come to look after you!'

И вот таким способом я удерживаю их при себе.

That's the way I keep mine.

Более того, у меня лежат готовые акты об освобождении на случай моей смерти. Они знают это. И могу вас уверить, чужестранец, во всем районе нет ни одного хозяина, которому негры приносили бы такой доход, как мне.

Let 'em know they are free to run any time, and it jest breaks up their wanting to. More 'n all, I've got free papers for 'em all recorded, in case I gets keeled up any o' these times, and they know it; and I tell ye, stranger, there an't a fellow in our parts gets more out of his niggers than I do.

Мои невольники не раз ездили в Цинциннати с конями стоимостью в пятьсот долларов и привозили мне деньги до последнего цента.

Why, my boys have been to Cincinnati, with five hundred dollars' worth of colts, and brought me back the money, all straight, time and agin.

Я и не ожидал другого.

It stands to reason they should.

Обращайтесь с ними, как с собаками, они и работать и поступать будут, как собаки.

Treat 'em like dogs, and you'll have dogs' works and dogs' actions.

Обращайтесь с ними, как с людьми, и они будут вести себя, как люди, и работать, как люди.

Treat 'em like men, and you'll have men's works." And the honest drover, in his warmth, endorsed this moral sentiment by firing a perfect feu de joi at the fireplace.

- Мне кажется, друг мой, что вы правы, - сказал мистер Вильсон. - Невольник, приметы которого здесь сообщают, личность необыкновенная. Ошибки здесь быть не может.

"I think you're altogether right, friend," said Mr. Wilson; "and this boy described here is a fine fellow-no mistake about that.

Он лет шесть работал у меня на ткацкой фабрике и был лучшим мастером.

He worked for me some half-dozen years in my bagging factory, and he was my best hand, sir.

Более того: он человек изобретательный. Он изобрел машину для очистки конопли. Это великолепная машина. Сейчас она применяется и на других фабриках.

He is an ingenious fellow, too: he invented a machine for the cleaning of hemp-a really valuable affair; it's gone into use in several factories.

Патентом же пользуется его хозяин.

His master holds the patent of it."

- Ну, конечно, пользуется, будьте уверены! -подтвердил длинноногий. - И наживает на нем немало денег. И ведь не постеснялся выжечь на правой руке такого раба особое тавро!

"I'll warrant ye," said the drover, "holds it and makes money out of it, and then turns round and brands the boy in his right hand.

Если мне только повезет и я встречу этого прохвоста, я наложу на него метку не хуже той, что он поставил на руке этого несчастного, ручаюсь вам! И он не скоро от нее избавится.

If I had a fair chance, I'd mark him, I reckon so that he'd carry it one while."

- Но с этими способными невольниками всегда бездна хлопот, - произнес человек сомнительного вида, стоявший в противоположном конце комнаты. - Потому-то их и приходится драть кнутом и метить каленым железом.

"These yer knowin' boys is allers aggravatin' and sarcy," said a coarse-looking fellow, from the other side of the room; "that's why they gets cut up and marked so.

Если бы они вели себя как следует, этого бы не понадобилось.

If they behaved themselves, they wouldn't."

- Другими словами, - сухо бросил скотопромышленник, - бог создал их людьми, а вы стараетесь превратить их в скотов!

"That is to say, the Lord made 'em men, and it's a hard squeeze gettin 'em down into beasts," said the drover, dryly.

- Все эти умные невольники никакой выгоды своим хозяевам не приносят, - упрямо продолжал тот, под щитом своего невежества даже не замечая презрения в словах собеседника. - К чему все эти способности?

"Bright niggers isn't no kind of 'vantage to their masters," continued the other, well entrenched, in a coarse, unconscious obtuseness, from the contempt of his opponent; "what's the use o' talents and them things, if you can't get the use on 'em yourself?

Они служат им только для того, чтобы затмить своих господ.

Why, all the use they make on 't is to get round you.

У меня было несколько таких вот способных рабов, я всех их продал туда, на низовья реки.

I've had one or two of these fellers, and I jest sold 'em down river.

Все равно сбежали бы рано или поздно.

I knew I'd got to lose 'em, first or last, if I didn't."

- Лучше бы вы уж просто убили их, хоть души их отпустили бы на свободу!- резко бросил скотопромышленник.

"Better send orders up to the Lord, to make you a set, and leave out their souls entirely," said the drover.

Но разговор неожиданно прервался. К таверне подъехал небольшой изящный кабриолет.

Here the conversation was interrupted by the approach of a small one-horse buggy to the inn.

В экипаже сидел хорошо одетый, приличного вида человек. Лошадью правил его цветной слуга.

It had a genteel appearance, and a well-dressed, gentlemanly man sat on the seat, with a colored servant driving.

Все общество рассматривало приехавшего с тем особым вниманием, с которым люди, вынужденные дождливой погодой к безделью, рассматривают каждого вновь прибывшего.

The whole party examined the new comer with the interest with which a set of loafers in a rainy day usually examine every newcomer.

Это был человек очень высокого роста, смуглолицый, с прекрасными черными глазами, похожий на испанца. Его вьющиеся волосы были также черны, но какого-то тусклого цвета.

He was very tall, with a dark, Spanish complexion, fine, expressive black eyes, and close-curling hair, also of a glossy blackness.

Тонкие, изумительно очерченные губы, орлиный нос и на редкость пропорциональная фигура поразили всех присутствующих.

His well-formed aquiline nose, straight thin lips, and the admirable contour of his finely-formed limbs, impressed the whole company instantly with the idea of something uncommon.

Красиво и непринужденно поклонившись, он вошел в комнату и, жестом указав слуге, куда поставить чемоданы, медленно, держа шляпу в руке, направился к стойке. В книгу приезжающих он записался под именем Генри Бутлера из Окленда.

He walked easily in among the company, and with a nod indicated to his waiter where to place his trunk, bowed to the company, and, with his hat in his hand, walked up leisurely to the bar, and gave in his name as Henry Butter, Oaklands, Shelby County.

Повернувшись, он заметил объявление и с видом величайшего равнодушия пробежал его глазами.

Turning, with an indifferent air, he sauntered up to the advertisement, and read it over.

- Послушай, Джим, - сказал он, обращаясь к своему слуге, - не кажется ли тебе, что мы поблизости от Барнана встретили какого-то парня, подходящего к этому описанию?

"Jim," he said to his man, "seems to me we met a boy something like this, up at Beman's, didn't we?"

- Да, мастер, - ответил слуга. - Только я не разглядел его руку.

"Yes, Mas'r," said Jim, "only I an't sure about the hand."

- И я тоже не обратил внимания, - произнес незнакомец, зевнув со скучающим видом.

"Well, I didn't look, of course," said the stranger with a careless yawn.

Вернувшись к хозяину, он попросил отвести ему отдельную комнату, так как ему срочно нужно написать несколько писем.

Then walking up to the landlord, he desired him to furnish him with a private apartment, as he had some writing to do immediately.

Хозяин подобострастно поспешил удовлетворить его требование. Изо всех углов, шумя, словно стая вспугнутой дичи, поднялась толпа негров -мужчин и женщин, взрослых и детей, в порыве неудержимой услужливости бросившихся приготовлять комнату для приезжего господина. Сам он между тем, взяв стул, уселся посреди комнаты и вступил в оживленный разговор со своими соседями.

The landlord was all obsequious, and a relay of about seven negroes, old and young, male and female, little and big, were soon whizzing about, like a covey of partridges, bustling, hurrying, treading on each other's toes, and tumbling over each other, in their zeal to get Mas'r's room ready, while he seated himself easily on a chair in the middle of the room, and entered into conversation with the man who sat next to him.

Фабриканта Вильсона томило странное, почти мучительное любопытство.

The manufacturer, Mr. Wilson, from the time of the entrance of the stranger, had regarded him with an air of disturbed and uneasy curiosity.

Ему казалось, что он узнает этого человека, этого Бутлера, что он где-то встречал его... точно же вспомнить ничего не мог.

He seemed to himself to have met and been acquainted with him somewhere, but he could not recollect.

Когда незнакомец говорил, улыбался, Вильсон не мог оторвать от него взгляда, но, встретив черные, блестящие, спокойные глаза незнакомца, поспешно отворачивался.

Every few moments, when the man spoke, or moved, or smiled, he would start and fix his eyes on him, and then suddenly withdraw them, as the bright, dark eyes met his with such unconcerned coolness.

Вдруг, совершенно неожиданно, правда, словно молния, прорезала мозг Вильсона. Поднявшись, он с удивленным и почти испуганным видом приблизился к Бутлеру.

At last, a sudden recollection seemed to flash upon him, for he stared at the stranger with such an air of blank amazement and alarm, that he walked up to him. "Mr. Wilson, I think," said he, in a tone of recognition, and extending his hand. "I beg your pardon, I didn't recollect you before. I see you remember me,-Mr. Butler, of Oaklands, Shelby County."

- Да, да, разумеется, - растерянно, словно во сне, пробормотал Вильсон.

"Ye-yes-yes, sir," said Mr. Wilson, like one speaking in a dream.

В эту минуту появившийся откуда-то негритенок доложил, что комната джентльмена готова.

Just then a negro boy entered, and announced that Mas'r's room was ready.

- Джим, присмотри за вещами! - небрежно бросил джентльмен и, обращаясь к Вильсону, добавил: -Я был бы счастлив побеседовать с вами несколько минут. Пройдемте ко мне в комнату, если вы ничего не имеете против.

"Jim, see to the trunks," said the gentleman, negligently; then addressing himself to Mr. Wilson, he added-"I should like to have a few moments' conversation with you on business, in my room, if you please."

Мистер Вильсон последовал за ним, не отдавая себе даже отчета в своих действиях. Они вошли в большую комнату во втором этаже, где в камине горел яркий огонь. Слуги заканчивали уборку.

Mr. Wilson followed him, as one who walks in his sleep; and they proceeded to a large upper chamber, where a new-made fire was crackling, and various servants flying about, putting finishing touches to the arrangements.

Когда все было в порядке и слуги удалились, молодой человек запер дверь и решительным жестом положил ключ в карман. Затем, обернувшись и скрестив на груди руки, он взглянул прямо в глаза мистера Вильсона.

When all was done, and the servants departed, the young man deliberately locked the door, and putting the key in his pocket, faced about, and folding his arms on his bosom, looked Mr. Wilson full in the face.

- Джордж! - воскликнул фабрикант.

"George!" said Mr. Wilson.

- Да, Джордж, - произнес молодой человек. - Мне кажется, маскарад мой довольно удачен, - добавил он с улыбкой. - Ореховый отвар придал моей коже красивый смуглый оттенок, волосы я выкрасил в черный цвет. Как видите, приметы мои вовсе не совпадают с теми, которые перечислены в объявлении.

"Yes, George," said the young man. "I couldn't have thought it!" "I am pretty well disguised, I fancy," said the young man, with a smile. "A little walnut bark has made my yellow skin a genteel brown, and I've dyed my hair black; so you see I don't answer to the advertisement at all."

- Ах, Джордж, ты играешь в очень опасную игру!

"O, George! but this is a dangerous game you are playing.

Я бы не советовал тебе идти по этому пути.

I could not have advised you to it."

- Я готов нести ответственность за свои поступки, - сказал Джордж, и горделивая улыбка пробежала по его устам.

"I can do it on my own responsibility," said George, with the same proud smile.

Джордж по отцу был белый.

We remark, en passant, that George was, by his father's side, of white descent.

Его мать принадлежала к числу тех несчастных, которых редкая красота как бы предназначает к тому, чтобы стать рабынями страстей их хозяев и матерями детей, которым никогда не суждено знать своего отца.

His mother was one of those unfortunates of her race, marked out by personal beauty to be the slave of the passions of her possessor, and the mother of children who may never know a father.

От одной из самых знатных семей в Кентукки Джордж унаследовал неукротимость и смелость нрава, а от матери - еле уловимый желтоватый оттенок кожи, искупавшийся чудесными черными глазами.

From one of the proudest families in Kentucky he had inherited a set of fine European features, and a high, indomitable spirit. From his mother he had received only a slight mulatto tinge, amply compensated by its accompanying rich, dark eye.

Слегка изменив цвет кожи и волос, он превратился в настоящего испанца. Изящество и благородство манер были ему свойственны от природы, поэтому для него и не представило особого труда разыграть рискованную роль, выбранную им: роль путешествующего джентльмена.

A slight change in the tint of the skin and the color of his hair had metamorphosed him into the Spanish-looking fellow he then appeared; and as gracefulness of movement and gentlemanly manners had always been perfectly natural to him, he found no difficulty in playing the bold part he had adopted-that of a gentleman travelling with his domestic.

Мистер Вильсон, по существу добрый, но в то же время осторожный и робкий старик, мелкими шажками бегал взад и вперед по комнате, колеблясь между желанием помочь Джорджу и воспитанным с детства страхом перед законом, который нужно заставлять уважать. Не останавливаясь и продолжая расхаживать по комнате, он наконец заговорил:

Mr. Wilson, a good-natured but extremely fidgety and cautious old gentleman, ambled up and down the room, appearing, as John Bunyan hath it, "much tumbled up and down in his mind," and divided between his wish to help George, and a certain confused notion of maintaining law and order: so, as he shambled about, he delivered himself as follows:

- Итак, Джордж, ты сбежал, сбежал от своего законного владельца? Я не удивляюсь, Джордж, нет, но я огорчен. Да, Джордж, в самом деле, мне кажется... что я обязан сказать тебе это... мой долг тебе это сказать...

"Well, George, I s'pose you're running away-leaving your lawful master, George-(I don't wonder at it)-at the same time, I'm sorry, George,-yes, decidedly-I think I must say that, George-it's my duty to tell you so."

- Чем, собственно, вы огорчены? - спросил Джордж спокойно.

"Why are you sorry, sir?" said George, calmly.

- Тем, что ты восстал против законов своей страны.

"Why, to see you, as it were, setting yourself in opposition to the laws of your country."

- Моей страны? - спросил Джордж, и выражение горечи и гнева искривило его губы. - Моей страны! Для меня родной страной может быть только могила. И лучше бы мне уж покоиться на дне ее!

"My country!" said George, with a strong and bitter emphasis; "what country have I, but the grave,-and I wish to God that I was laid there!"

- Что ты, Джордж! О нет, нет, не надо таких слов! Это греховные слова, они противоречат Святому Писанию.

"Why, George, no-no-it won't do; this way of talking is wicked-unscriptural.

Джордж, у тебя дурной хозяин, я это знаю. Он вел себя скверно по отношению к тебе, и я не собираюсь защищать его.

George, you've got a hard master-in fact, he is-well he conducts himself reprehensibly-I can't pretend to defend him.

Но ведь тебе известно, что ангел приказал Агари вернуться к Сарре[11 - Автор имеет в виду библейское сказание о том, как выгнанная из дома хозяйкой Саррой служанка Агарь встречает в пустыне ангела, который повелевает ей вернуться домой.] и покориться ей? Ты ведь знаешь...

But you know how the angel commanded Hagar to return to her mistress, and submit herself under the hand; and the apostle sent back Onesimus to his master."

- Не напоминайте мне о Библии, мистер Вильсон! - вскрикнул Джордж, и в глазах его вспыхнули огоньки. - Я не очень-то верю тому, что в ней написано.

"Don't quote Bible at me that way, Mr. Wilson," said George, with a flashing eye, "don't! for my wife is a Christian, and I mean to be, if ever I get to where I can; but to quote Bible to a fellow in my circumstances, is enough to make him give it up altogether.

Напоминать о Библии человеку, находящемуся в таком положении, как я, ни к чему: пожелав стать свободным, я не совершил греха.

I appeal to God Almighty;-I'm willing to go with the case to Him, and ask Him if I do wrong to seek my freedom."

- Ну, конечно, конечно, Джордж! Твои чувства вполне естественны... И все же я не имею права толкать тебя на этот путь... Да, дорогой мой мальчик, я болею душой за тебя. Твое положение очень, очень тягостно... Но апостол сказал: да останется всякий человек там, куда он поставлен.

"These feelings are quite natural, George," said the good-natured man, blowing his nose. "Yes, they're natural, but it is my duty not to encourage 'em in you. Yes, my boy, I'm sorry for you, now; it's a bad case-very bad; but the apostle says, 'Let everyone abide in the condition in which he is called.'

И мы обязаны покоряться воле провидения. Разве не так, Джордж?

We must all submit to the indications of Providence, George,-don't you see?"

Джордж стоял, высоко подняв голову, с горькой улыбкой на губах.

George stood with his head drawn back, his arms folded tightly over his broad breast, and a bitter smile curling his lips.

- Хотел бы я знать, мистер Вильсон, - начал он, -если, скажем, индейцы похитили бы вас, оторвали бы вас от вашей жены и детей, если б захотели заставить вас всю жизнь молотить рожь, -скажите, вы тогда тоже считали бы, что ваш долг оставаться в том положении, в которое вас поставило провидение?

"I wonder, Mr. Wilson, if the Indians should come and take you a prisoner away from your wife and children, and want to keep you all your life hoeing corn for them, if you'd think it your duty to abide in the condition in which you were called.

Я склонен думать, что вы в первой встретившейся вам лошади увидели бы неоспоримое небесное знамение и, оседлав ее, умчались бы куда глаза глядят. Не так ли?

I rather think that you'd think the first stray horse you could find an indication of Providence-shouldn't you?"

Эта неожиданная логика заставила старика широко раскрыть глаза. Он не был глубоким мыслителем, но все же у него хватило здравого смысла поступить так, как поступают философы: ничего не сказать, когда сказать нечего.

The little old gentleman stared with both eyes at this illustration of the case; but, though not much of a reasoner, he had the sense in which some logicians on this particular subject do not excel,-that of saying nothing, where nothing could be said.

Продолжая тщательно разглаживать складки на своем зонтике, он вновь приступил к увещеванию.

So, as he stood carefully stroking his umbrella, and folding and patting down all the creases in it, he proceeded on with his exhortations in a general way.

- Ты знаешь, Джордж, - сказал он, - что я всегда был тебе другом и все, что я говорю, говорю из желания тебе добра.

"You see, George, you know, now, I always have stood your friend; and whatever I've said, I've said for your good.

Ты подвергаешь себя ужасной опасности, и у тебя почти нет шансов на благополучный исход.

Now, here, it seems to me, you're running an awful risk. You can't hope to carry it out.

Если тебя поймают, положение твое будет хуже, чем когда-либо. Они будут тебя истязать, бить и затем продадут на Юг.

If you're taken, it will be worse with you than ever; they'll only abuse you, and half kill you, and sell you down the river."

- Мистер Вильсон, - сказал Джордж, - все это мне известно.

"Mr. Wilson, I know all this," said George.

Я подвергаюсь большой опасности, но... - Он расстегнул сюртук, и Вильсон увидел заткнутые за пояс два пистолета и кинжал. - Как видите, -произнес Джордж, - я готов ко всему.

"I do run a risk, but-" he threw open his overcoat, and showed two pistols and a bowie-knife. "There!" he said, "I'm ready for 'em!

На Юг я не дам себя отправить ни при каких обстоятельствах.

Down south I never will go.

Если дело дойдет до этого - что ж, шесть футов земли я себе добуду... В первый и последний раз в жизни стану собственником земли в Кентукки!

No! if it comes to that, I can earn myself at least six feet of free soil,-the first and last I shall ever own in Kentucky!"

- Джордж, ты просто в ужасном состоянии!

"Why, George, this state of mind is awful; it's getting really desperate George. I'm concerned.

Неужели же ты хочешь пойти наперекор всем законам своей родины?

Going to break the laws of your country!"

- Снова "моя родина", мистер Вильсон! Родина есть у вас, но какая родина у меня или у любого другого, рожденного матерью-невольницей?

"My country again! Mr. Wilson, you have a country; but what country have I, or any one like me, born of slave mothers?

Какие законы существуют для нас?

What laws are there for us?

Не мы издаем эти законы, и никто не спрашивает нашего согласия на их издание. Нам нет до них никакого дела! Все их отношение к нам сводится лишь к тому, что они способствуют нашему угнетению и порабощению.

We don't make them,-we don't consent to them,-we have nothing to do with them; all they do for us is to crush us, and keep us down. Haven't I heard your Fourth-of-July speeches? Don't you tell us all, once a year, that governments derive their just power from the consent of the governed? Can't a fellow think, that hears such things? Can't he put this and that together, and see what it comes to?"

Мистера Вильсона легко можно было сравнить с добрым тюком хлопка: он был так же мягок, неустойчив и так же легко вспыхивал.

Mr. Wilson's mind was one of those that may not unaptly be represented by a bale of cotton,-downy, soft, benevolently fuzzy and confused.

Ему было от всей души жалко Джорджа, и он даже смутно догадывался о чувствах, руководивших этим беглым рабом. Тем не менее он считал своим священным долгом наставить его на путь истинный.

He really pitied George with all his heart, and had a sort of dim and cloudy perception of the style of feeling that agitated him; but he deemed it his duty to go on talking good to him, with infinite pertinacity.

- Джордж, - заговорил он снова, - все это очень дурно.

"George, this is bad.

Как друг, я обязан сказать тебе, что лучше не углубляться в такие вопросы. Это вредные, очень вредные мысли для человека в твоем положении. -Мистер Вильсон уселся на стул и в волнении принялся крутить ручку своего зонтика.

I must tell you, you know, as a friend, you'd better not be meddling with such notions; they are bad, George, very bad, for boys in your condition,-very;" and Mr. Wilson sat down to a table, and began nervously chewing the handle of his umbrella.

- Мистер Вильсон, - сказал Джордж, решительно усаживаясь напротив него. - Поглядите на меня хорошенько.

"See here, now, Mr. Wilson," said George, coming up and sitting himself determinately down in front of him; "look at me, now.

Разве я не сижу перед вами, словно я такой же человек, как и вы?

Don't I sit before you, every way, just as much a man as you are?

Взгляните на мое лицо, на мои руки, фигуру, разве я хуже любого другого?

Look at my face,-look at my hands,-look at my body," and the young man drew himself up proudly; "why am I not a man, as much as anybody? Well, Mr. Wilson, hear what I can tell you.

У меня был отец, мистер Вильсон, какой-то господин из Кентукки, которому до меня не было дела, настолько не было дела, что он даже не позаботился о том, чтобы я после его смерти не был продан вместе с собаками и лошадьми, принадлежавшими ему.

I had a father-one of your Kentucky gentlemen-who didn't think enough of me to keep me from being sold with his dogs and horses, to satisfy the estate, when he died.

Мать моя и семеро ее детей были при мне выставлены на продажу.

I saw my mother put up at sheriff’s sale, with her seven children.

На глазах матери по одному продали всех ее детей, всех - разным хозяевам! Я был самым младшим.

They were sold before her eyes, one by one, all to different masters; and I was the youngest.

Она бросилась на колени перед моим хозяином, моля его купить ее вместе со мной, чтоб у нее осталось хоть одно-единственное дитя. И тогда он ногой оттолкнул ее... Я видел все и слышал ее вопли и стоны, когда меня привязывали к лошади и увозили в имение хозяина.

She came and kneeled down before old Mas'r, and begged him to buy her with me, that she might have at least one child with her; and he kicked her away with his heavy boot. I saw him do it; and the last that I heard was her moans and screams, when I was tied to his horse's neck, to be carried off to his place."

- И тогда?..

"Well, then?"

- Хозяин позже купил мою старшую сестру.

"My master traded with one of the men, and bought my oldest sister.

Она была хорошей, благочестивой девушкой и такая же красивая, какой в юности была моя мать.

She was a pious, good girl,-a member of the Baptist church,-and as handsome as my poor mother had been.

Она была хорошо воспитана и умела хорошо держаться.

She was well brought up, and had good manners.

Вначале я радовался, что около меня будет близкий человек, но затем мне пришлось лишь горевать об этом.

At first, I was glad she was bought, for I had one friend near me. I was soon sorry for it.

Я стоял за дверью и слышал, как ее избивали кнутом. Сердце мое обливалось кровью от сознания моего бессилия. И били ее только за то, что она желала вести жизнь честной девушки, на что ваши законы не дают права девушке-рабыне. В последний раз я видел ее скованной цепями, вместе с целым гуртом других рабов; их везли на продажу в Новый Орлеан, хотя они ни в чем не провинились. Больше я о моей сестре ничего не знаю... Я подрастал.

Sir, I have stood at the door and heard her whipped, when it seemed as if every blow cut into my naked heart, and I couldn't do anything to help her; and she was whipped, sir, for wanting to live a decent Christian life, such as your laws give no slave girl a right to live; and at last I saw her chained with a trader's gang, to be sent to market in Orleans,-sent there for nothing else but that,-and that's the last I know of her.

Уходил год за годом. У меня не было ни одной живой души, которая оказывала бы мне больше внимания, чем собаке. Меня морили голодом, бранили, избивали.

Well, I grew up,-long years and years,-no father, no mother, no sister, not a living soul that cared for me more than a dog; nothing but whipping, scolding, starving.

Я бывал иногда так голоден, что радовался, если находил кость, брошенную собакам. Я плакал иногда целые ночи напролет, но плакал не потому, что был голоден, и не потому, что меня били кнутом.

Why, sir, I've been so hungry that I have been glad to take the bones they threw to their dogs; and yet, when I was a little fellow, and laid awake whole nights and cried, it wasn't the hunger, it wasn't the whipping, I cried for.

Нет, я плакал при воспоминании о матери, о сестре и еще оттого, что не было у меня на свете никого, кого бы я мог любить.

No, sir, it was for my mother and my sisters,-it was because I hadn't a friend to love me on earth.

Мне неведомы были ни радость, ни утешение.

I never knew what peace or comfort was.

Никогда ни от кого не слышал я ласкового слова, пока не попал на вашу фабрику.

I never had a kind word spoken to me till I came to work in your factory.

Вы относились ко мне хорошо, мистер Вильсон, вы советовали мне учиться грамоте и пытаться пробить себе путь в жизни. Вы знаете, как я вам за это благодарен.

Mr. Wilson, you treated me well; you encouraged me to do well, and to learn to read and write, and to try to make something of myself; and God knows how grateful I am for it.

Затем я встретил ту, которая стала моей женой.

Then, sir, I found my wife; you've seen her,-you know how beautiful she is.

Когда я понял, что и она любит меня, когда женился на ней, я просто поверить не мог, что все это действительность, - так безмерно я был счастлив... Но чем же это кончилось?

When I found she loved me, when I married her, I scarcely could believe I was alive, I was so happy; and, sir, she is as good as she is beautiful. But now what?

Пришел мой хозяин, увел меня с работы, оторвал от друзей, от всего, что мне было дорого.

Why, now comes my master, takes me right away from my work, and my friends, and all I like, and grinds me down into the very dirt!

И за что?

And why?

Только за то, что, по его словам, я забыл, кто я такой! Он научит меня помнить, говорил он, что я только негр.

Because, he says, I forgot who I was; he says, to teach me that I am only a nigger!

В конце концов он решил разлучить меня с женой и приказал мне жениться на другой женщине.

After all, and last of all, he comes between me and my wife, and says I shall give her up, and live with another woman.

И на все это ваш закон дает ему право!

And all this your laws give him power to do, in spite of God or man.

Вот видите, мистер Вильсон, все мерзости, которые разбили сердце моей матери, сердце моей сестры, моей жены и мое собственное, - все они совершались с разрешения вашего закона.

Mr. Wilson, look at it! There isn't one of all these things, that have broken the hearts of my mother and my sister, and my wife and myself, but your laws allow, and give every man power to do, in Kentucky, and none can say to him nay!

А вы называете это законами моей родины!

Do you call these the laws of my country?

У меня нет родины, как не было отца.

Sir, I haven't any country, anymore than I have any father.

Но я найду себе родину.

But I'm going to have one.

От вашей родины я требую только одного: чтобы мне не препятствовали мирно покинуть ее. Если я доберусь до Канады, где законы будут меня защищать, она станет моей родиной, и я подчинюсь ее законам.

I don't want anything of your country, except to be let alone,-to go peaceably out of it; and when I get to Canada, where the laws will own me and protect me, that shall be my country, and its laws I will obey.

Если же кто-либо попытается остановить меня, -пусть поостережется: я пойду на все.

But if any man tries to stop me, let him take care, for I am desperate.

За свою свободу я буду бороться до последнего издыхания.

I'll fight for my liberty to the last breath I breathe.

Вы рассказывали, что ваши предки поступали именно так. Если у них было на это право, то и у меня оно есть.

You say your fathers did it; if it was right for them, it is right for me!"

Г оворя это, Джордж вскочил на ноги и, выразительно жестикулируя, зашагал по комнате. Глаза его сверкали, на ресницах повисли слезинки. Добродушный старик, к которому были обращены эти слова, глубоко взволнованный, вытащил большой желтый шелковый платок и принялся им обмахиваться.

This speech, delivered partly while sitting at the table, and partly walking up and down the room,-delivered with tears, and flashing eyes, and despairing gestures,-was altogether too much for the good-natured old body to whom it was addressed, who had pulled out a great yellow silk pocket-handkerchief, and was mopping up his face with great energy.

- Чтоб их всех черт побрал! - выпалил он вдруг. -Разве я не говорил всегда: проклятые старые подлецы!

"Blast 'em all!" he suddenly broke out. "Haven't I always said so-the infernal old cusses!

Да простит меня бог, неужели это я так выругался?

I hope I an't swearing, now.

Ну иди, иди, Джордж, только берегись, мальчик, не стреляй в людей, если только... Ну... я хотел сказать, что лучше уж тебе ни в кого не стрелять... Я, по крайней мере, на твоем месте стрелял бы так, чтобы не попасть, знаешь... А где же твоя жена, Джордж? - спросил он вдруг, в волнении поднимаясь со стула.

Well! go ahead, George, go ahead; but be careful, my boy; don't shoot anybody, George, unless-well-you'd better not shoot, I reckon; at least, I wouldn't hit anybody, you know. Where is your wife, George?" he added, as he nervously rose, and began walking the room.

- Исчезла, бежала вместе с ребенком бог весть куда. Она направилась на Север. И когда мы встретимся, и встретимся ли вообще в этой жизни- этого никто не скажет!..

"Gone, sir gone, with her child in her arms, the Lord only knows where;-gone after the north star; and when we ever meet, or whether we meet at all in this world, no creature can tell."

- Возможно ли? Кто мог бы подумать! Такие добрые хозяева!

"Is it possible! astonishing! from such a kind family?"

- Добрые хозяева иногда попадают в лапы кредиторов, и законы нашей страны позволяют им оторвать ребенка от груди матери и продать его, чтобы покрыть долги хозяина, - с горечью произнес Джордж.

"Kind families get in debt, and the laws of our country allow them to sell the child out of its mother's bosom to pay its master's debts," said George, bitterly.

- Да, да, - пробормотал добрый старик, шаря в карманах. - Возможно, я поступаю необдуманно, но... к черту! Я вовсе не хочу ничего обдумывать, - неожиданно добавил он. - Поэтому возьми вот это, Джордж, - сказал он, вытаскивая из бумажника пачку денег и протягивая ее Джорджу.

"Well, well," said the honest old man, fumbling in his pocket: "I s'pose, perhaps, I an't following my judgment,-hang it, I won't follow my judgment!" he added, suddenly; "so here, George," and, taking out a roll of bills from his pocket-book, he offered them to George.

- Нет, добрый мой господин Вильсон, - сказал Джордж, - вы и так очень много сделали для меня, и этот поступок может навлечь на вас неприятности.

"No, my kind, good sir!" said George, "you've done a great deal for me, and this might get you into trouble.

У меня, надеюсь, хватит денег на то, чтобы добраться в такое место, где я буду в безопасности.

I have money enough, I hope, to take me as far as I need it."

- Нет, ты должен их принять от меня, - настаивал Вильсон. - Деньги могут оказать тебе большую помощь. Чем больше их окажется на руках в трудную минуту, тем лучше, лишь бы это не были деньги, добытые нечестным путем.

"No; but you must, George. Money is a great help everywhere;-can't have too much, if you get it honestly. Take it,-do take it, now,-do, my boy!"

- Хорошо, я возьму их, но только с условием, что возвращу их вам при первой возможности.

"On condition, sir, that I may repay it at some future time, I will," said George, taking up the money.

- А теперь, Джордж, скажи мне: сколько времени ты еще рассчитываешь так разъезжать? Надеюсь, не долго и не далеко?

"And now, George, how long are you going to travel in this way?-not long or far, I hope.

Ты великолепно играешь свою роль, но все это чересчур рискованно.

It's well carried on, but too bold.

Кто такой твой спутник?

And this black fellow,-who is he?"

- Человек, преданный мне. Год назад он бежал в Канаду, но несколько времени спустя он узнал, что его хозяин, взбешенный его побегом, подверг его старуху мать страшным истязаниям. Он проделал весь путь обратно, чтобы утешить ее и, если удастся, увезти.

"A true fellow, who went to Canada more than a year ago. He heard, after he got there, that his master was so angry at him for going off that he had whipped his poor old mother; and he has come all the way back to comfort her, and get a chance to get her away."

- Ему это удалось?

"Has he got her?"

- Пока нет. Он бродил в окрестностях, но ему еще не представилось случая встретить ее.

"Not yet; he has been hanging about the place, and found no chance yet.

Сейчас он проводит меня до Огайо и познакомит с друзьями, которые помогли и ему. Затем он вернется за ней.

Meanwhile, he is going with me as far as Ohio, to put me among friends that helped him, and then he will come back after her.

- Опасно, очень опасно! - проговорил Вильсон.

"Dangerous, very dangerous!" said the old man.

Джордж пренебрежительно улыбнулся.

George drew himself up, and smiled disdainfully.

Старик почти с восхищением окинул его взглядом с головы до ног.

The old gentleman eyed him from head to foot, with a sort of innocent wonder.

- Джордж, - сказал он, - ты необычайно изменился.

"George, something has brought you out wonderfully.

Ты говоришь, держишься, будто стал совершенно другим человеком.

You hold up your head, and speak and move like another man," said Mr. Wilson.

- Все дело в том, сэр, что я свободный человек, -ответил Джордж гордо.

"Because I'm a freeman!" said George, proudly. "Yes, sir; I've said Mas'r for the last time to any man. I'm free!"

- Будь осторожен.

"Take care!

Тебя могут схватить. Спасение еще далеко.

You are not sure,-you may be taken."

- Если дойдет до этого - что ж, в могиле все люди равны и свободны, мистер Вильсон.

"All men are free and equal in the grave, if it comes to that, Mr. Wilson," said George.

- Твоя дерзость просто поражает меня, - снова заговорил Вильсон. - Показаться здесь, в одной из ближайших таверн...

"I'm perfectly dumb-founded with your boldness!" said Mr. Wilson,-"to come right here to the nearest tavern!"

- Но, мистер Вильсон, в том-то и штука: эта таверна находится так близко от плантации, что им никогда в голову не придет искать меня здесь. Меня будут искать где-нибудь подальше... Да, кроме того, ведь даже вы с трудом узнали меня.

"Mr. Wilson, it is so bold, and this tavern is so near, that they will never think of it; they will look for me on ahead, and you yourself wouldn't know me.

Хозяин же Джима живет не в этих краях, Джима здесь никто не знает, да его уже и искать перестали. Меня же по приметам, указанным в объявлении, вряд ли узнают.

Jim's master don't live in this county; he isn't known in these parts. Besides, he is given up; nobody is looking after him, and nobody will take me up from the advertisement, I think."

- А метка у тебя на руке?

"But the mark in your hand?"

Джордж стянул перчатку и показал свежий рубец от раны, видимо недавно затянувшейся.

George drew off his glove, and showed a newly-healed scar in his hand.

- Это прощальный подарок мистера Гарриса, -сказал он. - Недели две тому назад ему вдруг пришло в голову наложить на меня эту печать, так как он предчувствовал, что я попытаюсь бежать.

"That is a parting proof of Mr. Harris' regard," he said, scornfully. "A fortnight ago, he took it into his head to give it to me, because he said he believed I should try to get away one of these days.

Замечательно, не правда ли? - сказал он, вновь натягивая перчатку.

Looks interesting, doesn't it?" he said, drawing his glove on again.

- Кровь стынет в жилах, когда я думаю обо всем этом! Твое положение... опасности... О господи!

"I declare, my very blood runs cold when I think of it,-your condition and your risks!" said Mr. Wilson.

- Моя кровь стыла годами, сейчас она закипела ключом, - сказал Джордж возбужденно.

"Mine has run cold a good many years, Mr. Wilson; at present, it's about up to the boiling point," said George.

- Мистер Вильсон, - заговорил он после некоторого молчания. - Я заметил, что вы узнали меня, и решил поговорить с вами.

"Well, my good sir," continued George, after a few moments' silence, "I saw you knew me; I thought I'd just have this talk with you, lest your surprised looks should bring me out.

Но теперь прощайте, я уеду завтра на рассвете, а следующую ночь я надеюсь уже спокойно спать в Огайо.

I leave early tomorrow morning, before daylight; by tomorrow night I hope to sleep safe in Ohio.

Я буду передвигаться днем, останавливаться в лучших гостиницах, обедать за одним столом с важными господами.

I shall travel by daylight, stop at the best hotels, go to the dinner-tables with the lords of the land.

Итак, прощайте! Если вы услышите, что меня поймали, - знайте, что меня нет в живых.

So, good-by, sir; if you hear that I'm taken, you may know that I'm dead!"

Джордж протянул руку мистеру Вильсону с достоинством владетельного принца.

George stood up like a rock, and put out his hand with the air of a prince.

Добрый старик горячо пожал ее и, робко оглядевшись, взял свой зонтик и вышел.

The friendly little old man shook it heartily, and after a little shower of caution, he took his umbrella, and fumbled his way out of the room.

Джордж несколько секунд стоял в задумчивости, не отводя взгляда от закрывшейся двери.

George stood thoughtfully looking at the door, as the old man closed it.

Внезапно какая-то мысль мелькнула в его мозгу, он бросился к двери и распахнул ее.

A thought seemed to flash across his mind. He hastily stepped to it, and opening it, said,

- Мистер Вильсон! - крикнул он. - Еще одно слово.

"Mr. Wilson, one word more."

Вильсон вернулся. Джордж, как и в первый раз, запер дверь на ключ. Некоторое время он простоял в нерешительности, опустив глаза.

The old gentleman entered again, and George, as before, locked the door, and then stood for a few moments looking on the floor, irresolutely.

Затем, словно сделав над собой усилие, поднял голову. - Мистер Вильсон, - сказал он, - вы вели себя по отношению ко мне как друг. Разрешите мне попросить вас сделать еще одно доброе дело.

At last, raising his head with a sudden effort-"Mr. Wilson, you have shown yourself a Christian in your treatment of me,-I want to ask one last deed of Christian kindness of you."

- Я слушаю тебя, Джордж.

"Well, George."

- То, что вы говорили раньше, сэр, - правда.

"Well, sir,-what you said was true.

Надо мной нависла страшная опасность.

I am running a dreadful risk.

Если я умру... у меня на всем свете нет никого, кто заплакал бы обо мне... - Слышно было, с каким трудом дыхание вырывалось из его груди. Он постарался овладеть собой и продолжал: -Меня бросят в яму, как собаку, и никто даже не вспомнит обо мне... никто, кроме моей бедной жены.

There isn't, on earth, a living soul to care if I die," he added, drawing his breath hard, and speaking with a great effort,-"I shall be kicked out and buried like a dog, and nobody'll think of it a day after,-only my poor wife!

Бедняжка, как она будет горевать... Не согласитесь ли вы каким-нибудь способом переслать ей эту булавку?

Poor soul! she'll mourn and grieve; and if you'd only contrive, Mr. Wilson, to send this little pin to her.

Она подарила ее мне однажды на Рождество. Дорогая моя деточка... Передайте ей эту вещицу и скажите, что я ее любил до самого конца.

She gave it to me for a Christmas present, poor child! Give it to her, and tell her I loved her to the last.

Вы сделаете это, сэр?

Will you?

Сделаете? - проговорил он срывающимся голосом.

Will you?" he added, earnestly.

- Разумеется, сделаю, бедный мой мальчик, -произнес старик со слезами на глазах. Голос его дрожал.

"Yes, certainly-poor fellow!" said the old gentleman, taking the pin, with watery eyes, and a melancholy quiver in his voice.

- Скажите ей, - продолжал Джордж, - чтобы она перебралась в Канаду - это последний мой завет ей.

"Tell her one thing," said George; "it's my last wish, if she can get to Canada, to go there. No matter how kind her mistress is,-no matter how much she loves her home; beg her not to go back,-for slavery always ends in misery.

Скажите ей, чтобы она вырастила нашего мальчика свободным человеком. Тогда ему не придется переносить тех страданий, которые перенес я.

Tell her to bring up our boy a free man, and then he won't suffer as I have.

Передайте ей это, мистер Вильсон.

Tell her this, Mr. Wilson, will you?"

- Хорошо, Джордж, я все передам ей. Но я уверен, что ты не погибнешь. Выше голову! Будь мужественен. Ты славный парень.

"Yes, George. I'll tell her; but I trust you won't die; take heart,-you're a brave fellow.

Уповай на божью милость, Джордж.

Trust in the Lord, George.

От всей души желаю тебе, чтобы ты добился... добился... Да, желаю тебе это...

I wish in my heart you were safe through, though,-that's what I do."

- Есть разве бог, на которого можно возлагать надежды? - сказал Джордж с такой горячностью, что слова замерли на устах старика. - То, что мне пришлось видеть в жизни, заставило меня не раз усомниться в том, существует ли бог.

"Is there a God to trust in?" said George, in such a tone of bitter despair as arrested the old gentleman's words. "O, I've seen things all my life that have made me feel that there can't be a God.

Вы, белые христиане, не знаете наших мыслей.

You Christians don't know how these things look to us.

Для вас бог, может быть, есть, для нас его нет.

There's a God for you, but is there any for us?"

- Мальчик мой, мальчик, не давай волю таким мыслям! - воскликнул старик, готовый разрыдаться.

"O, now, don't-don't, my boy!" said the old man, almost sobbing as he spoke; "don't feel so! There is-there is; clouds and darkness are around about him, but righteousness and judgment are the habitation of his throne. There's a God, George,-believe it; trust in Him, and I'm sure He'll help you. Everything will be set right,-if not in this life, in another." The real piety and benevolence of the simple old man invested him with a temporary dignity and authority, as he spoke. George stopped his distracted walk up and down the room, stood thoughtfully a moment, and then said, quietly,

- Благодарю вас за все, - произнес Джордж, -благодарю за то, что вы так говорили со мной. Я буду всегда помнить вас.

"Thank you for saying that, my good friend; I'll think of that."

Глава XII

CHAPTER XII

Своеобразные картины из области дозволенной законом торговли

Select Incident of Lawful Trade "In Ramah there was a voice heard,-weeping, and lamentation, and great mourning; Rachel weeping for her children, and would not be comforted."

Мистер Хеллей и Том продолжали свой путь, погруженные каждый в свои размышления.

Mr. Haley and Tom jogged onward in their wagon, each, for a time, absorbed in his own reflections.

Любопытная вещь - разница в мыслях у людей, сидящих друг подле друга: люди едут в повозке, сидят рядом на одном и том же сиденье, у каждого из них одинаковые органы чувств, одни и те же картины проносятся перед их взорами... А между тем как глубоко различны их думы!

Now, the reflections of two men sitting side by side are a curious thing,-seated on the same seat, having the same eyes, ears, hands and organs of all sorts, and having pass before their eyes the same objects,-it is wonderful what a variety we shall find in these same reflections!

Вот хотя бы, к примеру, мистер Хеллей. Он размышляет о росте Тома, о ширине его груди, о цене, которую можно будет за него выколотить, если ему удастся сохранить его таким же упитанным и в таком же хорошем состоянии до продажи.

As, for example, Mr. Haley: he thought first of Tom's length, and breadth, and height, and what he would sell for, if he was kept fat and in good case till he got him into market.

Он думает о том, из скольких голов будет состоять стадо, которое он выведет на аукцион, размышляет о рыночной цене на мужчин, женщин и детей и о разных других вещах, связанных с его торговыми делами.

He thought of how he should make out his gang; he thought of the respective market value of certain supposititious men and women and children who were to compose it, and other kindred topics of the business; then he thought of himself, and how humane he was, that whereas other men chained their "niggers" hand and foot both, he only put fetters on the feet, and left Tom the use of his hands, as long as he behaved well; and he sighed to think how ungrateful human nature was, so that there was even room to doubt whether Tom appreciated his mercies.

Затем он не без самодовольства вспоминает о своем человеколюбии, о том, что многие другие его собратья по ремеслу надевают своим неграм кандалы на ноги и руки, а он, Хеллей, довольствуется только ножными кандалами.

He had been taken in so by "niggers" whom he had favored; but still he was astonished to consider how good-natured he yet remained!

Вот он оставил Тому руки свободными... Правда, до тех пор, пока он будет вести себя как следует.

As to Tom, he was thinking over some words of an unfashionable old book, which kept running through his head, again and again, as follows:

И Хеллей вздыхает о людской неблагодарности.

"We have here no continuing city, but we seek one to come; wherefore God himself is not ashamed to be called our God; for he hath prepared for us a city."

Он даже задает себе вопрос: достаточно ли Том оценил его доброту?

These words of an ancient volume, got up principally by "ignorant and unlearned men," have, through all time, kept up, somehow, a strange sort of power over the minds of poor, simple fellows, like Tom.

Ведь сколько раз его обманывали негры, с которыми он хорошо обращался.

They stir up the soul from its depths, and rouse, as with trumpet call, courage, energy, and enthusiasm, where before was only the blackness of despair.

Просто удивительно, как это он, несмотря ни на что, сохранил такое мягкосердечие!

Mr. Haley pulled out of his pocket sundry newspapers, and began looking over their advertisements, with absorbed interest.

Вытащив из кармана несколько газет, Хеллей занялся просмотром объявлений. Он не отличался особой грамотностью и поэтому имел обыкновение читать вполголоса, чтобы уши его могли проверить то, что читали глаза.

He was not a remarkably fluent reader, and was in the habit of reading in a sort of recitative half-aloud, by way of calling in his ears to verify the deductions of his eyes.

Так, вполголоса, прочел он и следующее объявление:

In this tone he slowly recited the following paragraph:

АУКЦИОН На основании постановления суда во вторник, 21 февраля, в городе Вашингтоне, штат Кентукки, поступят в продажу с аукциона негры, имена которых перечислены в прилагаемом списке: Агарь - 60 лет, Джон -30 лет, Бен - 21 год, Саул - 25 лет, Альберт - 14 лет.

"EXECUTOR'S SALE,-NEGROES!-Agreeably to order of court, will be sold, on Tuesday, February 20, before the Court-house door, in the town of Washington, Kentucky, the following negroes: Hagar, aged 60; John, aged 30; Ben, aged 21; Saul, aged 25; Albert, aged 14.

Вырученная сумма идет в погашение долгов и на удовлетворение кредитов и наследников мистера Джоссе Блэтчфорда, эсквайра.

Sold for the benefit of the creditors and heirs of the estate of Jesse Blutchford,

Подписали: Сэмюэль Морри, Томас Флинт - душеприказчики.

"SAMUEL MORRIS, THOMAS FLINT, Executors."

- Нужно будет взглянуть, - произнес Хеллей, за неимением другого собеседника обращаясь к Тому. - Вот видишь, Том, у меня подберется неплохая компания, которую я присоединю к тебе... чтобы тебе не было скучно. Нет ничего лучше доброй компании. Согласен со мной?

"This yer I must look at," said he to Tom, for want of somebody else to talk to. "Ye see, I'm going to get up a prime gang to take down with ye, Tom; it'll make it sociable and pleasant like,-good company will, ye know.

Итак, мы прежде всего поедем прямехонько в Вашингтон. Там я помещу тебя в тюрьму на время, пока справлюсь с делами.

We must drive right to Washington first and foremost, and then I'll clap you into jail, while I does the business."

Том принял это приятное известие с невозмутимым спокойствием. Ему хотелось только знать, у многих ли из этих несчастных были жены и дети и переживали ли они разлуку с ними так же тяжело, как он.

Tom received this agreeable intelligence quite meekly; simply wondering, in his own heart, how many of these doomed men had wives and children, and whether they would feel as he did about leaving them.

Нужно признаться, что обещание Хеллея посадить Тома в тюрьму не произвело особенно отрадного впечатления на человека, который всегда гордился своим безупречным поведением.

It is to be confessed, too, that the naive, off-hand information that he was to be thrown into jail by no means produced an agreeable impression on a poor fellow who had always prided himself on a strictly honest and upright course of life.

Другое дело, если б он принадлежал к высшим кругам; тогда, возможно, он и не придал бы этому такого большого значения.

Yes, Tom, we must confess it, was rather proud of his honesty, poor fellow,-not having very much else to be proud of;-if he had belonged to some of the higher walks of society, he, perhaps, would never have been reduced to such straits.

День прошел, и к вечеру Хеллей и Том удобно устроились в Вашингтоне: один - в гостинице, другой - в тюрьме.

However, the day wore on, and the evening saw Haley and Tom comfortably accommodated in Washington,-the one in a tavern, and the other in a jail.

На следующий день, около одиннадцати часов утра, у входа в здание суда собралась большая толпа народа. Одни курили, другие жевали табак, одни сплевывали, другие разглагольствовали, в зависимости от своих вкусов и привычек.Все ждали открытия торгов.

About eleven o'clock the next day, a mixed throng was gathered around the court-house steps,-smoking, chewing, spitting, swearing, and conversing, according to their respective tastes and turns,-waiting for the auction to commence.

Мужчины и женщины, предназначавшиеся к продаже, сидели в стороне отдельной группой. Они тихо разговаривали между собой.

The men and women to be sold sat in a group apart, talking in a low tone to each other.

Женщина, значившаяся в объявлении под именем Агарь, по лицу и фигуре была типичная африканка.

The woman who had been advertised by the name of Hagar was a regular African in feature and figure.

Возможно, что ей действительно было шестьдесят лет, но она казалась гораздо старше: болезнь и непосильная работа состарили ее раньше времени. Она была почти слепа, руки и ноги ее были скрючены ревматизмом.

She might have been sixty, but was older than that by hard work and disease, was partially blind, and somewhat crippled with rheumatism.

Рядом с ней стоял ее сын - невысокий, но живой и красивый четырнадцатилетний мальчик.

By her side stood her only remaining son, Albert, a bright-looking little fellow of fourteen years.

Это был последний оставшийся при ней отпрыск некогда многодетной семьи, которая на глазах несчастной матери постепенно распродавалась на южных невольничьих рынках.

The boy was the only survivor of a large family, who had been successively sold away from her to a southern market.

Несчастная старуха держалась за него обеими руками и со страхом и беспокойством вглядывалась в тех, кто осматривал его.

The mother held on to him with both her shaking hands, and eyed with intense trepidation every one who walked up to examine him.

- Не беспокойся, тетушка Агарь, - произнес старший из негров. - Я говорил с мистером Томасом, и он сказал, что надеется продать вас обоих вместе.

"Don't be feard, Aunt Hagar," said the oldest of the men, "I spoke to Mas'r Thomas 'bout it, and he thought he might manage to sell you in a lot both together."

- Пусть они не думают, что я не могу работать! -воскликнула Агарь, поднимая вверх свои трясущиеся руки. - Я могу готовить, мыть, чистить посуду. Я еще заслуживаю того, чтобы меня купили.

"Dey needn't call me worn out yet," said she, lifting her shaking hands. "I can cook yet, and scrub, and scour,-I'm wuth a buying, if I do come cheap;-tell em dat ar,-you tell em," she added, earnestly.

Хеллей между тем, пробившись сквозь толпу, подошел к старшему из негров, заставил его открыть рот, проверил челюсти, простукал согнутым пальцем зубы, приказал ему выпрямиться, согнуться и проделать ряд движений, при которых можно было проверить качество его мускулатуры. Затем, перейдя к следующему, он так же тщательно осмотрел и его.

Haley here forced his way into the group, walked up to the old man, pulled his mouth open and looked in, felt of his teeth, made him stand and straighten himself, bend his back, and perform various evolutions to show his muscles; and then passed on to the next, and put him through the same trial.

В конце концов он подошел и к Альберту, пощупал мускулы, приказал вытянуть руки, внимательно оглядел пальцы и заставил его попрыгать, чтобы проверить, насколько он гибок.

Walking up last to the boy, he felt of his arms, straightened his hands, and looked at his fingers, and made him jump, to show his agility.

- Его не продадут без меня! - воскликнула со страстной энергией старуха. - Нас поставят вместе! Я еще очень крепка, мастер, я еще могу работать, хорошо работать!

"He an't gwine to be sold widout me!" said the old woman, with passionate eagerness; "he and I goes in a lot together; I 's rail strong yet, Mas'r and can do heaps o' work,-heaps on it, Mas'r."

- На плантации? - презрительно взглянув на нее, бросил Хеллей. - Вот так штука! - Затем, словно удовлетворенный осмотром, он стал прохаживаться по двору, засунув руки в карманы, попыхивая сигарой, сдвинув набок шляпу, готовый к действию.

"On plantation?" said Haley, with a contemptuous glance. "Likely story!" and, as if satisfied with his examination, he walked out and looked, and stood with his hands in his pocket, his cigar in his mouth, and his hat cocked on one side, ready for action.

- Что вы думаете приобрести? - спросил Хеллея человек, также осматривавший негров.

"What think of 'em?" said a man who had been following Haley's examination, as if to make up his own mind from it.

- Думаю купить мальчишку, - коротко ответил Хеллей, сплевывая жвачку.

"Wal," said Haley, spitting, "I shall put in, I think, for the youngerly ones and the boy."

- Но они как будто хотят продать мальчика вместе со старухой матерью, - заметил его собеседник.

"They want to sell the boy and the old woman together," said the man.

- Как бы не так! Кому нужен мешок старых костей? Она не отработает и того, что съест.

"Find it a tight pull;-why, she's an old rack o' bones,-not worth her salt."

- Значит, вы не купите ее?

"You wouldn't then?" said the man.

- Надо быть сумасшедшим, чтобы купить этакое старье!

"Anybody 'd be a fool 't would.

Она полуслепая, руки и ноги скрючены, к тому же идиотка.

She's half blind, crooked with rheumatis, and foolish to boot."

- Некоторые люди покупают таких старух и извлекают из них больше пользы, чем можно бы думать, - проговорил собеседник Хеллея, словно взвешивая что-то.

"Some buys up these yer old critturs, and ses there's a sight more wear in 'em than a body 'd think," said the man, reflectively.

- Для меня это дело неподходящее, - сказал Хеллей. - Я не взял бы ее, хоть бы мне отдали ее даром. Я уже сделал выбор.

"No go, 't all," said Haley; "wouldn't take her for a present,-fact,-I've seen, now." "Wal, 't is kinder pity, now, not to buy her with her son,-her heart seems so sot on him,-s'pose they fling her in cheap." "Them that's got money to spend that ar way, it's all well enough. I shall bid off on that ar boy for a plantation-hand;-wouldn't be bothered with her, no way, not if they'd give her to me," said Haley. "She'll take on desp't," said the man. "Nat'lly, she will," said the trader, coolly.

Разговор был прерван шумом. Толпа двинулась к помосту. Аукционист, низкорослый, неуклюжий человек, с деловитой важностью действуя локтями, проталкивался сквозь толпу.

The conversation was here interrupted by a busy hum in the audience; and the auctioneer, a short, bustling, important fellow, elbowed his way into the crowd.

Старуха, затаив дыхание, уцепилась за мальчика.

The old woman drew in her breath, and caught instinctively at her son.

- Не отходи от меня, Альберт, - шептала она. -Они продадут нас вместе.

"Keep close to yer mammy, Albert,-close,-dey'll put us up togedder," she said.

- Ой, мама, боюсь, что нет, - тихо проговорил мальчик.

"O, mammy, I'm feard they won't," said the boy.

- Нет, вместе, вместе, вместе, иначе я умру! - не переставала твердить несчастная.

"Dey must, child; I can't live, no ways, if they don't" said the old creature, vehemently.

Аукционист потребовал тишины и громовым голосом объявил, что торги начинаются.

The stentorian tones of the auctioneer, calling out to clear the way, now announced that the sale was about to commence.

Толпа несколько отступила. Аукцион начался.

A place was cleared, and the bidding began.

Несколько невольников было продано по сходным ценам. Двое из них достались Хеллею.

The different men on the list were soon knocked off at prices which showed a pretty brisk demand in the market; two of them fell to Haley.

- Эй ты, мальчик, подойди-ка сюда! - приказал аукционист, коснувшись молотком плеча Альберта. - Встань! Покажи-ка свою ловкость!

"Come, now, young un," said the auctioneer, giving the boy a touch with his hammer, "be up and show your springs, now."

- Сэр, умоляю вас, поставьте нас вместе! Умоляю вас, умоляю! - прошептала старуха, цепляясь за сына.

"Put us two up togedder, togedder,-do please, Mas'r," said the old woman, holding fast to her boy.

- Убирайся подальше! - грубо крикнул аукционист, отталкивая ее от мальчика. - Тебя будут продавать в конце.

"Be off," said the man, gruffly, pushing her hands away; "you come last.

Эй ты, черномазый, прыгай! - крикнул он, подталкивая мальчика к помосту. За его спиной послышался стон.

Now, darkey, spring;" and, with the word, he pushed the boy toward the block, while a deep, heavy groan rose behind him.

Мальчик остановился и повернул голову. Слезы капали из его больших блестящих глаз.

The boy paused, and looked back; but there was no time to stay, and, dashing the tears from his large, bright eyes, he was up in a moment.

Красивое лицо и изящество подростка сразу внесли значительное оживление в торги. Со всех сторон одновременно посыпались надбавки. Аукционист был оглушен.

His fine figure, alert limbs, and bright face, raised an instant competition, and half a dozen bids simultaneously met the ear of the auctioneer.

Мальчик, оробев, беспомощно оглядывался по сторонам. Его пугали шум и крики покупателей, стремившихся перебить его друг у друга. Наконец аукционист стукнул молотком по столу.

Anxious, half-frightened, he looked from side to side, as he heard the clatter of contending bids,-now here, now there,-till the hammer fell.

Мальчик достался Хеллею.

Haley had got him.

Его толкнули к новому хозяину. Он остановился еще на мгновение, чтобы в последний раз взглянуть на старуху мать, которая, вся дрожа, протягивала к нему трепещущие руки.

He was pushed from the block toward his new master, but stopped one moment, and looked back, when his poor old mother, trembling in every limb, held out her shaking hands toward him.

- Купите меня тоже, сэр, - повторяла она. - Ради господа нашего, прошу вас, купите меня! Я умру, если вы не купите меня!

"Buy me too, Mas'r, for de dear Lord's sake!-buy me,-I shall die if you don't!"

- Ты еще гораздо скорее умрешь, если я тебя куплю, - сказал Хеллей. - Отстань! - И он повернулся к ней спиной.

"You'll die if I do, that's the kink of it," said Haley,-"no!" And he turned on his heel.

Торги на несчастную старуху закончились быстро.

The bidding for the poor old creature was summary.

Человек, беседовавший раньше с Хеллеем и, казалось, не лишенный чувства сострадания, купил ее за какую-то пустячную сумму. Толпа начала расходиться.

The man who had addressed Haley, and who seemed not destitute of compassion, bought her for a trifle, and the spectators began to disperse.

Несчастные жертвы этой торговли, прожившие несколько лет вместе, собрались вокруг бедной матери, отчаяние которой вызывало у всех жалость.

The poor victims of the sale, who had been brought up in one place together for years, gathered round the despairing old mother, whose agony was pitiful to see.

- Неужели они не могли оставить мне хоть одного?

"Couldn't dey leave me one?

Хозяин всегда говорил, что одного мне оставят! -твердила она с невыразимой болью.

Mas'r allers said I should have one,-he did," she repeated over and over, in heart-broken tones.

- Покоритесь воле божьей, тетушка Агарь, -проговорил один из негров. - В церкви нам всегда говорили, что нужно покоряться.

"Trust in the Lord, Aunt Hagar," said the oldest of the men, sorrowfully.

- Что проку в этом! - воскликнула женщина с горьким плачем.

"What good will it do?" said she, sobbing passionately.

- Мама! Мама! - кричал мальчик. - Все говорят, что твой новый хозяин добрый человек.

"Mother, mother,-don't! don't!" said the boy. "They say you 's got a good master."

- Ах, не все ли мне равно!

"I don't care,-I don't care.

Альберт, Альберт, дитя мое! Последнее мое дитя!

O, Albert! oh, my boy! you 's my last baby.

Как я буду жить без тебя?

Lord, how ken I?"

- Эй вы, да уберите же ее! - резко сказал Хеллей, обращаясь к невольникам.

"Come, take her off, can't some of ye?" said Haley, dryly; "don't do no good for her to go on that ar way."

Старший из негров силой и уговорами заставил бедную мать разжать руки, которыми она обвивала сына, и, провожая негритянку к повозке ее нового хозяина, пытался, как мог, утешить ее.

The old men of the company, partly by persuasion and partly by force, loosed the poor creature's last despairing hold, and, as they led her off to her new master's wagon, strove to comfort her.

- Вперед! - скомандовал Хеллей, сгоняя вместе свое человеческое стадо. Он надел на руки негров наручники и, скрепив всех троих толстой цепью, погнал их по направлению к тюрьме.

"Now!" said Haley, pushing his three purchases together, and producing a bundle of handcuffs, which he proceeded to put on their wrists; and fastening each handcuff to a long chain, he drove them before him to the jail.

Через несколько дней Хеллей и его невольники уже благополучно плыли на пароходе по реке Огайо.

A few days saw Haley, with his possessions, safely deposited on one of the Ohio boats.

Купленные Хеллеем негры должны были составить основное ядро его гурта; он предполагал увеличить его при помощи своих агентов, которые скупали для него живой товар и собирали его в определенных пунктах по пути следования парохода.

It was the commencement of his gang, to be augmented, as the boat moved on, by various other merchandise of the same kind, which he, or his agent, had stored for him in various points along shore.

"Прекрасная река" - таково было название корабля (лучшего из всех, когда-либо бороздивших воды этой реки) - весело плыл по течению под ослепительным небом. На носу развевался американский флаг - полосы и звезды, рассеянные по нему. По палубе разгуливали джентльмены и леди в нарядных туалетах, наслаждавшиеся прелестью чудесной погоды.

The La Belle Riviere, as brave and beautiful a boat as ever walked the waters of her namesake river, was floating gayly down the stream, under a brilliant sky, the stripes and stars of free America waving and fluttering over head; the guards crowded with well-dressed ladies and gentlemen walking and enjoying the delightful day.

Кругом царило веселье и праздничное оживление. Только невольники Хеллея, погруженные в трюм вместе с товарами, как будто не разделяли общей радости. Собравшись в кружок, негры вполголоса беседовали между собой.

All was full of life, buoyant and rejoicing;-all but Haley's gang, who were stored, with other freight, on the lower deck, and who, somehow, did not seem to appreciate their various privileges, as they sat in a knot, talking to each other in low tones.

- Ребята! - крикнул Хеллей, неожиданно появляясь среди них. - Надеюсь, все идет хорошо? Веселей! Веселей!

"Boys," said Haley, coming up, briskly, "I hope you keep up good heart, and are cheerful.

Нечего грустить! Побольше жизни! Ведите себя хорошо, и я буду с вами хорош!

Now, no sulks, ye see; keep stiff upper lip, boys; do well by me, and I'll do well by you."

Невольники ответили своим неизменным:

The boys addressed responded the invariable

"Да, мастер!" Это был многовековой пароль несчастных порабощенных африканцев. Мы вынуждены, однако, признаться, что при этом они не проявляли особой веселости. Все они тосковали о матерях, о женах, о своих детях, с которыми они расстались навсегда. Веселиться им строго приказывали те, кто обрек их на горе, и поэтому веселье их проявлялось довольно слабо.

"Yes, Mas'r," for ages the watchword of poor Africa; but it's to be owned they did not look particularly cheerful; they had their various little prejudices in favor of wives, mothers, sisters, and children, seen for the last time,-and though "they that wasted them required of them mirth," it was not instantly forthcoming.

- У меня была жена, - произнес, положив скованные руки на колени Тома, тот, кто в списке значился как

"I've got a wife," spoke out the article enumerated as

"Джон, 30 лет". - У меня была жена, - повторил он. - Она, бедная, ничего не знает о моей судьбе...

"John, aged thirty," and he laid his chained hand on Tom's knee,-"and she don't know a word about this, poor girl!"

- Где она живет?

"Where does she live?" said Tom.

- Недалеко отсюда, в какой-то таверне... Хотел бы я хоть раз еще в этом мире повидаться с ней.

"In a tavern a piece down here," said John; "I wish, now, I could see her once more in this world," he added.

Бедный Джон!

Poor John!

Это было так естественно. И когда он говорил это, слезы лились из его глаз.

It was rather natural; and the tears that fell, as he spoke, came as naturally as if he had been a white man.

Тяжелый вздох вырвался из груди Тома, и он попытался утешить беднягу.

Tom drew a long breath from a sore heart, and tried, in his poor way, to comfort him.

Над их головами в каютах помещались отцы и матери, жены и мужья, и веселые, жизнерадостные дети, словно бабочки, носились вокруг них. Это была картина обеспеченной, радостной, благоустроенной жизни.

And over head, in the cabin, sat fathers and mothers, husbands and wives; and merry, dancing children moved round among them, like so many little butterflies, and everything was going on quite easy and comfortable.

- Мамочка, - сказал мальчуган, спускавшийся на нижнюю палубу. - На пароходе едет торговец неграми, и внизу сидят пять или шесть негров.

"O, mamma," said a boy, who had just come up from below, "there's a negro trader on board, and he's brought four or five slaves down there."

- Несчастные, - проговорила мать голосом, в котором звучали и гнев и возмущение.

"Poor creatures!" said the mother, in a tone between grief and indignation.

- Что случилось? - спросила другая дама.

"What's that?" said another lady.

- Внизу, под нами, сидят закованные в цепи невольники.

"Some poor slaves below," said the mother. "And they've got chains on," said the boy.

- Какой позор для нашей страны представляет такое зрелище!

"What a shame to our country that such sights are to be seen!" said another lady.

- О, тут можно многое сказать и за и против, -вмешалась третья дама, сидевшая с шитьем у дверей своей отдельной каюты, в то время как ее мальчик и две девочки играли подле нее. - Я много поездила по Югу и пришла к заключению, что негры в неволе гораздо счастливее, чем на свободе.

"O, there's a great deal to be said on both sides of the subject," said a genteel woman, who sat at her state-room door sewing, while her little girl and boy were playing round her. "I've been south, and I must say I think the negroes are better off than they would be to be free." "In some respects, some of them are well off, I grant," said the lady to whose remark she had answered. "The most dreadful part of slavery, to my mind, is its outrages on the feelings and affections,-the separating of families, for example." "That is a bad thing, certainly," said the other lady, holding up a baby's dress she had just completed, and looking intently on its trimmings; "but then, I fancy, it don't occur often."

- Я долго жила в Кентукки и в Виргинии и немало видела таких ужасов, - с горячностью воскликнула первая дама, - от которых сердце готово было разорваться.

"O, it does," said the first lady, eagerly; "I've lived many years in Kentucky and Virginia both, and I've seen enough to make any one's heart sick.

Представьте себе только, сударыня, что от вас оторвали бы обоих ваших детей... и продали бы их!

Suppose, ma'am, your two children, there, should be taken from you, and sold?"

- Смешно судить о чувствах этих... людей по нашим собственным чувствам, - сказала третья дама.

"We can't reason from our feelings to those of this class of persons," said the other lady, sorting out some worsteds on her lap.

- О, вы совершенно не знаете их, если так говорите! - воскликнула первая собеседница. - Я родилась, воспитывалась среди негров и знаю, что их чувства так же глубоки, а может быть, даже глубже наших.

"Indeed, ma'am, you can know nothing of them, if you say so," answered the first lady, warmly. "I was born and brought up among them. I know they do feel, just as keenly,-even more so, perhaps,-as we do." The lady said "Indeed!" yawned, and looked out the cabin window, and finally repeated, for a finale, the remark with which she had begun,-"After all, I think they are better off than they would be to be free."

- По воле самого провидения африканцу положено быть рабом и выполнять самую тяжкую работу! - вмешался в разговор джентльмен в черном, торжественный и серьезный вид которого обличал в нем служителя церкви.

"It's undoubtedly the intention of Providence that the African race should be servants,-kept in a low condition," said a grave-looking gentleman in black, a clergyman, seated by the cabin door. "'Cursed be Canaan; a servant of servants shall he be,' the scripture says."

- Желал бы я знать, где это сказано, - заметил человек высокого роста, стоявший поблизости.

"I say, stranger, is that ar what that text means?" said a tall man, standing by.

- Пути провидения неисповедимы, - невозмутимо продолжал служитель церкви, - оно сочло нужным обратить это племя в рабство, и так длится веками. Мы не смеем восставать против его воли!

"Undoubtedly. It pleased Providence, for some inscrutable reason, to doom the race to bondage, ages ago; and we must not set up our opinion against that."

- Ну что ж, отлично! Будем выполнять священную волю провидения и покупать негров! Не так ли, сэр? - И говоривший повернулся к Хеллею, который, прислонившись к дверям и засунув руки в карманы, внимательно прислушивался к разговору.

"Well, then, we'll all go ahead and buy up niggers," said the man, "if that's the way of Providence,-won't we, Squire?" said he, turning to Haley, who had been standing, with his hands in his pockets, by the stove and intently listening to the conversation.

- Итак, - с нескрываемой иронией продолжал высокий джентльмен, - мы обязаны подчиниться воле провидения.

"Yes," continued the tall man, "we must all be resigned to the decrees of Providence.

Негров можно продавать, за ними разрешается охотиться и угнетать их. На то они и созданы богом!

Niggers must be sold, and trucked round, and kept under; it's what they's made for.

Какая успокоительная точка зрения, не правда ли, чужестранец?

'Pears like this yer view 's quite refreshing, an't it, stranger?" said he to Haley.

- Я никогда не задумывался над этим, - ответил Хеллей. - И я ничего не могу сказать по этому поводу.

"I never thought on 't," said Haley, "I couldn't have said as much, myself; I ha'nt no larning.

Я занялся торговлей, чтобы заработать себе на жизнь. Если это грех - я успею своевременно покаяться.

I took up the trade just to make a living; if 'tan't right, I calculated to 'pent on 't in time, ye know."

- А пока что вы стараетесь не задумываться над этим?

"And now you'll save yerself the trouble, won't ye?" said the tall man.

Подумать только: как полезно изучать Писание!

"See what 't is, now, to know scripture.

Если бы вы, подобно этому почтенному джентльмену, хотя бы только читали Библию, вам не пришлось бы даже беспокоить себя мыслями о покаянии.

If ye'd only studied yer Bible, like this yer good man, ye might have know'd it before, and saved ye a heap o' trouble.

Вы просто произнесли бы:

Ye could jist have said,

"Да будет проклят..." - ну, как его там? И могли бы, не тревожась, заниматься своими делишками. И высокий джентльмен, тот самый честный скотопромышленник, с которым читатель познакомился в таверне в Кентукки, усевшись на место, закурил. Ироническая улыбка снова скользнула по его длинному сухощавому лицу.

'Cussed be'-what's his name?-'and 't would all have come right.'" And the stranger, who was no other than the honest drover whom we introduced to our readers in the Kentucky tavern, sat down, and began smoking, with a curious smile on his long, dry face. A tall, slender young man, with a face expressive of great feeling and intelligence, here broke in, and repeated the words, "'All things whatsoever ye would that men should do unto you, do ye even so unto them.' I suppose," he added, "that is scripture, asmuch as 'Cursed be Canaan......Wal, it seems quiteas plain a text, stranger," said John the drover, "to poor fellows like us, now;" and John smoked on like a volcano.

Служитель церкви приготовился было что-то возразить скотопромышленнику, но пароход неожиданно остановился, и все общество ринулось к борту, желая узнать, какая это пристань.

The young man paused, looked as if he was going to say more, when suddenly the boat stopped, and the company made the usual steamboat rush, to see where they were landing. "Both them ar chaps parsons?" said John to one of the men, as they were going out. The man nodded.

В ту самую минуту, когда пароход пристал к берегу, какая-то негритянка, еле дождавшись, когда спустят сходни, расталкивая толпу, взбежала на палубу и бросилась к помещению, где ютились негры. С криком обхватив руками шею "товара", поименованного в списке "Джон, 30 лет", она разразилась слезами и рыданиями. Это была его жена.

As the boat stopped, a black woman came running wildly up the plank, darted into the crowd, flew up to where the slave gang sat, and threw her arms round that unfortunate piece of merchandise before enumerate-"John, aged thirty," and with sobs and tears bemoaned him as her husband. But what needs tell the story, told too oft,-every day told,-of heart-strings rent and broken,-the weak broken and torn for the profit and convenience of the strong! It needs not to be told;-every day is telling it,-telling it, too, in the ear of One who is not deaf, though he be long silent.

Молодой человек с умным и честным выражением лица стоял в стороне и, скрестив на груди руки, молча наблюдал за этой встречей.

The young man who had spoken for the cause of humanity and God before stood with folded arms, looking on this scene.

Неожиданно повернувшись к Хеллею, находившемуся подле него, он произнес голосом, срывающимся от волнения: - Друг мой, как смеете вы, как можете вы вести такую торговлю?

He turned, and Haley was standing at his side. "My friend," he said, speaking with thick utterance, "how can you, how dare you, carry on a trade like this?

Взгляните на этих несчастных!

Look at those poor creatures!

Я счастлив, что скоро встречусь с женой и детьми, но тот же пароходный колокол, который, дав сигнал к отправке парохода, приблизит минуту нашей встречи, навсегда разлучит этих несчастных супругов.

Here I am, rejoicing in my heart that I am going home to my wife and child; and the same bell which is a signal to carry me onward towards them will part this poor man and his wife forever.

Подумайте об этом!

Depend upon it, God will bring you into judgment for this."

Работорговец отошел, не произнеся ни слова.

The trader turned away in silence. "I say, now," said the drover, touching his elbow, "there's differences in parsons, an't there? 'Cussed be Canaan' don't seem to go down with this 'un, does it?" Haley gave an uneasy growl. "And that ar an't the worst on 't," said John; "mabbee it won't go down with the Lord, neither, when ye come to settle with Him, one o' these days, as all on us must, I reckon." Haley walked reflectively to the other end of the boat. "If I make pretty handsomely on one or two next gangs," he thought, "I reckon I'll stop off this yer; it's really getting dangerous."

Усевшись поудобнее и достав бумажник, Хеллей занялся подсчетами: способ, к которому охотно прибегают еще и не такие грешники, как он, чтобы заглушить голос своей совести.

And he took out his pocket-book, and began adding over his accounts,-a process which many gentlemen besides Mr. Haley have found a specific for an uneasy conscience.

Пароход плавно отошел от берега и, пыхтя, двинулся вниз по реке.

The boat swept proudly away from the shore, and all went on merrily, as before.

Мужчины продолжали беседовать, женщины занялись рукоделием, дети резвились вокруг них.

Men talked, and loafed, and read, and smoked. Women sewed, and children played, and the boat passed on her way.

Однажды, когда пароход остановился около небольшого кентуккийского городка, Хеллей сошел на берег.

One day, when she lay to for a while at a small town in Kentucky, Haley went up into the place on a little matter of business.

Том, которому разрешалось иногда подниматься на палубу, чтобы подышать свежим воздухом, подошел к борту и взглянул на пристань.

Tom, whose fetters did not prevent his taking a moderate circuit, had drawn near the side of the boat, and stood listlessly gazing over the railing.

Вскоре он увидел Хеллея, который торопливо шел к пароходу, ведя за собой темнокожую женщину с маленьким ребенком на руках.

After a time, he saw the trader returning, with an alert step, in company with a colored woman, bearing in her arms a young child.

Она была одета опрятно, казалась веселой и оживленно болтала с негром, который нес за нею небольшой сундучок.

She was dressed quite respectably, and a colored man followed her, bringing along a small trunk. The woman came cheerfully onward, talking, as she came, with the man who bore her trunk, and so passed up the plank into the boat.

Пробил колокол, машина загудела, пароход дал свисток и медленно поплыл по реке.

The bell rung, the steamer whizzed, the engine groaned and coughed, and away swept the boat down the river.

Женщина устроилась на носу среди багажа и занялась ребенком. Она забавляла его, все время что-то приговаривая.

The woman walked forward among the boxes and bales of the lower deck, and, sitting down, busied herself with chirruping to her baby.

Пройдясь несколько раз по палубе, Хеллей подошел к женщине и, усевшись около нее, вполголоса заговорил с нею.

Haley made a turn or two about the boat, and then, coming up, seated himself near her, and began saying something to her in an indifferent undertone.

Том заметил, что мрачная тень скользнула по лицу женщины, и услышал, как она с горячностью сказала: - Не верю! Не хочу верить!

Tom soon noticed a heavy cloud passing over the woman's brow; and that she answered rapidly, and with great vehemence. "I don't believe it,-I won't believe it!" he heard her say.

Вы просто смеетесь надо мной!

"You're jist a foolin' with me."

- Если не веришь, взгляни на эту бумагу, - сказал Хеллей, вытаскивая какой-то документ. - Это акт о продаже, подписанный твоим хозяином. Я заплатил за тебя изрядную сумму, можешь мне поверить.

"If you won't believe it, look here!" said the man, drawing out a paper; "this yer's the bill of sale, and there's your master's name to it; and I paid down good solid cash for it, too, I can tell you,-so, now!"

- Нет, нет! - воскликнула женщина. - Мой хозяин не стал бы так обманывать меня! Это невозможно!

"I don't believe Mas'r would cheat me so; it can't be true!" said the woman, with increasing agitation.

- Раз ты не хочешь мне верить и не полагаешься на мои слова, спроси любого, кого захочешь.

"You can ask any of these men here, that can read writing.

Эй, сэр, будьте столь любезны, прочтите-ка эту бумагу!

Here!" he said, to a man that was passing by, "jist read this yer, won't you! This yer gal won't believe me, when I tell her what 't is."

- Это акт о продаже, - взглянув на бумагу, сказал пассажир, к которому обратился Хеллей, - акт, свидетельствующий о том, что нижеподписавшийся Джо Фосдайк передает вам в собственность девицу Люси и ее ребенка.

"Why, it's a bill of sale, signed by John Fosdick," said the man, "making over to you the girl Lucy and her child.

Акт составлен, как мне кажется, по всем правилам закона.

It's all straight enough, for aught I see."

Возгласы женщины привлекли к ней внимание окружающих, и около нее собралась толпа. Работорговец в коротких словах объяснил причину ее возбуждения.

The woman's passionate exclamations collected a crowd around her, and the trader briefly explained to them the cause of the agitation.

- Он сказал мне, что я поеду в Луисвилл и буду служить кухаркой в трактире, где работает мой муж, - твердила женщина. - Вот что сказал мне хозяин, и вы не убедите меня, что он солгал.

"He told me that I was going down to Louisville, to hire out as cook to the same tavern where my husband works,-that's what Mas'r told me, his own self; and I can't believe he'd lie to me," said the woman.

- Но он продал вас, бедная женщина, - произнес один из пассажиров, с жалостью посмотрев на нее. - Тут никакого сомнения быть не может.

"But he has sold you, my poor woman, there's no doubt about it," said a good-natured looking man, who had been examining the papers; "he has done it, and no mistake."

- Незачем больше говорить об этом, - сказала женщина, внезапно затихнув, и, словно успокоившись, повернулась спиной к любопытным. Прижав к груди ребенка, она опустилась на какой-то ящик и устремила в речную даль взгляд, полный безнадежности.

"Then it's no account talking," said the woman, suddenly growing quite calm; and, clasping her child tighter in her arms, she sat down on her box, turned her back round, and gazed listlessly into the river.

- Видите, она уже успокаивается, - сказал Хеллей пассажирам. - Она примирится со своей судьбой.

"Going to take it easy, after all!" said the trader. "Gal's got grit, I see."

Женщина не шевелилась. Легкий ветерок, овевая ее голову, несколько освежал ее.

The woman looked calm, as the boat went on; and a beautiful soft summer breeze passed like a compassionate spirit over her head,-the gentle breeze, that never inquires whether the brow is dusky or fair that it fans.

Она видела, как последние лучи заходящего солнца разбросали по воде золотые блики. До слуха ее доносился веселый смех, но на сердце ее словно тяжелый камень навалился.

And she saw sunshine sparkling on the water, in golden ripples, and heard gay voices, full of ease and pleasure, talking around her everywhere; but her heart lay as if a great stone had fallen on it.

Ребенок, поднявшись на ножки, принялся ручонками гладить ее лицо. Он подпрыгивал, откидывался назад и, лепеча что-то непонятное, казалось, пытался ее утешить.

Her baby raised himself up against her, and stroked her cheeks with his little hands; and, springing up and down, crowing and chatting, seemed determined to arouse her. She strained him suddenly and tightly in her arms, and slowly one tear after another fell on his wondering, unconscious face; and gradually she seemed, and little by little, to grow calmer, and busied herself with tending and nursing him.

Ребенку едва ли исполнился год, но он был велик для своего возраста и ни одной минуты не сидел спокойно.

The child, a boy of ten months, was uncommonly large and strong of his age, and very vigorous in his limbs. Never, for a moment, still, he kept his mother constantly busy in holding him, and guarding his springing activity.

- Какой великолепный мальчуган! - проговорил один из пассажиров, неожиданно остановившись перед ними. - Сколько ему месяцев? - добавил он, не вынимая рук из карманов.

"That's a fine chap!" said a man, suddenly stopping opposite to him, with his hands in his pockets. "How old is he?"

- Десять с половиной, - ответила мать.

"Ten months and a half," said the mother.

Джентльмен протянул мальчику леденец, а малыш, следуя обычаю всех ребят, поспешил схватить его в кулачок и засунуть в рот.

The man whistled to the boy, and offered him part of a stick of candy, which he eagerly grabbed at, and very soon had it in a baby's general depository, to wit, his mouth.

- Вот так молодчина! - произнес джентльмен и, насвистывая, продолжал свою прогулку по палубе.

"Rum fellow!" said the man "Knows what's what!" and he whistled, and walked on.

Достигнув противоположного конца парохода, он поравнялся с Хеллеем, который курил, забравшись на груду тюков.

When he had got to the other side of the boat, he came across Haley, who was smoking on top of a pile of boxes.

- Вы совершили довольно удачную покупку, чужестранец, - произнес джентльмен, вытащив из кармана фитиль и раскуривая сигару.

The stranger produced a match, and lighted a cigar, saying, as he did so, "Decentish kind o' wench you've got round there, stranger."

- Надеюсь, что так, - ответил Хеллей. -Красивая девка! - сказал джентльмен. - Да, недурна.

"Why, I reckon she is tol'able fair," said Haley, blowing the smoke out of his mouth.

- Вы везете ее в Новый Орлеан?

"Taking her down south?" said the man.

Внимательно следя за кольцами табачного дыма, расплывавшимися в воздухе, Хеллей утвердительно кивнул.

Haley nodded, and smoked on.

- На плантацию?

"Plantation hand?" said the man.

- Да, - ответил Хеллей. - Мне поручено приобрести рабов для одной плантации, и я надеюсь сбыть ее туда.

"Wal," said Haley, "I'm fillin' out an order for a plantation, and I think I shall put her in.

Меня уверяли, что она отличная стряпуха. Она может пригодиться на кухне. Да и хлопок может щипать, пальцы у нее подходящие, я смотрел.

They telled me she was a good cook; and they can use her for that, or set her at the cotton-picking. She's got the right fingers for that; I looked at 'em.

Во всяком случае, сбыть ее будет нетрудно. - И Хеллей снова затянулся своей сигарой.

Sell well, either way;" and Haley resumed his cigar.

- Ребенок на плантации не будет нужен... -заметил пассажир.

"They won't want the young 'un on the plantation," said the man.

- Я продам его, как только представится случай, -ответил Хеллей, зажигая вторую сигару.

"I shall sell him, first chance I find," said Haley, lighting another cigar.

- И дорого вы возьмете за него? - спросил джентльмен и, вскарабкавшись на груду сундуков, уселся поудобнее рядом с Хеллеем.

"S'pose you'd be selling him tol'able cheap," said the stranger, mounting the pile of boxes, and sitting down comfortably.

- Право, не знаю еще... Мальчишка хорошенький, здоровый, толстенький, и тело плотное, как камень.

"Don't know 'bout that," said Haley; "he's a pretty smart young 'un, straight, fat, strong; flesh as hard as a brick!"

- Все это так. Но сколько возни и расходов, пока его вырастишь!

"Very true, but then there's the bother and expense of raisin'."

- Та-та-та!.. Такая мелюзга растет сама по себе. Возни с ними не больше, чем со щенятами.

"Nonsense!" said Haley; "they is raised as easy as any kind of critter there is going; they an't a bit more trouble than pups.

Через месяц он уже будет бегать.

This yer chap will be running all around, in a month."

- У меня есть хорошее место для выращивания таких ребят. И я подумал, не купить ли мне его.

"I've got a good place for raisin', and I thought of takin' in a little more stock," said the man.

У нашей кухарки на прошлой неделе погиб ее сынишка: утонул в лохани, пока она развешивала белье. Неплохо было бы поручить ее заботам вот этого взамен умершего.

"One cook lost a young 'un last week,-got drownded in a washtub, while she was a hangin' out the clothes,-and I reckon it would be well enough to set her to raisin' this yer."

Хеллей и пассажир некоторое время продолжали молча курить. Ни тот ни другой не хотели, по-видимому, вплотную подойти к интересовавшему их вопросу.

Haley and the stranger smoked a while in silence, neither seeming willing to broach the test question of the interview.

Первым наконец заговорил пассажир:

At last the man resumed:

- Вы не спросите, думаю, за него больше десяти долларов, раз вам все равно необходимо избавиться от него?

"You wouldn't think of wantin' more than ten dollars for that ar chap, seeing you must get him off yer hand, any how?"

Хеллей, отрицательно покачав головой, пренебрежительно сплюнул.

Haley shook his head, and spit impressively.

- О такой цене и речи быть не может! - буркнул он и снова затянулся.

"That won't do, no ways," he said, and began his smoking again.

- Так сколько же вы хотите за него? - с некоторым нетерпением произнес пассажир.

"Well, stranger, what will you take?"

- Н-да... Я могу и сам вырастить мальчишку или отдать его куда-нибудь на воспитание... Нечасто попадаются такие красивые и такие здоровенные. Месяцев через шесть он будет стоить долларов сто. Если я буду тщательно его выхаживать, он через год, через два будет стоить уже двести долларов.

"Well, now," said Haley, "I could raise that ar chap myself, or get him raised; he's oncommon likely and healthy, and he'd fetch a hundred dollars, six months hence; and, in a year or two, he'd bring two hundred, if I had him in the right spot; I shan't take a cent less nor fifty for him now."

- Это неслыханная цена! - воскликнул пассажир.

"O, stranger! that's rediculous, altogether," said the man.

- Я ничего не уступлю, - коротко бросил Хеллей.

"Fact!" said Haley, with a decisive nod of his head.

- Предлагаю вам тридцать долларов и ни цента больше!

"I'll give thirty for him," said the stranger, "but not a cent more."

- Давай договоримся, - сказал Хеллей, сплевывая. - Разницу - пополам.

"Now, I'll tell ye what I will do," said Haley, spitting again, with renewed decision.

Давайте сорок пять долларов, и дело с концом!

"I'll split the difference, and say forty-five; and that's the most I will do."

- По рукам!

"Well, agreed!" said the man, after an interval.

- Значит, сторговались, - сказал Хеллей. - Где вы высаживаетесь?

"Done!" said Haley. "Where do you land?"

- В Луисвилле.

"At Louisville," said the man.

- В Луисвилле?

"Louisville," said Haley.

Отлично. Мы приедем туда в сумерки.

"Very fair, we get there about dusk.

Малыш будет спать. Вы унесете его потихоньку, чтобы он не закричал... Я люблю, чтобы все шло спокойно. Терпеть не могу шума и суматохи.

Chap will be asleep,-all fair,-get him off quietly, and no screaming,-happens beautiful,-I like to do everything quietly,-I hates all kind of agitation and fluster."

Банкноты перекочевали из кармана покупателя в карман продавца. Хеллей снова занялся своей сигарой.

And so, after a transfer of certain bills had passed from the man's pocket-book to the trader's, he resumed his cigar.

Стоял тихий звездный вечер. Пароход остановился у набережной Луисвилла.

It was a bright, tranquil evening when the boat stopped at the wharf at Louisville.

Молодая женщина сидела, держа на руках ребенка, не произнося ни слова.

The woman had been sitting with her baby in her arms, now wrapped in a heavy sleep.

Услышав название города, она поспешно положила ребенка в углубление, образовавшееся между сундуками, бережно подостлав под него свою накидку. Затем она быстро перебежала на ту сторону, где была пристань, надеясь среди служащих гостиниц, толпившихся на берегу, увидеть своего мужа.

When she heard the name of the place called out, she hastily laid the child down in a little cradle formed by the hollow among the boxes, first carefully spreading under it her cloak; and then she sprung to the side of the boat, in hopes that, among the various hotel-waiters who thronged the wharf, she might see her husband.

Она перегнулась через борт. Вся душа сосредоточилась в ее глазах. С невероятным напряжением впиваясь взглядом в эту массу голов, она старалась разглядеть среди них одну. Толпа оттеснила ее от ребенка.

In this hope, she pressed forward to the front rails, and, stretching far over them, strained her eyes intently on the moving heads on the shore, and the crowd pressed in between her and the child.

- Пора, - произнес Хеллей, поднимая спящего ребенка и передавая его своему новому знакомому. - Только не разбудите его, а то он закричит и мать поднимет дьявольский шум.

"Now's your time," said Haley, taking the sleeping child up, and handing him to the stranger. "Don't wake him up, and set him to crying, now; it would make a devil of a fuss with the gal."

Подхватив свою добычу, покупатель быстро скрылся в толпе.

The man took the bundle carefully, and was soon lost in the crowd that went up the wharf.

Когда пароход, гудя и фыркая, отошел от берега и, ускоряя ход, поплыл посредине реки, женщина вернулась на свое место.

When the boat, creaking, and groaning, and puffing, had loosed from the wharf, and was beginning slowly to strain herself along, the woman returned to her old seat.

Она застала там Хеллея. - Что такое?

The trader was sitting there,-the child was gone!

Где он? - закричала она, увидев, что ребенка нет на месте.

"Why, why,-where?" she began, in bewildered surprise.

- Люси, - сказал работорговец, - ребенка твоего нет... Рано или поздно, а сказать тебе об этом все равно бы пришлось.

"Lucy," said the trader, "your child's gone; you may as well know it first as last.

Ты сама понимаешь, что его нельзя было везти на Юг. Я воспользовался случаем и поместил его в прекрасной семье, где его воспитают лучше, чем могла бы его воспитать ты.

You see, I know'd you couldn't take him down south; and I got a chance to sell him to a first-rate family, that'll raise him better than you can." The trader had arrived at that stage of Christian and political perfection which has been recommended by some preachers and politicians of the north, lately, in which he had completely overcome every humane weakness and prejudice. His heart was exactly where yours, sir, and mine could be brought, with proper effort and cultivation.

Взгляд, полный безнадежного отчаяния и муки, брошенный несчастной женщиной на Хеллея, вероятно, смутил бы менее закаленного человека. Но Хеллей был защищен непроницаемой броней равнодушия к страданиям своих рабов.

The wild look of anguish and utter despair that the woman cast on him might have disturbed one less practised; but he was used to it.

Сотни раз встречал он такой взгляд...

He had seen that same look hundreds of times. You can get used to such things, too, my friend; and it is the great object of recent efforts to make our whole northern community used to them, for the glory of the Union.

Для него это искаженное нечеловеческой мукой темное лицо, это прерывистое дыхание, эти судорожно сжимавшиеся руки были лишь неотъемлемой особенностью его ремесла. Его беспокоило лишь одно: будет ли она кричать и устроит ли на пароходе скандал? Ибо, подобно всем защитникам существующего в Америке порядка, он не терпел беспорядка.

So the trader only regarded the mortal anguish which he saw working in those dark features, those clenched hands, and suffocating breathings, as necessary incidents of the trade, and merely calculated whether she was going to scream, and get up a commotion on the boat; for, like other supporters of our peculiar institution, he decidedly disliked agitation.

Но женщина не закричала.

But the woman did not scream.

Удар был нанесен в самое сердце, и у нее не было ни слов, ни рыданий.

The shot had passed too straight and direct through the heart, for cry or tear.

Она села, словно оглушенная.

Dizzily she sat down.

Руки безжизненно повисли; глаза глядели в одну точку, ничего не видя.

Her slack hands fell lifeless by her side. Her eyes looked straight forward, but she saw nothing.

Словно сквозь сон слышала она шум машины. Безмерная душевная мука не находила себе исхода ни в криках, ни в слезах.

All the noise and hum of the boat, the groaning of the machinery, mingled dreamily to her bewildered ear; and the poor, dumb-stricken heart had neither cry not tear to show for its utter misery.

Она оставалась спокойной.

She was quite calm.

Работорговец, не менее "гуманный", чем все американские политики, готов был утешить свою жертву.

The trader, who, considering his advantages, was almost as humane as some of our politicians, seemed to feel called on to administer such consolation as the case admitted of.

- Я знаю, Люси, что в первые минуты это переживается очень тяжело. Но такая умная и толковая девушка, как ты, сумеет и виду не показать... Ты ведь сама понимаешь, что это было вызвано необходимостью...

"I know this yer comes kinder hard, at first, Lucy," said he; "but such a smart, sensible gal as you are, won't give way to it. You see it's necessary, and can't be helped!"

Люси молчала.

"O! don't, Mas'r, don't!" said the woman, with a voice like one that is smothering.

- Ты хорошая девушка, Люси.

"You're a smart wench, Lucy," he persisted;

Я желаю тебе добра и подыщу тебе хорошее место там, в низовьях. У тебя скоро будет другой муж... Такая красивая женщина, как ты...

"I mean to do well by ye, and get ye a nice place down river; and you'll soon get another husband,-such a likely gal as you-"

- Хозяин! Умоляю вас... Не говорите мне ничего! - проговорила женщина. В голосе ее звучала такая скорбь, что работорговец понял: не в его силах было успокоить ее.

"O! Mas'r, if you only won't talk to me now," said the woman, in a voice of such quick and living anguish that the trader felt that there was something at present in the case beyond his style of operation.

Он отошел. Люси прикрыла лицо краем плаща.

He got up, and the woman turned away, and buried her head in her cloak.

Хеллей прохаживался взад и вперед; время от времени он останавливался и наблюдал за нею.

The trader walked up and down for a time, and occasionally stopped and looked at her.

"Она скверно переносит эту историю, -размышлял он. - Но все же она спокойна... Ну, ничего: помучается, поревет, а потом забудет".

"Takes it hard, rather," he soliloquized, "but quiet, tho';-let her sweat a while; she'll come right, by and by!"

Том все видел и все понял.

Tom had watched the whole transaction from first to last, and had a perfect understanding of its results. To him, it looked like something unutterably horrible and cruel, because, poor, ignorant black soul! he had not learned to generalize, and to take enlarged views. If he had only been instructed by certain ministers of Christianity, he might have thought better of it, and seen in it an every-day incident of a lawful trade; a trade which is the vital support of an institution which an American divine [8] tells us has "no evils but such as are inseparable from any other relations in social and domestic life." But Tom, as we see, being a poor, ignorant fellow, whose reading had been confined entirely to the New Testament, could not comfort and solace himself with views like these.

Сердце его разрывалось от жалости к несчастной женщине, которая сидела, склонив голову, как увядшее растение. Ему были понятны муки матери, которая в глазах закона ничем не отличалась от тюков, ящиков и свертков, громоздящихся вокруг.

His very soul bled within him for what seemed to him the wrongs of the poor suffering thing that lay like a crushed reed on the boxes; the feeling, living, bleeding, yet immortal thing, which American state law coolly classes with the bundles, and bales, and boxes, among which she is lying.

Приблизившись, Том попытался заговорить с ней. Но в ответ раздался только стон.

Tom drew near, and tried to say something; but she only groaned.

Он говорил о милости господней, об утешении, которое он дарует. Но несчастная мать была глуха ко всему.

Honestly, and with tears running down his own cheeks, he spoke of a heart of love in the skies, of a pitying Jesus, and an eternal home; but the ear was deaf with anguish, and the palsied heart could not feel.

Наступила безмолвная, сияющая бесчисленными звездами ночь.

Night came on,-night calm, unmoved, and glorious, shining down with her innumerable and solemn angel eyes, twinkling, beautiful, but silent.

На пароходе жизнь постепенно замирала.

There was no speech nor language, no pitying voice or helping hand, from that distant sky.

Пассажиры уснули. Под кормой тихо журчала вода.

One after another, the voices of business or pleasure died away; all on the boat were sleeping, and the ripples at the prow were plainly heard.

Том растянулся на каком-то сундуке. Засыпая, он слышал сдавленные рыдания Люси. - О господи! Что мне делать? Что делать? - шептала она.

Tom stretched himself out on a box, and there, as he lay, he heard, ever and anon, a smothered sob or cry from the prostrate creature,-"O! what shall I do? O Lord! O good Lord, do help me!" and so, ever and anon, until the murmur died away in silence.

Под утро какой-то шорох неожиданно разбудил Тома.

At midnight, Tom waked, with a sudden start.

Мимо него быстро скользнуло что-то черное, и вслед за тем послышался всплеск воды.

Something black passed quickly by him to the side of the boat, and he heard a splash in the water. No one else saw or heard anything.

Он поднял голову. Люси не было.

He raised his head,-the woman's place was vacant!

Напрасно он искал ее поблизости.

He got up, and sought about him in vain.

Она положила конец своим страданиям, а река позади судна текла по-прежнему спокойно и невозмутимо.

The poor bleeding heart was still, at last, and the river rippled and dimpled just as brightly as if it had not closed above it.

Хеллей проснулся рано и явился по-хозяйски проведать свой живой товар.

Patience! patience! ye whose hearts swell indignant at wrongs like these.

Теперь настала его очередь прийти в смущение и замешательство.

Not one throb of anguish, not one tear of the oppressed, is forgotten by the Man of Sorrows, the Lord of Glory. In his patient, generous bosom he bears the anguish of a world. Bear thou, like him, in patience, and labor in love; for sure as he is God, "the year of his redeemed shall come." The trader waked up bright and early, and came out to see to his live stock. It was now his turn to look about in perplexity.

- Куда делась женщина? - спросил он Тома.

"Where alive is that gal?" he said to Tom.

Том понимал бесплодность всякого спора с торговцем людьми и не счел нужным делиться своими наблюдениями. - Не знаю, - просто ответил он.

Tom, who had learned the wisdom of keeping counsel, did not feel called upon to state his observations and suspicions, but said he did not know.

- Не может быть, чтобы она сошла на какой-нибудь из ночных остановок, - рассуждал Хеллей вслух. - Всякий раз, как пароход останавливался, я вскакивал и был начеку.

"She surely couldn't have got off in the night at any of the landings, for I was awake, and on the lookout, whenever the boat stopped.

Присмотр за невольниками я никогда и никому не поручаю.

I never trust these yer things to other folks."

Тон, которым были произнесены эти слова, должен был вызвать Тома на разговор.

This speech was addressed to Tom quite confidentially, as if it was something that would be specially interesting to him.

Но негр не ответил.

Tom made no answer.

Работорговец обыскал весь пароход от носа и до самой кормы, рылся среди тюков, ящиков и бочек, в машинном отделении, около труб.

The trader searched the boat from stem to stern, among boxes, bales and barrels, around the machinery, by the chimneys, in vain.

Убедившись в бесплодности своих поисков, он снова вернулся к Тому. - Послушай, - сказал он. - Скажи мне правду, ты что-нибудь знаешь?

"Now, I say, Tom, be fair about this yer," he said, when, after a fruitless search, he came where Tom was standing. "You know something about it, now.

Не отпирайся. Ты можешь сообщить мне нужные сведения.

Don't tell me,-I know you do.

Я видел Люси в десять часов вечера, видел в двенадцать, в час ночи. В четыре ее уже не было здесь, а ты все это время не сходил со своего места.

I saw the gal stretched out here about ten o'clock, and ag'in at twelve, and ag'in between one and two; and then at four she was gone, and you was a sleeping right there all the time.

Ты что-то знаешь, в этом нет сомнений.

Now, you know something,-you can't help it."

- Могу сказать вам только одно, мастер. Под утро я видел, как мимо мелькнуло что-то черное. Я приоткрыл глаза, и тут я услышал, как в воду упало что-то тяжелое. Я проснулся. Женщины не было на месте.

"Well, Mas'r," said Tom, "towards morning something brushed by me, and I kinder half woke; and then I hearn a great splash, and then I clare woke up, and the gal was gone.

Вот все, что я знаю.

That's all I know on 't."

Торговец не был ни поражен, ни смущен. Он привык ко всякого рода катастрофам.

The trader was not shocked nor amazed; because, as we said before, he was used to a great many things that you are not used to.

Даже сама смерть не вызывала в нем священного трепета.

Even the awful presence of Death struck no solemn chill upon him.

За время своих поездок по стране он видел смерть не раз, но она была для него лишь чересчур требовательной гостьей, которая стесняла его в коммерческих операциях. Люди для него были только товаром, и сейчас он повторял себе, что ему чертовски не везет и что, если так пойдет дальше, он ни цента не заработает на всем своем грузе.

He had seen Death many times,-met him in the way of trade, and got acquainted with him,-and he only thought of him as a hard customer, that embarrassed his property operations very unfairly; and so he only swore that the gal was a baggage, and that he was devilish unlucky, and that, if things went on in this way, he should not make a cent on the trip.

Его следовало пожалеть, тем более что Люси, как он полагал, отправилась в страну, которая не возвращает беглецов, какие бы законные требования ни предъявляли достославные Соединенные Штаты.

In short, he seemed to consider himself an ill-used man, decidedly; but there was no help for it, as the woman had escaped into a state which never will give up a fugitive,-not even at the demand of the whole glorious Union.

Раздосадованный торговец вытащил свою счетную книгу и вписал пропавшие тело и душу в рубрику "убытков".

The trader, therefore, sat discontentedly down, with his little account-book, and put down the missing body and soul under the head of losses!

Отвратительный субъект, не правда ли, этот работорговец?

"He's a shocking creature, isn't he,-this trader? so unfeeling!

Бесчувственное создание! Просто негодяй!

It's dreadful, really!"

Но зато ведь подобных господ не принимают в порядочном обществе! Правильно.

"O, but nobody thinks anything of these traders! They are universally despised,-never received into any decent society."

А кто создает таких работорговцев?

But who, sir, makes the trader?

Кто более достоин осуждения?

Who is most to blame?

Образованный ли, благовоспитанный джентльмен, защищающий систему, которая неизбежно порождает таких торгашей, или сам этот жалкий торгаш?

The enlightened, cultivated, intelligent man, who supports the system of which the trader is the inevitable result, or the poor trader himself? You make the public statement that calls for his trade, that debauches and depraves him, till he feels no shame in it; and in what are you better than he?

Ведь именно вы, господа, занимающие высокое положение в стране, разлагаете этого человека, развращаете его так, что он перестает ощущать позорность своего ремесла!

Are you educated and he ignorant, you high and he low, you refined and he coarse, you talented and he simple?

Поверьте, уважаемые джентльмены, в день расплаты ваши сегодняшние преимущества будут свидетельствовать против вас!

In the day of a future judgment, these very considerations may make it more tolerable for him than for you.

Однако мы просим наших читателей не думать, что американские законодатели вовсе лишены нравственного чувства.

In concluding these little incidents of lawful trade, we must beg the world not to think that American legislators are entirely destitute of humanity, as might, perhaps, be unfairly inferred from the great efforts made in our national body to protect and perpetuate this species of traffic.

О, что вы! Что вы! Кому не ведомо, что американские государственные деятели превосходят один другого в красноречии, ратуя против торговли рабами... в других странах!

Who does not know how our great men are outdoing themselves, in declaiming against the foreign slave-trade.

У нас целая армия изумительных ораторов, которых просто приятно послушать.

There are a perfect host of Clarksons and Wilberforces [9] risen up among us on that subject, most edifying to hear and behold.

Торговать людьми... в Африке - возмутительно!

Trading negroes from Africa, dear reader, is so horrid!

Просто страшно подумать!

It is not to be thought of!

Но торговля рабами в Кентукки - о, это совсем другое дело!

But trading them from Kentucky,-that's quite another thing!

Глава XIII

CHAPTER XIII

Поселок в лесу

The Quaker Settlement

Перед нами мирная картина.

A quiet scene now rises before us.

Мы входим в большую кухню, стены которой раскрашены яркими красками. На желтом кирпичном, тщательно натертом полу не видно ни соринки. Черная чугунная плита сверкает образцовой чистотой. Оловянная посуда, расставленная на высоких полках, способна пробудить аппетит и вызывает в воображении тысячу мыслей о всевозможных гастрономических прелестях. Блестят выкрашенные в зеленый цвет старинные деревянные стулья. Сбоку стоит маленькая качалка с подушкой из разноцветных лоскутков. Рядом с ней большая качалка, широкая и уютная, словно приглашающая отдохнуть на пуховых подушках, которыми она выложена. В качалке, тихо раскачиваясь и опустив глаза на свое шитье, сидит наша старая знакомая - Элиза.

A large, roomy, neatly-painted kitchen, its yellow floor glossy and smooth, and without a particle of dust; a neat, well-blacked cooking-stove; rows of shining tin, suggestive of unmentionable good things to the appetite; glossy green wood chairs, old and firm; a small flag-bottomed rocking-chair, with a patch-work cushion in it, neatly contrived out of small pieces of different colored woollen goods, and a larger sized one, motherly and old, whose wide arms breathed hospitable invitation, seconded by the solicitation of its feather cushions,-a real comfortable, persuasive old chair, and worth, in the way of honest, homely enjoyment, a dozen of your plush or brochetelle drawing-room gentry; and in the chair, gently swaying back and forward, her eyes bent on some fine sewing, sat our fine old friend Eliza.

Да, это она, побледневшая и осунувшаяся по сравнению с тем, какой она была в доме Шельби. Сгустилась тень, отбрасываемая темными ресницами, а в линии губ легко угадать глубокую, но сдерживаемую боль.

Yes, there she is, paler and thinner than in her Kentucky home, with a world of quiet sorrow lying under the shadow of her long eyelashes, and marking the outline of her gentle mouth!

В этих слегка изменившихся чертах можно прочесть и то, что душа этой молодой женщины под жестоким натиском горя приобрела силу и стойкость. Иногда она отрывает взгляд от работы, наблюдая за веселой возней маленького Гарри, который носится по комнате, словно тропическая бабочка. Воля и непоколебимая решимость, так мало свойственные ей в прежние счастливые годы, чувствуются сейчас в этой молодой женщине.

It was plain to see how old and firm the girlish heart was grown under the discipline of heavy sorrow; and when, anon, her large dark eye was raised to follow the gambols of her little Harry, who was sporting, like some tropical butterfly, hither and thither over the floor, she showed a depth of firmness and steady resolve that was never there in her earlier and happier days.

Рядом с ней сидит другая женщина. На коленях у нее оловянное блюдо с сухими персиками.

By her side sat a woman with a bright tin pan in her lap, into which she was carefully sorting some dried peaches.

На вид ей лет пятьдесят пять - шестьдесят. Но она обладает лицом, которому годы, коснувшись его, придают лишь новую красоту.

She might be fifty-five or sixty; but hers was one of those faces that time seems to touch only to brighten and adorn.

Ее белоснежный кисейный чепец и косынка из простенькой кисеи, скрещенная на груди, а также шаль и платье серого цвета сразу позволяют угадать в ней жену квакера[12 - Квакеры -религиозная секта, стоявшая за освобождение рабов.].

The snowy lisse crape cap, made after the strait Quaker pattern,-the plain white muslin handkerchief, lying in placid folds across her bosom,-the drab shawl and dress,-showed at once the community to which she belonged.

Ее не потерявшее округлости лицо залито нежным румянцем и, словно зрелый персик, покрыто бархатистым пушком.

Her face was round and rosy, with a healthful downy softness, suggestive of a ripe peach.

Волосы, в которые годы вплели серебряные нити, зачесаны назад, оставляя открытым высокий, благородный лоб. Большие карие глаза светятся добротой и честностью. Стоит заглянуть в них, чтобы понять, какое прекрасное, доброе сердце бьется в груди этой женщины.

Her hair, partially silvered by age, was parted smoothly back from a high placid forehead, on which time had written no inscription, except peace on earth, good will to men, and beneath shone a large pair of clear, honest, loving brown eyes; you only needed to look straight into them, to feel that you saw to the bottom of a heart as good and true as ever throbbed in woman's bosom.

Столько раз прославлялась, столько раз воспевалась красота молодых девушек! Почему бы не воспеть красоту старых женщин?

So much has been said and sung of beautiful young girls, why don't somebody wake up to the beauty of old women?

Если кто-нибудь нуждается во вдохновении для развития этой неожиданной темы, пусть взглянет на Рахиль Холлидей, сидящую в своей низенькой качалке.

If any want to get up an inspiration under this head, we refer them to our good friend Rachel Halliday, just as she sits there in her little rocking-chair.

Качалка немилосердно скрипела. Возможно, что в дни далекой своей юности она схватила простуду или в ней сказывалась наклонность к астме, но при каждом движении она издавала такие звуки, которые в другом кресле казались бы нестерпимыми.

It had a turn for quacking and squeaking,-that chair had,-either from having taken cold in early life, or from some asthmatic affection, or perhaps from nervous derangement; but, as she gently swung backward and forward, the chair kept up a kind of subdued "creechy crawchy," that would have been intolerable in any other chair.

И все же старый Симеон Холлидей нередко говаривал, что эти звуки ему милей любой музыки, а дети уверяли, что они ни на какие блага в мире не променяли бы этот скрип материнского кресла.

But old Simeon Halliday often declared it was as good as any music to him, and the children all avowed that they wouldn't miss of hearing mother's chair for anything in the world.

А почему? Вот уже свыше двадцати лет с высоты этого кресла раздавались наставления, полные материнской любви и заботы. Сколько затруднений они разрешили! И все это только несколькими словами, произнесенными нежной и любящей женщиной.

For why? for twenty years or more, nothing but loving words, and gentle moralities, and motherly loving kindness, had come from that chair;-head-aches and heart-aches innumerable had been cured there,-difficulties spiritual and temporal solved there,-all by one good, loving woman, God bless her!

- Так как же, Элиза, ты окончательно решила пробираться в Канаду? - спросила Рахиль своим мягким голосом.

"And so thee still thinks of going to Canada, Eliza?" she said, as she was quietly looking over her peaches.

- Да, мэ-эм, - с твердостью ответила Элиза. - Я должна уйти.

"Yes, ma'am," said Eliza, firmly. "I must go onward.

Я боюсь оставаться здесь.

I dare not stop."

- А что же ты будешь делать там?

"And what'll thee do, when thee gets there?

Об этом необходимо подумать, дочь моя.

Thee must think about that, my daughter." "My daughter" came naturally from the lips of Rachel Halliday; for hers was just the face and form that made "mother" seem the most natural word in the world.

Руки Элизы задрожали, и слезинки закапали на работу. Но ответила она все с той же твердостью:

Eliza's hands trembled, and some tears fell on her fine work; but she answered, firmly,

- Я буду делать все, что придется.

"I shall do-anything I can find.

Надеюсь, что я найду работу.

I hope I can find something."

- Но ты ведь знаешь, что здесь ты можешь оставаться так долго, как только пожелаешь!

"Thee knows thee can stay here, as long as thee pleases," said Rachel.

- О, благодарю вас! - проговорила Элиза. - Но... -и она взглянула на Гарри, - я не сплю по ночам.

"O, thank you," said Eliza, "but"-she pointed to Harry-"I can't sleep nights; I can't rest.

Вчера еще мне приснилось, что на дворе вдруг появился тот человек... - Она задрожала.

Last night I dreamed I saw that man coming into the yard," she said, shuddering.

- Бедная ты моя, - сказала с жалостью Рахиль. -Тебе незачем так беспокоиться.

"Poor child!" said Rachel, wiping her eyes; "but thee mustn't feel so.

До сих пор не было еще такого случая, чтобы в нашем поселке схватили хоть одного беглеца.

The Lord hath ordered it so that never hath a fugitive been stolen from our village.

Будем надеяться, что ты не окажешься первой.

I trust thine will not be the first."

Дверь распахнулась, и на пороге появилась маленькая, кругленькая, пухлая женщина -настоящая подушка для булавок. Ничто не могло бы сравниться с ослепительными красками ее цветущего лица. Она походила на спелое яблоко.

The door here opened, and a little short, round, pin-cushiony woman stood at the door, with a cheery, blooming face, like a ripe apple.

Одета она была точно так же, как и Рахиль: строгое серое платье, кисейная косынка, концы которой целомудренно скрещивались на ее пышной груди.

She was dressed, like Rachel, in sober gray, with the muslin folded neatly across her round, plump little chest.

- Руфь Стедмен! - воскликнула Рахиль, поднявшись и радостно спеша ей навстречу. - Как поживаешь, Руфь? - И Рахиль с большой сердечностью сжала ее руки.

"Ruth Stedman," said Rachel, coming joyfully forward; "how is thee, Ruth? she said, heartily taking both her hands.

- Великолепно, - сказала Руфь, снимая маленькую шляпу и смахивая с нее носовым платком пыль. Чепец, который она носила под шляпой, никак не мог усидеть на ее круглой голове. Он весьма легкомысленно съезжал то вправо, то влево, несмотря на усилия пухлых ручек, пытавшихся удержать его в подобающем равновесии.

"Nicely," said Ruth, taking off her little drab bonnet, and dusting it with her handkerchief, displaying, as she did so, a round little head, on which the Quaker cap sat with a sort of jaunty air, despite all the stroking and patting of the small fat hands, which were busily applied to arranging it.

Вьющиеся прядки волос то и дело вылезали из-под чепца и требовали немедленного водворения на место. Последний взгляд, брошенный ею в зеркало, очевидно, вполне удовлетворил ее. Да и всякий был бы удовлетворен: уж очень мила была эта маленькая двадцатипятилетняя женщина с открытым, излучающим радость лицом, способным покорить любое мужское сердце.

Certain stray locks of decidedly curly hair, too, had escaped here and there, and had to be coaxed and cajoled into their place again; and then the new comer, who might have been five-and-twenty, turned from the small looking-glass, before which she had been making these arrangements, and looked well pleased,-as most people who looked at her might have been,-for she was decidedly a wholesome, whole-hearted, chirruping little woman, as ever gladdened man's heart withal.

- Руфь, позволь представить тебе нашего друга, Элизу Гаррис. А вот и ее мальчик, о котором я тебе рассказывала.

"Ruth, this friend is Eliza Harris; and this is the little boy I told thee of."

- Я очень рада видеть тебя, Элиза, очень рада! -сказала маленькая женщина, пожимая руку Элизы, словно она была ее старой подругой. - А это твой милый мальчуган? Я принесла ему пирожное. Она протянула Гарри бисквитное сердечко, которое тот робко принял из ее рук, поглядывая на Руфь сквозь свешивавшиеся на глаза темные кудряшки.

"I am glad to see thee, Eliza,-very," said Ruth, shaking hands, as if Eliza were an old friend she had long been expecting; "and this is thy dear boy,-I brought a cake for him," she said, holding out a little heart to the boy, who came up, gazing through his curls, and accepted it shyly.

- А где твой крошка? - спросила Рахиль.

"Where's thy baby, Ruth?" said Rachel.

- О, он здесь. Но твоя Мэри завладела им и повела его на ферму, чтобы показать остальным ребятишкам.

"O, he's coming; but thy Mary caught him as I came in, and ran off with him to the barn, to show him to the children."

В эту самую минуту отворилась дверь и вошла Мэри - живая копия матери, с таким же розовым лицом и огромными карими глазами, неся на руках ребенка Руфи.

At this moment, the door opened, and Mary, an honest, rosy-looking girl, with large brown eyes, like her mother's, came in with the baby.

- Ах! - воскликнула Рахиль, беря с рук девочки беленького пухленького крошку. - Какой он хорошенький и как вырос!

"Ah! ha!" said Rachel, coming up, and taking the great, white, fat fellow in her arms, "how good he looks, and how he does grow!"

- Да, очень, - подтвердила Руфь. И, в свою очередь, подхватив малыша на руки, она сняла с него голубой шелковый капор и целую кучу всяких платков и шалей, в которые он был укутан. Щелкнув его по носу, пошлепав, потрепав, погладив и крепко поцеловав, она опустила его на пол, давая ему наконец возможность отдышаться.

"To be sure, he does," said little bustling Ruth, as she took the child, and began taking off a little blue silk hood, and various layers and wrappers of outer garments; and having given a twitch here, and a pull there, and variously adjusted and arranged him, and kissed him heartily, she set him on the floor to collect his thoughts.

Малыш, вероятно, привык к такому обращению; засунув в рот пальчик, он погрузился в собственные размышления, тогда как его мать, успокоившись, уселась и, достав длинный белый в голубую полоску чулок, с увлечением принялась за вязанье.

Baby seemed quite used to this mode of proceeding, for he put his thumb in his mouth (as if it were quite a thing of course), and seemed soon absorbed in his own reflections, while the mother seated herself, and taking out a long stocking of mixed blue and white yarn, began to knit with briskness.

- Мэри, тебе следовало бы наполнить водой котелок, - мягко сказала мать.

"Mary, thee'd better fill the kettle, hadn't thee?" gently suggested the mother.

Мэри поспешила к колодцу и, быстро вернувшись, поставила котелок на плиту.

Mary took the kettle to the well, and soon reappearing, placed it over the stove, where it was soon purring and steaming, a sort of censer of hospitality and good cheer.

Те же руки, следуя совету матери, поставили на огонь оловянный таз с сухими персиками.

The peaches, moreover, in obedience to a few gentle whispers from Rachel, were soon deposited, by the same hand, in a stew-pan over the fire.

Тогда Рахиль, подвязав белоснежный передник, проворно принялась за изготовление пирожков.

Rachel now took down a snowy moulding-board, and, tying on an apron, proceeded quietly to making up some biscuits, first saying to Mary,-"Mary, hadn't thee better tell John to get a chicken ready?" and Mary disappeared accordingly.

- Как здоровье Абигайл Питерс? - спросила Рахиль, продолжая возиться с тестом.

"And how is Abigail Peters?" said Rachel, as she went on with her biscuits.

- О, ей много лучше, - ответила Руфь. - Я заходила к ней сегодня утром. Постелила постель и прибрала в доме.

"O, she's better," said Ruth; "I was in, this morning; made the bed, tidied up the house.

После обеда к ней зайдет Лия Хиллс, испечет хлеб и лепешки на несколько дней, а я обещала заглянуть еще вечерком и посидеть с ней.

Leah Hills went in, this afternoon, and baked bread and pies enough to last some days; and I engaged to go back to get her up, this evening."

- Я схожу к ней завтра, - сказала Рахиль. -Постираю и починю белье.

"I will go in tomorrow, and do any cleaning there may be, and look over the mending," said Rachel.

- Это будет очень хорошо, - произнесла Руфь. - Я узнала сегодня, что захворала Анна Стэнвуд.

"Ah! that is well," said Ruth. "I've heard," she added, "that Hannah Stanwood is sick.

Джон просидел около нее всю ночь. Завтра пойду я.

John was up there, last night,-I must go there tomorrow."

- Пусть Джон придет обедать и ужинать к нам, если ты собираешься пробыть там целый день, -сказала Рахиль.

"John can come in here to his meals, if thee needs to stay all day," suggested Rachel.

- Благодарю тебя, Рахиль. Посмотрим, что будет завтра... Но вот и Симеон.

"Thank thee, Rachel; will see, tomorrow; but, here comes Simeon."

В комнату вошел Симеон Холлидей, высокий, крепкий мужчина в темных штанах и куртке из грубого домотканого сукна и в широкополой шляпе на голове.

Simeon Halliday, a tall, straight, muscular man, in drab coat and pantaloons, and broad-brimmed hat, now entered.

- Как дела, Руфь? - спросил он ласково и пожал своей сильной большой рукой пухленькую ручку гостьи. - А как поживает Джон?

"How is thee, Ruth?" he said, warmly, as he spread his broad open hand for her little fat palm; "and how is John?"

- Благодарю тебя, Джон здоров, как и все наши домашние, - весело ответила Руфь.

"O! John is well, and all the rest of our folks," said Ruth, cheerily.

- Какие новости, отец? - спросила Рахиль, ставя на огонь противень с лепешками.

"Any news, father?" said Rachel, as she was putting her biscuits into the oven.

- Питерс Стелбинс предупредил меня, что будет здесь сегодня ночью в сопровождении друзей, - с ударением произнес Симеон, умываясь под чистеньким рукомойником в соседней комнате.

"Peter Stebbins told me that they should be along tonight, with friends," said Simeon, significantly, as he was washing his hands at a neat sink, in a little back porch.

- В самом деле? - задумчиво произнесла Рахиль, взглянув на Элизу.

"Indeed!" said Rachel, looking thoughtfully, and glancing at Eliza.

- Ты говорила мне, если не ошибаюсь, что тебя зовут Гаррис? - спросил Симеон, возвращаясь в кухню и подходя к Элизе.

"Did thee say thy name was Harris?" said Simeon to Eliza, as he reentered.

Рахиль, быстро обернувшись, поглядела на мужа. - Да, - ответила Элиза, вздрогнув. Страх, непрестанно владевший ею, заставил ее предположить, что, вероятно, уже развешаны объявления о ее бегстве.

Rachel glanced quickly at her husband, as Eliza tremulously answered "yes;" her fears, ever uppermost, suggesting that possibly there might be advertisements out for her.

- Мать! - позвал Симеон, уходя в соседнюю комнату.

"Mother!" said Simeon, standing in the porch, and calling Rachel out.

- Что тебе, отец? - спросила Рахиль, вытирая запачканные в муке руки и следуя за мужем.

"What does thee want, father?" said Rachel, rubbing her floury hands, as she went into the porch.

- Муж этой молодой женщины находится в нашем поселке и будет здесь сегодня ночью, - шепотом сказал Симеон.

"This child's husband is in the settlement, and will be here tonight," said Simeon.

- И ты не сказал ей об этом! - сияя, воскликнула Рахиль.

"Now, thee doesn't say that, father?" said Rachel, all her face radiant with joy. "It's really true.

- Он в нашей колонии, - продолжал Симеон. -Питерс был там вчера вечером с повозкой. Он застал старуху и двух мужчин. Одного из них зовут Джордж Г аррис. По всему тому, что Элиза рассказывала нам о муже, я заключил, что это он.

Peter was down yesterday, with the wagon, to the other stand, and there he found an old woman and two men; and one said his name was George Harris; and from what he told of his history, I am certain who he is.

Это красивый и приветливый молодой человек.

He is a bright, likely fellow, too."

Не знаю, сказать ли ей об этом сейчас? - добавил Симеон. - Не посоветоваться ли с Руфью?

"Shall we tell her now?" said Simeon. "Let's tell Ruth," said Rachel.

Руфь! Руфь, пойди-ка сюда!

"Here, Ruth,-come here." Ruth laid down her knitting-work, and was in the back porch in a moment.

- Руфь, отец говорит, что муж Элизы прибыл с последней партией и будет здесь сегодня ночью...

"Ruth, what does thee think?" said Rachel. "Father says Eliza's husband is in the last company, and will be here tonight."

Руфь радостно захлопала в ладоши, два непокорных локона, выскользнув из-под чепчика, упали на белую косынку.

A burst of joy from the little Quakeress interrupted the speech. She gave such a bound from the floor, as she clapped her little hands, that two stray curls fell from under her Quaker cap, and lay brightly on her white neckerchief.

- Тише, тише, дорогая, - мягко остановила ее Рахиль. - Успокойся... Как ты думаешь: сказать ей об этом сейчас?

"Hush thee, dear!" said Rachel, gently; "hush, Ruth! Tell us, shall we tell her now?"

- Ну, конечно! Сейчас, сию же минуту!

"Now! to be sure,-this very minute.

Господи, что, если б это был мой бедный Джон, что бы со мной было!

Why, now, suppose 't was my John, how should I feel? Do tell her, right off."

- Ах, Руфь, Руфь, ты обо всем и обо всех судишь по себе, - ласково пошутил Симеон.

"Thee uses thyself only to learn how to love thy neighbor, Ruth," said Simeon, looking, with a beaming face, on Ruth.

- Правда.

"To be sure.

Но разве это не естественно?

Isn't it what we are made for?

Если б я не так крепко любила Джона и детку... я не так горячо сочувствовала бы горю Элизы.

If I didn't love John and the baby, I should not know how to feel for her.

Ну, идем, идем же! Скажи ей!

Come, now do tell her,-do!" and she laid her hands persuasively on Rachel's arm.

Уведите ее в спальню, а я пока займусь курицей, -твердила Руфь.

"Take her into thy bed-room, there, and let me fry the chicken while thee does it."

Рахиль вернулась в кухню, где Элиза продолжала сидеть, склонившись над шитьем.

Rachel came out into the kitchen, where Eliza was sewing, and opening the door of a small bed-room, said, gently,

- Пойдем, дочь моя, - произнесла Рахиль, приоткрыв дверь спальни. - У меня есть для тебя новости.

"Come in here with me, my daughter; I have news to tell thee."

Кровь яркой волной залила бледное лицо Элизы. Волнуясь, она поднялась и с трепетом взглянула на сына.

The blood flushed in Eliza's pale face; she rose, trembling with nervous anxiety, and looked towards her boy.

- Да нет же, нет! - воскликнула маленькая Руфь, схватив ее за руки. - Не пугайся! Иди, иди, новости хорошие! - Проводив Элизу до спальни, она закрыла за ней дверь. Затем, схватив маленького Гарри, Руфь принялась его целовать.

"No, no," said little Ruth, darting up, and seizing her hands. "Never thee fear; it's good news, Eliza,-go in, go in!" And she gently pushed her to the door which closed after her; and then, turning round, she caught little Harry in her arms, and began kissing him.

- Ты увидишь своего папу, малыш!

"Thee'll see thy father, little one.

Знаешь ты это?

Does thee know it?

Папу, который скоро придет! - И она все повторяла ему одни и те же слова.

Thy father is coming," she said, over and over again, as the boy looked wonderingly at her.

В соседней комнате в это время разыгрывалась другая сцена.

Meanwhile, within the door, another scene was going on.

- Твой муж спасся из рабства, - сказала Рахиль, обняв Элизу. - Его сопровождают друзья, и сегодня ночью он будет здесь.

Rachel Halliday drew Eliza toward her, and said, "The Lord hath had mercy on thee, daughter; thy husband hath escaped from the house of bondage." The blood flushed to Eliza's cheek in a sudden glow, and went back to her heart with as sudden a rush. She sat down, pale and faint. "Have courage, child," said Rachel, laying her hand on her head. "He is among friends, who will bring him here tonight."

- Сегодня ночью? - повторила Элиза. - Сегодня ночью! - и, почти теряя сознание, она опустилась на стул. В голове ее все перепуталось, будто во сне. Все заволоклось туманом.

"Tonight!" Eliza repeated, "tonight!" The words lost all meaning to her; her head was dreamy and confused; all was mist for a moment. When she awoke, she found herself snugly tucked up on the bed, with a blanket over her, and little Ruth rubbing her hands with camphor. She opened her eyes in a state of dreamy, delicious languor, such as one who has long been bearing a heavy load, and now feels it gone, and would rest.

Страшное нервное напряжение, владевшее ею с первой минуты бегства, медленно ослабевало. Чувство безопасности, давно забытого покоя наполняло ее душу и казалось незнакомым и новым. Она пыталась подняться, следя за всеми движениями окружающих.

The tension of the nerves, which had never ceased a moment since the first hour of her flight, had given way, and a strange feeling of security and rest came over her; and as she lay, with her large, dark eyes open, she followed, as in a quiet dream, the motions of those about her.

В раскрытую в соседнюю комнату дверь она увидела приготовленный к ужину стол, покрытый белоснежной скатертью, слышала тихую песню чайника, видела Руфь, мелкими шажками и в то же время быстро двигавшуюся вокруг стола, приносившую печенье, консервы.

She saw the door open into the other room; saw the supper-table, with its snowy cloth; heard the dreamy murmur of the singing tea-kettle; saw Ruth tripping backward and forward, with plates of cake and saucers of preserves, and ever and anon stopping to put a cake into Harry's hand, or pat his head, or twine his long curls round her snowy fingers.

Она видела статную фигуру Рахили, время от времени подходившей к ее постели, чтобы поправить одеяло. Казалось, что ее большие карие глаза излучают солнечное тепло.

She saw the ample, motherly form of Rachel, as she ever and anon came to the bedside, and smoothed and arranged something about the bedclothes, and gave a tuck here and there, by way of expressing her good-will; and was conscious of a kind of sunshine beaming down upon her from her large, clear, brown eyes.

Элиза увидела вошедшего в комнату мужа Руфи.

She saw Ruth's husband come in,-saw her fly up to him, and commence whispering very earnestly, ever and anon, with impressive gesture, pointing her little finger toward the room.

Видела, как Руфь уселась за стол, держа на руках своего ребенка; видела их всех за столом и маленького Г арри на высоком стуле подле Рахили. До нее доносился тихий разговор, позвякивание ложек и мягкий звон тарелок и чашек. Радостная мечта о счастливой жизни! И Элиза уснула, как не засыпала еще ни разу после того памятного полуночного часа, когда, схватив ребенка, она пустилась бежать, освещенная холодным звездным светом.

She saw her, with the baby in her arms, sitting down to tea; she saw them all at table, and little Harry in a high chair, under the shadow of Rachel's ample wing; there were low murmurs of talk, gentle tinkling of tea-spoons, and musical clatter of cups and saucers, and all mingled in a delightful dream of rest; and Eliza slept, as she had not slept before, since the fearful midnight hour when she had taken her child and fled through the frosty starlight.

Ей снилась неведомая прекрасная страна, страна покоя, зеленеющие берега, прелестные островки, широкие воды, сверкающие в солнечных лучах. Она видела своего сына, весело играющего, счастливого, свободного.

She dreamed of a beautiful country,-a land, it seemed to her, of rest,-green shores, pleasant islands, and beautifully glittering water; and there, in a house which kind voices told her was a home, she saw her boy playing, free and happy child.

Она слышала шаги мужа... угадывала, что он здесь, близко, чувствовала, что его руки обнимают ее, что слезы Джорджа капают на ее лицо. Она проснулась.

She heard her husband's footsteps; she felt him coming nearer; his arms were around her, his tears falling on her face, and she awoke!

Это не был сон.

It was no dream.

Давно уже наступила ночь. Ребенок сладко спал около нее. Трепетал мигающий свет свечи. Джордж тихо плакал, склонившись к ее изголовью.

The daylight had long faded; her child lay calmly sleeping by her side; a candle was burning dimly on the stand, and her husband was sobbing by her pillow.

Утро следующего дня было полно радости в доме квакера.

The next morning was a cheerful one at the Quaker house.

Мать поднялась на рассвете и, окруженная юношами и девочками, с которыми мы накануне не успели познакомить читателя, готовила завтрак. Весь этот юный народец любовно и беспрекословно подчинялся ей.

"Mother" was up betimes, and surrounded by busy girls and boys, whom we had scarce time to introduce to our readers yesterday, and who all moved obediently to Rachel's gentle "Thee had better," or more gentle "Hadn't thee better?" in the work of getting breakfast; for a breakfast in the luxurious valleys of Indiana is a thing complicated and multiform, and, like picking up the rose-leaves and trimming the bushes in Paradise, asking other hands than those of the original mother.

Джон спешил к колодцу; Симеон-младший просеивал маисовую муку для лепешек; Мэри было поручено смолоть кофе. Рахиль же поспевала всюду.

While, therefore, John ran to the spring for fresh water, and Simeon the second sifted meal for corn-cakes, and Mary ground coffee, Rachel moved gently, and quietly about, making biscuits, cutting up chicken, and diffusing a sort of sunny radiance over the whole proceeding generally.

Усердие молодых помощников подчас готово было перехлестнуть через край. Но достаточно было ее легкого

If there was any danger of friction or collision from the ill-regulated zeal of so many young operators, her gentle

"Тише, тише!" или

"Come! come!" or

"Я не хотела бы", чтобы сразу восстанавливался порядок.

"I wouldn't, now," was quite sufficient to allay the difficulty. Bards have written of the cestus of Venus, that turned the heads of all the world in successive generations. We had rather, for our part, have the cestus of Rachel Halliday, that kept heads from being turned, and made everything go on harmoniously. We think it is more suited to our modern days, decidedly. While all other preparations were going on, Simeon the elder stood in his shirt-sleeves before a little looking-glass in the corner, engaged in the anti-patriarchal operation of shaving.

Все шло так ровно, так гладко и гармонично в этой обширной кухне, такая атмосфера ласкового доверия царила в ней, что каждый, казалось, с особой любовью делал свое дело. Даже вилки и ножи как-то по-особому мелодично звенели, ударяясь друг о друга; курица и ветчина весело шипели на сковородке, будто радуясь, что жарят их именно так, а не по-другому. Маленький Гарри, Элиза и Джордж были встречены с такой сердечностью, что им снова показалось, будто все это лишь счастливый сон.

Everything went on so sociably, so quietly, so harmoniously, in the great kitchen,-it seemed so pleasant to every one to do just what they were doing, there was such an atmosphere of mutual confidence and good fellowship everywhere,-even the knives and forks had a social clatter as they went on to the table; and the chicken and ham had a cheerful and joyous fizzle in the pan, as if they rather enjoyed being cooked than otherwise;-and when George and Eliza and little Harry came out, they met such a hearty, rejoicing welcome, no wonder it seemed to them like a dream.

Вскоре все вместе сидели за столом. Одна только Мэри, стоя у очага, поджаривала гренки. Их подавали на стол постепенно, по мере того как они достигали того золотисто-коричневого цвета, который для гренков положено считать совершенством.

At last, they were all seated at breakfast, while Mary stood at the stove, baking griddle-cakes, which, as they gained the true exact golden-brown tint of perfection, were transferred quite handily to the table.

Казалось, Рахиль, сидевшая во главе стола, никогда не испытывала такого полного, такого настоящего счастья.

Rachel never looked so truly and benignly happy as at the head of her table.

В каждом движении ее, когда она протягивала блюдо с пирожками или наливала в чашку чай, сквозила нежная материнская заботливость.

There was so much motherliness and full-heartedness even in the way she passed a plate of cakes or poured a cup of coffee, that it seemed to put a spirit into the food and drink she offered. It was the first time that ever George had sat down on equal terms at any white man's table; and he sat down, at first, with some constraint and awkwardness; but they all exhaled and went off like fog, in the genial morning rays of this simple, overflowing kindness.

Это был дом, по-настоящему дом! Семья! Джордж до этого дня никогда не знал, что означает это слово. Впервые надежда и вера в будущее согрели его душу. Мрачные сомнения, мучительное и горькое отчаяние - все это померкло, потонуло в этом море человеческого расположения, любви и доброжелательства.

This, indeed, was a home,-home,-a word that George had never yet known a meaning for; and a belief in God, and trust in his providence, began to encircle his heart, as, with a golden cloud of protection and confidence, dark, misanthropic, pining atheistic doubts, and fierce despair, melted away before the light of a living Gospel, breathed in living faces, preached by a thousand unconscious acts of love and good will, which, like the cup of cold water given in the name of a disciple, shall never lose their reward.

- Отец, а что, если тебя опять накроют? - спросил Симеон-младший, намазывая масло на свою лепешку.

"Father, what if thee should get found out again?" said Simeon second, as he buttered his cake.

- Уплачу штраф, - спокойно сказал Симеон Холлидей.

"I should pay my fine," said Simeon, quietly.

- А если они тебя посадят в тюрьму?

"But what if they put thee in prison?"

- Неужели вы вместе с матерью не сумеете справиться с фермой? - улыбаясь, спросил отец.

"Couldn't thee and mother manage the farm?" said Simeon, smiling.

- Мама все умеет! - воскликнул мальчик. - Но разве подобные законы не позор!

"Mother can do almost everything," said the boy. "But isn't it a shame to make such laws?" "Thee mustn't speak evil of thy rulers, Simeon," said his father, gravely. "The Lord only gives us our worldly goods that we may do justice and mercy; if our rulers require a price of us for it, we must deliver it up.

Я ненавижу всех этих рабовладельцев!

"Well, I hate those old slaveholders!" said the boy, who felt as unchristian as became any modern reformer. "I am surprised at thee, son," said Simeon; "thy mother never taught thee so. I would do even the same for the slaveholder as for the slave, if the Lord brought him to my door in affliction." Simeon second blushed scarlet; but his mother only smiled, and said, "Simeon is my good boy; he will grow older, by and by, and then he will be like his father."

- Надеюсь, дорогой хозяин, - с тревогой спросил Джордж, - что вы из-за нас не подвергаете себя неприятностям?

"I hope, my good sir, that you are not exposed to any difficulty on our account," said George, anxiously.

- Не волнуйся, Джордж, - произнес спокойно Симеон Холлидей. - Для чего же мы существуем на свете?

"Fear nothing, George, for therefore are we sent into the world.

Если б мы не были готовы идти на риск ради доброго дела, то чего бы мы тогда стоили?

If we would not meet trouble for a good cause, we were not worthy of our name."

- Да, но я не потерплю, чтобы вы рисковали из-за нас! - произнес Джордж, волнуясь.

"But, for me," said George, "I could not bear it."

- Не тревожься, Джордж. То, что мы делаем, делается не только для тебя, а во имя правды и человечности.

"Fear not, then, friend George; it is not for thee, but for God and man, we do it," said Simeon.

Пробудь здесь спокойно весь день. Вечером, в десять часов, Финеас Флетчер отвезет тебя и твоих спутников до следующего поселка.

"And now thou must lie by quietly this day, and tonight, at ten o'clock, Phineas Fletcher will carry thee onward to the next stand,-thee and the rest of they company.

Преследователи близко, и мы не хотим тебя задерживать.

The pursuers are hard after thee; we must not delay."

- Но тогда к чему откладывать? - воскликнул Джордж.

"If that is the case, why wait till evening?" said George.

- Пока ты в безопасности. В нашем поселке все люди верные, и все они настороже.

"Thou art safe here by daylight, for every one in the settlement is a Friend, and all are watching.

К тому же тебе будет спокойнее передвигаться ночью.

It has been found safer to travel by night."

Глава XIV

CHAPTER XIV

Ева

Evangeline "A young star! which shone O'er life-too sweet an image, for such glass! A lovely being, scarcely formed or moulded; A rose with all its sweetest leaves yet folded."

Миссисипи![13 - Миссисипи - одна из самых многоводных рек США (в переводе - "Отец вод").] Какая волшебная палочка изменила ее с тех пор, как Шатобриан в поэтическом стиле рассказывал о девственном безлюдии, о бескрайних пустынях, о сказочных красотах природы, среди которых катятся ее воды!

The Mississippi! How, as by an enchanted wand, have its scenes been changed, since Chateaubriand wrote his prose-poetic description of it, as a river of mighty, unbroken solitudes, rolling amid undreamed wonders of vegetable and animal existence.

Можно подумать, что за короткий срок эта река, овеянная поэзией фантастической легенды, перенеслась в царство реальности, не менее ослепительной.

But as in an hour, this river of dreams and wild romance has emerged to a reality scarcely less visionary and splendid.

Какая другая река в мире несет к океану такие сокровища?

What other river of the world bears on its bosom to the ocean the wealth and enterprise of such another country?-a country whose products embrace all between the tropics and the poles! Those turbid waters, hurrying, foaming, tearing along, an apt resemblance of that headlong tide of business which is poured along its wave by a race more vehement and energetic than any the old world ever saw.

Но гордая река обречена также нести на себе чудовищную тяжесть горьких слез и стонов угнетенных, нестерпимую муку истерзанных сердец, возносящих мольбу к неведомому и далекому, незримому и безмолвствующему богу...

Ah! would that they did not also bear along a more fearful freight,-the tears of the oppressed, the sighs of the helpless, the bitter prayers of poor, ignorant hearts to an unknown God-unknown, unseen and silent, but who will yet "come out of his place to save all the poor of the earth!"

Последние лучи заходящего солнца играют на безбрежных волнах этой реки, широкой, как море. Трепещущий тростник, высокие кипарисы, с которых траурными гирляндами свисают темные мхи, освещены золотистым блеском заката. Тяжело груженный пароход продолжает свой путь.

The slanting light of the setting sun quivers on the sea-like expanse of the river; the shivery canes, and the tall, dark cypress, hung with wreaths of dark, funereal moss, glow in the golden ray, as the heavily-laden steamboat marches onward.

Тюки хлопка громоздятся всюду - на бортах, на носу, на палубах: здесь скопился урожай многих плантаций. Издали пароход кажется огромной движущейся серой глыбой.

Piled with cotton-bales, from many a plantation, up over deck and sides, till she seems in the distance a square, massive block of gray, she moves heavily onward to the nearing mart.

Нам долго приходится искать, прежде чем мы обнаружим нашего старого друга Тома.

We must look some time among its crowded decks before we shall find again our humble friend Tom.

Он сидит на носу среди гор тюков.

High on the upper deck, in a little nook among the everywhere predominant cotton-bales, at last we may find him.

Просьбы мистера Шельби оказали некоторое действие; да Хеллей и сам убедился в кроткой покорности Тома и в его спокойной, никогда не изменяющей ему выдержке.

Partly from confidence inspired by Mr. Shelby's representations, and partly from the remarkably inoffensive and quiet character of the man, Tom had insensibly won his way far into the confidence even of such a man as Haley.

Вначале Хеллей неусыпно следил за Томом, но постепенно спокойствие и покорность Тома вселили в душу работорговца какое-то подобие уважения к негру. Он уже менее упорно следил за Томом и, довольствуясь его честным словом, разрешал ему свободно расхаживать по пароходу.

At first he had watched him narrowly through the day, and never allowed him to sleep at night unfettered; but the uncomplaining patience and apparent contentment of Tom's manner led him gradually to discontinue these restraints, and for some time Tom had enjoyed a sort of parole of honor, being permitted to come and go freely where he pleased on the boat.

Добрый и услужливый, всегда готовый оказать помощь любому из грузчиков и матросов, он завоевал общие симпатии.

Ever quiet and obliging, and more than ready to lend a hand in every emergency which occurred among the workmen below, he had won the good opinion of all the hands, and spent many hours in helping them with as hearty a good will as ever he worked on a Kentucky farm.

Убедившись, что делать больше нечего, он отыскивал себе местечко среди груды тюков и углублялся в чтение Библии. За этим занятием мы и застали его сейчас.

When there seemed to be nothing for him to do, he would climb to a nook among the cotton-bales of the upper deck, and busy himself in studying over his Bible,-and it is there we see him now.

Уровень воды за несколько сот миль до Нового Орлеана делается выше окружающих берегов, и река катит мощный поток своих вод между насыпями высотой в двадцать футов.

For a hundred or more miles above New Orleans, the river is higher than the surrounding country, and rolls its tremendous volume between massive levees twenty feet in height.

С верхней палубы, словно с вершины плавучей башни, взору путешественника открывается почти беспредельная даль.

The traveller from the deck of the steamer, as from some floating castle top, overlooks the whole country for miles and miles around.

Том, перед глазами которого скользили одна за другой прибрежные плантации, мог составить себе ясное представление о жизни, ожидавшей его.

Tom, therefore, had spread out full before him, in plantation after plantation, a map of the life to which he was approaching.

Он видел вдали рабов, занятых тяжелой работой; видел их хижины, вытянутые длинными рядами, вдали от роскошного хозяйского дома и парка. По мере того как перед ним разворачивалась эта живая картина, мысли его возвращались к старой кентуккийской ферме, приютившейся в тени буков. Вспоминался дом Шельби с его просторными, прохладными комнатами и его собственная маленькая хижина со свисающими многоцветными фестонами ползучих растений, с палисадником, алеющим пышными кустами индийского жасмина и бегонии... Казалось, он видит лицо своего друга, с детства росшего вместе с ним. Он видел жену, хлопотливо готовившую ужин, слышал веселый смех мальчиков и радостный лепет девочки на руках матери... Затем все заволоклось туманом. Перед его глазами проплывали лишь сахарный тростник, поблескивавшие в лучах заката кипарисы, роскошные хозяйские усадьбы. Он слышал лишь треск и скрежет машины, напоминавшей ему, увы, что вся эта счастливая полоса жизни осталась навсегда позади.

He saw the distant slaves at their toil; he saw afar their villages of huts gleaming out in long rows on many a plantation, distant from the stately mansions and pleasure-grounds of the master;-and as the moving picture passed on, his poor, foolish heart would be turning backward to the Kentucky farm, with its old shadowy beeches,-to the master's house, with its wide, cool halls, and, near by, the little cabin overgrown with the multiflora and bignonia. There he seemed to see familiar faces of comrades who had grown up with him from infancy; he saw his busy wife, bustling in her preparations for his evening meals; he heard the merry laugh of his boys at their play, and the chirrup of the baby at his knee; and then, with a start, all faded, and he saw again the canebrakes and cypresses and gliding plantations, and heard again the creaking and groaning of the machinery, all telling him too plainly that all that phase of life had gone by forever.

При подобных обстоятельствах у нас остается хоть горькое утешение - письмо. Мы пишем жене, детям, но Том не умел писать.

In such a case, you write to your wife, and send messages to your children; but Tom could not write,-the mail for him had no existence, and the gulf of separation was unbridged by even a friendly word or signal.

Поэтому нечего удивляться, если скупые слезы изредка капают на страницы книги, положенной на тюк хлопка, в то время как палец Тома медленно двигается от одного слова к другому...

Is it strange, then, that some tears fall on the pages of his Bible, as he lays it on the cotton-bale, and, with patient finger, threading his slow way from word to word, traces out its promises? Having learned late in life, Tom was but a slow reader, and passed on laboriously from verse to verse. Fortunate for him was it that the book he was intent on was one which slow reading cannot injure,-nay, one whose words, like ingots of gold, seem often to need to be weighed separately, that the mind may take in their priceless value. Let us follow him a moment, as, pointing to each word, and pronouncing each half aloud, he reads, "Let-not-your-heart-be-troubled. In-my -Father's-house-are-many-mansions. I-go-to-prepare-a-place-for-you." Cicero, when he buried his darling and only daughter, had a heart as full of honest grief as poor Tom's,-perhaps no fuller, for both were only men;-but Cicero could pause over no such sublime words of hope, and look to no such future reunion; and if he had seen them, ten to one he would not have believed,-he must fill his head first with a thousand questions of authenticity of manuscript, and correctness of translation. But, to poor Tom, there it lay, just what he needed, so evidently true and divine that the possibility of a question never entered his simple head. It must be true; for, if not true, how could he live? As for Tom's Bible, though it had no annotations and helps in margin from learned commentators, still it had been embellished with certain way-marks and guide-boards of Tom's own invention, and which helped him more than the most learned expositions could have done.

Когда-то в доме Шельби он любил слушать кого-нибудь из хозяйских детей, читавшего ему вслух Библию, особенно своего юного друга Джорджа. Слушая, он пером и чернилами наносил на страницы какие-то крупные и очень заметные знаки в тех местах, которые особенно поражали слух его или сердце.

It had been his custom to get the Bible read to him by his master's children, in particular by young Master George; and, as they read, he would designate, by bold, strong marks and dashes, with pen and ink, the passages which more particularly gratified his ear or affected his heart.

Его книга, таким образом, была украшена бесчисленными и самыми разнообразными знаками, с помощью которых он легко мог найти любимое место. И Библия его каждой черточкой или значком, нанесенным в те радостные прошлые дни, была полна этим прошлым, напоминала ему сцены и картины милого прошлого. Она была последним звеном, связывающим его с былыми днями.

His Bible was thus marked through, from one end to the other, with a variety of styles and designations; so he could in a moment seize upon his favorite passages, without the labor of spelling out what lay between them;-and while it lay there before him, every passage breathing of some old home scene, and recalling some past enjoyment, his Bible seemed to him all of this life that remained, as well as the promise of a future one.

На пароходе среди других пассажиров находился молодой, богатый и знатный джентльмен, постоянный житель Нового Орлеана.

Among the passengers on the boat was a young gentleman of fortune and family, resident in New Orleans, who bore the name of St. Clare.

С ним была его дочь, девочка пяти или шести лет, находившаяся под присмотром одной леди, по-видимому, их родственницы.

He had with him a daughter between five and six years of age, together with a lady who seemed to claim relationship to both, and to have the little one especially under her charge.

Том не раз обращал внимание на эту девочку. Это было одно из тех живых и непоседливых маленьких существ, которых так же трудно удержать на месте, как солнечный луч или летний ветерок. Раз увидев, невозможно было ее забыть.

Tom had often caught glimpses of this little girl,-for she was one of those busy, tripping creatures, that can be no more contained in one place than a sunbeam or a summer breeze,-nor was she one that, once seen, could be easily forgotten.

В ней была воздушная грация, приписываемая обычно героиням легенд.

Her form was the perfection of childish beauty, without its usual chubbiness and squareness of outline. There was about it an undulating and aerial grace, such as one might dream of for some mythic and allegorical being.

Лицо ее отличалось не столько правильностью черт, сколько удивительной одухотворенностью.

Her face was remarkable less for its perfect beauty of feature than for a singular and dreamy earnestness of expression, which made the ideal start when they looked at her, and by which the dullest and most literal were impressed, without exactly knowing why.

Форма головы, гибкая шея, линия плеч - все было полно какого-то особого благородства. Длинные золотисто-каштановые волосы, словно облако, вились над ее прелестным лбом, а оттененные длинными ресницами синие с фиолетовым отливом глаза глядели умно и серьезно. Все выделяло ее среди других детей и заставляло оглядываться ей вслед, когда она носилась по пароходу.

The shape of her head and the turn of her neck and bust was peculiarly noble, and the long golden-brown hair that floated like a cloud around it, the deep spiritual gravity of her violet blue eyes, shaded by heavy fringes of golden brown,-all marked her out from other children, and made every one turn and look after her, as she glided hither and thither on the boat.

Не думайте, однако, что она была грустным и не по летам серьезным ребенком.

Nevertheless, the little one was not what you would have called either a grave child or a sad one.

Наоборот. Выражение невинной радости лежало на ее лице, словно тень весенней листвы.

On the contrary, an airy and innocent playfulness seemed to flicker like the shadow of summer leaves over her childish face, and around her buoyant figure.

Она была вечно в движении, розовые губы ее улыбались, и она что-то напевала на ходу, будто в радостном сне.

She was always in motion, always with a half smile on her rosy mouth, flying hither and thither, with an undulating and cloud-like tread, singing to herself as she moved as in a happy dream. Her father and female guardian were incessantly busy in pursuit of her,-but, when caught, she melted from them again like a summer cloud; and as no word of chiding or reproof ever fell on her ear for whatever she chose to do, she pursued her own way all over the boat.

Одетая всегда в белое, она проносилась, как легкое облачко, нигде не останавливаясь, не задерживаясь. Не было уголка, которого бы она не обследовала, - от верхней палубы и до самого трюма, но ее белое платье словно не принимало ни пятен, ни пыли. Всюду носили ее легкие ножки, всюду, в каждом закоулке успевала она побывать, точно нежное видение с золотистой головкой и глубоким взглядом синих глаз.

Always dressed in white, she seemed to move like a shadow through all sorts of places, without contracting spot or stain; and there was not a corner or nook, above or below, where those fairy footsteps had not glided, and that visionary golden head, with its deep blue eyes, fleeted along. The fireman, as he looked up from his sweaty toil, sometimes found those eyes looking wonderingly into the raging depths of the furnace, and fearfully and pityingly at him, as if she thought him in some dreadful danger. Anon the steersman at the wheel paused and smiled, as the picture-like head gleamed through the window of the round house, and in a moment was gone again.

Тысячу раз неслись ей вслед произнесенные грубыми голосами благословения, и суровые лица при ее появлении внезапно освещались выражением бесконечной нежности. Когда она бесстрашно добиралась до какого-нибудь опасного места, мозолистые, почерневшие от копоти руки невольно тянулись к ней, стремясь защитить и поддержать ее.

A thousand times a day rough voices blessed her, and smiles of unwonted softness stole over hard faces, as she passed; and when she tripped fearlessly over dangerous places, rough, sooty hands were stretched involuntarily out to save her, and smooth her path.

Очарованный простотой и непосредственностью девочки, Том следил за нею глазами с интересом, возраставшим день ото дня.

Tom, who had the soft, impressible nature of his kindly race, ever yearning toward the simple and childlike, watched the little creature with daily increasing interest.

Что-то сказочное чудилось ему в этой маленькой фигурке.

To him she seemed something almost divine; and whenever her golden head and deep blue eyes peered out upon him from behind some dusky cotton-bale, or looked down upon him over some ridge of packages, he half believed that he saw one of the angels stepped out of his New Testament.

Нередко она задумчиво и печально проходила мимо группы закованных в цепи мужчин и женщин.

Often and often she walked mournfully round the place where Haley's gang of men and women sat in their chains.

Скользя между ними, она глядела на них с грустью и состраданием. Иногда она своими маленькими ручками пыталась приподнять их цепи и, глубоко вздохнув, вдруг быстро исчезала.

She would glide in among them, and look at them with an air of perplexed and sorrowful earnestness; and sometimes she would lift their chains with her slender hands, and then sigh wofully, as she glided away.

Но вскоре возвращалась с руками, полными сластей, орехов и апельсинов, которыми радостно наделяла несчастных.

Several times she appeared suddenly among them, with her hands full of candy, nuts, and oranges, which she would distribute joyfully to them, and then be gone again.

Том долго приглядывался к ней, раньше чем решился заговорить. Он пустился даже на хитрость.

Tom watched the little lady a great deal, before he ventured on any overtures towards acquaintanceship. He knew an abundance of simple acts to propitiate and invite the approaches of the little people, and he resolved to play his part right skilfully.

Он умел делать корзиночки из вишневых косточек, вырезать смешные рожицы из кокосовых орехов. Никто не мог бы превзойти его в умении выделывать свистульки всех видов и размеров.

He could cut cunning little baskets out of cherry-stones, could make grotesque faces on hickory-nuts, or odd-jumping figures out of elder-pith, and he was a very Pan in the manufacture of whistles of all sizes and sorts.

Карманы его всегда были набиты этими соблазнительными вещицами, изготовляемыми им в минуты отдыха. Сейчас, отобрав лучшие, он воспользовался ими, чтобы завязать знакомство с прелестной крошкой.

His pockets were full of miscellaneous articles of attraction, which he had hoarded in days of old for his master's children, and which he now produced, with commendable prudence and economy, one by one, as overtures for acquaintance and friendship.

Девочка вначале дичилась его. Трудно было привлечь ее и удержать ее внимание.

The little one was shy, for all her busy interest in everything going on, and it was not easy to tame her.

Она прибегала, словно канарейка усаживалась где-нибудь на высоком ящике поблизости от Тома, робко принимала вещички, которые дарил ей негр, и быстро исчезала.

For a while, she would perch like a canary-bird on some box or package near Tom, while busy in the little arts afore-named, and take from him, with a kind of grave bashfulness, the little articles he offered.

Но постепенно ему удалось завоевать ее полное доверие.

But at last they got on quite confidential terms.

- Как зовут маленькую мисс? - спросил Том, решив, что пришло время, благоприятное для наступления.

"What's little missy's name?" said Tom, at last, when he thought matters were ripe to push such an inquiry.

- Еванджелина Сен-Клер, - ответила девочка. - Но папа и все остальные зовут меня Евой.

"Evangeline St. Clare," said the little one, "though papa and everybody else call me Eva.

А вы... вас как зовут?

Now, what's your name?"

- Мое имя Том, но маленькие дети там, в Кентукки, обычно называли меня "дядя Том".

"My name's Tom; the little chil'en used to call me Uncle Tom, way back thar in Kentuck."

- Тогда и я буду называть тебя "дядя Том", -сказала Ева, - потому что... потому что ты мне очень нравишься... А теперь скажи, дядя Том, куда ты едешь?

"Then I mean to call you Uncle Tom, because, you see, I like you," said Eva. "So, Uncle Tom, where are you going?"

- Не знаю, мисс Ева.

"I don't know, Miss Eva."

- Как не знаешь?

"Don't know?" said Eva.

- Не знаю. Меня везут на продажу, а кому продадут - не знаю.

"No, I am going to be sold to somebody. I don't know who."

- Папа мог бы купить тебя! - с живостью воскликнула Ева. - И если он тебя купит, тебе будет очень хорошо.

"My papa can buy you," said Eva, quickly; "and if he buys you, you will have good times.

Я обязательно сегодня попрошу его купить тебя!

I mean to ask him, this very day."

- Благодарю, маленькая мисс.

"Thank you, my little lady," said Tom.

Пароход остановился у небольшой пристани, чтобы погрузить дрова. Услышав голос отца, Ева бросилась к нему, а Том, поднявшись, пошел помогать грузчикам.

The boat here stopped at a small landing to take in wood, and Eva, hearing her father's voice, bounded nimbly away. Tom rose up, and went forward to offer his service in wooding, and soon was busy among the hands.

...Ева с отцом стояли у самого борта, наблюдали, как пароход отваливает от пристани. Перегнувшись через борт, девочка внимательно следила за движением тяжелого колеса. Вдруг пароход сделал резкий поворот, и девочка, потеряв равновесие, упала за борт.

Eva and her father were standing together by the railings to see the boat start from the landing-place, the wheel had made two or three revolutions in the water, when, by some sudden movement, the little one suddenly lost her balance and fell sheer over the side of the boat into the water.

В отчаянии отец рванулся было за ней. Но его удержали люди, стоявшие рядом: они видели, что ребенку будет оказана более надежная помощь.

Her father, scarce knowing what he did, was plunging in after her, but was held back by some behind him, who saw that more efficient aid had followed his child.

Том в минуту несчастья стоял на нижней палубе, совсем близко от девочки.

Tom was standing just under her on the lower deck, as she fell.

Он видел, как она упала, и мгновенно бросился за ней.

He saw her strike the water, and sink, and was after her in a moment.

Человеку с такими могучими руками, с такой широкой грудью, как у Тома, ничего не стоило продержаться на воде, пока девочка не всплыла на поверхность. Подхватив ее, он подплыл к пароходу. Сотни рук протянулись ему навстречу.

A broad-chested, strong-armed fellow, it was nothing for him to keep afloat in the water, till, in a moment or two the child rose to the surface, and he caught her in his arms, and, swimming with her to the boat-side, handed her up, all dripping, to the grasp of hundreds of hands, which, as if they had all belonged to one man, were stretched eagerly out to receive her.

Девочка была без сознания. Отец отнес ее в каюту...

A few moments more, and her father bore her, dripping and senseless, to the ladies' cabin, where, as is usual in cases of the kind, there ensued a very well-meaning and kind-hearted strife among the female occupants generally, as to who should do the most things to make a disturbance, and to hinder her recovery in every way possible.

Томительно жаркий день клонился к вечеру. Пароход подходил к Новому Орлеану.

It was a sultry, close day, the next day, as the steamer drew near to New Orleans.

На палубе царили шум и суета. Пассажиры разыскивали свои вещи, готовились к выходу на берег.

A general bustle of expectation and preparation was spread through the boat; in the cabin, one and another were gathering their things together, and arranging them, preparatory to going ashore.

Вся прислуга - стюарды, горничные - мыла, чистила, терла, чтобы пароход мог войти в гавань в полном блеске.

The steward and chambermaid, and all, were busily engaged in cleaning, furbishing, and arranging the splendid boat, preparatory to a grand entree.

Том, по своему обыкновению, сидел на баке, скрестив руки на груди, бросая тревожные взгляды на группу людей, находившуюся в противоположном конце парохода.

On the lower deck sat our friend Tom, with his arms folded, and anxiously, from time to time, turning his eyes towards a group on the other side of the boat.

Среди стоявших там людей была малютка Ева. Она была бледнее, чем накануне, но никаких иных следов вчерашнего приключения на ней не было заметно.

There stood the fair Evangeline, a little paler than the day before, but otherwise exhibiting no traces of the accident which had befallen her.

Рядом стоял еще молодой и стройный джентльмен, небрежно опираясь локтем на тюк хлопка. Перед ним лежал раскрытый бумажник.

A graceful, elegantly-formed young man stood by her, carelessly leaning one elbow on a bale of cotton while a large pocket-book lay open before him.

Достаточно было одного взгляда, чтобы с уверенностью сказать, что этот человек - отец Евы.

It was quite evident, at a glance, that the gentleman was Eva's father.

Тот же овал лица, те же большие синие глаза, те же золотисто-каштановые волосы. Но выражение его лица было совершенно иное.

There was the same noble cast of head, the same large blue eyes, the same golden-brown hair; yet the expression was wholly different.

Его большие глаза были лишены той мечтательной глубины, которая отличала лицо дочери. В глазах джентльмена была ясность, смелость и веселая жизнерадостность. На тонко очерченных губах изредка мелькала насмешливая и гордая улыбка. Сознание превосходства сквозило в его непринужденных движениях, не лишенных горделивого изящества.

In the large, clear blue eyes, though in form and color exactly similar, there was wanting that misty, dreamy depth of expression; all was clear, bold, and bright, but with a light wholly of this world: the beautifully cut mouth had a proud and somewhat sarcastic expression, while an air of free-and-easy superiority sat not ungracefully in every turn and movement of his fine form.

Небрежно, с веселой, хотя и несколько презрительной улыбкой слушал он Хеллея, который многословно и красноречиво перечислял все достоинства продаваемого товара.

He was listening, with a good-humored, negligent air, half comic, half contemptuous, to Haley, who was very volubly expatiating on the quality of the article for which they were bargaining.

- Итак, - сказал отец Евы, когда Хеллей кончил говорить, - полное собрание всех христианских добродетелей, переплетенное в черный сафьян.

"All the moral and Christian virtues bound in black Morocco, complete!" he said, when Haley had finished.

Ну-с, милейший, во сколько же, как говорят у вас в Кентукки, вы цените убыток?

"Well, now, my good fellow, what's the damage, as they say in Kentucky; in short, what's to be paid out for this business?

Короче: на какую сумму вы собираетесь меня ограбить?

How much are you going to cheat me, now?

Только не увлекайтесь!

Out with it!"

- Что ж, - сказал Хеллей, - если я спрошу за него тысячу триста долларов, то только-только покрою расходы. Честное слово!

"Wal," said Haley, "if I should say thirteen hundred dollars for that ar fellow, I shouldn't but just save myself; I shouldn't, now, re'ly."

- Бедняга! - насмешливо протянул молодой джентльмен, не сводя с торговца проницательного взгляда. - И вы все же согласны уступить мне его за такую сумму, лишь бы доставить мне удовольствие?

"Poor fellow!" said the young man, fixing his keen, mocking blue eye on him; "but I suppose you'd let me have him for that, out of a particular regard for me."

- Ничего не поделаешь, придется! Маленькой леди он так понравился. Да это и вполне естественно.

"Well, the young lady here seems to be sot on him, and nat'lly enough."

- Разумеется. Из чистейшей любезности!

"O! certainly, there's a call on your benevolence, my friend.

Вот вы и скажите мне: за сколько, без запроса, вы готовы продать его, чтобы доставить удовольствие молодой леди?

Now, as a matter of Christian charity, how cheap could you afford to let him go, to oblige a young lady that's particular sot on him?"

- Подумайте сами, - оживляясь, заговорил Хеллей. - Поглядите, какое сложение! Одна ширина плеч чего стоит! Он силен, как лошадь.

"Wal, now, just think on 't," said the trader; "just look at them limbs,-broad-chested, strong as a horse.

Поглядите на его лицо: такой высокий лоб бывает только у умных и развитых негров, которые годны для любого дела.

Look at his head; them high forrads allays shows calculatin niggers, that'll do any kind o' thing.

Я замечал это не раз.

I've, marked that ar.

Негр с таким сложением дорого стоит, даже если он глуп. Но добавьте к этому, что он обладает необычайной сообразительностью, я могу вам это доказать. Все это значительно повышает его ценность.

Now, a nigger of that ar heft and build is worth considerable, just as you may say, for his body, supposin he's stupid; but come to put in his calculatin faculties, and them which I can show he has oncommon, why, of course, it makes him come higher.

Этот негр управлял всем поместьем своего хозяина.

Why, that ar fellow managed his master's whole farm.

У него редкие деловые способности.

He has a strornary talent for business."

- Это скверно, очень, очень скверно... Он знает чересчур много... - протянул джентльмен все с той же насмешливой улыбкой. - Никакого толку из него не выйдет.

"Bad, bad, very bad; knows altogether too much!" said the young man, with the same mocking smile playing about his mouth. "Never will do, in the world.

Все эти умные парни обычно удирают, крадут лошадей и способны сыграть любую дьявольскую штуку.

Your smart fellows are always running off, stealing horses, and raising the devil generally.

По-моему, вам за эти особые умственные способности следует скинуть сотню-другую долларов.

I think you'll have to take off a couple of hundred for his smartness."

- Вы не так уж не правы, но в данном случае против таких предположений говорит его превосходная репутация. Я могу сослаться на отзывы его хозяина и других лиц, они подтвердят, что он по-настоящему религиозный, богобоязненный и покорный парень. Это самое кроткое создание, какое мне когда-либо попадалось.

"Wal, there might be something in that ar, if it warnt for his character; but I can show recommends from his master and others, to prove he is one of your real pious,-the most humble, prayin, pious crittur ye ever did see.

В той местности, где он жил, все называли его проповедником.

Why, he's been called a preacher in them parts he came from."

- Ну, тогда он может, пожалуй, пригодиться в качестве домашнего священнослужителя, - сухо заметил молодой человек. - Неплохая мысль!

"And I might use him for a family chaplain, possibly," added the young man, dryly. "That's quite an idea.

Впрочем, у нас в доме религия не в чести.

Religion is a remarkably scarce article at our house."

- Вы изволите шутить? - пробормотал Хеллей.

"You're joking, now."

- Откуда у вас все эти сведения? - все тем же насмешливым тоном продолжал джентльмен. -Как вы можете его рекомендовать как проповедника?

"How do you know I am? Didn't you just warrant him for a preacher?

Какой синод рукоположил его и проверил его знания?

Has he been examined by any synod or council?

Предъявите-ка документы!

Come, hand over your papers."

Если б работорговец, руководствуясь своим опытом, не был заранее уверен, что все эти насмешки и шуточки в результате закончатся хорошим заработком, он, возможно, вышел бы из терпения. Но он даже и виду не показал, что раздосадован. Вытащив засаленный бумажник и положив его на тюк хлопка, он принялся внимательно просматривать всякие бумажки. Отец Евы наблюдал за ним все с той же холодно-насмешливой улыбкой.

If the trader had not been sure, by a certain good-humored twinkle in the large eye, that all this banter was sure, in the long run, to turn out a cash concern, he might have been somewhat out of patience; as it was, he laid down a greasy pocket-book on the cotton-bales, and began anxiously studying over certain papers in it, the young man standing by, the while, looking down on him with an air of careless, easy drollery.

- Папа, купи его, все равно за сколько! -проговорила Ева, взобравшись на ящик и обхватив ручонками шею отца. - Я знаю, у тебя денег хватит... Купи его мне.

"Papa, do buy him! it's no matter what you pay," whispered Eva, softly, getting up on a package, and putting her arm around her father's neck. "You have money enough, I know.

Он мне очень, очень нужен!

I want him."

- Ну на что он тебе, крошка?

"What for, pussy?

Ты хочешь сделать из него погремушку или деревянную лошадку?

Are you going to use him for a rattle-box, or a rocking-horse, or what?

- Я хочу сделать так, чтоб ему было хорошо!

"I want to make him happy."

- Вот уж действительно оригинальная мысль!

"An original reason, certainly."

Хеллей в эту самую минуту протянул молодому человеку удостоверение, подписанное мистером Шельби. Отец Евы взял бумагу кончиками длинных, тонких пальцев и рассеянно пробежал ее глазами.

Here the trader handed up a certificate, signed by Mr. Shelby, which the young man took with the tips of his long fingers, and glanced over carelessly.

- Почерк человека из общества, - произнес он, - и с орфографией все в порядке.

"A gentlemanly hand," he said, "and well spelt, too.

Но меня беспокоит эта религиозность. - И снова язвительная насмешка сверкнула в его взгляде. -Всюду развелось столько религиозных людей, что просто деваться некуда! Даже на ближайших выборах одни благочестивые кандидаты.

Well, now, but I'm not sure, after all, about this religion," said he, the old wicked expression returning to his eye; "the country is almost ruined with pious white people; such pious politicians as we have just before elections,-such pious goings on in all departments of church and state, that a fellow does not know who'll cheat him next.

К тому же я что-то не в курсе: во сколько сейчас на рынке ценится религия?

I don't know, either, about religion's being up in the market, just now.

Давно не просматривал газет и не знаю, как этот товар котируется.

I have not looked in the papers lately, to see how it sells.

Во сколько же долларов вы цените благочестие вашего Тома?

How many hundred dollars, now, do you put on for this religion?"

- У вас все шутки, - сказал Хеллей. - Но в ваших словах есть кое-какая правда.

"You like to be jokin, now," said the trader; "but, then, there's sense under all that ar.

Тут нужно уметь разобраться. Благочестие всякое бывает.

I know there's differences in religion.

Например, есть такой сорт: церковно-благочестивые или посетители религиозных собраний - это любители всяких там молитвенных завываний. В общем, пустышки, все равно, будь они черные или белые. Но у этого негра благочестие настоящее, неподдельное. Такие попадаются и среди белых, и среди негров. Это - кроткие, послушные экземпляры. Они никогда не совершат ничего, что идет против их совести. По этому письму вы можете судить, какого мнения о Томе его прежний хозяин.

Some kinds is mis'rable: there's your meetin pious; there's your singin, roarin pious; them ar an't no account, in black or white;-but these rayly is; and I've seen it in niggers as often as any, your rail softly, quiet, stiddy, honest, pious, that the hull world couldn't tempt 'em to do nothing that they thinks is wrong; and ye see in this letter what Tom's old master says about him."

- Н-да, - с самым серьезным видом сказал молодой джентльмен, склонясь над своим бумажником, - если вы действительно можете поручиться, что я приобретаю благочестие именно такого сорта и оно там, на небесах, мне будет зачтено, то, пожалуй, стоит кое-что и накинуть.

"Now," said the young man, stooping gravely over his book of bills, "if you can assure me that I really can buy this kind of pious, and that it will be set down to my account in the book up above, as something belonging to me, I wouldn't care if I did go a little extra for it.

Какого вы мнения по этому поводу?

How d'ye say?"

- Нет, - растерянно пробормотал Хеллей, - за это я, конечно, поручиться не могу...

"Wal, raily, I can't do that," said the trader. "I'm a thinkin that every man'll have to hang on his own hook, in them ar quarters."

- Досадно, - сказал отец Евы, - но ничего не поделаешь! - Говоря это, он вынул пачку банкнотов. - Итак, дружище, считайте! - сказал он, протягивая работорговцу деньги.

"Rather hard on a fellow that pays extra on religion, and can't trade with it in the state where he wants it most, an't it, now?" said the young man, who had been making out a roll of bills while he was speaking. "There, count your money, old boy!" he added, as he handed the roll to the trader.

- Все в порядке, - проговорил Хеллей. Вытащив из кармана старую дорожную чернильницу, он составил акт о продаже и протянул его молодому джентльмену.

"All right," said Haley, his face beaming with delight; and pulling out an old inkhorn, he proceeded to fill out a bill of sale, which, in a few moments, he handed to the young man.

- Хотел бы я знать, - сказал Сен-Клер, - если бы меня так разобрать по косточкам, какую можно было бы нагнать за меня цену?

"I wonder, now, if I was divided up and inventoried," said the latter as he ran over the paper, "how much I might bring.

Столько-то за форму головы, столько-то за благородную линию лба, столько-то за руки, за плечи, столько-то за образованность, за знания, за одаренность, за скромность, за... благочестие.

Say so much for the shape of my head, so much for a high forehead, so much for arms, and hands, and legs, and then so much for education, learning, talent, honesty, religion!

За последние статьи, пожалуй, дорого бы не дали.

Bless me! there would be small charge on that last, I'm thinking.

Но довольно! Ева, идем! Взяв ее за руку, он направился на противоположный конец парохода. - Ну-с, Том, - весело сказал он, касаясь пальцем подбородка негра, - погляди-ка, нравится тебе твой новый хозяин или нет?

But come, Eva," he said; and taking the hand of his daughter, he stepped across the boat, and carelessly putting the tip of his finger under Tom's chin, said, good-humoredly, "Look-up, Tom, and see how you like your new master."

Том взглянул на него, и на его глаза навернулись слезы.

Tom looked up. It was not in nature to look into that gay, young, handsome face, without a feeling of pleasure; and Tom felt the tears start in his eyes as he said, heartily, "God bless you, Mas'r!" "Well, I hope he will.

- Тебя зовут Том, не так ли?

What's your name? Tom? Quite as likely to do it for your asking as mine, from all accounts.

Умеешь ты править лошадьми? - один за другим задавал ему вопросы Сен-Клер.

Can you drive horses, Tom?"

- Я умею обращаться с лошадьми, сэр.

"I've been allays used to horses," said Tom.

У мистера Шельби их было много.

"Mas'r Shelby raised heaps of 'em."

- Отлично. Я назначу тебя кучером, при условии, что напиваться ты будешь не чаще одного раза в неделю, не считая, конечно, особо торжественных случаев.

"Well, I think I shall put you in coachy, on condition that you won't be drunk more than once a week, unless in cases of emergency, Tom."

Том удивился и даже обиделся:

Tom looked surprised, and rather hurt, and said,

- Я вовсе не пью, мастер.

"I never drink, Mas'r."

- Мне уже рассказывали эту сказку! - весело улыбнулся Сен-Клер. - Увидим!

"I've heard that story before, Tom; but then we'll see.

Впрочем, тем лучше, разумеется.

It will be a special accommodation to all concerned, if you don't.

Да ну, ну, не обижайся! - добавил он, видя, что Том как будто смущен его шуткой. - Я уверен, что ты полон самых благих намерений.

Never mind, my boy," he added, good-humoredly, seeing Tom still looked grave; "I don't doubt you mean to do well."

- О, я буду стараться! - воскликнул Том.

"I sartin do, Mas'r," said Tom.

- И тебе будет у нас хорошо, Том, - проговорила маленькая Ева. - Отец очень добрый, только он любит надо всем смеяться.

"And you shall have good times," said Eva. "Papa is very good to everybody, only he always will laugh at them."

- Отец нижайше кланяется и благодарит вас, сударыня, за похвалу! - смеясь, сказал Сен-Клер и, повернувшись на каблуках, отошел.

"Papa is much obliged to you for his recommendation," said St. Clare, laughing, as he turned on his heel and walked away.

Глава XV

CHAPTER XV

О новом хозяине Тома и еще кое о чем...

Of Tom's New Master, and Various Other Matters

Раз уж нити скромной жизни нашего героя переплетаются с судьбами лиц, занимающих видное положение в обществе, придется познакомить читателя и с этими знатными господами.

Since the thread of our humble hero's life has now become interwoven with that of higher ones, it is necessary to give some brief introduction to them.

Огюстэн Сен-Клер был сыном богатого плантатора в Луизиане.

Augustine St. Clare was the son of a wealthy planter of Louisiana.

Семья его вела свой род из Канады.

The family had its origin in Canada.

Из двух братьев, очень схожих по характеру, один поселился на цветущей ферме в Вермонте, второй стал богатым плантатором в Луизиане.

Of two brothers, very similar in temperament and character, one had settled on a flourishing farm in Vermont, and the other became an opulent planter in Louisiana.

Мать Огюстэна была француженкой-протестанткой, предки которой эмигрировали в Луизиану.

The mother of Augustine was a Huguenot French lady, whose family had emigrated to Louisiana during the days of its early settlement.

Огюстэн и его брат были единственными детьми у своих родителей.

Augustine and another brother were the only children of their parents.

Унаследовав от матери хрупкое сложение, Огюстэн по совету врачей был отправлен к дяде в Вермонт, где и провел бо?льшую часть своего детства. Холодный и здоровый климат этого края должен был, как предполагали врачи, закалить его и укрепить физические силы.

Having inherited from his mother an exceeding delicacy of constitution, he was, at the instance of physicians, during many years of his boyhood, sent to the care of his uncle in Vermont, in order that his constitution might, be strengthened by the cold of a more bracing climate. In childhood, he was remarkable for an extreme and marked sensitiveness of character, more akin to the softness of woman than the ordinary hardness of his own sex. Time, however, overgrew this softness with the rough bark of manhood, and but few knew how living and fresh it still lay at the core.

Огюстэн Сен-Клер был, что называется, человек во всех отношениях достойный и высокоодаренный. Но к практической деятельности, к торговым и деловым операциям он испытывал чуть ли не отвращение.

His talents were of the very first order, although his mind showed a preference always for the ideal and the aesthetic, and there was about him that repugnance to the actual business of life which is the common result of this balance of the faculties.

Вскоре после окончания колледжа он пережил романтическую любовь. Это была подлинная страсть, разгоревшаяся со всей силой и захватившая его душу без остатка.

Soon after the completion of his college course, his whole nature was kindled into one intense and passionate effervescence of romantic passion.

Он полюбил прекрасную молодую девушку и добился взаимности. Они обручились. Невеста Огюстэна жила в одном из Северных штатов, и ему пришлось вернуться на Юг, чтобы окончательно привести в порядок дела. Внезапно Огюстэну были возвращены все его письма с короткой запиской опекуна молодой девушки. В записке его извещали, что раньше, чем это письмо дойдет до него, его невеста станет женой другого.

His hour came,-the hour that comes only once; his star rose in the horizon,-that star that rises so often in vain, to be remembered only as a thing of dreams; and it rose for him in vain. To drop the figure,-he saw and won the love of a high-minded and beautiful woman, in one of the northern states, and they were affianced. He returned south to make arrangements for their marriage, when, most unexpectedly, his letters were returned to him by mail, with a short note from her guardian, stating to him that ere this reached him the lady would be the wife of another. Stung to madness, he vainly hoped, as many another has done, to fling the whole thing from his heart by one desperate effort.

Слишком гордый, чтобы молить или требовать объяснений, Огюстэн в поисках забвения очертя голову ринулся в водоворот светских развлечений. Вскоре он уже был в числе поклонников прославленной царицы балов. Все совершилось с головокружительной быстротой: он женился, стал законным обладателем стройной фигурки, прелестного личика, пары сияющих черных глаз и ста тысяч долларов приданого. Все считали его счастливейшим из смертных.

Too proud to supplicate or seek explanation, he threw himself at once into a whirl of fashionable society, and in a fortnight from the time of the fatal letter was the accepted lover of the reigning belle of the season; and as soon as arrangements could be made, he became the husband of a fine figure, a pair of bright dark eyes, and a hundred thousand dollars; and, of course, everybody thought him a happy fellow.

Новобрачные поселились на роскошной вилле на берегу озера Поншартрен, окруженные блестящей толпой друзей. Однажды молодому супругу подали письмо. Это был ее незабываемый почерк!

The married couple were enjoying their honeymoon, and entertaining a brilliant circle of friends in their splendid villa, near Lake Pontchartrain, when, one day, a letter was brought to him in that well-remembered writing. It was handed to him while he was in full tide of gay and successful conversation, in a whole room-full of company. He turned deadly pale when he saw the writing, but still preserved his composure, and finished the playful warfare of badinage which he was at the moment carrying on with a lady opposite; and, a short time after, was missed from the circle.

В своей комнате он вскрыл письмо, сейчас уже ненужное, увы, больше чем ненужное.

In his room, alone, he opened and read the letter, now worse than idle and useless to be read.

Она подробно рассказывала о происках опекуна и его семьи: ее хотели принудить выйти замуж за сына этого человека. Прежде всего стали перехватывать письма Огюстэна. Не подозревая этого, она продолжала писать ему, хотя и не получала ответа. Затем она поддалась сомнениям и горю. Не выдержав потрясения, она заболела и слегла. В конце концов ей удалось раскрыть заговор. Все это было рассказано в письме.

It was from her, giving a long account of a persecution to which she had been exposed by her guardian's family, to lead her to unite herself with their son: and she related how, for a long time, his letters had ceased to arrive; how she had written time and again, till she became weary and doubtful; how her health had failed under her anxieties, and how, at last, she had discovered the whole fraud which had been practised on them both.

Оно заканчивалось выражением надежды и уверениями в вечной любви. Для Огюстэна это было страшнее смерти.

The letter ended with expressions of hope and thankfulness, and professions of undying affection, which were more bitter than death to the unhappy young man.

Он тут же ответил ей:

He wrote to her immediately:

"Я получил Ваше письмо. Слишком поздно.

"I have received yours,-but too late.

Я поверил тому, что мне написали.

I believed all I heard.

Я пришел в отчаяние, потерял надежду. Я женат. Все кончено... Забвение - все, что остается и Вам и мне..."

I was desperate. I am married, and all is over. Only forget,-it is all that remains for either of us."

Так кончилась романтика в жизни Огюстэна Сен-Клера.

And thus ended the whole romance and ideal of life for Augustine St. Clare. But the real remained,-the real, like the flat, bare, oozy tide-mud, when the blue sparkling wave, with all its company of gliding boats and white-winged ships, its music of oars and chiming waters, has gone down, and there it lies, flat, slimy, bare,-exceedingly real.

В романе автор разбивает сердца людей или даже убивает их, и все кончается. В книге все очень удобно устраивается и даже кажется занимательным.

Of course, in a novel, people's hearts break, and they die, and that is the end of it; and in a story this is very convenient.

Но в действительной жизни мы не умираем, даже если навсегда умирает наша радость.

But in real life we do not die when all that makes life bright dies to us.

Остается печальная необходимость: нужно есть, пить, спать... Человек одевается, гуляет, посещает знакомых, читает, покупает, продает - это обычно и называют жизнью. Так жил и Огюстэн.

There is a most busy and important round of eating, drinking, dressing, walking, visiting, buying, selling, talking, reading, and all that makes up what is commonly called living, yet to be gone through; and this yet remained to Augustine.

Если бы его жена была настоящим человеком, она бы могла - женщина может все! - связать порванные нити этой разбитой жизни, но Мари Сен-Клер даже не была способна заметить, что нити порваны.

Had his wife been a whole woman, she might yet have done something-as woman can-to mend the broken threads of life, and weave again into a tissue of brightness. But Marie St. Clare could not even see that they had been broken.

Мы уже говорили: миссис Сен-Клер - это было только красивое лицо, изумительные глаза и сто тысяч долларов. Но все это не способно излечить страдающую душу.

As before stated, she consisted of a fine figure, a pair of splendid eyes, and a hundred thousand dollars; and none of these items were precisely the ones to minister to a mind diseased.

Когда после получения письма Огюстэна нашли лежащим на диване и он сослался на головную боль, Мари посоветовала ему понюхать нашатырный спирт. Когда же головная боль затянулась на несколько недель, она мимоходом заметила, что никогда не думала, что мистер Сен-Клер такой хилый, болезненный. Но ничего не поделаешь: как видно, он подвержен мигреням; это очень печально... Всем покажется странным встречать ее в обществе без мужа через какой-нибудь месяц после свадьбы.

When Augustine, pale as death, was found lying on the sofa, and pleaded sudden sick-headache as the cause of his distress, she recommended to him to smell of hartshorn; and when the paleness and headache came on week after week, she only said that she never thought Mr. St. Clare was sickly; but it seems he was very liable to sick-headaches, and that it was a very unfortunate thing for her, because he didn't enjoy going into company with her, and it seemed odd to go so much alone, when they were just married.

В глубине души Огюстэн даже был доволен, что его жена так мало проницательна, но, когда кончились визиты и празднества, заполнявшие первые месяцы их совместной жизни, он понял, что красивая молодая женщина, всю жизнь окруженная поклонением и баловством, может оказаться в домашнем быту жестоким тираном.

Augustine was glad in his heart that he had married so undiscerning a woman; but as the glosses and civilities of the honeymoon wore away, he discovered that a beautiful young woman, who has lived all her life to be caressed and waited on, might prove quite a hard mistress in domestic life.

Мари никогда не отличалась способностью любить. Она была лишена чувствительности, все лучшее, что еще жило в ее сердце, заглушалось беспредельным, отвратительным эгоизмом, не признающим никаких прав, кроме своих собственных.

Marie never had possessed much capability of affection, or much sensibility, and the little that she had, had been merged into a most intense and unconscious selfishness; a selfishness the more hopeless, from its quiet obtuseness, its utter ignorance of any claims but her own.

С раннего детства она была окружена слугами, поглощенными только тем, чтобы предупредить малейшее ее желание. Она даже никогда не подозревала, что у них могут быть какие-либо иные желания или помыслы, как только угождать ее прихотям.

From her infancy, she had been surrounded with servants, who lived only to study her caprices; the idea that they had either feelings or rights had never dawned upon her, even in distant perspective. Her father, whose only child she had been, had never denied her anything that lay within the compass of human possibility; and when she entered life, beautiful, accomplished, and an heiress, she had, of course, all the eligibles and non-eligibles of the other sex sighing at her feet, and she had no doubt that Augustine was a most fortunate man in having obtained her. It is a great mistake to suppose that a woman with no heart will be an easy creditor in the exchange of affection.

Никто более беспощадно не требует любви, чем эгоистичная женщина. Только чем более она желает быть любимой, тем менее она становится способной пробудить любовь.

There is not on earth a more merciless exactor of love from others than a thoroughly selfish woman; and the more unlovely she grows, the more jealously and scrupulously she exacts love, to the uttermost farthing.

Когда Сен-Клер стал меньше проявлять к ней внимания и реже оказывать любезности, к которым приучил ее в период ухаживания, он оказался лицом к лицу с султаншей, вовсе не желавшей отказаться от своего раба. Начались слезы и семейные бури, затем более резкие проявления неудовольствия, булавочные уколы и вспышки гнева.

When, therefore, St. Clare began to drop off those gallantries and small attentions which flowed at first through the habitude of courtship, he found his sultana no way ready to resign her slave; there were abundance of tears, poutings, and small tempests, there were discontents, pinings, upbraidings.

Сен-Клер, со свойственной ему мягкостью и снисходительностью, попытался умилостивить жену с помощью подарков. Когда же Мари произвела на свет прелестного ребенка, в нем проснулось даже нечто вроде нежности к жене.

St. Clare was good-natured and self-indulgent, and sought to buy off with presents and flatteries; and when Marie became mother to a beautiful daughter, he really felt awakened, for a time, to something like tenderness.

Мать Сен-Клера была женщиной редкого благородства и душевной чистоты. Огюстэн назвал ребенка именем своей матери, надеясь, что девочка когда-нибудь явится повторением этого прекрасного женского образа.

St. Clare's mother had been a woman of uncommon elevation and purity of character, and he gave to his child his mother's name, fondly fancying that she would prove a reproduction of her image.

Это задело его жену и пробудило в ней жестокую ревность. Она недоверчиво, с неудовольствием наблюдала за глубокой привязанностью Огюстэна к дочери. Ей казалось, будто все, что он дарил девочке, он отнимал у нее.

The thing had been remarked with petulant jealousy by his wife, and she regarded her husband's absorbing devotion to the child with suspicion and dislike; all that was given to her seemed so much taken from herself.

Ее здоровье после рождения ребенка стало заметно ухудшаться.

From the time of the birth of this child, her health gradually sunk.

Жизнь в полной бездеятельности, какая-то душевная спячка, тоска и скука, вместе с обычной для этого периода материнства слабостью, за очень короткий срок превратили цветущую красавицу в бледную, вялую и болезненную женщину. Все ее время было поглощено возней со всякими настоящими и мнимыми недугами. Она искренно считала себя самым несчастным существом на свете.

A life of constant inaction, bodily and mental,-the friction of ceaseless ennui and discontent, united to the ordinary weakness which attended the period of maternity,-in course of a few years changed the blooming young belle into a yellow faded, sickly woman, whose time was divided among a variety of fanciful diseases, and who considered herself, in every sense, the most ill-used and suffering person in existence.

Жалобам не было конца. Мигрень привязывала ее к комнате, не позволяя двигаться.

There was no end of her various complaints; but her principal forte appeared to lie in sick-headache, which sometimes would confine her to her room three days out of six.

Все хозяйство было брошено на слуг. Дом начал казаться Сен-Клеру неуютным.

As, of course, all family arrangements fell into the hands of servants, St. Clare found his menage anything but comfortable.

Его девочка была очень хрупким ребенком, и он опасался, чтобы здоровье ее и даже жизнь не оказались в опасности из-за отсутствия материнского ухода.

His only daughter was exceedingly delicate, and he feared that, with no one to look after her and attend to her, her health and life might yet fall a sacrifice to her mother's inefficiency.

Он повез ее с собою в Вермонт, где ему нужно было побывать по делам, и там уговорил свою кузину, мисс Офелию, отправиться с ними в их южную резиденцию. Мы познакомились с ними во время их обратного путешествия.

He had taken her with him on a tour to Vermont, and had persuaded his cousin, Miss Ophelia St. Clare, to return with him to his southern residence; and they are now returning on this boat, where we have introduced them to our readers.

Но теперь, когда перед нашими глазами уже вырисовываются контуры соборов и шпилей Нового Орлеана, нам кажется необходимым представить нашим читателям мисс Офелию.

And now, while the distant domes and spires of New Orleans rise to our view, there is yet time for an introduction to Miss Ophelia.

Тому, кто путешествовал по штатам Новой Англии[14 - Новая Англия - северо-восточная часть Соединенных Штатов Америки.], наверно, запомнился виденный среди прохладного селения обширный фермерский дом, окруженный поросшим травою двором, затененный густой зеленью сахарного клена. Все здесь дышит чистотой и порядком. Ни единого покосившегося колышка в заборе, ни соломинки, валяющейся на дворовых газонах. Под окнами пышно разрослись кусты сирени.

Whoever has travelled in the New England States will remember, in some cool village, the large farmhouse, with its clean-swept grassy yard, shaded by the dense and massive foliage of the sugar maple; and remember the air of order and stillness, of perpetuity and unchanging repose, that seemed to breathe over the whole place. Nothing lost, or out of order; not a picket loose in the fence, not a particle of litter in the turfy yard, with its clumps of lilac bushes growing up under the windows.

Внутри дома - простор и чистота. Никакого беспорядка - все стоит на своем месте основательно, прочно, навеки; все идет размеренным, раз и навсегда установленным ходом, как старые стенные часы, висящие в одном из углов гостиной.

Within, he will remember wide, clean rooms, where nothing ever seems to be doing or going to be done, where everything is once and forever rigidly in place, and where all household arrangements move with the punctual exactness of the old clock in the corner.

В комнате, где обычно собирается семья, красуется солидный книжный шкаф с застекленными дверцами. "История" Роллэна, "Потерянный рай" Мильтона, "Странствия пилигрима" Бениана, семейная Библия -выстроились в торжественном порядке подле таких же солидных и не внушающих сомнения томов.

In the family "keeping-room," as it is termed, he will remember the staid, respectable old book-case, with its glass doors, where Rollin's History, [11] Milton's Paradise Lost, Bunyan's Pilgrim's Progress, and Scott's Family Bible, [12] stand side by side in decorous order, with multitudes of other books, equally solemn and respectable.

В доме нет служанок; все делается самой хозяйкой. В белом чепце, в очках, она после обеда усаживается за шитье в кругу своих дочерей. Вся работа закончена утром, точно не укажешь даже часа, но так рано, что о ней уже забыли, и когда бы вы ни зашли, все уже давно сделано.

There are no servants in the house, but the lady in the snowy cap, with the spectacles, who sits sewing every afternoon among her daughters, as if nothing ever had been done, or were to be done,-she and her girls, in some long-forgotten fore part of the day, "did up the work," and for the rest of the time, probably, at all hours when you would see them, it is "done up."

На выложенном плитками кухонном полу - ни пятнышка, ни пылинки. Столы, стулья, вся кухонная утварь - словно бы никогда не сходили со своего места. А между тем здесь четыре раза в день едят, моют посуду, чистят кастрюли и приготовляют масло и сыр. Но когда, как? - никак не угадаешь!

The old kitchen floor never seems stained or spotted; the tables, the chairs, and the various cooking utensils, never seem deranged or disordered; though three and sometimes four meals a day are got there, though the family washing and ironing is there performed, and though pounds of butter and cheese are in some silent and mysterious manner there brought into existence.

Вот на такой ферме, в таком доме, в такой семье мисс Офелия провела сорок пять лет своего безмятежного существования, когда неожиданно приехавший кузен предложил ей отправиться вместе с ним в его южное поместье.

On such a farm, in such a house and family, Miss Ophelia had spent a quiet existence of some forty-five years, when her cousin invited her to visit his southern mansion.

Офелия была старшей дочерью в большой семье и до сих пор числилась в разряде "детей". Предложение поехать в Новый Орлеан было воспринято всеми членами семьи как событие огромной важности.

The eldest of a large family, she was still considered by her father and mother as one of "the children," and the proposal that she should go to Orleans was a most momentous one to the family circle.

Седовласый отец достал из шкафа атлас Морза, точно проверил широту и долготу, а затем, чтобы ближе ознакомиться с нравами и обычаями в этих дальних краях, прочел описание путешествий Флинта по Югу и Западу.

The old gray-headed father took down Morse's Atlas [13] out of the book-case, and looked out the exact latitude and longitude; and read Flint's Travels in the South and West, [14] to make up his own mind as to the nature of the country.

Добрая матушка с тревогой спросила, не господствуют ли в этом Новом Орлеане дурные нравы, добавив, что он представляется ей чем-то вроде Сандвичевых островов, населенных одними язычниками.

The good mother inquired, anxiously, "if Orleans wasn't an awful wicked place," saying, "that it seemed to her most equal to going to the Sandwich Islands, or anywhere among the heathen."

Вскоре и в доме священника, и в доме доктора, и у модистки мисс Прибоди только и речи было, что о предполагавшейся поездке мисс Офелии Сен-Клер в Новый Орлеан к ее кузену. Этот важный вопрос обсуждался всем селением.

It was known at the minister's and at the doctor's, and at Miss Peabody's milliner shop, that Ophelia St. Clare was "talking about" going away down to Orleans with her cousin; and of course the whole village could do no less than help this very important process of talking about the matter.

Священник, заметно склонявшийся в сторону аболиционистов, задумывался над тем, не будет ли эта поездка воспринята рабовладельцами как знак одобрения их системы. Зато доктор, будучи ярым сторонником колонизации, настаивал на поездке, дабы тем самым доказать жителям Нового Орлеана, что их северные братья в общем вовсе не так дурно относятся к ним.

The minister, who inclined strongly to abolitionist views, was quite doubtful whether such a step might not tend somewhat to encourage the southerners in holding on to their slaves; while the doctor, who was a stanch colonizationist, inclined to the opinion that Miss Ophelia ought to go, to show the Orleans people that we don't think hardly of them, after all.

Он лично считал, что следует поддерживать южан.

He was of opinion, in fact, that southern people needed encouraging.

Когда решение мисс Офелии сделалось известным всем, на нее со всех сторон посыпались приглашения "на чашку чая" к друзьям и знакомым. Все ее планы и намерения подвергались всестороннему обсуждению.

When however, the fact that she had resolved to go was fully before the public mind, she was solemnly invited out to tea by all her friends and neighbors for the space of a fortnight, and her prospects and plans duly canvassed and inquired into.

Мисс Мослей, на которую пала ответственная задача пополнить дорожный гардероб мисс Офелии, сразу приобрела значительность и вес.

Miss Moseley, who came into the house to help to do the dress-making, acquired daily accessions of importance from the developments with regard to Miss Ophelia's wardrobe which she had been enabled to make.

Всем было доподлинно известно, что эсквайр Сен-Клер отсчитал пятьдесят долларов, предложив своей кузине купить самую лучшую одежду. К этому добавляли, что два шелковых платья и шляпа были выписаны для нее из Бостона.

It was credibly ascertained that Squire Sinclare, as his name was commonly contracted in the neighborhood, had counted out fifty dollars, and given them to Miss Ophelia, and told her to buy any clothes she thought best; and that two new silk dresses, and a bonnet, had been sent for from Boston.

Серьезному обсуждению подвергся, между прочим, и вопрос о том, что "полагается" и что нет. Одни высказывались за то, что раз в жизни можно позволить себе такой расход. Другие придерживались мнения, что следовало эти деньги пожертвовать миссионерам. Все сходились, однако, на том, что никогда еще никому не приходилось видеть более роскошного зонтика и что, какого бы мнения ни быть о мисс Офелии, нельзя было не сознаться, что шелковое платье, присланное ей, может само стоять на полу[15 - Речь идет о кринолине, т.е. юбке, поддерживаемой обручами, какие носили в начале XIX века.].

As to the propriety of this extraordinary outlay, the public mind was divided,-some affirming that it was well enough, all things considered, for once in one's life, and others stoutly affirming that the money had better have been sent to the missionaries; but all parties agreed that there had been no such parasol seen in those parts as had been sent on from New York, and that she had one silk dress that might fairly be trusted to stand alone, whatever might be said of its mistress.

Нескончаемо много разговоров было о носовом платке. Ходили слухи, что он обшит кружевами, а углы на нем вышиты. Последнее так и не удалось выяснить, и вопрос этот остается открытым по сие время.

There were credible rumors, also, of a hemstitched pocket-handkerchief; and report even went so far as to state that Miss Ophelia had one pocket-handkerchief with lace all around it,-it was even added that it was worked in the corners; but this latter point was never satisfactorily ascertained, and remains, in fact, unsettled to this day.

И вот мисс Офелия стоит перед нами в своем нарядном дорожном платье из коричневого полотна. Это - женщина высокого роста, костлявая, угловатая.

Miss Ophelia, as you now behold her, stands before you, in a very shining brown linen travelling-dress, tall, square-formed, and angular.

У нее худощавое, остро очерченное лицо. Губы поджаты, как у человека, составившего себе раз и навсегда незыблемое мнение обо всем на свете. Черные глаза с пронизывающим живым взглядом словно постоянно высматривают, не нарушен ли где-нибудь надлежащий порядок.

Her face was thin, and rather sharp in its outlines; the lips compressed, like those of a person who is in the habit of making up her mind definitely on all subjects; while the keen, dark eyes had a peculiarly searching, advised movement, and travelled over everything, as if they were looking for something to take care of.

Все движения ее были резки, решительны и энергичны. Она говорила немного, но все сказанное было правильно и не могло быть подвергнуто сомнению.

All her movements were sharp, decided, and energetic; and, though she was never much of a talker, her words were remarkably direct, and to the purpose, when she did speak.

В отношении привычек она была воплощением порядка, точности, методичности.

In her habits, she was a living impersonation of order, method, and exactness.

Она была пунктуальна, как часы, и стремительна, как локомотив. Вдобавок она ненавидела все, что не походило на нее.

In punctuality, she was as inevitable as a clock, and as inexorable as a railroad engine; and she held in most decided contempt and abomination anything of a contrary character.

В ее глазах самым смертельным грехом, средоточием и основой всех бед было легкомыслие.

The great sin of sins, in her eyes,-the sum of all evils,-was expressed by one very common and important word in her vocabulary-"shiftlessness."

Предельная степень ее презрения выражалась в слове "непоследовательность", произносившемся в таких случаях с особым ударением. Этим словом она клеймила все, что выходило за пределы ею самой очерченного круга понятий.

Her finale and ultimatum of contempt consisted in a very emphatic pronunciation of the word "shiftless;" and by this she characterized all modes of procedure which had not a direct and inevitable relation to accomplishment of some purpose then definitely had in mind.

Безграничное презрение вызывали в ней люди, которые из слабохарактерности не умели или не стремились идти прямым путем к намеченной цели и были лишены сознания долга. Это презрение не всегда выражалось словами, чаще особой гримасой и ледяной холодностью, словно бы она боялась унизиться, даже и упоминая о таких вещах.

People who did nothing, or who did not know exactly what they were going to do, or who did not take the most direct way to accomplish what they set their hands to, were objects of her entire contempt,-a contempt shown less frequently by anything she said, than by a kind of stony grimness, as if she scorned to say anything about the matter.

Что касается ее духовной жизни, то она обладала прямым, ясным и деятельным умом. Знала историю и читала старинных английских классиков. В пределах определенных узких границ суждения ее были правильны и не лишены остроумия.

As to mental cultivation,-she had a clear, strong, active mind, was well and thoroughly read in history and the older English classics, and thought with great strength within certain narrow limits.

Ее религиозные воззрения были раз и на всю жизнь вылиты в определенные формы и сложены в голове в такие же аккуратные стопочки, как и белье в ее бельевом шкафу. Они существовали в определенном числе, и им не полагалось умножаться.

Her theological tenets were all made up, labelled in most positive and distinct forms, and put by, like the bundles in her patch trunk; there were just so many of them, and there were never to be any more.

То же самое можно было сказать о ее практических взглядах, касавшихся повседневной жизни, взаимоотношений с друзьями и соседями.

So, also, were her ideas with regard to most matters of practical life,-such as housekeeping in all its branches, and the various political relations of her native village.

Но в основе всего и выше всего было в ней чувство долга, совесть.

And, underlying all, deeper than anything else, higher and broader, lay the strongest principle of her being-conscientiousness.

Нигде это чувство не развито в такой мере, не поглощает в себе все, как у женщин Новой Англии.

Nowhere is conscience so dominant and all-absorbing as with New England women.

Для них это незыблемая основа мироздания, погружающаяся в недра земли и возносящаяся над вершинами гор.

It is the granite formation, which lies deepest, and rises out, even to the tops of the highest mountains.

Офелия была раба долга.

Miss Ophelia was the absolute bond-slave of the "ought."

Докажите ей, что "стезя долга", как она выражалась, направлена туда-то и туда-то, и ничто уже не сможет заставить ее уклониться от этого пути.

Once make her certain that the "path of duty," as she commonly phrased it, lay in any given direction, and fire and water could not keep her from it.

Во имя долга она готова была броситься в колодезь или пошла бы навстречу заряженным пушкам.

She would walk straight down into a well, or up to a loaded cannon's mouth, if she were only quite sure that there the path lay.

Но это чувство долга было столь всеобъемлющим, в него входило столько обязанностей, у него было столько разветвлений, оно так мало оказывало снисхождения человеческим слабостям, что мисс Офелии, несмотря на героические усилия, не удавалось достигнуть идеала, и она была как бы подавлена сознанием недостаточности своих усилий и своей слабости. Это сознание своего несовершенства придавало и религиозным ее воззрениям несколько мрачный оттенок.

Her standard of right was so high, so all-embracing, so minute, and making so few concessions to human frailty, that, though she strove with heroic ardor to reach it, she never actually did so, and of course was burdened with a constant and often harassing sense of deficiency;-this gave a severe and somewhat gloomy cast to her religious character.

Как могла мисс Офелия найти общий язык с Огюстэном Сен-Клером - веселым, легкомысленным, скептическим, страдающим полным отсутствием пунктуальности, с дерзкой небрежностью топчущим, если можно так выразиться, все взгляды и принципы, которые Офелия свято чтила?

But, how in the world can Miss Ophelia get along with Augustine St. Clare,-gay, easy, unpunctual, unpractical, sceptical,-in short,-walking with impudent and nonchalant freedom over every one of her most cherished habits and opinions?

Сказать по правде, она была нежно привязана к нему.

To tell the truth, then, Miss Ophelia loved him.

Когда он был ребенком, она учила с ним катехизис, причесывала его, чинила его одежду, окружала его заботой. В сердце ее оставался какой-то теплый уголок. Этот уголок Огюстэн сумел завоевать целиком. Поэтому ему и удалось без особого труда убедить ее, что путь долга ведет ее прямо в Новый Орлеан и она должна ехать с ним, чтобы охранять Еву и предотвратить полный развал, грозивший дому из-за постоянных болезней его жены.

When a boy, it had been hers to teach him his catechism, mend his clothes, comb his hair, and bring him up generally in the way he should go; and her heart having a warm side to it, Augustine had, as he usually did with most people, monopolized a large share of it for himself, and therefore it was that he succeeded very easily in persuading her that the "path of duty" lay in the direction of New Orleans, and that she must go with him to take care of Eva, and keep everything from going to wreck and ruin during the frequent illnesses of his wife.

Представление о доме, о хозяйстве, которым никто не занимается, пронзило сердце мисс Офелии. Кроме того, она любила малютку Еву. Да и кто бы не полюбил эту очаровательную девчурку? И хоть она и считала Огюстэна язычником, все же она, как мы уже говорили, любила его, смеялась над его шутками и в своей терпимости к нему не знала предела.

The idea of a house without anybody to take care of it went to her heart; then she loved the lovely little girl, as few could help doing; and though she regarded Augustine as very much of a heathen, yet she loved him, laughed at his jokes, and forbore with his failings, to an extent which those who knew him thought perfectly incredible.

Ближе мы познакомимся с мисс Офелией в ходе дальнейшего повествования.

But what more or other is to be known of Miss Ophelia our reader must discover by a personal acquaintance.

Сейчас мы застаем ее в пароходной каюте среди груды саквояжей, коробок, картонок и сундучков, которые она с лихорадочной поспешностью собирает, запирает, связывает.

There she is, sitting now in her state-room, surrounded by a mixed multitude of little and big carpet-bags, boxes, baskets, each containing some separate responsibility which she is tying, binding up, packing, or fastening, with a face of great earnestness.

- Ева! Ты сосчитала свои вещи?

"Now, Eva, have you kept count of your things?

Ты, наверное, даже и не подумала это сделать? Вот что значит ребенок! У тебя ковровый саквояж и голубая картонка с твоей хорошей шляпой - это уже два, резиновая коробка - три, моя рабочая шкатулка - четыре, мой несессер -пять, моя картонка с воротничками - шесть и самый маленький кожаный сундучок - семь... А куда ты девала свой зонтик?

Of course you haven't,-children never do: there's the spotted carpet-bag and the little blue band-box with your best bonnet,-that's two; then the India rubber satchel is three; and my tape and needle box is four; and my band-box, five; and my collar-box; and that little hair trunk, seven. What have you done with your sunshade?

Дай его мне, я заверну его в бумагу и привяжу к моему зонту. Вот так!

Give it to me, and let me put a paper round it, and tie it to my umbrella with my shade;-there, now."

- Но, тетушка, к чему это? Ведь мы едем прямо домой!

"Why, aunty, we are only going up home;-what is the use?"

- А порядок, дитя мое? Если хочешь иметь вещи, нужно заботиться о них... А твой наперсток? Ты спрятала его?

"To keep it nice, child; people must take care of their things, if they ever mean to have anything; and now, Eva, is your thimble put up?"

- Не помню.

"Really, aunty, I don't know."

- Дай-ка я загляну в твою рабочую корзиночку. Так, наперсток, воск... две ложечки... ножницы, ножик, иголки... Отлично. Уложи все назад в корзинку.

"Well, never mind; I'll look your box over,-thimble, wax, two spools, scissors, knife, tape-needle; all right,-put it in here.

Что же было с вашими вещами, когда вы путешествовали вдвоем с папой?

What did you ever do, child, when you were coming on with only your papa.

Наверно, все теряли!

I should have thought you'd a lost everything you had."

- Конечно, тетушка, я много вещиц теряла. Но когда мы приезжали куда-нибудь, папа покупал мне новые.

"Well, aunty, I did lose a great many; and then, when we stopped anywhere, papa would buy some more of whatever it was."

- Господи, вот так воспитание!

"Mercy on us, child,-what a way!"

- Но, тетушка, это очень удобно!

"It was a very easy way, aunty," said Eva.

- Это недопустимое легкомыслие!

"It's a dreadful shiftless one," said aunty.

- Тетушка, а что же вы теперь будете делать? Сундук такой полный... Он не закроется.

"Why, aunty, what'll you do now?" said Eva; "that trunk is too full to be shut down."

- Должен закрыться! - произнесла Офелия повелительным тоном и, опустив крышку, всей тяжестью своего тела надавила на нее. Оставалась еще небольшая щелка. - Влезь на сундук, Ева, - решительно сказала мисс Офелия. -Если крышка закрылась раз, то должна закрыться и в другой раз.

"It must shut down," said aunty, with the air of a general, as she squeezed the things in, and sprung upon the lid;-still a little gap remained about the mouth of the trunk. "Get up here, Eva!" said Miss Ophelia, courageously; "what has been done can be done again.

Этот сундук необходимо запереть на ключ. Это ясно как день.

This trunk has got to be shut and locked-there are no two ways about it."

Смущенный, должно быть, такой настойчивостью, сундук поддался, замок щелкнул и захлопнулся. Мисс Офелия повернула ключ и, вынув его, с торжествующим видом сунула в карман.

And the trunk, intimidated, doubtless, by this resolute statement, gave in. The hasp snapped sharply in its hole, and Miss Ophelia turned the key, and pocketed it in triumph.

- Вот мы и готовы.

"Now we're ready.

Где же твой папа?

Where's your papa?

Мне кажется, пора выносить вещи.

I think it time this baggage was set out.

Погляди, Ева, не видно ли его?

Do look out, Eva, and see if you see your papa."

- Вон он стоит у своей каюты и ест апельсин.

"O, yes, he's down the other end of the gentlemen's cabin, eating an orange."

- Неужели он не знает, что мы уже приехали? Сбегай, Ева, скажи ему!

"He can't know how near we are coming," said aunty; "hadn't you better run and speak to him?"

- Папа никогда не торопится, - заявила девочка. -А потом, тетушка, мы ведь еще не у пристани... Поглядите, тетушка, вон там, в конце улицы, наш дом!

"Papa never is in a hurry about anything," said Eva, "and we haven't come to the landing. Do step on the guards, aunty. Look! there's our house, up that street!"

Пароход между тем с оглушительным ревом, словно утомленное гигантское чудовище, готовился пробить себе путь среди множества скопившихся в гавани судов.

The boat now began, with heavy groans, like some vast, tired monster, to prepare to push up among the multiplied steamers at the levee.

Ева радостно указывала мисс Офелии на башни, купола соборов и рыночные площади, по которым она узнавала родной город.

Eva joyously pointed out the various spires, domes, and way-marks, by which she recognized her native city.

- Да, да, милая... Очень, очень красиво... Но, господи прости, где же твой отец?

"Yes, yes, dear; very fine," said Miss Ophelia. "But mercy on us! the boat has stopped! where is your father?"

На пристани уже начались шум, толчея и сутолока, всегда сопровождающие прибытие парохода. Служащие гостиниц устремляются к приезжим. Люди бегают взад и вперед, матери зовут своих детей, мужчины поспешно собирают вещи, толпа пассажиров заполняет сходни.

And now ensued the usual turmoil of landing-waiters running twenty ways at once-men tugging trunks, carpet-bags, boxes-women anxiously calling to their children, and everybody crowding in a dense mass to the plank towards the landing.

Мисс Офелия с решительным видом уселась на сундук, только что причинивший ей столько затруднений, и выстроила перед собой в строгом военном порядке все свои саквояжи, картонки, коробки и чемоданы, готовясь защищать их до последнего издыхания.

Miss Ophelia seated herself resolutely on the lately vanquished trunk, and marshalling all her goods and chattels in fine military order, seemed resolved to defend them to the last.

- Ваш багаж, сударыня!

"Shall I take your trunk, ma'am?"

- Ваш сундук, сударыня!

"Shall I take your baggage?"

- Я понесу!

"Let me 'tend to your baggage, Missis?"

Очередь моя! - Нет, моя!

"Shan't I carry out these yer, Missis?" rained down upon her unheeded.

Офелия непоколебимо сидела на своем сундуке. Лицо ее выражало твердую решимость. Она сидела, прямая, как булавка, воткнутая в доску, держа в одной руке связку зонтиков и отбиваясь ею с энергией, способной обратить в бегство любого нападающего. Иногда она в глубочайшем недоумении обращалась к Еве, желая узнать от нее, о чем, собственно, думает ее отец. - Не свалился же он в воду, в самом деле! - восклицала она. - Но с ним, наверно, что-нибудь приключилось! Я начинаю даже беспокоиться! В эту самую минуту показался Огюстэн. Он приближался своей обычной медлительной и небрежной походкой. Подойдя к ним, он подал Еве ломтик апельсина.

She sat with grim determination, upright as a darning-needle stuck in a board, holding on her bundle of umbrella and parasols, and replying with a determination that was enough to strike dismay even into a hackman, wondering to Eva, in each interval, "what upon earth her papa could be thinking of; he couldn't have fallen over, now,-but something must have happened; "-and just as she had begun to work herself into a real distress, he came up, with his usually careless motion, and giving Eva a quarter of the orange he was eating, said,

- Что ж, кузина Вермонт, - сказал он, - вы, надеюсь, готовы?

"Well, Cousin Vermont, I suppose you are all ready."

- Вот уже целый час, как я готова и жду, -проворчала мисс Офелия. - Я даже стала беспокоиться о вас.

"I've been ready, waiting, nearly an hour," said Miss Ophelia; "I began to be really concerned about you.

- Вот ловкий парень, он отнесет вещи, - произнес Сен-Клер, оборачиваясь к следовавшему за ним носильщику. - Идемте, коляска ждет нас. Толпа схлынула. Можно двигаться спокойно, не боясь, что вас затолкают.

"That's a clever fellow, now," said he. "Well, the carriage is waiting, and the crowd are now off, so that one can walk out in a decent and Christian manner, and not be pushed and shoved.

Возьмите, - сказал он, обращаясь к стоявшему рядом кучеру, - возьмите вещи.

Here," he added to a driver who stood behind him, "take these things."

- Я пойду с ним и погляжу, как он их сложит, - с тревогой проговорила мисс Офелия.

"I'll go and see to his putting them in," said Miss Ophelia.

- Что вы, сестрица! К чему это?

"O, pshaw, cousin, what's the use?" said St. Clare.

- Тогда я, по крайней мере, сама понесу вот это, вот это и еще вот это! - сказала мисс Офелия, схватив три картонки и присоединив к ним небольшой саквояж.

"Well, at any rate, I'll carry this, and this, and this," said Miss Ophelia, singling out three boxes and a small carpet-bag.

- Дражайшая моя вермонтская мисс, вам никак не удастся привить здесь нравы Зеленых Гор.

"My dear Miss Vermont, positively you mustn't come the Green Mountains over us that way.

Придется подчиниться обычаям Юга и не показываться на улицах увешанной пакетами.

You must adopt at least a piece of a southern principle, and not walk out under all that load.

Вас примут за вашу собственную горничную. Сдайте все этому парню. Он понесет ваши картонки так осторожно, будто там упакованы свежие яйца.

They'll take you for a waiting-maid; give them to this fellow; he'll put them down as if they were eggs, now."

Мисс Офелия бросила взгляд, полный отчаяния, на своего кузена, безжалостно похищавшего все ее сокровища. Она несколько утешилась, увидев, что они сложены в экипаже рядом с ней.

Miss Ophelia looked despairingly as her cousin took all her treasures from her, and rejoiced to find herself once more in the carriage with them, in a state of preservation.

- Где же Том? - спросила Ева.

"Where's Tom?" said Eva.

- На козлах, детка.

"O, he's on the outside, Pussy.

Я хочу предоставить ему место того пьяницы, который, помнишь, опрокинул коляску.

I'm going to take Tom up to mother for a peace-offering, to make up for that drunken fellow that upset the carriage."

- Ах, Том будет замечательным кучером! -воскликнула Ева. - Я уверена, он никогда не будет напиваться!

"O, Tom will make a splendid driver, I know," said Eva; "he'll never get drunk."

Экипаж остановился перед старинным домом, построенным в смешанном полуфранцузском-полуиспанском стиле. В Новом Орлеане кое-где еще встречаются здания такого типа.

The carriage stopped in front of an ancient mansion, built in that odd mixture of Spanish and French style, of which there are specimens in some parts of New Orleans.

Миновав сводчатые ворота, экипаж въехал в квадратный двор, со всех четырех сторон окруженный аркадами в мавританском духе.

It was built in the Moorish fashion,-a square building enclosing a court-yard, into which the carriage drove through an arched gateway.

Стройные колонны поддерживали украшенные арабесками галереи и, словно во сне, вызывали представление о романтической роскоши времен арабского владычества в Испании. Сразу можно было заключить, что двор украшался в угоду утонченному вкусу владельца.

The court, in the inside, had evidently been arranged to gratify a picturesque and voluptuous ideality. Wide galleries ran all around the four sides, whose Moorish arches, slender pillars, and arabesque ornaments, carried the mind back, as in a dream, to the reign of oriental romance in Spain.

Посреди двора был расположен фонтан. Серебристые струи взмывали вверх и ниспадали в мраморный бассейн, окаймленный фиалками.

In the middle of the court, a fountain threw high its silvery water, falling in a never-ceasing spray into a marble basin, fringed with a deep border of fragrant violets.

В прозрачной воде бассейна, сверкая на солнце чешуей, словно ожившие алмазы, резвились сотни золотых и серебряных рыбок.

The water in the fountain, pellucid as crystal, was alive with myriads of gold and silver fishes, twinkling and darting through it like so many living jewels.

Фонтан окружала выложенная мозаичными плитками дорожка, заключенная в кольцо зеленого, мягкого, как бархат, газона.

Around the fountain ran a walk, paved with a mosaic of pebbles, laid in various fanciful patterns; and this, again, was surrounded by turf, smooth as green velvet, while a carriage-drive enclosed the whole.

Два больших апельсиновых дерева раскинулись у крыльца. По краям газона были расставлены украшенные искусной резьбой белые мраморные вазы с редкими тропическими растениями.

Two large orange-trees, now fragrant with blossoms, threw a delicious shade; and, ranged in a circle round upon the turf, were marble vases of arabesque sculpture, containing the choicest flowering plants of the tropics.

Огромные гранатовые деревья со своими блестящими листьями и огненными цветами, аравийский жасмин с темной листвой и серебристыми звездами цветов, яркая герань, роскошные розовые кусты, сгибающиеся под душистым грузом своих цветов, желтый жасмин и пахнущая лимоном вербена смешивали воедино свое благоухание. А старые алоэ, такие таинственные и странные среди этой гущи листьев и цветов, словно древние чародеи, поглядывали на пышную, но непрочную красоту, раскинувшуюся вокруг них.

Huge pomegranate trees, with their glossy leaves and flame-colored flowers, dark-leaved Arabian jessamines, with their silvery stars, geraniums, luxuriant roses bending beneath their heavy abundance of flowers, golden jessamines, lemon-scented verbenum, all united their bloom and fragrance, while here and there a mystic old aloe, with its strange, massive leaves, sat looking like some old enchanter, sitting in weird grandeur among the more perishable bloom and fragrance around it.

Занавеси из пестрой восточной ткани украшали аркады и в часы, когда солнце светило особенно ярко, опускались, даря прохладу и тень.

The galleries that surrounded the court were festooned with a curtain of some kind of Moorish stuff, and could be drawn down at pleasure, to exclude the beams of the sun. On the whole, the appearance of the place was luxurious and romantic.

Когда экипаж въехал во двор, Ева в восторге замерла, словно птичка, готовая вырваться на волю из клетки.

As the carriage drove in, Eva seemed like a bird ready to burst from a cage, with the wild eagerness of her delight.

- Не правда ли, тетушка, - воскликнула она, - ведь он замечательный, мой дорогой, мой милый, мой чудесный дом!

"O, isn't it beautiful, lovely! my own dear, darling home!" she said to Miss Ophelia.

Разве он не прекрасен?

"Isn't it beautiful?"

- О, все это очень красиво, - проговорила мисс Офелия, выходя из кареты. - Но мне этот дом кажется очень уж старым и каким-то языческим.

"'T is a pretty place," said Miss Ophelia, as she alighted; "though it looks rather old and heathenish to me."

Соскочив с козел, Том обвел все вокруг спокойным взглядом, в котором сквозило удовольствие.

Tom got down from the carriage, and looked about with an air of calm, still enjoyment.

Не следует забывать: негры родом из страны, своей яркой пышностью превосходящей все на свете. В душе у них живет настоящая страсть ко всему красивому, красочному и необычному.

The negro, it must be remembered, is an exotic of the most gorgeous and superb countries of the world, and he has, deep in his heart, a passion for all that is splendid, rich, and fanciful; a passion which, rudely indulged by an untrained taste, draws on them the ridicule of the colder and more correct white race.

Сен-Клер, мягкий и чуткий по натуре, только улыбнулся на замечание Офелии. Увидав восхищение на лице Тома, он спросил его:

St. Clare, who was in heart a poetical voluptuary, smiled as Miss Ophelia made her remark on his premises, and, turning to Tom, who was standing looking round, his beaming black face perfectly radiant with admiration, he said,

- Тебе, друг мой, кажется, нравится здесь?

"Tom, my boy, this seems to suit you."

- О да, мастер, здесь все так, как надо! -проговорил Том с удовлетворением.

"Yes, Mas'r, it looks about the right thing," said Tom.

Вся эта сцена разыгралась в течение коротких мгновений, пока выносили из кареты вещи и расплачивались с кучером. Толпа слуг всех возрастов - мужчины, женщины и дети -сбежалась со всех сторон, приветствуя хозяина.

All this passed in a moment, while trunks were being hustled off, hackman paid, and while a crowd, of all ages and sizes,-men, women, and children,-came running through the galleries, both above and below to see Mas'r come in.

Впереди всех стоял молодой мулат, одежда которого отличалась подчеркнутой изысканностью. Он принимал изящные позы, помахивая надушенным батистовым платочком.

Foremost among them was a highly-dressed young mulatto man, evidently a very distingue personage, attired in the ultra extreme of the mode, and gracefully waving a scented cambric handkerchief in his hand.

Этот мулат казался очень важной персоной. Он с горячностью накинулся на остальных слуг, всеми силами стараясь оттеснить их как можно дальше в глубь двора.

This personage had been exerting himself, with great alacrity, in driving all the flock of domestics to the other end of the verandah.

- Назад!

"Back! all of you.

Назад! - кричал он повелительно. - Не стыдно вам нарушать домашний покой хозяина в первые же минуты его прибытия?

I am ashamed of you," he said, in a tone of authority. "Would you intrude on Master's domestic relations, in the first hour of his return?"

Пораженные, очевидно, изысканностью этой фразы, негры отступили на почтительное расстояние, так что к тому моменту, когда Сен-Клер, расплатившись с кучером, обернулся, он увидел лишь одного Адольфа - так звали эту важную персону в шелковом жилете с золотой цепочкой и в белых штанах, которая кланялась с неимоверным изяществом и подобострастием. Рядом с ним стояли два широкоплечих негра, готовые внести в дом вещи приехавших.

All looked abashed at this elegant speech, delivered with quite an air, and stood huddled together at a respectful distance, except two stout porters, who came up and began conveying away the baggage. Owing to Mr. Adolph's systematic arrangements, when St. Clare turned round from paying the hackman, there was nobody in view but Mr. Adolph himself, conspicuous in satin vest, gold guard-chain, and white pants, and bowing with inexpressible grace and suavity.

- Ах, это ты, Адольф! - сказал Сен-Клер, протягивая ему руку. - Ну, как дела, дружище? Адольф немедленно разразился весьма красочной речью, импровизированной... в течение последних двух недель.

"Ah, Adolph, is it you?" said his master, offering his hand to him; "how are you, boy?" while Adolph poured forth, with great fluency, an extemporary speech, which he had been preparing, with great care, for a fortnight before.

- Отлично, отлично! - своим обычным небрежно-ироническим тоном проговорил Сен-Клер, проходя мимо него. - Великолепно сказано, Адольф.

"Well, well," said St. Clare, passing on, with his usual air of negligent drollery, "that's very well got up, Adolph.

Но не присмотришь ли ты теперь за багажом?

See that the baggage is well bestowed.

Я сейчас выйду поздороваться с людьми. Он проводил мисс Офелию в большую гостиную, выходившую на веранду.

I'll come to the people in a minute;" and, so saying, he led Miss Ophelia to a large parlor that opened on the verandah.

Ева между тем, миновав вестибюль и гостиную, ворвалась в нарядный маленький будуар.

While this had been passing, Eva had flown like a bird, through the porch and parlor, to a little boudoir opening likewise on the verandah.

Высокая бледная женщина с большими черными глазами приподнялась на кушетке при виде ее.

A tall, dark-eyed, sallow woman, half rose from a couch on which she was reclining.

- Мама! - в буйном восторге закричала Ева, бросившись на шею матери и осыпая ее поцелуями.

"Mamma!" said Eva, in a sort of a rapture, throwing herself on her neck, and embracing her over and over again.

- Довольно, довольно, детка! Осторожнее, а то у меня разболится голова. - И мать с томным видом поцеловала ребенка.

"That'll do,-take care, child,-don't, you make my head ache," said the mother, after she had languidly kissed her.

Вошел Сен-Клер и поцеловал жену. Затем он представил ей свою кузину.

St. Clare came in, embraced his wife in true, orthodox, husbandly fashion, and then presented to her his cousin.

Мари взглянула на приезжую с некоторым любопытством, затем поздоровалась с обычной своей томной учтивостью.

Marie lifted her large eyes on her cousin with an air of some curiosity, and received her with languid politeness.

Слуги между тем толпились за дверью. Впереди них можно было заметить мулатку лет сорока, трепетавшую от радостного ожидания.

A crowd of servants now pressed to the entry door, and among them a middle-aged mulatto woman, of very respectable appearance, stood foremost, in a tremor of expectation and joy, at the door.

- Ах, вот Мэмми! - воскликнула Ева. Перебежав через всю комнату, она бросилась в объятия мулатки и горячо ее расцеловала.

"O, there's Mammy!" said Eva, as she flew across the room; and, throwing herself into her arms, she kissed her repeatedly.

Мэмми не высказала опасения, что у нее разболится голова. Она прижала девочку к груди, плача и смеясь от радости. Высвободившись из ее объятий, девочка стала перебегать от одного к другому из собравшихся слуг, жала руку одним, крепко целовалась с другими. Позднее мисс Офелия признавалась, что вся эта сцена вызвала у нее чуть ли не тошноту.

This woman did not tell her that she made her head ache, but, on the contrary, she hugged her, and laughed, and cried, till her sanity was a thing to be doubted of; and when released from her, Eva flew from one to another, shaking hands and kissing, in a way that Miss Ophelia afterwards declared fairly turned her stomach.

- Эти южные дети, - говорила она, - способны проделывать вещи, которых я никогда бы не могла допустить!

"Well!" said Miss Ophelia, "you southern children can do something that I couldn't."

- Что вы хотите этим сказать? - спросил Сен-Клер.

"What, now, pray?" said St. Clare.

- Господи! Я добра ко всем и никому не желаю зла, но... целоваться с ними!

"Well, I want to be kind to everybody, and I wouldn't have anything hurt; but as to kissing-"

- С неграми? Ах, это для вас непривычно?

"Niggers," said St. Clare, "that you're not up to,-hey?"

- Ну конечно!

"Yes, that's it.

Как она может?

How can she?"

Сен-Клер, рассмеявшись, вышел на веранду.

St. Clare laughed, as he went into the passage.

- Ну-ка, скорей все сюда!

"Halloa, here, what's to pay out here?

Мэмми! Джимми! Полли! Суккей! Рады видеть хозяина? Да? - И, переходя от одного к другому, он пожимал им руки. - Осторожней с ребятами! -воскликнул он вдруг, чуть не наступив на крохотного негритенка, на четвереньках ползавшего по полу. - Когда я кого-нибудь задавлю, пусть он скажет не стесняясь!

Here, you all-Mammy, Jimmy, Polly, Sukey-glad to see Mas'r?" he said, as he went shaking hands from one to another. "Look out for the babies!" he added, as he stumbled over a sooty little urchin, who was crawling upon all fours. "If I step upon anybody, let 'em mention it."

Со всех сторон раздавался смех и сыпались добрые пожелания. Сен-Клер ро?здал им все имевшиеся при нем мелкие деньги.

There was an abundance of laughing and blessing Mas'r, as St. Clare distributed small pieces of change among them.

- А теперь все вы, большие и малые, уходите! Вся масса черных блестящих лиц исчезла за дверью, ведущей на веранду. За ними выбежала и Ева, неся большую сумку, которую она в пути постепенно набивала орехами, яблоками, сластями, лентами, кружевами и игрушками.

"Come, now, take yourselves off, like good boys and girls," he said; and the whole assemblage, dark and light, disappeared through a door into a large verandah, followed by Eva, who carried a large satchel, which she had been filling with apples, nuts, candy, ribbons, laces, and toys of every description, during her whole homeward journey.

Повернувшись, Сен-Клер вдруг заметил Тома. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, явно испытывая неловкость. Напротив него, небрежно прислонившись к колонне, стоял Адольф и рассматривал его в лорнет с развязностью, которой мог бы позавидовать любой светский франт.

As St. Clare turned to go back his eye fell upon Tom, who was standing uneasily, shifting from one foot to the other, while Adolph stood negligently leaning against the banisters, examining Tom through an opera-glass, with an air that would have done credit to any dandy living.

- Ты что это, плут? - сказал Сен-Клер. - Так-то ты относишься к своему товарищу?

"Puh! you puppy," said his master, striking down the opera glass; "is that the way you treat your company?

Мне кажется, милый мой, - добавил он, коснувшись пальцем вышитого жилета Адольфа, -мне кажется, что это мой жилет...

Seems to me, Dolph," he added, laying his finger on the elegant figured satin vest that Adolph was sporting, "seems to me that's my vest."

- О, мастер! Он весь был залит вином, и джентльмен с таким положением, как мастер, не стал бы носить его... Он годится только для такого бедного негра, как я.

"O! Master, this vest all stained with wine; of course, a gentleman in Master's standing never wears a vest like this. I understood I was to take it. It does for a poor nigger-fellow, like me."

И Адольф, покачав головой, провел рукой по своим надушенным волосам.

And Adolph tossed his head, and passed his fingers through his scented hair, with a grace.

- Ну, ладно, прощаю тебе на этот раз, -улыбнувшись, произнес Сен-Клер. - Сейчас я покажу Тома его госпоже, затем ты отведешь его на кухню, и постарайся не задирать перед ним носа.

"So, that's it, is it?" said St. Clare, carelessly. "Well, here, I'm going to show this Tom to his mistress, and then you take him to the kitchen; and mind you don't put on any of your airs to him.

Имей в виду, что он сто?ит двух таких франтов, как ты.

He's worth two such puppies as you."

- Мастер всегда шутит, - сказал с самодовольным смехом Адольф. - Мне очень приятно, что мастер приехал такой веселый.

"Master always will have his joke," said Adolph, laughing. "I'm delighted to see Master in such spirits."

- Пойдем, Том, - сказал Сен-Клер.

"Here, Tom," said St. Clare, beckoning.

Том вошел в гостиную.

Tom entered the room.

Молча любовался он бархатными коврами и всей этой роскошью. Даже во сне он не видел ничего похожего: зеркала, картины, разрисованные потолки, статуи, портреты, - и, подобно царице Савской перед лицом царя Соломона, он замер, не смея даже шагнуть вперед.

He looked wistfully on the velvet carpets, and the before unimagined splendors of mirrors, pictures, statues, and curtains, and, like the Queen of Sheba before Solomon, there was no more spirit in him. He looked afraid even to set his feet down.

- Вот видите, Мари, я купил наконец для вас кучера, - сказал Сен-Клер. - Он столь же воздержан, сколь и черен, и будет возить вас, если прикажете, как на похоронах.

"See here, Marie," said St. Clare to his wife, "I've bought you a coachman, at last, to order. I tell you, he's a regular hearse for blackness and sobriety, and will drive you like a funeral, if you want.

Откройте глаза и взгляните... И не говорите больше, что я не думаю о вас, когда путешествую.

Open your eyes, now, and look at him. Now, don't say I never think about you when I'm gone."

Мари, приоткрыв глаза, поглядела на Тома.

Marie opened her eyes, and fixed them on Tom, without rising.

- Я уверена, что он пьяница, - протянула она.

"I know he'll get drunk," she said.

- Нет, нет! Мне ручались, что товар благочестивый и трезвый.

"No, he's warranted a pious and sober article."

- Я очень желала бы, чтобы он вел себя прилично, но мало в это верю.

"Well, I hope he may turn out well," said the lady; "it's more than I expect, though."

- Адольф, отведи Тома на кухню, - приказал Сен-Клер. - И не важничай, помни, что я говорил тебе.

"Dolph," said St. Clare, "show Tom down stairs; and, mind yourself," he added; "remember what I told you."

Адольф удалился. Том последовал за ним, тяжело ступая.

Adolph tripped gracefully forward, and Tom, with lumbering tread, went after.

- Настоящий бегемот! - проговорила Мари.

"He's a perfect behemoth!" said Marie.

- Ну, будет, Мари, улыбнитесь! - произнес Сен-Клер, усаживаясь на пуфе около кушетки. -Скажите что-нибудь приятное вашему бедному мужу, вернувшемуся из дальних странствий.

"Come, now, Marie," said St. Clare, seating himself on a stool beside her sofa, "be gracious, and say something pretty to a fellow."

- Вы пробыли в поездке на две недели больше, чем было условлено, - сказала Мари.

"You've been gone a fortnight beyond the time," said the lady, pouting.

- Но ведь я объяснил вам причину.

"Well, you know I wrote you the reason."

- Да, в таком коротком и холодном письме.

"Such a short, cold letter!" said the lady.

- Но, дорогая моя, как раз уходила почта, я мог написать только несколько строк или ничего.

"Dear me! the mail was just going, and it had to be that or nothing."

- Всегда так, - ответила супруга. - Всегда найдется повод продлить поездку и укоротить письмо.

"That's just the way, always," said the lady; "always something to make your journeys long, and letters short."

- Поглядите, - снова начал Сен-Клер, доставая изящный бархатный футляр и раскрывая его. -Это подарок, который я привез вам из Нью-Йорка.

"See here, now," he added, drawing an elegant velvet case out of his pocket, and opening it, "here's a present I got for you in New York."

Это был дагерротип[16 - Дагерротип -первоначальный вид фотографии; изображение получалось путем воздействия световых лучей на металлическую пластинку, покрытую светочувствительным слоем.], четкий и ясный, как гравюра. На нем была изображена Ева с отцом.

It was a daguerreotype, clear and soft as an engraving, representing Eva and her father sitting hand in hand.

Мари с неудовольствием поглядела на портрет:

Marie looked at it with a dissatisfied air.

- Какая нелепая поза!

"What made you sit in such an awkward position?" she said.

- Поза - дело вкуса, но какого вы мнения о сходстве?

"Well, the position may be a matter of opinion; but what do you think of the likeness?"

- Если вы не считаетесь с моим мнением в одном отношении, вас не должно оно интересовать и в другом, - ответила жена, закрывая футляр.

"If you don't think anything of my opinion in one case, I suppose you wouldn't in another," said the lady, shutting the daguerreotype.

- Но все же скажите, Мари, - настаивал Сен-Клер, - похоже, по-вашему, или нет?

"Hang the woman!" said St. Clare, mentally; but aloud he added, "Come, now, Marie, what do you think of the likeness?

Будьте умницей!

Don't be nonsensical, now."

- С вашей стороны, Сен-Клер, очень дурно принуждать меня так долго разговаривать.

"It's very inconsiderate of you, St. Clare," said the lady, "to insist on my talking and looking at things.

Вы ведь знаете, что у меня целый день была мигрень, а в доме, с тех пор как вы приехали, такой шум, что я просто умираю!

You know I've been lying all day with the sick-headache; and there's been such a tumult made ever since you came, I'm half dead."

- Вы подвержены мигреням, мэ-эм? - вмешалась мисс Офелия, поднимаясь из глубокого кресла, в котором она до сих пор спокойно сидела, составляя про себя подробную опись меблировки.

"You're subject to the sick-headache, ma'am!" said Miss Ophelia, suddenly rising from the depths of the large arm-chair, where she had sat quietly, taking an inventory of the furniture, and calculating its expense.

- Я страдаю, как мученица, от этих мигреней, -проговорила миссис Сен-Клер.

"Yes, I'm a perfect martyr to it," said the lady.

- Можжевеловая настойка - великолепное средство против мигреней, - сказала мисс Офелия. - Таково, по крайней мере, мнение Августины, жены Дэкона-Абрама Пирри, лучшей сиделки во всей нашей местности.

"Juniper-berry tea is good for sick-headache," said Miss Ophelia; "at least, Auguste, Deacon Abraham Perry's wife, used to say so; and she was a great nurse."

- Я прикажу собрать первый же урожай этих ягод, когда они созреют в нашем саду на берегу озера, -сказал Сен-Клер и позвонил. - Сестрица, - добавил он, - вам, наверно, хочется отдохнуть в вашей комнате после такой утомительной дороги?

"I'll have the first juniper-berries that get ripe in our garden by the lake brought in for that special purpose," said St. Clare, gravely pulling the bell as he did so; "meanwhile, cousin, you must be wanting to retire to your apartment, and refresh yourself a little, after your journey.

Адольф, - сказал он, обращаясь к вошедшему мулату, - пришлите сюда Мэмми.

Dolph," he added, "tell Mammy to come here."

Через минуту появилась мулатка, которую Ева так горячо целовала при встрече. Девочка уже успела собственноручно повязать ей голову привезенным в подарок пестрым платком.

The decent mulatto woman whom Eva had caressed so rapturously soon entered; she was dressed neatly, with a high red and yellow turban on her head, the recent gift of Eva, and which the child had been arranging on her head.

- Мэмми, - сказал Сен-Клер, - я поручаю эту леди твоим заботам. Она устала и нуждается в отдыхе. Проводи ее в отведенную для нее комнату и смотри, чтобы ей было удобно. Мэмми двинулась к дверям. За ней вышла и мисс Офелия.

"Mammy," said St. Clare, "I put this lady under your care; she is tired, and wants rest; take her to her chamber, and be sure she is made comfortable," and Miss Ophelia disappeared in the rear of Mammy.

Глава XVI

CHAPTER XVI

Хозяйка Тома и ее взгляды

Tom's Mistress and Her Opinions

- Итак, Мари, теперь наступит для вас золотое время.

"And now, Marie," said St. Clare, "your golden days are dawning.

Я привез к вам кузину, практичнейшую из женщин. Она снимет с ваших плеч все хозяйственные заботы и предоставит вам возможность заняться собой и снова стать молодой и прекрасной.

Here is our practical, business-like New England cousin, who will take the whole budget of cares off your shoulders, and give you time to refresh yourself, and grow young and handsome.

Вам больше не будет досаждать необходимость возиться с ключами. Церемонию передачи ключей нужно проделать возможно скорее.

The ceremony of delivering the keys had better come off forthwith."

Слова эти были сказаны за завтраком через несколько дней после приезда мисс Офелии.

This remark was made at the breakfast-table, a few mornings after Miss Ophelia had arrived.

- Я очень рада ее приезду, - проговорила Мари, томно подпирая голову рукой. - Скоро она убедится, что в наших условиях хозяйка - вот кто настоящая рабыня.

"I'm sure she's welcome," said Marie, leaning her head languidly on her hand. "I think she'll find one thing, if she does, and that is, that it's we mistresses that are the slaves, down here."

- О, конечно, она в этом убедится, - подтвердил Сен-Клер, - а также убедится и во многом другом.

"O, certainly, she will discover that, and a world of wholesome truths besides, no doubt," said St. Clare.

- Нас упрекают, - сказала Мари, - за то, что мы держим рабов. Как будто мы делаем это для себя!

"Talk about our keeping slaves, as if we did it for our convenience," said Marie.

Если б мы заботились о себе, то отпустили бы их всех разом.

"I'm sure, if we consulted that, we might let them all go at once."

Ева глядела на мать своими большими, серьезными глазами. Казалось, ответ матери был ей не вполне понятен.

Evangeline fixed her large, serious eyes on her mother's face, with an earnest and perplexed expression, and said, simply,

- Но тогда, мама, почему же ты их держишь? -спросила она просто.

"What do you keep them for, mamma?"

- Право, не знаю... Нам на горе... Они отравляют мне жизнь.

"I don't know, I'm sure, except for a plague; they are the plague of my life.

Они-то больше всего виновны в моем недомогании... Наши негры самые худшие из всех, какие существуют!

I believe that more of my ill health is caused by them than by any one thing; and ours, I know, are the very worst that ever anybody was plagued with."

- Мари, вы сегодня поднялись с левой ноги, -шутливо заметил Сен-Клер. - Вы ведь сами знаете, что все это не так.

"O, come, Marie, you've got the blues, this morning," said St. Clare. "You know 't isn't so.

Ну, хотя бы Мэмми, разве она не милейшее создание? Что бы вы делали без нее?

There's Mammy, the best creature living,-what could you do without her?"

- Мэмми, конечно, отличная служанка, - сказала миссис Сен-Клер, - и все же она, как и все эти цветные, недопустимо эгоистична.

"Mammy is the best I ever knew," said Marie; "and yet Mammy, now, is selfish-dreadfully selfish; it's the fault of the whole race."

- О, эгоизм - ужасная вещь! - торжественно произнес Сен-Клер.

"Selfishness is a dreadful fault," said St. Clare, gravely.

- Вот хотя бы, например, - продолжала Мари, -разве не эгоистично спать так крепко? Она отлично знает, что, когда повторяются мои припадки, я ежечасно нуждаюсь в мелких услугах. Ну, и что же? Ее ужасно трудно разбудить!

"Well, now, there's Mammy," said Marie, "I think it's selfish of her to sleep so sound nights; she knows I need little attentions almost every hour, when my worst turns are on, and yet she's so hard to wake.

Усилия, которые мне пришлось применить этой ночью, виной тому, что я сегодня так слаба.

I absolutely am worse, this very morning, for the efforts I had to make to wake her last night."

- А разве она не просидела подле тебя все последние ночи, мама? - робко проговорила Ева.

"Hasn't she sat up with you a good many nights, lately, mamma?" said Eva.

- Кто это тебе сказал? - с досадой спросила Мари. - Значит, она жаловалась?

"How should you know that?" said Marie, sharply; "she's been complaining, I suppose."

- Нет, она не жаловалась. Она только рассказывала, как плохо тебе бывало по ночам.

"She didn't complain; she only told me what bad nights you'd had,-so many in succession."

- Почему же, - спросил Сен-Клер, - вы не велите Розе или Джэн заменить ее на ночь или две? Она бы отдохнула.

"Why don't you let Jane or Rosa take her place, a night or two," said St. Clare, "and let her rest?"

- Как вы можете предложить мне нечто подобное, Сен-Клер?

"How can you propose it?" said Marie.

Вы, право, не думаете о том, что говорите!

"St. Clare, you really are inconsiderate.

Прикосновение чужих рук довело бы меня до судорог!

So nervous as I am, the least breath disturbs me; and a strange hand about me would drive me absolutely frantic.

Если бы Мэмми была предана как должно, она легче переносила бы бессонные ночи.

If Mammy felt the interest in me she ought to, she'd wake easier,-of course, she would.

Мне рассказывали о людях, у которых такие преданные слуги. Но мне не выпало на долю такого счастья! - И Мари тяжело вздохнула.

I've heard of people who had such devoted servants, but it never was my luck;" and Marie sighed.

Мисс Офелия выслушала эту речь с холодным достоинством, сжав губы, как человек, твердо решивший хорошенько разобраться в обстановке, раньше чем рискнуть высказаться.

Miss Ophelia had listened to this conversation with an air of shrewd, observant gravity; and she still kept her lips tightly compressed, as if determined fully to ascertain her longitude and position, before she committed herself.

- Мэмми, конечно, по-своему добра, - продолжала Мари. - Она кротка и почтительна. Но в глубине души она эгоистка и никогда не перестанет тосковать и просить о возвращении ее мужа.

"Now, Mammy has a sort of goodness," said Marie; "she's smooth and respectful, but she's selfish at heart. Now, she never will be done fidgeting and worrying about that husband of hers.

Когда я вышла замуж, я привезла ее сюда. Отец мой оставил себе ее мужа.

You see, when I was married and came to live here, of course, I had to bring her with me, and her husband my father couldn't spare.

Ее муж кузнец и был очень нужен моему отцу. Я полагала и говорила им, что, раз им уже не придется жить вместе, они должны считать себя разведенными.

He was a blacksmith, and, of course, very necessary; and I thought and said, at the time, that Mammy and he had better give each other up, as it wasn't likely to be convenient for them ever to live together again.

Мне следовало быть настойчивее и выдать Мэмми замуж за другого. Я этого не сделала. Я была чересчур добра и слабохарактерна.

I wish, now, I'd insisted on it, and married Mammy to somebody else; but I was foolish and indulgent, and didn't want to insist.

Я сказала Мэмми, что ей не придется видеться со своим мужем чаще, чем раз или два за всю дальнейшую жизнь, потому что воздух в тех краях, где живет мой отец, вреден для моего здоровья, и я не могу часто ездить туда. Я посоветовала ей выбрать себе кого-нибудь из здешних. Так нет же! Она и слышать об этом не захотела.

I told Mammy, at the time, that she mustn't ever expect to see him more than once or twice in her life again, for the air of father's place doesn't agree with my health, and I can't go there; and I advised her to take up with somebody else; but no-she wouldn't.

Мэмми подчас ужасно упряма, но об этом знаю только я одна.

Mammy has a kind of obstinacy about her, in spots, that everybody don't see as I do."

- У нее есть дети? - спросила мисс Офелия.

"Has she children?" said Miss Ophelia.

- Да, двое.

"Yes; she has two."

- Ей, наверно, очень тяжела эта разлука.

"I suppose she feels the separation from them?"

- Возможно. Но не могла же я привезти их сюда... Это два маленьких нечистоплотных зверька. Я не могла бы терпеть их близко от себя. И затем они отнимали бы у нее все ее время. Я уверена, что Мэмми была всем этим немного огорчена.

"Well, of course, I couldn't bring them. They were little dirty things-I couldn't have them about; and, besides, they took up too much of her time; but I believe that Mammy has always kept up a sort of sulkiness about this.

Она так и не пожелала выбрать себе другого мужа и если б только могла, то хоть завтра вернулась бы к своему прежнему мужу.

She won't marry anybody else; and I do believe, now, though she knows how necessary she is to me, and how feeble my health is, she would go back to her husband tomorrow, if she only could.

Да, да, я в этом уверена! Люди теперь так эгоистичны, даже лучшие из них!

I do, indeed," said Marie; "they are just so selfish, now, the best of them."

- Тяжело и думать об этом, - сухо проговорил Сен-Клер.

"It's distressing to reflect upon," said St. Clare, dryly.

Мисс Офелия остановила на нем проницательный взгляд. Она угадывала раздражение, накоплявшееся в нем, видела язвительную улыбку, морщившую его губы.

Miss Ophelia looked keenly at him, and saw the flush of mortification and repressed vexation, and the sarcastic curl of the lip, as he spoke.

- Мэмми всегда была моей любимицей, - снова заговорила Мари. - Хотела бы я показать ее гардероб вашим служанкам на Севере: шелк, кисея и настоящий батист!

"Now, Mammy has always been a pet with me," said Marie. "I wish some of your northern servants could look at her closets of dresses,-silks and muslins, and one real linen cambric, she has hanging there.

Я не раз целыми днями возилась, делая для нее шляпы, чтобы она могла отправиться на какое-нибудь празднество.

I've worked sometimes whole afternoons, trimming her caps, and getting her ready to go to a party.

С ней всегда очень хорошо обращались и плетью наказывали не больше одного-двух раз за всю ее жизнь.

As to abuse, she don't know what it is. She never was whipped more than once or twice in her whole life.

Она ежедневно получала чай или крепкий кофе с белым сахаром...

She has her strong coffee or her tea every day, with white sugar in it. It's abominable, to be sure; but St. Clare will have high life below-stairs, and they every one of them live just as they please. The fact is, our servants are over-indulged. I suppose it is partly our fault that they are selfish, and act like spoiled children; but I've talked to St. Clare till I am tired." "And I, too," said St. Clare, taking up the morning paper.

Ева, все время слушавшая мать со странным сосредоточенным и углубленным выражением, иногда появлявшимся на ее лице, тихонько подошла к ней и обвила руками ее шею.

Eva, the beautiful Eva, had stood listening to her mother, with that expression of deep and mystic earnestness which was peculiar to her. She walked softly round to her mother's chair, and put her arms round her neck.

- В чем дело, Ева? Что тебе надо?

"Well, Eva, what now?" said Marie.

- Мама, - проговорила девочка, - не могла бы я посидеть около тебя ночь? Одну-единственную ночь?

"Mamma, couldn't I take care of you one night-just one?

Я уверена, что не стала бы тебя расстраивать и не заснула бы... Я так часто не сплю по ночам... лежу и думаю...

I know I shouldn't make you nervous, and I shouldn't sleep. I often lie awake nights, thinking-"

- Какие глупости, дитя! Какие глупости! Странное ты существо, право!

"O, nonsense, child-nonsense!" said Marie; "you are such a strange child!"

- Ты позволишь, мама?

"But may I, mamma?

Мне кажется... - робко добавила она, - мне кажется, что Мэмми не совсем здорова... Она говорила, что с некоторых пор у нее все время болит голова...

I think," she said, timidly, "that Mammy isn't well. She told me her head ached all the time, lately."

- Да, это одна из выдумок Мэмми!

"O, that's just one of Mammy's fidgets!

Мэмми такая же, как и все негры: она способна поднять бог весть какой шум, если у нее заболит голова или палец. Не следует им в этом потворствовать. Ни в каком случае!

Mammy is just like all the rest of them-makes such a fuss about every little headache or finger-ache; it'll never do to encourage it-never!

Для меня это стало принципом! - воскликнула она, обращаясь к Офелии. - Если вы только позволите рабам по всякому поводу жаловаться, вы скоро знать не будете, кого из них слушать!

I'm principled about this matter," said she, turning to Miss Ophelia; "you'll find the necessity of it. If you encourage servants in giving way to every little disagreeable feeling, and complaining of every little ailment, you'll have your hands full.

Я сама никогда не жалуюсь. Никто не знает, как я страдаю... По-моему, долг каждого человека страдать молча. И я молчу.

I never complain myself-nobody knows what I endure. I feel it a duty to bear it quietly, and I do."

Это заявление было столь неожиданным, что в круглых глазах мисс Офелии отразилось безмерное удивление, которое она не в силах была скрыть, тогда как Сен-Клер от души расхохотался.

Miss Ophelia's round eyes expressed an undisguised amazement at this peroration, which struck St. Clare as so supremely ludicrous, that he burst into a loud laugh.

- Сен-Клер всегда смеется, стоит мне лишь намекнуть на мои страдания, - произнесла Мари голосом умирающей мученицы. - Как бы он когда-нибудь не пожалел об этом! Мари поднесла платок к глазам.

"St. Clare always laughs when I make the least allusion to my ill health," said Marie, with the voice of a suffering martyr. "I only hope the day won't come when he'll remember it!" and Marie put her handkerchief to her eyes.

Наступило тягостное молчание.

Of course, there was rather a foolish silence.

Сен-Клер поднялся и, взглянув на часы, сказал, что ему необходимо уйти по делу.

Finally, St. Clare got up, looked at his watch, and said he had an engagement down street.

Ева выбежала за ним. Леди Сен-Клер и Офелия остались за столом одни.

Eva tripped away after him, and Miss Ophelia and Marie remained at the table alone.

- Сен-Клер всегда такой! - сказала Мари, резким движением спрятав платок, как только бесчувственный супруг, на которого этот платок должен был оказать воздействие, скрылся из глаз. - Он и понятия не имеет, как я страдаю все эти годы.

"Now, that's just like St. Clare!" said the latter, withdrawing her handkerchief with somewhat of a spirited flourish when the criminal to be affected by it was no longer in sight. "He never realizes, never can, never will, what I suffer, and have, for years.

Он был бы прав, если бы я когда-нибудь жаловалась или говорила о себе.

If I was one of the complaining sort, or ever made any fuss about my ailments, there would be some reason for it.

Мужчинам надоедают плаксивые, вечно ноющие жены.

Men do get tired, naturally, of a complaining wife.

Но я молчала, я покорилась своей судьбе... Да, покорилась. И Сен-Клеру стало казаться, что я все могу перенести.

But I've kept things to myself, and borne, and borne, till St. Clare has got in the way of thinking I can bear anything."

Мисс Офелия не могла придумать подходящего ответа.

Miss Ophelia did not exactly know what she was expected to answer to this.

Пока она размышляла, Мари утирала слезы и, казалось, разглаживала перышки, словно голубка после дождя. Тут же она завела с Офелией хозяйственный разговор о посуде, о мебели, о запасах - другими словами, обо всем, что Офелия должна была взять в свои руки. При этом она осыпала ее таким множеством советов и наставлений, что голова менее устойчивая, чем голова мисс Офелии, наверняка бы не выдержала.

While she was thinking what to say, Marie gradually wiped away her tears, and smoothed her plumage in a general sort of way, as a dove might be supposed to make toilet after a shower, and began a housewifely chat with Miss Ophelia, concerning cupboards, closets, linen-presses, store-rooms, and other matters, of which the latter was, by common understanding, to assume the direction,-giving her so many cautious directions and charges, that a head less systematic and business-like than Miss Ophelia's would have been utterly dizzied and confounded.

- Ну вот, - сказала в заключение Мари, - мне кажется, я вам все объяснила. И как только у меня снова наступит ухудшение, вы будете иметь возможность действовать, не спрашивая меня ни о чем. Но прошу вас, приглядывайте за Евой. За ней нужно следить.

"And now," said Marie, "I believe I've told you everything; so that, when my next sick turn comes on, you'll be able to go forward entirely, without consulting me;-only about Eva,-she requires watching."

- По-моему, она чудесный ребенок, - ответила мисс Офелия. - Мне за всю мою жизнь не приходилось видеть лучшего.

"She seems to be a good child, very," said Miss Ophelia; "I never saw a better child."

- Она очень странная... очень странная! -протянула Мари. - У нее так много причуд... Она совсем не похожа на меня. - Мари вздохнула, словно бы подтверждая нечто очень печальное.

"Eva's peculiar," said her mother, "very. There are things about her so singular; she isn't like me, now, a particle;" and Marie sighed, as if this was a truly melancholy consideration.

"Какое счастье, что не похожа", - подумала в это время Офелия, но из предосторожности не высказала своего мнения вслух.

Miss Ophelia in her own heart said, "I hope she isn't," but had prudence enough to keep it down.

- Ева всегда любила общество слуг, - продолжала Мари. - Господи, это, конечно, бывает у многих детей.

"Eva always was disposed to be with servants; and I think that well enough with some children.

Я сама в детстве в усадьбе отца играла с маленькими негритятами.

Now, I always played with father's little negroes-it never did me any harm.

Но Ева способна становиться на равную ногу со всеми, с кем только имеет дело.

But Eva somehow always seems to put herself on an equality with every creature that comes near her.

Мне до сих пор не удалось ее отучить от этого, так как Сен-Клер потворствует ее капризам.

It's a strange thing about the child. I never have been able to break her of it. St. Clare, I believe, encourages her in it.

Сен-Клер балует в своем доме всех... кроме собственной жены.

The fact is, St. Clare indulges every creature under this roof but his own wife."

Мисс Офелия по-прежнему хранила молчание.

Again Miss Ophelia sat in blank silence.

- С рабами, - заговорила снова Мари, - можно держаться только так: их нужно заставлять чувствовать, что они низшие существа, - это прежде всего, и затем крепко держать в руках.

"Now, there's no way with servants," said Marie, "but to put them down, and keep them down. It was always natural to me, from a child. Eva is enough to spoil a whole house-full. What she will do when she comes to keep house herself, I'm sure I don't know. I hold to being kind to servants-I always am; but you must make 'em know their place. Eva never does; there's no getting into the child's head the first beginning of an idea what a servant's place is! You heard her offering to take care of me nights, to let Mammy sleep! That's just a specimen of the way the child would be doing all the time, if she was left to herself." "Why," said Miss Ophelia, bluntly,

- Но вы все же допускаете, - неожиданно резко спросила Офелия, - что рабы - это люди и им нужен отдых, когда они устают?

"I suppose you think your servants are human creatures, and ought to have some rest when they are tired."

- Разумеется, разумеется.

"Certainly, of course.

Я хочу, чтобы у них было все, что им по справедливости полагается, все, чего требуют приличия... Мэмми может поспать... не сейчас, так в другое время. Тут нет ничего сложного.

I'm very particular in letting them have everything that comes convenient,-anything that doesn't put one at all out of the way, you know. Mammy can make up her sleep, some time or other; there's no difficulty about that.

Я не видела другой такой сони, как она. Спит сидя, стоя, за работой - где придется.

She's the sleepiest concern that ever I saw; sewing, standing, or sitting, that creature will go to sleep, and sleep anywhere and everywhere.

Не беспокойтесь, она не умрет от отсутствия сна!

No danger but Mammy gets sleep enough.

Но, знаете, обращаться с неграми, как с экзотическими растениями или с китайским фарфором, просто смешно! - сказала она, опускаясь на мягкие подушки кушетки и поднося к носу хрустальный флакон с ароматической солью.

But this treating servants as if they were exotic flowers, or china vases, is really ridiculous," said Marie, as she plunged languidly into the depths of a voluminous and pillowy lounge, and drew towards her an elegant cut-glass vinaigrette.

- Вот видите, - проговорила она вдруг угасающим голосом, - видите, кузина Офелия, я не часто говорю о себе, у меня нет этой привычки.

"You see," she continued, in a faint and lady-like voice, like the last dying breath of an Arabian jessamine, or something equally ethereal, "you see, Cousin Ophelia, I don't often speak of myself.

Я этого не люблю... Да по правде сказать, у меня нет на это сил.

It isn't my habit; 't isn't agreeable to me. In fact, I haven't strength to do it.

Но есть вопросы, в которых мы расходимся с Сен-Клером.

But there are points where St. Clare and I differ.

Сен-Клер никогда не понимал и не ценил меня.

St. Clare never understood me, never appreciated me.

Я думаю, что это связано с состоянием моего здоровья.

I think it lies at the root of all my ill health.

Мужчины ведь эгоисты. Это свойственно им по природе. Они не понимают женщин...

St. Clare means well, I am bound to believe; but men are constitutionally selfish and inconsiderate to woman. That, at least, is my impression."

Мисс Офелия, осторожная, как все жители Новой Англии, больше всего на свете боялась впутываться в чужие семейные дрязги. Она поняла, что ей грозит чересчур откровенное признание. Лицо ее мгновенно приняло непроницаемое выражение. Она вытащила из своей рабочей корзинки чулок длиной чуть не в полтора ярда и энергично заработала спицами. Ее губы сжались так крепко, словно желали выразить:

Miss Ophelia, who had not a small share of the genuine New England caution, and a very particular horror of being drawn into family difficulties, now began to foresee something of this kind impending; so, composing her face into a grim neutrality, and drawing out of her pocket about a yard and a quarter of stocking, which she kept as a specific against what Dr. Watts asserts to be a personal habit of Satan when people have idle hands, she proceeded to knit most energetically, shutting her lips together in a way that said, as plain as words could,

"Вы хотите вызвать меня на разговор?

"You needn't try to make me speak.

Но вам не удастся впутать меня в ваши дела!" Лицо ее выражало столько же сочувствия, сколько мог бы выразить каменный лев.

I don't want anything to do with your affairs,"-in fact, she looked about as sympathizing as a stone lion.

Но Мари не обратила на это внимания.

But Marie didn't care for that.

Она нашла себе слушателя, ей хотелось говорить, и этого было для нее достаточно. Она еще раз понюхала флакон, черпая в нем силы, и продолжала:

She had got somebody to talk to, and she felt it her duty to talk, and that was enough; and reinforcing herself by smelling again at her vinaigrette, she went on.

- Вы понимаете... выходя за Сен-Клера, я принесла ему в приданое мои денежные средства и моих рабов. Поэтому я вправе распоряжаться ими так, как считаю нужным.

"You see, I brought my own property and servants into the connection, when I married St. Clare, and I am legally entitled to manage them my own way.

У Сен-Клера - свое состояние и свои рабы. Пусть обращается с ними, как ему заблагорассудится. Но в мои дела пусть не вмешивается!

St. Clare had his fortune and his servants, and I'm well enough content he should manage them his way; but St. Clare will be interfering.

У него по многим вопросам самые дикие взгляды... в особенности на то, как следует обращаться с рабами.

He has wild, extravagant notions about things, particularly about the treatment of servants.

Он ведет себя по отношению к ним так, будто они ему дороже меня. Он позволяет им делать все, что им вздумается.

He really does act as if he set his servants before me, and before himself, too; for he lets them make him all sorts of trouble, and never lifts a finger.

Вы и представить себе не можете, он иногда бывает ужасен!

Now, about some things, St. Clare is really frightful-he frightens me-good-natured as he looks, in general.

Он установил такой порядок, что в этом доме никто не может быть наказан иначе... как лично им или лично мною. Это было сказано в таком тоне, что я не смею нарушить его запрета.

Now, he has set down his foot that, come what will, there shall not be a blow struck in this house, except what he or I strike; and he does it in a way that I really dare not cross him.

Вы сами можете судить, к чему это привело. Он никогда не поднимает руки на слуг, хотя бы они бог ведает что позволяли себе. Что же касается меня... Вы сами понимаете, как жестоко было бы требовать от меня такого напряжения сил.

Well, you may see what that leads to; for St. Clare wouldn't raise his hand, if every one of them walked over him, and I-you see how cruel it would be to require me to make the exertion.

Рабы - это взрослые дети.

Now, you know these servants are nothing but grown-up children."

- Мне об этом, слава богу, ничего не известно! -сухо заметила Офелия.

"I don't know anything about it, and I thank the Lord that I don't!" said Miss Ophelia, shortly.

- Но вам придется всему этому научиться, если вы останетесь здесь.

"Well, but you will have to know something, and know it to your cost, if you stay here. You don't know what a provoking, stupid, careless, unreasonable, childish, ungrateful set of wretches they are." Marie seemed wonderfully supported, always, when she got upon this topic; and she now opened her eyes, and seemed quite to forget her languor.

Вам трудно даже представить себе, каким тяжким испытаниям они ежедневно и ежечасно подвергают хозяек дома.

"You don't know, and you can't, the daily, hourly trials that beset a housekeeper from them, everywhere and every way.

А жаловаться Сен-Клеру бесполезно.

But it's no use to complain to St. Clare. He talks the strangest stuff.

Он говорит, что это мы сделали их тем, что? они есть, и что мы должны с этим мириться.

He says we have made them what they are, and ought to bear with them.

Он говорит, что мы виновны в их пороках и жестоко было бы их наказывать.

He says their faults are all owing to us, and that it would be cruel to make the fault and punish it too.

Он говорит, что мы на их месте были бы не лучше... Как будто нас можно сравнивать с ними!

He says we shouldn't do any better, in their place; just as if one could reason from them to us, you know."

- Но не думаете ли вы, - резко сказала мисс Офелия, - что бог сотворил их из той же плоти, что и нас?

"Don't you believe that the Lord made them of one blood with us?" said Miss Ophelia, shortly.

- Ну, конечно, не думаю!

"No, indeed not I!

Вы шутите, должно быть?

A pretty story, truly!

Ведь это низшая раса!

They are a degraded race."

- А не кажется ли вам, - с возрастающим возмущением воскликнула Офелия, - что все же это люди, живые люди?

"Don't you think they've got immortal souls?" said Miss Ophelia, with increasing indignation.

- Я этого не отрицаю, - зевнув, произнесла Мари. -Об этом ведь никто не спорит.

"O, well," said Marie, yawning, "that, of course-nobody doubts that.

Но сравнивать их души с нашими - об этом, разумеется, и речи быть не может.

But as to putting them on any sort of equality with us, you know, as if we could be compared, why, it's impossible!

Сен-Клер, правда, доходит до того, что готов утверждать, будто разлучить Мэмми с ее мужем -это все равно, что разлучить меня с ним.

Now, St. Clare really has talked to me as if keeping Mammy from her husband was like keeping me from mine. There's no comparing in this way. Mammy couldn't have the feelings that I should.

Сколько я ни твержу ему, что тут большая разница, он ее не видит, не признает.

It's a different thing altogether,-of course, it is,-and yet St. Clare pretends not to see it.

Это все равно, как если б сказать, что Мэмми своих грязнушек-ребят любит так, как я люблю Еву.

And just as if Mammy could love her little dirty babies as I love Eva!

И тем не менее Сен-Клер холодно, настойчиво требовал, чтобы я, такая больная и слабая, отпустила Мэмми и заменила ее другой служанкой... Я редко проявляю свои чувства, но на этот раз я вышла из себя. Да, даже я...

Yet St. Clare once really and soberly tried to persuade me that it was my duty, with my weak health, and all I suffer, to let Mammy go back, and take somebody else in her place. That was a little too much even for me to bear. I don't often show my feelings, I make it a principle to endure everything in silence; it's a wife's hard lot, and I bear it. But I did break out, that time; so that he has never alluded to the subject since. But I know by his looks, and little things that he says, that he thinks so as much as ever; and it's so trying, so provoking!"

Казалось, мисс Офелия не сдержится и заговорит. Длинные спицы в ее руках задвигались так быстро и гневно, что это должно было обратить на себя внимание собеседницы, если бы та способна была замечать что-либо.

Miss Ophelia looked very much as if she was afraid she should say something; but she rattled away with her needles in a way that had volumes of meaning in it, if Marie could only have understood it.

- Теперь вам должно быть ясно, чем вам придется управлять... Дом, в котором нет ни правил, ни порядка, где рабы получают все, что хотят, делают, что хотят. Разве только за исключением тех случаев, когда у меня хватает силы... Иногда я пускаю в ход мой хлыст, плетенный из бычьих жил, но такое напряжение убивает меня.

"So, you just see," she continued, "what you've got to manage. A household without any rule; where servants have it all their own way, do what they please, and have what they please, except so far as I, with my feeble health, have kept up government. I keep my cowhide about, and sometimes I do lay it on; but the exertion is always too much for me.

Ах, если б только Сен-Клер поступал, как все!

If St. Clare would only have this thing done as others do-"

- А как именно?

"And how's that?"

- Отправил бы их в исправительный дом для сечения или в любое другое место, где их наказывают кнутом.

"Why, send them to the calaboose, or some of the other places to be flogged.

Другого способа нет.

That's the only way.

Если бы не мое слабое здоровье, я управляла бы вдвое энергичнее Сен-Клера.

If I wasn't such a poor, feeble piece, I believe I should manage with twice the energy that St. Clare does."

- Как же он поступает?

"And how does St. Clare contrive to manage?" said Miss Ophelia.

Вы говорили, что он никогда никого не бьет?

"You say he never strikes a blow."

- Господи! Мужчины как-то по-особому умеют приказывать. Это им как-то легко дается. И затем... поглядите в глаза Сен-Клеру, в его взгляде есть что-то странное. В этом взгляде, когда он недоволен, как будто сверкает молния.

"Well, men have a more commanding way, you know; it is easier for them; besides, if you ever looked full in his eye, it's peculiar,-that eye,-and if he speaks decidedly, there's a kind of flash. I'm afraid of it, myself; and the servants know they must mind. I couldn't do as much by a regular storm and scolding as St. Clare can by one turn of his eye, if once he is in earnest.

Когда Сен-Клер здесь, никто не осмелится шуметь.

O, there's no trouble about St. Clare; that's the reason he's no more feeling for me.

Но когда бразды правления будут в ваших руках, вы увидите, что без строгости не обойтись. Они такие скверные, такие лицемерные, такие ленивые!

But you'll find, when you come to manage, that there's no getting along without severity,-they are so bad, so deceitful, so lazy."

- Ах, все та же старая песня! - проговорил Сен-Клер, неожиданно входя в комнату. - Как дорого на Страшном суде придется этим несчастным расплачиваться за все, особенно за лень!

"The old tune," said St. Clare, sauntering in. "What an awful account these wicked creatures will have to settle, at last, especially for being lazy!

Это совершенно непростительно, особенно принимая во внимание, что мы, как вы имели возможность убедиться, подаем им в этом отношении самый благой пример, - закончил он, во весь рост растягиваясь на кушетке напротив своей жены.

You see, cousin," said he, as he stretched himself at full length on a lounge opposite to Marie, "it's wholly inexcusable in them, in the light of the example that Marie and I set them,-this laziness."

- Какой вы злой, Сен-Клер!

"Come, now, St. Clare, you are too bad!" said Marie.

- Да что вы?

"Am I, now?

А мне представлялось, что я очень любезен, поддерживая вас во всем, что вы говорите!

Why, I thought I was talking good, quite remarkably for me.

Как я, впрочем, делаю всегда.

I try to enforce your remarks, Marie, always."

- Вы отлично знаете, Сен-Клер, что это вовсе не так!

"You know you meant no such thing, St. Clare," said Marie.

- Значит, я ошибся.

"O, I must have been mistaken, then.

Благодарю за то, что вы меня поправили, дорогая!

Thank you, my dear, for setting me right."

- Ах, вы стараетесь нарочно рассердить меня!

"You do really try to be provoking," said Marie.

- Ну, не надо, Мари. Сегодня очень жарко! Я долго бранился с Адольфом, и это меня ужасно утомило. Разреши мне отдохнуть в свете твоей ласковой улыбки.

"O, come, Marie, the day is growing warm, and I have just had a long quarrel with Dolph, which has fatigued me excessively; so, pray be agreeable, now, and let a fellow repose in the light of your smile."

- Что у вас произошло с Адольфом?

"What's the matter about Dolph?" said Marie. "That fellow's impudence has been growing to a point that is perfectly intolerable to me. I only wish I had the undisputed management of him a while. I'd bring him down!" "What you say, my dear, is marked with your usual acuteness and good sense," said St. Clare. "As to Dolph, the case is this: that he has so long been engaged in imitating my graces and perfections, that he has, at last, really mistaken himself for his master; and I have been obliged to give him a little insight into his mistake." "How?" said Marie.

- Мне пришлось довести до его сознания, что я желал бы сохранить для собственного моего употребления хоть кое-что из моего платья. Затем мне пришлось ограничить чрезмерное потребление им одеколона.

"Why, I was obliged to let him understand explicitly that I preferred to keep some of my clothes for my own personal wearing; also, I put his magnificence upon an allowance of cologne-water, and actually was so cruel as to restrict him to one dozen of my cambric handkerchiefs.

Адольф был возмущен, и мне пришлось отечески увещевать его, пока он не успокоился.

Dolph was particularly huffy about it, and I had to talk to him like a father, to bring him round."

- Ах, Сен-Клер! Ведь это недопустимая снисходительность! Когда вы наконец научитесь обращаться с рабами!

"O! St. Clare, when will you learn how to treat your servants? It's abominable, the way you indulge them!" said Marie.

- Подумаешь, какая трагедия, если какой-нибудь жалкий раб желает походить на своего господина! Если я так дурно воспитал его, что пределом счастья для него является одеколон, то почему бы не предоставить ему возможность им наслаждаться!

"Why, after all, what's the harm of the poor dog's wanting to be like his master; and if I haven't brought him up any better than to find his chief good in cologne and cambric handkerchiefs, why shouldn't I give them to him?"

- Но почему вы его не воспитали лучше? -спросила Офелия с оттенком вызова.

"And why haven't you brought him up better?" said Miss Ophelia, with blunt determination.

- Это чересчур утомительно. О сестрица, сестрица, лень способна погубить больше душ, чем вы способны спасти.

"Too much trouble,-laziness, cousin, laziness,-which ruins more souls than you can shake a stick at.

Если б не лень, даже я мог бы стать ангелом.

If it weren't for laziness, I should have been a perfect angel, myself.

Я склонен думать, что лень и есть именно то, что ваш старый доктор Ботерем в Вермонте называл "эссенцией нравственного падения".

I'm inclined to think that laziness is what your old Dr. Botherem, up in Vermont, used to call the 'essence of moral evil.' It's an awful consideration, certainly."

- Мне кажется, - сказала Офелия, - что вы все, рабовладельцы, несете страшную ответственность.

"I think you slaveholders have an awful responsibility upon you," said Miss Ophelia.

Я бы ни за какие блага не согласилась взять ее на себя.

"I wouldn't have it, for a thousand worlds.

Вы обязаны воспитывать ваших рабов, обязаны обращаться с ними как с человеческими существами, видеть в них взрослых людей, а не ребят каких-то!

You ought to educate your slaves, and treat them like reasonable creatures,-like immortal creatures, that you've got to stand before the bar of God with.

Так я считаю. Долго сдерживаемая горячность мисс Офелии вырвалась наконец наружу.

That's my mind," said the good lady, breaking suddenly out with a tide of zeal that had been gaining strength in her mind all the morning.

- Будет вам, будет! - произнес Сен-Клер, вставая. -Разве вы знаете нас?

"O! come, come," said St. Clare, getting up quickly; "what do you know about us?"

И, усевшись за рояль, он заиграл что-то веселое.

And he sat down to the piano, and rattled a lively piece of music.

Сен-Клер был очень музыкален.

St. Clare had a decided genius for music.

Игра его поражала четкостью и блеском. Пальцы его легко скользили по клавишам.

His touch was brilliant and firm, and his fingers flew over the keys with a rapid and bird-like motion, airy, and yet decided.

Он сыграл подряд несколько веселых вещиц, словно человек, желающий поднять собственное настроение.

He played piece after piece, like a man who is trying to play himself into a good humor.

Затем он внезапно прервал игру. - Признаюсь, сестрица, - весело сказал он, - что слова ваши -чистое золото, и вы выполнили ваш долг. Мое уважение к вам еще возросло.

After pushing the music aside, he rose up, and said, gayly, "Well, now, cousin, you've given us a good talk and done your duty; on the whole, I think the better of you for it.

Не сомневаюсь, что вы только что показали нам алмаз истины, драгоценный камень чистейшей воды... Но лучи его сначала ослепили меня, и я не сразу сумел его оценить.

I make no manner of doubt that you threw a very diamond of truth at me, though you see it hit me so directly in the face that it wasn't exactly appreciated, at first."

- Что касается меня, - сказала Мари, - то я не разделяю мнения кузины Офелии.

"For my part, I don't see any use in such sort of talk," said Marie.

Пусть мне покажут хоть кого-нибудь, кто делал бы для своих рабов больше, чем мы! Но все это не впрок! Даже наоборот: они от этого только хуже становятся.

"I'm sure, if anybody does more for servants than we do, I'd like to know who; and it don't do 'em a bit good,-not a particle,-they get worse and worse.

А поучать их? Так уж я ли не поучала! Я до хрипоты твердила им, в чем заключается их долг. Всему, всему учила их! Им разрешено даже ходить в церковь, хоть они там ни звука и не понимают. Так что, в сущности, это напрасный труд, как вам легко будет убедиться.

As to talking to them, or anything like that, I'm sure I have talked till I was tired and hoarse, telling them their duty, and all that; and I'm sure they can go to church when they like, though they don't understand a word of the sermon, more than so many pigs,-so it isn't of any great use for them to go, as I see; but they do go, and so they have every chance; but, as I said before, they are a degraded race, and always will be, and there isn't any help for them; you can't make anything of them, if you try. You see, Cousin Ophelia, I've tried, and you haven't; I was born and bred among them, and I know."

Офелия подумала, что и так слишком много сказала. Она не ответила.

Miss Ophelia thought she had said enough, and therefore sat silent.

Сен-Клер принялся что-то насвистывать.

St. Clare whistled a tune.

- Огюстэн, прошу вас не свистеть. У меня заболит голова.

"St. Clare, I wish you wouldn't whistle," said Marie; "it makes my head worse."

- Я уже перестал.

"I won't," said St. Clare.

Чем бы я еще мог быть вам приятен?

"Is there anything else you wouldn't wish me to do?"

- Вы могли бы проявить хоть некоторое сочувствие к моим страданиям. Но вы никогда не считались с ними!

"I wish you would have some kind of sympathy for my trials; you never have any feeling for me."

- О жестокий ангел!

"My dear accusing angel!" said St. Clare.

- Ваш тон раздражает меня!

"It's provoking to be talked to in that way."

- Так объясните, как мне разговаривать с вами.

"Then, how will you be talked to?

Скажите мне - как, и я охотно повинуюсь.

I'll talk to order,-any way you'll mention,-only to give satisfaction."

Веселые взрывы смеха, доносившиеся со двора, проникли сквозь тяжелые шелковые шторы.

A gay laugh from the court rang through the silken curtains of the verandah.

Сен-Клер вышел на веранду, раздвинул занавески и тоже рассмеялся.

St. Clare stepped out, and lifting up the curtain, laughed too.

- В чем дело? - спросила мисс Офелия.

"What is it?" said Miss Ophelia, coming to the railing.

Том сидел на дворе на низкой дерновой скамейке. Все петли на его куртке были украшены цветами жасмина. Радостная, улыбающаяся Ева собиралась обвить его шею гирляндой из роз. Справившись со своей задачей, она, словно прирученная птичка, забралась на колени старого негра.

There sat Tom, on a little mossy seat in the court, every one of his button-holes stuck full of cape jessamines, and Eva, gayly laughing, was hanging a wreath of roses round his neck; and then she sat down on his knee, like a chip-sparrow, still laughing.

- Ах, Том, какой ты сейчас смешной!

"O, Tom, you look so funny!"

Том, как всегда, улыбавшийся своей спокойной и доброй улыбкой, казалось, был так же восхищен, как и его юная хозяйка.

Tom had a sober, benevolent smile, and seemed, in his quiet way, to be enjoying the fun quite as much as his little mistress. He lifted his eyes, when he saw his master, with a half-deprecating, apologetic air.

- Как вы можете допускать подобные вещи! - с возмущением проговорила мисс Офелия.

"How can you let her?" said Miss Ophelia.

- А что же тут дурного? - спросил Сен-Клер.

"Why not?" said St. Clare.

- Как вам сказать... не знаю, но меня это просто пугает!

"Why, I don't know, it seems so dreadful!"

- Вам отлично известно, что ребенок без всякого риска может, если ему вздумается, приласкать большого пса, даже... если он черен. А если это существо мыслящее, рассуждающее, обладающее, как вы недавно подчеркивали, бессмертной душой? Вы дрожите, признайтесь, сестрица!

"You would think no harm in a child's caressing a large dog, even if he was black; but a creature that can think, and reason, and feel, and is immortal, you shudder at; confess it, cousin.

Я хорошо знаю вас, американцев-северян.

I know the feeling among some of you northerners well enough.

Нам хвастать особенно нечем, но у нас привычка создает то, что, собственно, должно бы происходить под влиянием нравственного чувства. Привычка преодолевает предрассудки.

Not that there is a particle of virtue in our not having it; but custom with us does what Christianity ought to do,-obliterates the feeling of personal prejudice.

Это наблюдение вынесено мною из поездок по Северу.

I have often noticed, in my travels north, how much stronger this was with you than with us.

Вы, северяне, относитесь к неграм, как к жабам или змеям... а на словах возмущаетесь их тяжким положением.

You loathe them as you would a snake or a toad, yet you are indignant at their wrongs.

Вы не желаете, чтобы их истязали, но вы не желаете также иметь с ними что-либо общее.

You would not have them abused; but you don't want to have anything to do with them yourselves.

Вы хотели бы выслать их всех в Африку, лишь бы не видеть их, не ощущать их присутствия... Зато им вслед вы готовы направить парочку миссионеров, возложив на этих пастырей обязанность обратить их на путь истины.

You would send them to Africa, out of your sight and smell, and then send a missionary or two to do up all the self-denial of elevating them compendiously.

Разве я не прав, кузина?

Isn't that it?"

- Кое-какая правда в ваших словах есть, -промолвила мисс Офелия, немного подумав.

"Well, cousin," said Miss Ophelia, thoughtfully, "there may be some truth in this."

- Что было бы с этими несчастными, - сказал Сен-Клер, опираясь на перила балкона и глядя на Еву, которая носилась по двору, увлекая за собою Тома, - если бы не было детей?

"What would the poor and lowly do, without children?" said St. Clare, leaning on the railing, and watching Eva, as she tripped off, leading Tom with her.

Одни лишь маленькие дети проявляют истинный демократизм.

"Your little child is your only true democrat.

Поглядите на Еву: для нее Том - герой. Сказки его кажутся ей изумительными, его песни доставляют ей больше наслаждения, чем любая опера. Его карман, наполненный всякими безделушками, представляется ей кладезем неслыханных сокровищ, а он сам для нее - самый замечательный Том из всех, которые когда-либо существовали... Да, Ева одна из тех прекрасных роз, которые господь уронил на землю на радость сирых и угнетенных.

Tom, now is a hero to Eva; his stories are wonders in her eyes, his songs and Methodist hymns are better than an opera, and the traps and little bits of trash in his pocket a mine of jewels, and he the most wonderful Tom that ever wore a black skin. This is one of the roses of Eden that the Lord has dropped down expressly for the poor and lowly, who get few enough of any other kind."

- Знаете, кузен, - воскликнула мисс Офелия, -слушая вас, можно предположить, что вы религиозны!

"It's strange, cousin," said Miss Ophelia, "one might almost think you were a professor, to hear you talk." "A professor?" said St. Clare. "Yes; a professor of religion."

- К сожалению, дорогая, вы несколько ошибаетесь.

"Not at all; not a professor, as your town-folks have it; and, what is worse, I'm afraid, not a practiser, either."

- Что же заставляет вас так говорить?

"What makes you talk so, then?"

- Говорить легче всего, - с улыбкой произнес Сен-Клер. - Шекспир, если не ошибаюсь, вложил в уста одного из своих героев:

"Nothing is easier than talking," said St. Clare. "I believe Shakespeare makes somebody say,

"Легче мне научить добру двадцать человек, чем быть одним из двадцати, которые последуют моим поучениям". Великолепная штука -разделение труда!

'I could sooner show twenty what were good to be done, than be one of the twenty to follow my own showing.' [15] Nothing like division of labor.

Мое дело, кузина, проповедовать, ваше -проводить мои принципы в жизнь.

My forte lies in talking, and yours, cousin, lies in doing."

Как видно из вышеизложенного, Тому нечего было жаловаться на свою теперешнюю жизнь. Привязанность к нему Еванджелины, признательность, свойственная ее благородному характеру, заставили ее попросить отца приставить к ней Тома для личных услуг. Том получил распоряжение бросать всякое другое дело, как только его потребует мисс Ева.

In Tom's external situation, at this time, there was, as the world says, nothing to complain of Little Eva's fancy for him-the instinctive gratitude and loveliness of a noble nature-had led her to petition her father that he might be her especial attendant, whenever she needed the escort of a servant, in her walks or rides; and Tom had general orders to let everything else go, and attend to Miss Eva whenever she wanted him,-orders which our readers may fancy were far from disagreeable to him.

Нетрудно себе представить, что он с радостью подчинился этому приказанию.

He was kept well dressed, for St. Clare was fastidiously particular on this point.

Работа на конюшне не обременяла Тома. В его подчинении находилось несколько слуг. Он только присматривал за порядком. Мари Сен-Клер заявила, что не потерпит, чтобы от него пахло лошадьми, когда он приближается к ней. Поэтому она потребовала, чтобы на Тома не возлагалось никакой работы, последствия которой могли бы вредно повлиять на ее нервную систему. Она не в состоянии переносить скверного запаха!

His stable services were merely a sinecure, and consisted simply in a daily care and inspection, and directing an under-servant in his duties; for Marie St. Clare declared that she could not have any smell of the horses about him when he came near her, and that he must positively not be put to any service that would make him unpleasant to her, as her nervous system was entirely inadequate to any trial of that nature; one snuff of anything disagreeable being, according to her account, quite sufficient to close the scene, and put an end to all her earthly trials at once.

Том в своем суконном, тщательно вычищенном черном костюме, в касторовой шляпе на голове, в сверкающих ботфортах, со спокойным, добродушным лицом имел очень внушительный вид.

Tom, therefore, in his well-brushed broadcloth suit, smooth beaver, glossy boots, faultless wristbands and collar, with his grave, good-natured black face, looked respectable enough to be a Bishop of Carthage, as men of his color were, in other ages.

Он жил в красивом доме, и это было ему приятно: он спокойно наслаждался пением птиц, видом цветов и фонтана, красотой двора. Картины, люстры, роскошь гостиной - все это в его глазах превращало этот дом в настоящий дворец Аладдина.

Then, too, he was in a beautiful place, a consideration to which his sensitive race was never indifferent; and he did enjoy with a quiet joy the birds, the flowers, the fountains, the perfume, and light and beauty of the court, the silken hangings, and pictures, and lustres, and statuettes, and gilding, that made the parlors within a kind of Aladdin's palace to him. If ever Africa shall show an elevated and cultivated race,-and come it must, some time, her turn to figure in the great drama of human improvement.-life will awake there with a gorgeousness and splendor of which our cold western tribes faintly have conceived. In that far-off mystic land of gold, and gems, and spices, and waving palms, and wondrous flowers, and miraculous fertility, will awake new forms of art, new styles of splendor; and the negro race, no longer despised and trodden down, will, perhaps, show forth some of the latest and most magnificent revelations of human life. Certainly they will, in their gentleness, their lowly docility of heart, their aptitude to repose on a superior mind and rest on a higher power, their childlike simplicity of affection, and facility of forgiveness. In all these they will exhibit the highest form of the peculiarly Christian life, and, perhaps, as God chasteneth whom he loveth, he hath chosen poor Africa in the furnace of affliction, to make her the highest and noblest in that kingdom which he will set up, when every other kingdom has been tried, and failed; for the first shall be last, and the last first.

В одно прекрасное воскресное утро Мари Сен-Клер, стоя в нарядном платье на ступеньках веранды и застегивая бриллиантовый браслет на узкой и изящной руке, собиралась в полном блеске - в шелку, кружевах и бриллиантах -отправиться в одну из самых модных церквей, чтобы проявить там свое благочестие.

Was this what Marie St. Clare was thinking of, as she stood, gorgeously dressed, on the verandah, on Sunday morning, clasping a diamond bracelet on her slender wrist? Most likely it was. Or, if it wasn't that, it was something else; for Marie patronized good things, and she was going now, in full force,-diamonds, silk, and lace, and jewels, and all,-to a fashionable church, to be very religious.

Мари Сен-Клер приняла раз навсегда за правило по воскресеньям быть благочестивой.

Marie always made a point to be very pious on Sundays.

Стоило посмотреть на нее, такую стройную, нарядную, воздушную и гибкую, окутанную, словно туманом, прозрачной паутиной своей кружевной накидки! Какое очаровательное создание! Ее мысли были, наверно, столь же прекрасны, как и она сама.

There she stood, so slender, so elegant, so airy and undulating in all her motions, her lace scarf enveloping her like a mist. She looked a graceful creature, and she felt very good and very elegant indeed.

Мисс Офелия, стоявшая рядом с ней на крыльце, казалась полной противоположностью своей обворожительной родственницы. Она была костлява, угловата и казалась нескладной. Но она тоже была окружена своей собственной атмосферой, которая ощущалась так же ясно, как и прелесть ее соседки.

Miss Ophelia stood at her side, a perfect contrast. It was not that she had not as handsome a silk dress and shawl, and as fine a pocket-handkerchief; but stiffness and squareness, and bolt-uprightness, enveloped her with as indefinite yet appreciable a presence as did grace her elegant neighbor; not the grace of God, however,-that is quite another thing!

- Где Ева? - спросила Мари.

"Where's Eva?" said Marie.

- Она задержалась на лестнице. Ей нужно было что-то сказать Мэмми.

"The child stopped on the stairs, to say something to Mammy."

Что же Еве понадобилось сказать Мэмми?

And what was Eva saying to Mammy on the stairs?

Послушайте ее, читатель, и вы поймете многое, чего не дано было понять миссис Сен-Клер.

Listen, reader, and you will hear, though Marie does not.

- Мэмми, дорогая моя, я знаю, что у тебя болит голова, - торопливо говорила девочка.

"Dear Mammy, I know your head is aching dreadfully."

- Как вы добры, мисс Ева. Последнее время у меня всегда болит голова... Но это пустяки.

"Lord bless you, Miss Eva! my head allers aches lately. You don't need to worry."

- Ты сейчас прогуляешься, и тебе станет легче. - И Ева обхватила ее шею руками. - Вот, Мэмми, возьми мой флакончик с нюхательной солью!

"Well, I'm glad you're going out; and here,"-and the little girl threw her arms around her,-"Mammy, you shall take my vinaigrette."

- Да что вы, этот красивый золотой флакончик?!

"What! your beautiful gold thing, thar, with them diamonds!

О господи! Нет, мисс, я не смею взять его!

Lor, Miss, 't wouldn't be proper, no ways."

- Но почему?

"Why not?

Тебе он нужен, а мне нисколько.

You need it, and I don't.

Мама всегда употребляет такой флакон, когда у нее болит голова.

Mamma always uses it for headache, and it'll make you feel better.

Возьми его, тебе будет легче! Возьми, пожалуйста, чтобы доставить мне удовольствие!

No, you shall take it, to please me, now."

- Как она говорит, золотко мое! - прошептала Мэмми, в то время как Ева засовывала ей за пазуху флакончик. Затем девочка расцеловала служанку и со всех ног бросилась вниз по лестнице.

"Do hear the darlin talk!" said Mammy, as Eva thrust it into her bosom, and kissing her, ran down stairs to her mother.

- Кто тебя так задержал? - резко спросила мать.

"What were you stopping for?"

- У Мэмми болит голова, я отдала ей мой флакончик, чтобы она взяла его с собой в церковь, - проговорила Ева.

"I was just stopping to give Mammy my vinaigrette, to take to church with her."

- Как, золотой флакон? Ты отдала его Мэмми? -воскликнула Мари, топнув ногой. - Когда ты наконец научишься прилично вести себя!

"Eva" said Marie, stamping impatiently,-"your gold vinaigrette to Mammy! When will you learn what's proper?

Вернись немедленно и возьми его назад.

Go right and take it back this moment!"

Девочка, опустив глаза и жалобно скривив губы, направилась к лестнице.

Eva looked downcast and aggrieved, and turned slowly.

- Не надо, Мари, - сказал подошедший к ней Сен-Клер. - Предоставьте ребенку свободу, пусть делает как хочет.

"I say, Marie, let the child alone; she shall do as she pleases," said St. Clare.

- Ах, Огюстэн, как же она станет жить, когда вырастет!

"St. Clare, how will she ever get along in the world?" said Marie.

- Один бог знает, но путь в рай она найдет, вероятно, легче, чем мы с вами, дорогая!

"The Lord knows," said St. Clare, "but she'll get along in heaven better than you or I." "O, papa, don't," said Eva, softly touching his elbow; "it troubles mother."

- Ну как, кузен, вы готовы ехать в церковь? -спросила Офелия, всем корпусом поворачиваясь к Сен-Клеру.

"Well, cousin, are you ready to go to meeting?" said Miss Ophelia, turning square about on St. Clare.

- Я не поеду.

"I'm not going, thank you."

- Я всегда желала, чтобы Огюстэн посещал церковь, - сказала Мари, - но в нем нет ни искорки благочестия.

"I do wish St. Clare ever would go to church," said Marie; "but he hasn't a particle of religion about him.

Это весьма печально и совершенно неприлично для человека из общества.

It really isn't respectable."

- Знаю, знаю, - с обычной своей иронической улыбкой произнес Сен-Клер, - вы, дамы из общества, ходите в церковь ради показного благочестия.

"I know it," said St. Clare. "You ladies go to church to learn how to get along in the world, I suppose, and your piety sheds respectability on us.

Уж если бы я и пошел, то скорее в храм, который посещает Мэмми. Там хоть не уснешь со скуки.

If I did go at all, I would go where Mammy goes; there's something to keep a fellow awake there, at least."

- Как, к этим воющим методистам?! [17 -Методисты - религиозная секта, возникшая в XVIII в. в Англии. "Воющими" их называли за протяжное, заунывное пение псалмов во время богослужений.] Фи, какой ужас!

"What! those shouting Methodists? Horrible!" said Marie.

- Да, представьте себе, это мне больше по душе, чем мертвечина, царящая в ваших церквах, дорогая моя.

"Anything but the dead sea of your respectable churches, Marie.

Требовать от мужей, чтобы они ходили туда, -право, жестоко!

Positively, it's too much to ask of a man.

Ева, тебе очень хочется ехать в церковь?

Eva, do you like to go?

Останься лучше дома, мы с тобой поиграем.

Come, stay at home and play with me."

- Но, папочка...

"Thank you, papa; but I'd rather go to church."

- Ведь там смертельно скучно.

"Isn't it dreadful tiresome?" said St. Clare.

- Немножечко скучно... я вот-вот готова уснуть, но я стараюсь не засыпать.

"I think it is tiresome, some," said Eva, "and I am sleepy, too, but I try to keep awake."

- Что же ты для этого делаешь?

"What do you go for, then?"

- Ведь ты знаешь, папа, - почти шепотом произнесла девочка, - кузина Офелия говорит, что бог хочет, чтобы мы ходили в церковь. Бог, говорит она, нам все дает, так нужно что-то делать и для него, раз ему это нравится.

"Why, you know, papa," she said, in a whisper, "cousin told me that God wants to have us; and he gives us everything, you know; and it isn't much to do it, if he wants us to. It isn't so very tiresome after all."

- Чистая ты моя душа, - с нежностью произнес Сен-Клер, целуя ее, - поезжай, раз тебе этого хочется. - И он посадил ее в карету. Когда карета скрылась из глаз, он сел в кресло, стоявшее на веранде, и, закурив сигару, развернул местную газету и погрузился в новости дня.

"You sweet, little obliging soul!" said St. Clare, kissing her; "go along, that's a good girl, and pray for me." "Certainly, I always do," said the child, as she sprang after her mother into the carriage. St. Clare stood on the steps and kissed his hand to her, as the carriage drove away; large tears were in his eyes. "O, Evangeline! rightly named," he said; "hath not God made thee an evangel to me?" So he felt a moment; and then he smoked a cigar, and read the Picayune, and forgot his little gospel. Was he much unlike other folks?

- Пойми, Ева, - поучала по дороге Мари свою маленькую дочь, - нужно, разумеется, быть доброй к слугам, но нельзя относиться к ним, как к людям нашего круга.

"You see, Evangeline," said her mother, "it's always right and proper to be kind to servants, but it isn't proper to treat them just as we would our relations, or people in our own class of life.

Если б Мэмми заболела, ты ведь не уложила бы ее в свою постель?

Now, if Mammy was sick, you wouldn't want to put her in your own bed."

- Конечно, уложила бы, мама, - сказала Ева. - Мне было бы удобнее ухаживать за ней, и потом, моя постель мягче, чем ее.

"I should feel just like it, mamma," said Eva, "because then it would be handier to take care of her, and because, you know, my bed is better than hers."

Миссис Сен-Клер пришла у ужас.

Marie was in utter despair at the entire want of moral perception evinced in this reply.

- Что же делать, чтобы этот ребенок понял меня! -в отчаянии прошептала она.

"What can I do to make this child understand me?" she said.

- Ничто вам не поможет, - многозначительно произнесла мисс Офелия.

"Nothing," said Miss Ophelia, significantly.

Eva looked sorry and disconcerted for a moment; but children, luckily, do not keep to one impression long, and in a few moments she was merrily laughing at various things which she saw from the coach-windows, as it rattled along.

- Какова же была программа сегодняшнего богослужения? - спросил Сен-Клер за обедом.

"Well, ladies," said St. Clare, as they were comfortably seated at the dinner-table, "and what was the bill of fare at church today?"

- О, священник Г. произнес изумительную проповедь! Такую проповедь было бы полезно послушать и вам, Сен-Клер! - воскликнула Мари. - Он выразил все мои мысли... Все в точности... - Тема обширная!

"O, Dr. G- preached a splendid sermon," said Marie. "It was just such a sermon as you ought to hear; it expressed all my views exactly."

Ему пришлось много говорить... - иронически протянул Сен-Клер.

"It must have been very improving," said St. Clare. "The subject must have been an extensive one."

- Я имею в виду мои взгляды на общественные отношения.

"Well, I mean all my views about society, and such things," said Marie.

Проповедь была построена на следующем тексте из Священного Писания:

"The text was,

"Все прекрасно в свое время". Он доказывал, что все классы, все социальные различия созданы по воле божией. Он говорил, что вполне справедливо, чтобы существовали "высшие" и "низшие", что одни созданы для того, чтобы повелевать, другие - чтобы повиноваться. Он так удачно опровергал все возражения против существования рабства! Он неопровержимо доказал, что Библия явно на нашей стороне... Я так жалела, что вы его не слышали!

'He hath made everything beautiful in its season;' and he showed how all the orders and distinctions in society came from God; and that it was so appropriate, you know, and beautiful, that some should be high and some low, and that some were born to rule and some to serve, and all that, you know; and he applied it so well to all this ridiculous fuss that is made about slavery, and he proved distinctly that the Bible was on our side, and supported all our institutions so convincingly. I only wish you'd heard him."

- Весьма благодарен.

"O, I didn't need it," said St. Clare.

Но то, что я прочел в газете, принесло мне такую же пользу, да вдобавок я выкурил при этом сигару... А в церкви это было бы невозможно.

"I can learn what does me as much good as that from the Picayune, any time, and smoke a cigar besides; which I can't do, you know, in a church."

- Но позвольте, - сказала мисс Офелия, - разве вы не разделяете его мнения?

"Why," said Miss Ophelia, "don't you believe in these views?"

- Кто, я?

"Who,-I?

Вам ведь известно, что я только бедный грешник... Религиозная сторона вопроса меня ничуть не трогает.

You know I'm such a graceless dog that these religious aspects of such subjects don't edify me much.

Если б речь зашла о рабстве, я ответил бы ясно и четко: мы стоим за существование рабства, мы обладаем правом иметь рабов и желаем сохранить его. Это соответствует нашим интересам. Вот и все. И это без громких слов и священных изречений. Думаю, что меня поймет каждый.

If I was to say anything on this slavery matter, I would say out, fair and square, 'We're in for it; we've got 'em, and mean to keep 'em,-it's for our convenience and our interest;' for that's the long and short of it,-that's just the whole of what all this sanctified stuff amounts to, after all; and I think that it will be intelligible to everybody, everywhere."

- В самом деле, Огюстэн, - сказала миссис Сен-Клер, - я начинаю думать, что для вас нет ничего святого... Просто невозможно вас слушать!

"I do think, Augustine, you are so irreverent!" said Marie. "I think it's shocking to hear you talk."

- Невозможно слушать! Этим все сказано.

"Shocking! it's the truth.

Но почему, исходя из тех же священных цитат, не доказать, например, что прекрасно "в свое время" выпить лишнее, засиживаться до поздней ночи за картами и предаваться множеству таких же душеспасительных развлечений, наслаждаться которыми нам дозволяет провидение и которые среди молодежи имеют довольно широкое распространение. Я был бы в восторге услышать, что и это прекрасно "в свое время".

This religious talk on such matters,-why don't they carry it a little further, and show the beauty, in its season, of a fellow's taking a glass too much, and sitting a little too late over his cards, and various providential arrangements of that sort, which are pretty frequent among us young men;-we'd like to hear that those are right and godly, too."

- Скажите же, в конце концов, - вдруг резко вмешалась Офелия, - вы за или против рабства?

"Well," said Miss Ophelia, "do you think slavery right or wrong?"

- Вы все в вашей Новой Англии возмутительно логичны! - весело ответил Сен-Клер. - Если я отвечу на этот вопрос, вы поставите мне еще дюжину, один труднее другого... Я не хотел бы заходить слишком далеко.

"I'm not going to have any of your horrid New England directness, cousin," said St. Clare, gayly. "If I answer that question, I know you'll be at me with half a dozen others, each one harder than the last; and I'm not a going to define my position.

Всю жизнь я занимаюсь тем, что бросаю камешки в стекла соседей и из предосторожности не вставляю стекол в свои окна.

I am one of the sort that lives by throwing stones at other people's glass houses, but I never mean to put up one for them to stone."

- Вот, вот он какой! - с досадой сказала Мари. -Его никак не поймешь!

"That's just the way he's always talking," said Marie; "you can't get any satisfaction out of him.

И все оттого, что он не признает религии.

I believe it's just because he don't like religion, that he's always running out in this way he's been doing."

- Религия... - произнес Сен-Клер тоном, который заставил обеих женщин поднять на него глаза. -Религия!

"Religion!" said St. Clare, in a tone that made both ladies look at him. "Religion!

Разве то, что преподносят вам в церкви, -религия?

Is what you hear at church, religion?

Это - скользкая и гибкая доктрина, приспосабливающаяся к капризам и требованиям эгоистического светского общества!

Is that which can bend and turn, and descend and ascend, to fit every crooked phase of selfish, worldly society, religion?

Религия - это нечто, делающее нас менее добросовестными, менее благородными, менее справедливыми и честными по отношению к нашим ближним, чем я был бы сам, следуя велениям моей греховной, легкомысленной, ищущей наслаждений природы!

Is that religion which is less scrupulous, less generous, less just, less considerate for man, than even my own ungodly, worldly, blinded nature? No! When I look for a religion, I must look for something above me, and not something beneath."

- Значит, вы не верите, что Библия одобряет рабство? - спросила мисс Офелия.

"Then you don't believe that the Bible justifies slavery," said Miss Ophelia.

- Библия была любимой книгой моей матери, -задумчиво произнес Сен-Клер. - Мне было бы больно думать, что она допускает рабство.

"The Bible was my mother's book," said St. Clare. "By it she lived and died, and I would be very sorry to think it did. I'd as soon desire to have it proved that my mother could drink brandy, chew tobacco, and swear, by way of satisfying me that I did right in doing the same. It wouldn't make me at all more satisfied with these things in myself, and it would take from me the comfort of respecting her; and it really is a comfort, in this world, to have anything one can respect.

Я требую одного: нужно называть вещи своими именами.

In short, you see," said he, suddenly resuming his gay tone, "all I want is that different things be kept in different boxes. The whole frame-work of society, both in Europe and America, is made up of various things which will not stand the scrutiny of any very ideal standard of morality. It's pretty generally understood that men don't aspire after the absolute right, but only to do about as well as the rest of the world.

Если кто-нибудь открыто заявляет, что рабство нам необходимо, что мы не можем без него существовать и обречены на обнищание, если от него откажемся, то это будет, по крайней мере, ясным объяснением, и всем будет понятно, почему мы за него держимся и сохраняем его. И хоть одна заслуга будет за этим заявлением: правдивость и искренность.

Now, when any one speaks up, like a man, and says slavery is necessary to us, we can't get along without it, we should be beggared if we give it up, and, of course, we mean to hold on to it,-this is strong, clear, well-defined language; it has the respectability of truth to it; and, if we may judge by their practice, the majority of the world will bear us out in it.

Но если какой-нибудь пастырь с торжественной физиономией, гнусаво цитируя Священное Писание, пытается доказать законность рабства, у меня создается о нем, должен признаться, довольно жалкое впечатление.

But when he begins to put on a long face, and snuffle, and quote Scripture, I incline to think he isn't much better than he should be."

- Вы безжалостны... - томно протянула Мари.

"You are very uncharitable," said Marie.

- А теперь вообразите на минуту, что цена хлопка внезапно и навсегда падет и все рабовладение сразу же станет невыгодным. Не думаете ли вы, что и толкование Библии так же круто изменится? Как убедительно станут доказывать в церквах, что и разум и Библия против рабовладения!

"Well," said St. Clare, "suppose that something should bring down the price of cotton once and forever, and make the whole slave property a drug in the market, don't you think we should soon have another version of the Scripture doctrine? What a flood of light would pour into the church, all at once, and how immediately it would be discovered that everything in the Bible and reason went the other way!"

- Пусть так, - произнесла Мари, небрежно откидываясь на подушки. - Я, во всяком случае, очень довольна, что родилась во времена рабства, и нахожу, что это отличная вещь. Я чувствую, что так и должно быть.

"Well, at any rate," said Marie, as she reclined herself on a lounge, "I'm thankful I'm born where slavery exists; and I believe it's right,-indeed, I feel it must be; and, at any rate, I'm sure I couldn't get along without it."

- А ты, моя крошка, - произнес Сен-Клер, обращаясь к Еве, которая с розой в руках вбежала в комнату, - какого ты мнения по этому поводу?

"I say, what do you think, Pussy?" said her father to Eva, who came in at this moment, with a flower in her hand.

- По какому, папа?

"What about, papa?"

- Что тебе больше по душе: жить так, как ты жила у дяди в Вермонте, или иметь дом, полный рабов, как здесь?

"Why, which do you like the best,-to live as they do at your uncle's, up in Vermont, or to have a house-full of servants, as we do?"

- О, у нас гораздо лучше! - сказала Ева.

"O, of course, our way is the pleasantest," said Eva.

- Почему? - спросил Сен-Клер с некоторым удивлением.

"Why so?" said St. Clare, stroking her head.

- Потому что у нас гораздо больше людей, которых можно любить! - ответила Ева, глядя на отца своими выразительными глазами.

"Why, it makes so many more round you to love, you know," said Eva, looking up earnestly.

- Ева верна себе. Вот один из ее обычных глупых ответов! - с досадой проговорила Мари.

"Now, that's just like Eva," said Marie; "just one of her odd speeches."

- Разве это так глупо? - спросила девочка, забираясь на колени к отцу.

"Is it an odd speech, papa?" said Eva, whisperingly, as she got upon his knee.

- Возможно, что и глупо... Но где же была моя девочка во время обеда?

"Rather, as this world goes, Pussy," said St. Clare. "But where has my little Eva been, all dinner-time?"

- Я была у Тома и слушала, как он поет... Тетушка Дина принесла мне туда мой обед.

"O, I've been up in Tom's room, hearing him sing, and Aunt Dinah gave me my dinner."

- Слушала пение Тома! Как вам это нравится?

"Hearing Tom sing, hey?"

- Да, он поет такие замечательные песни!

"O, yes! he sings such beautiful things about the New Jerusalem, and bright angels, and the land of Canaan."

- Ну скажи, разве это лучше, чем опера?

"I dare say; it's better than the opera, isn't it?"

- О да, папочка! Он научит меня петь эти песни.

"Yes, and he's going to teach them to me."

- Значит, уроки музыки? Час от часу не легче!

"Singing lessons, hey?-you are coming on."

- Да, он поет для меня. Я читаю ему вслух Библию, а он мне объясняет, что' все это значит.

"Yes, he sings for me, and I read to him in my Bible; and he explains what it means, you know."

- Право, это очень забавно! - воскликнула Мари, громко смеясь.

"On my word," said Marie, laughing, "that is the latest joke of the season."

- Я убежден, что Том не так уж плохо толкует Библию, - сказал Сен-Клер. - У него в этой области особый дар.

"Tom isn't a bad hand, now, at explaining Scripture, I'll dare swear," said St. Clare. "Tom has a natural genius for religion.

Сегодня утром мне очень рано понадобились лошади, и я поднялся в его комнату над конюшней. Я услышал, как он молился в своей комнате. Давно я не слышал ничего более проникновенного. Он молился и за меня...

I wanted the horses out early, this morning, and I stole up to Tom's cubiculum there, over the stables, and there I heard him holding a meeting by himself; and, in fact, I haven't heard anything quite so savory as Tom's prayer, this some time. He put in for me, with a zeal that was quite apostolic."

- Он, наверно, знал, что вы его слушаете.

"Perhaps he guessed you were listening.

Эти штуки мне хорошо знакомы! - сказала Мари.

I've heard of that trick before."

- Не думаю. Он, оказывается, не такого уж лестного мнения обо мне. Он говорил обо мне с господом богом с большой откровенностью. По мнению Тома, мне необходимо исправиться.

"If he did, he wasn't very polite; for he gave the Lord his opinion of me, pretty freely. Tom seemed to think there was decidedly room for improvement in me, and seemed very earnest that I should be converted."

- Что ж, подумайте об этом, - заметила мисс Офелия.

"I hope you'll lay it to heart," said Miss Ophelia.

- Вы такого же мнения, я в этом не сомневался, -сказал Сен-Клер. - Увидим, увидим! Правда, Ева?

"I suppose you are much of the same opinion," said St. Clare. "Well, we shall see,-shan't we, Eva?"

Глава XVII

CHAPTER XVII

Как защищается свободный человек

The Freeman's Defence

Вернемся теперь в дом квакеров. Близится вечер, и в доме заметно некоторое волнение.

There was a gentle bustle at the Quaker house, as the afternoon drew to a close.

Рахиль Холлидей переходит от одного шкафа к другому, отбирая от своих съестных припасов все, что может пригодиться путникам в дороге.

Rachel Halliday moved quietly to and fro, collecting from her household stores such needments as could be arranged in the smallest compass, for the wanderers who were to go forth that night.

Сгущаются сумерки. Багровое солнце задумчиво остановилось на горизонте, посылая свои прощальные лучи в маленькую комнатку, где сидят друг подле друга Элиза и ее муж.

The afternoon shadows stretched eastward, and the round red sun stood thoughtfully on the horizon, and his beams shone yellow and calm into the little bed-room where George and his wife were sitting.

Джордж держит на коленях ребенка и свободной рукой сжимает руку жены.

He was sitting with his child on his knee, and his wife's hand in his.

Оба они серьезны и грустны. На лицах заметны следы слез.

Both looked thoughtful and serious and traces of tears were on their cheeks.

- Да, Элиза, я признаю: все, что ты говоришь, -правда.

"Yes, Eliza," said George, "I know all you say is true.

Ты во много раз лучше меня! Я постараюсь исполнить твое желание, постараюсь поступать так, как подобает свободному человеку.

You are a good child,-a great deal better than I am; and I will try to do as you say. I'll try to act worthy of a free man.

Ты и сама знаешь, что я всегда, несмотря на все трудности, старался вести себя как должно... даже тогда, когда все, казалось, было против меня. Сейчас я постараюсь отбросить всю горечь и боль, постараюсь быть таким добрым, как ты.

I'll try to feel like a Christian. God Almighty knows that I've meant to do well,-tried hard to do well,-when everything has been against me; and now I'll forget all the past, and put away every hard and bitter feeling, and read my Bible, and learn to be a good man."

- Там, в Канаде, я буду помогать тебе, -проговорила Элиза. - Я умею шить платья, гладить и стирать тонкое белье. Вдвоем мы заработаем достаточно на жизнь.

"And when we get to Canada," said Eliza, "I can help you. I can do dress-making very well; and I understand fine washing and ironing; and between us we can find something to live on."

- Да, Элиза... Если мы будем чувствовать поддержку друг друга, если с нами будет наш мальчик... Если бы эти люди могли себе представить, какое счастье для человека знать, что его жена и ребенок принадлежат ему!

"Yes, Eliza, so long as we have each other and our boy. O! Eliza, if these people only knew what a blessing it is for a man to feel that his wife and child belong to him!

Я часто удивлялся, что люди, имеющие право сказать "моя жена", "мой ребенок", могут желать еще чего-нибудь другого.

I've often wondered to see men that could call their wives and children their own fretting and worrying about anything else.

У нас нет ничего, кроме наших рук, а между тем я кажусь себе сильным и богатым.

Why, I feel rich and strong, though we have nothing but our bare hands.

Мне нечего больше желать.

I feel as if I could scarcely ask God for any more.

До двадцати пяти лет я трудился и день и ночь, и у меня нет ни цента. У меня нет даже соломенной крыши над головой, нет ни дюйма земли, которую я мог бы назвать своей. Но пусть только они оставят меня в покое, и я буду счастлив. Я буду трудиться и вышлю мистеру Шельби деньги за тебя и за мальчика.

Yes, though I've worked hard every day, till I am twenty-five years old, and have not a cent of money, nor a roof to cover me, nor a spot of land to call my own, yet, if they will only let me alone now, I will be satisfied,-thankful; I will work, and send back the money for you and my boy.

Но моему бывшему хозяину я ничего не должен: он заработал на мне достаточно.

As to my old master, he has been paid five times over for all he ever spent for me. I don't owe him anything."

- Опасность для нас еще не миновала, - сказала Элиза. - Мы еще не в Канаде.

"But yet we are not quite out of danger," said Eliza; "we are not yet in Canada."

- Ты права. Но мне кажется, что я уже дышу воздухом свободы, и это придает мне силы!

"True," said George, "but it seems as if I smelt the free air, and it makes me strong."

Снаружи послышались голоса. В дверь постучали.

At this moment, voices were heard in the outer apartment, in earnest conversation, and very soon a rap was heard on the door.

Элиза отперла дверь.

Eliza started and opened it.

Вошел Симеон Холлидей в сопровождении своего соседа Финеаса Флетчера, которого он представил Элизе и ее мужу.

Simeon Halliday was there, and with him a Quaker brother, whom he introduced as Phineas Fletcher.

Флетчер был высокий и тонкий, как жердь, мужчина с рыжей шевелюрой. Лицо его выражало проницательность и лукавство.

Phineas was tall and lathy, red-haired, with an expression of great acuteness and shrewdness in his face.

В нем чувствовались уверенность в себе и знание жизни. При первом же взгляде видно было, что этот человек твердо знает, чего хочет, и гордится своим благоразумием и проницательностью.

He had not the placid, quiet, unworldly air of Simeon Halliday; on the contrary, a particularly wide-awake and au fait appearance, like a man who rather prides himself on knowing what he is about, and keeping a bright lookout ahead; peculiarities which sorted rather oddly with his broad brim and formal phraseology.

- Наш друг Финеас, - сказал Симеон, - узнал кое-что интересное для тебя и твоих близких. Тебе полезно будет выслушать его.

"Our friend Phineas hath discovered something of importance to the interests of thee and thy party, George," said Simeon; "it were well for thee to hear it."

- Это верно, - сказал Финеас, - и это лишний раз доказывает, как полезно, находясь в некоторых местах, не спать слишком крепко.

"That I have," said Phineas, "and it shows the use of a man's always sleeping with one ear open, in certain places, as I've always said.

Прошлой ночью я остановился на ночлег в маленькой, мало посещаемой таверне у дороги.

Last night I stopped at a little lone tavern, back on the road.

Помнишь, Симеон, то место, где мы в прошлом году продали яблоки толстухе в длинных серьгах?

Thee remembers the place, Simeon, where we sold some apples, last year, to that fat woman, with the great ear-rings.

Я устал с дороги и в ожидании, пока мне приготовят постель, улегся в углу на груде мешков, прикрывшись шкурой бизона. И затем... затем я уснул.

Well, I was tired with hard driving; and, after my supper I stretched myself down on a pile of bags in the corner, and pulled a buffalo over me, to wait till my bed was ready; and what does I do, but get fast asleep."

- Навострив все же одно ухо? - спокойно спросил Симеон.

"With one ear open, Phineas?" said Simeon, quietly.

- Нет, часа два я спал как убитый. Я был очень утомлен. Когда я немного пришел в себя, в таверне уже находились какие-то люди. Они сидели за столом, пили и беседовали. Услышав, что кто-то упомянул о квакерах, я насторожился.

"No; I slept, ears and all, for an hour or two, for I was pretty well tired; but when I came to myself a little, I found that there were some men in the room, sitting round a table, drinking and talking; and I thought, before I made much muster, I'd just see what they were up to, especially as I heard them say something about the Quakers.

"Можешь не сомневаться, - говорил один из них, -что они находятся у квакеров".

'So,' says one, 'they are up in the Quaker settlement, no doubt,' says he.

Тут я стал уже слушать обоими ушами. Речь шла о вас, это было ясно.

Then I listened with both ears, and I found that they were talking about this very party.

И вот они выложили весь свой план.

So I lay and heard them lay off all their plans.

Джорджа предполагается вернуть бывшему его хозяину в Кентукки, чтобы наказание, которому он будет подвергнут, могло устрашить всех негров, мечтающих о побеге. Элизу они собираются отвезти на продажу в Новый Орлеан... рассчитывая заработать на ней тысячу шестьсот, а то и тысячу восемьсот долларов. Мальчика они должны будут отдать какому-то работорговцу, который купил его. Джима и его мать собирались также отправить обратно в Кентукки к их прежнему хозяину.

This young man, they said, was to be sent back to Kentucky, to his master, who was going to make an example of him, to keep all niggers from running away; and his wife two of them were going to run down to New Orleans to sell, on their own account, and they calculated to get sixteen or eighteen hundred dollars for her; and the child, they said, was going to a trader, who had bought him; and then there was the boy, Jim, and his mother, they were to go back to their masters in Kentucky.

Они говорили, что в соседнем городке находятся два констебля, которых они привезли с собой, чтобы с их помощью захватить беглецов. Молодую женщину доставят в суд, и один из ловцов - маленький такой, со слащавым голосом -присягнет, что она принадлежит ему.

They said that there were two constables, in a town a little piece ahead, who would go in with 'em to get 'em taken up, and the young woman was to be taken before a judge; and one of the fellows, who is small and smooth-spoken, was to swear to her for his property, and get her delivered over to him to take south.

Им был известен путь, по которому мы предполагали двинуться отсюда, и они собирались часов в семь или восемь нагнать нас.

They've got a right notion of the track we are going tonight; and they'll be down after us, six or eight strong.

Что же мы предпримем?

So now, what's to be done?"

Во время всего этого рассказа слушатели застыли в позах, достойных быть запечатленными на картине.

The group that stood in various attitudes, after this communication, were worthy of a painter.

Рахиль Холлидей, оторвавшаяся от своих пирогов, чтобы послушать новости, стояла, подняв к небу испачканные в муке? руки. Лицо ее выражало тревогу.

Rachel Halliday, who had taken her hands out of a batch of biscuit, to hear the news, stood with them upraised and floury, and with a face of the deepest concern.

Симеон погрузился в раздумье. Обняв обеими руками Джорджа, Элиза не в силах была отвести от него взгляда.

Simeon looked profoundly thoughtful; Eliza had thrown her arms around her husband, and was looking up to him.

Джордж сжимал кулаки. Вся его поза и выражение лица были такие... как у всякого другого мужчины, который бы узнал, что у него собираются отнять сына и продать с аукциона жену.

George stood with clenched hands and glowing eyes, and looking as any other man might look, whose wife was to be sold at auction, and son sent to a trader, all under the shelter of a Christian nation's laws.

- Джордж, что нам делать? - спросила Элиза угасшим голосом.

"What shall we do, George?" said Eliza faintly.

- Я знаю, что? я буду делать! - сказал Джордж, направляясь в спальню, где находились его пистолеты.

"I know what I shall do," said George, as he stepped into the little room, and began examining pistols.

- Так, так, - произнес Финеас, обращаясь к Симеону. - Ты видишь, какие предстоят дела.

"Ay, ay," said Phineas, nodding his head to Simeon; "thou seest, Simeon, how it will work."

- Вижу, - сказал Симеон. - Хотелось бы, чтобы до этого не дошло.

"I see," said Simeon, sighing; "I pray it come not to that."

- Я никого не хочу втягивать в это дело, - сказал Джордж. - Одолжите мне только вашу повозку и укажите путь. Я сам буду править лошадьми.

"I don't want to involve any one with or for me," said George. "If you will lend me your vehicle and direct me, I will drive alone to the next stand.

Джим силен, как гигант, он храбр и мужественен, а я также не из трусливых.

Jim is a giant in strength, and brave as death and despair, and so am I."

- Великолепно, друг, - одобрительно молвил Финеас. - Но при этом тебе необходимо еще кое-что, тебе нужен проводник.

"Ah, well, friend," said Phineas, "but thee'll need a driver, for all that.

Дерись - это твое дело, согласен. Но ведь путь тебе неизвестен.

Thee's quite welcome to do all the fighting, thee knows; but I know a thing or two about the road, that thee doesn't."

- Я никого не хочу впутывать! - воскликнул Джордж.

"But I don't want to involve you," said George.

- Впутывать? - повторил Финеас, и лицо его выразило лукавство. - Как это ты мог бы меня впутать, хотел бы я знать?

"Involve," said Phineas, with a curious and keen expression of face, "When thee does involve me, please to let me know."

- Финеас умен и ловок, - сказал Симеон. - Ты можешь на него положиться и довериться ему. -И, положив руку на плечо Джорджа и глядя на пистолеты, он добавил: - Не торопись прибегать к этому средству. Молодая кровь подчас горяча.

"Phineas is a wise and skilful man," said Simeon. "Thee does well, George, to abide by his judgment; and," he added, laying his hand kindly on George's shoulder, and pointing to the pistols, "be not over hasty with these,-young blood is hot."

- Я первый не нападу на них, - ответил Джордж. -Единственное, чего я требую от этой страны, это чтобы меня оставили в покое. Я хочу уйти отсюда спокойно. Но... Он умолк. Лицо его омрачилось, и во взгляде блеснула угроза. -Одну из моих сестер продали на новоорлеанском невольничьем рынке.

"I will attack no man," said George. "All I ask of this country is to be let alone, and I will go out peaceably; but, "-he paused, and his brow darkened and his face worked,-"I've had a sister sold in that New Orleans market.

Я знаю, для чего... И я должен оставаться спокойным, зная, что мерзавцы хотят отнять у меня жену и продать ее... когда природа дала мне крепкие руки, чтобы защищать ее!

I know what they are sold for; and am I going to stand by and see them take my wife and sell her, when God has given me a pair of strong arms to defend her?

Нет, упаси меня бог от этого!

No; God help me!

Я буду драться до последнего издыхания, но не позволю им отнять у меня жену и сына.

I'll fight to the last breath, before they shall take my wife and son.

Неужели вы осудите меня за это?

Can you blame me?"

- Ни один человек не посмеет осудить тебя!

"Mortal man cannot blame thee, George. Flesh and blood could not do otherwise," said Simeon. "Woe unto the world because of offences, but woe unto them through whom the offence cometh."

- Не поступили бы вы на моем месте точно так же, сэр?

"Would not even you, sir, do the same, in my place?"

- Да минует меня искушение! Человек слаб! -произнес Симеон.

"I pray that I be not tried," said Simeon; "the flesh is weak."

- А я думаю, что у меня хватит сил... если подобные вещи будут угрожать тебе, - с горячностью воскликнул Финеас, размахивая своими длинными руками, похожими на мельничные крылья, - избавить тебя хоть от одного из этих людей!

"I think my flesh would be pretty tolerable strong, in such a case," said Phineas, stretching out a pair of arms like the sails of a windmill. "I an't sure, friend George, that I shouldn't hold a fellow for thee, if thee had any accounts to settle with him." "If man should ever resist evil," said Simeon, "then George should feel free to do it now: but the leaders of our people taught a more excellent way; for the wrath of man worketh not the righteousness of God; but it goes sorely against the corrupt will of man, and none can receive it save they to whom it is given. Let us pray the Lord that we be not tempted." "And so I do," said Phineas; "but if we are tempted too much-why, let them look out, that's all." "It's quite plain thee wasn't born a Friend," said Simeon, smiling. "The old nature hath its way in thee pretty strong as yet."

Сказать по правде, Финеас еще не так давно был мужественным лесным бродягой, неутомимым охотником и метким стрелком. Красота прекрасной молодой квакерши покорила его сердце и заставила его вступить в ее общину. Он стал достойным членом этой общины, но особо благочестивые собратья укоряли его в том, что старая закваска дает себя подчас чувствовать.

To tell the truth, Phineas had been a hearty, two-fisted backwoodsman, a vigorous hunter, and a dead shot at a buck; but, having wooed a pretty Quakeress, had been moved by the power of her charms to join the society in his neighborhood; and though he was an honest, sober, and efficient member, and nothing particular could be alleged against him, yet the more spiritual among them could not but discern an exceeding lack of savor in his developments.

- Друг Финеас всегда действует по-своему, - с улыбкой произнесла Рахиль. - Но мы знаем, что сердце у него доброе.

"Friend Phineas will ever have ways of his own," said Rachel Halliday, smiling; "but we all think that his heart is in the right place, after all."

- Не следует ли нам поторопиться? - спросил Джордж.

"Well," said George, "isn't it best that we hasten our flight?"

- Я поднялся в четыре часа, - сказал Финеас, - и мчался сюда во весь опор. Если они выедут, как собирались, то я, во всяком случае, опередил их часа на два, на три... Да, кроме того, неосторожно выехать до наступления темноты. В соседних поселках есть два или три человека, враждебно настроенных к нам. Увидев нашу повозку, они могут попытаться задержать нас. Но часа через два, я думаю, мы можем уже рискнуть.

"I got up at four o'clock, and came on with all speed, full two or three hours ahead of them, if they start at the time they planned. It isn't safe to start till dark, at any rate; for there are some evil persons in the villages ahead, that might be disposed to meddle with us, if they saw our wagon, and that would delay us more than the waiting; but in two hours I think we may venture.

Я схожу к Майклу Кроссу и уговорюсь с ним, чтобы он верхом следовал за нами. Он нам даст знать, если преследователи станут нас настигать.

I will go over to Michael Cross, and engage him to come behind on his swift nag, and keep a bright lookout on the road, and warn us if any company of men come on.

Лошадка Кросса по быстроте не имеет себе равных.

Michael keeps a horse that can soon get ahead of most other horses; and he could shoot ahead and let us know, if there were any danger.

Я позабочусь о лошадях и предупрежу Джима и его мать, чтобы они были готовы к отъезду.

I am going out now to warn Jim and the old woman to be in readiness, and to see about the horse.

Мы можем надеяться добраться до наших друзей раньше, чем преследователи успеют напасть на нас.

We have a pretty fair start, and stand a good chance to get to the stand before they can come up with us.

Мужайся, друг Джордж! Не впервые мне приходится вызволять людей, оказавшихся в таком положении, как ты и твоя семья. Финеас вышел, закрыв за собою дверь.

So, have good courage, friend George; this isn't the first ugly scrape that I've been in with thy people," said Phineas, as he closed the door.

- Финеас ничего не боится, - сказал Симеон, - и сделает для тебя все.

"Phineas is pretty shrewd," said Simeon. "He will do the best that can be done for thee, George."

- Если б меня не мучила мысль, что вы из-за нас можете подвергнуться опасности...

"All I am sorry for," said George, "is the risk to you."

- Будь добр, Джордж, не повторяй таких слов.

"Thee'll much oblige us, friend George, to say no more about that.

Мы делаем то, к чему нас обязывает наша совесть.

What we do we are conscience bound to do; we can do no other way.

А теперь, мать, - добавил Симеон, обращаясь к Рахили, - поторопись со своими приготовлениями. Мы не можем отпустить наших друзей голодными.

And now, mother," said he, turning to Rachel, "hurry thy preparations for these friends, for we must not send them away fasting."

Пока Рахиль и ее дети заканчивали изготовление маисовых лепешек, варили курицу и окорок, Джордж и его жена сидели в соседней комнате, держась за руки и с ужасом думая о том, что, быть может, через несколько часов они будут разлучены навсегда.

And while Rachel and her children were busy making corn-cake, and cooking ham and chicken, and hurrying on the et ceteras of the evening meal, George and his wife sat in their little room, with their arms folded about each other, in such talk as husband and wife have when they know that a few hours may part them forever.

- Элиза, - говорил Джордж, - люди, у которых есть близкие, друзья, земли, дома и деньги, не могут любить друг друга так, как любим мы, у которых нет ничего, кроме этой любви.

"Eliza," said George, "people that have friends, and houses, and lands, and money, and all those things can't love as we do, who have nothing but each other.

До встречи с тобой, Элиза, никто не любил меня, кроме матери и сестры.

Till I knew you, Eliza, no creature had loved me, but my poor, heart-broken mother and sister.

Я вспоминаю мою дорогую Эмилию такой, какой она была утром того дня, когда торговец увез ее.

I saw poor Emily that morning the trader carried her off.

Она пробралась ко мне в уголок, где я спал... "Бедный Джордж, - шептала она, - ты лишаешься последнего друга.

She came to the corner where I was lying asleep, and said, 'Poor George, your last friend is going.

Что будет с тобой, несчастный мой мальчик!"

What will become of you, poor boy?'

Я вскочил, обнял ее... рыдал... Она тоже плакала. Это были последние ласковые слова, которые мне пришлось слышать. Прошло десять лет, и сердце мое, казалось, иссохло, как песок. Так было, пока я не встретил тебя.

And I got up and threw my arms round her, and cried and sobbed, and she cried too; and those were the last kind words I got for ten long years; and my heart all withered up, and felt as dry as ashes, till I met you.

Твоя любовь воскресила меня.

And your loving me,-why, it was almost like raising one from the dead!

Я стал новым человеком.

I've been a new man ever since!

И хотя бы мне пришлось пролить всю кровь до последней капли, они не оторвут тебя от меня, Элиза!

And now, Eliza, I'll give my last drop of blood, but they shall not take you from me.

Чтобы захватить тебя, им придется перешагнуть через мой труп.

Whoever gets you must walk over my dead body."

- Да сжалится над нами бог! - прошептала Элиза. -Только бы он дал нам возможность вырваться из этой страны... Это единственное, о чем мы просим.

"O, Lord, have mercy!" said Eliza, sobbing. "If he will only let us get out of this country together, that is all we ask."

- Бог? Но ведь он на их стороне! - с горечью проговорил Джордж. - Дети мои, - позвала из другой комнаты Рахиль, - ужин уже ждет вас!

"Is God on their side?" said George, speaking less to his wife than pouring out his own bitter thoughts. "Does he see all they do? Why does he let such things happen? And they tell us that the Bible is on their side; certainly all the power is. They are rich, and healthy, and happy; they are members of churches, expecting to go to heaven; and they get along so easy in the world, and have it all their own way; and poor, honest, faithful Christians,-Christians as good or better than they,-are lying in the very dust under their feet. They buy 'em and sell 'em, and make trade of their heart's blood, and groans and tears,-and God lets them." "Friend George," said Simeon, from the kitchen, "listen to this Psalm; it may do thee good." George drew his seat near the door, and Eliza, wiping her tears, came forward also to listen, while Simeon read as follows: "But as for me, my

feet were almost gone; my steps had well-nigh slipped. For I was envious of the foolish, when I saw the prosperity of the wicked. They are not in trouble like other men, neither are they plagued like other men. Therefore, pride compasseth them as a chain; violence covereth them as a garment. Their eyes stand out with fatness; they have more than heart could wish. They are corrupt, and speak wickedly concerning oppression; they speak loftily. Therefore his people return, and the waters of a full cup are wrung out to them, and they say, How doth God know? and is there knowledge in the Most High?" "Is not that the way thee feels, George?" "It is so indeed," said George,-"as well as I could have written it myself." "Then, hear," said Simeon: "When I thought to know this, it was too painful for me until I went unto the sanctuary of God. Then understood I their end. Surely thou didst set them in slippery places, thou castedst them down to destruction. As a dream when one awaketh, so, oh Lord, when thou awakest, thou shalt despise their image. Nevertheless I am continually with thee; thou hast holden me by my right hand. Thou shalt guide me by thy counsel, and afterwards receive me to glory. It is good for me to draw near unto God. I have put my trust in the Lord God." [16] The words of holy trust, breathed by the friendly old man, stole like sacred music over the harassed and chafed spirit of George; and after he ceased, he sat with a gentle and subdued expression on his fine features. "If this world were all, George," said Simeon, "thee might, indeed, ask where is the Lord? But it is often those who have least of all in this life whom he chooseth for the kingdom. Put thy trust in him and, no matter what befalls thee here, he will make all right hereafter." If these words had been spoken by some easy, self-indulgent exhorter, from whose mouth they might have come merely as pious and rhetorical flourish, proper to be used to people in distress, perhaps they might not have had much effect; but coming from one who daily and

В это время в дверь постучали. Вошла Руфь.

calmly risked fine and imprisonment for the cause of God and man, they had a weight that could not but be felt, and both the poor, desolate fugitives found calmness and strength breathing into them from it. And now Rachel took Eliza's hand kindly, and led the way to the supper-table.

As they were sitting down, a light tap sounded at the door, and Ruth entered.

- Я спешила принести мальчику три пары теплых, чистых, мягких шерстяных чулок, - сказала она. -В Канаде ведь очень холодно.

"I just ran in," she said, "with these little stockings for the boy,-three pair, nice, warm woollen ones. It will be so cold, thee knows, in Canada.

Будь мужественна, дорогая, - проговорила Руфь, опускаясь на стул подле Элизы. Она ласково пожала руку молодой женщины и тут же сунула Гарри пирожок.

Does thee keep up good courage, Eliza?" she added, tripping round to Eliza's side of the table, and shaking her warmly by the hand, and slipping a seed-cake into Harry's hand.

- Я принесла для него несколько штук, - сказала она, роясь в карманах. - Ребята ведь постоянно хотят есть...

"I brought a little parcel of these for him," she said, tugging at her pocket to get out the package. "Children, thee knows, will always be eating."

- Какая вы добрая! - сказала Элиза.

"O, thank you; you are too kind," said Eliza.

- Садись за стол, Руфь, и поужинай с нами, -приветливо предложила молодой женщине Рахиль.

"Come, Ruth, sit down to supper," said Rachel.

- Не могу, Рахиль!

"I couldn't, any way.

Я оставила Джона с малышом, а лепешки в печке... Если я задержусь на лишнюю минуту, Джон даст пирогам сгореть и скормит малышу весь сахар, какой только найдется в сахарнице.

I left John with the baby, and some biscuits in the oven; and I can't stay a moment, else John will burn up all the biscuits, and give the baby all the sugar in the bowl.

Такой уж у него характер! - воскликнула, смеясь, Руфь. - Прощай, Элиза! Прощай, Джордж!

That's the way he does," said the little Quakeress, laughing. "So, good-by, Eliza; good-by, George; the Lord grant thee a safe journey;" and, with a few tripping steps, Ruth was out of the apartment.

Несколько минут спустя у крыльца остановилась крытая повозка. Ночь была ясная, звездная. Финеас поспешно соскочил с козел, чтобы усадить путешественников.

A little while after supper, a large covered-wagon drew up before the door; the night was clear starlight; and Phineas jumped briskly down from his seat to arrange his passengers.

Джордж вышел на крыльцо с ребенком на руках. Свободной рукой он поддерживал жену.

George walked out of the door, with his child on one arm and his wife on the other. His step was firm, his face settled and resolute.

За ним следовали Рахиль и Симеон.

Rachel and Simeon came out after them.

- Сойдите-ка на минутку, - сказал Финеас, обращаясь к людям, уже сидевшим в повозке. - Я устрою поудобнее сиденье для женщин и ребенка.

"You get out, a moment," said Phineas to those inside, "and let me fix the back of the wagon, there, for the women-folks and the boy."

- Вот две буйволовые шкуры, - сказала Рахиль. -Уложи их на сиденье.

"Here are the two buffaloes," said Rachel. "Make the seats as comfortable as may be; it's hard riding all night." Jim came out first, and carefully assisted out his old mother, who clung to his arm, and looked anxiously about, as if she expected the pursuer every moment.

- Джим! Держи пистолеты наготове, - сказал Джордж. - Ты знаешь, что? нам делать, если нас настигнут!

"Jim, are your pistols all in order?" said George, in a low, firm voice.

- Еще бы не знать! - произнес Джим, выпрямляя могучие плечи. - Не бойся!

"Yes, indeed," said Jim. "And you've no doubt what you shall do, if they come?" "I rather think I haven't," said Jim, throwing open his broad chest, and taking a deep breath.

Я не позволю им снова отнять у меня мать.

"Do you think I'll let them get mother again?"

Пока они разговаривали, Элиза успела проститься с Рахилью. Симеон усадил ее в повозку, где она устроилась вместе с ребенком на заднем сиденье.

During this brief colloquy, Eliza had been taking her leave of her kind friend, Rachel, and was handed into the carriage by Simeon, and, creeping into the back part with her boy, sat down among the buffalo-skins.

Старуха поместилась рядом с ней. Джордж и Джим примостились на скамеечке впереди них, а Финеас занял место на козлах.

The old woman was next handed in and seated and George and Jim placed on a rough board seat front of them, and Phineas mounted in front.

- Доброго пути! - напутствовал их Симеон.

"Farewell, my friends," said Simeon, from without.

- Благодарим вас от всего сердца! - послышалось в ответ.

"God bless you!" answered all from within.

Повозка тронулась, стуча и громыхая.

And the wagon drove off, rattling and jolting over the frozen road.

Разговаривать было невозможно.

There was no opportunity for conversation, on account of the roughness of the way and the noise of the wheels.

Они ехали по дороге, извивавшейся сквозь густую чащу леса, подымались в гору, спускались вниз, ехали по унылой, безлюдной равнине. Проходили часы, и повозка все дальше и дальше удалялась от дома квакеров.

The vehicle, therefore, rumbled on, through long, dark stretches of woodland,-over wide dreary plains,-up hills, and down valleys,-and on, on, on they jogged, hour after hour.

Ребенок скоро уснул, уронив головку на материнскую грудь.

The child soon fell asleep, and lay heavily in his mother's lap.

Старая негритянка забыла о своих страхах, а когда забрезжил рассвет, задремала даже Элиза.

The poor, frightened old woman at last forgot her fears; and, even Eliza, as the night waned, found all her anxieties insufficient to keep her eyes from closing.

Финеас был веселее всех. Чтобы скоротать время, он насвистывал песенки, несколько легкомысленные для квакера.

Phineas seemed, on the whole, the briskest of the company, and beguiled his long drive with whistling certain very unquaker-like songs, as he went on.

Было около трех часов ночи, когда Джордж вдруг услыхал быстрый конский топот позади. Он подтолкнул локтем Финеаса, который осадил лошадей, чтобы лучше было слышно.

But about three o'clock George's ear caught the hasty and decided click of a horse's hoof coming behind them at some distance and jogged Phineas by the elbow. Phineas pulled up his horses, and listened.

- Это Майкл, - сказал он. - Я узнаю топот его коня. Поднявшись на ноги, он с некоторым беспокойством стал вглядываться в дорогу.

"That must be Michael," he said; "I think I know the sound of his gallop;" and he rose up and stretched his head anxiously back over the road.

Вскоре они различили вдали на холме силуэт всадника, мчавшегося к ним во весь опор.

A man riding in hot haste was now dimly descried at the top of a distant hill.

- Это он! - сказал Финеас.

"There he is, I do believe!" said Phineas.

Джордж и Джим, еще не зная хорошенько, что? они должны предпринять, соскочили на землю.

George and Jim both sprang out of the wagon before they knew what they were doing.

Молча повернулись они в ту сторону, откуда мчался вестник, ожидаемый с такой тревогой.

All stood intensely silent, with their faces turned towards the expected messenger.

Он быстро приближался.

On he came.

Вот он на мгновение скрылся за холмом, но топот копыт был явственно слышен. Вот конь вынес его на пригорок, достаточно близкий, чтобы слышен был голос.

Now he went down into a valley, where they could not see him; but they heard the sharp, hasty tramp, rising nearer and nearer; at last they saw him emerge on the top of an eminence, within hail.

- Да, это Майкл, - сказал Финеас. - Хелло!

"Yes, that's Michael!" said Phineas; and, raising his voice,

Майкл! Сюда, сюда!

"Halloa, there, Michael!"

- Это ты, Финеас?

"Phineas! is that thee?"

- Да. Какие вести? Они уже близко?

"Yes; what news-they coming?"

- Они почти нагоняют нас! Человек восемь или десять! Пьяные, ругаются, разъяренные, как звери.

"Right on behind, eight or ten of them, hot with brandy, swearing and foaming like so many wolves."

Не успел он договорить, как порыв ветра донес звуки голосов и топот копыт.

And, just as he spoke, a breeze brought the faint sound of galloping horsemen towards them.

- Скорей, скорей все в повозку! - приказал Финеас. - Если вы собираетесь драться, подождите, пока я укажу вам подходящее место.

"In with you,-quick, boys, in!" said Phineas. "If you must fight, wait till I get you a piece ahead."

Они вскочили в повозку. Финеас погнал лошадей галопом. Майкл ехал рядом.

And, with the word, both jumped in, and Phineas lashed the horses to a run, the horseman keeping close beside them. The wagon rattled, jumped, almost flew, over the frozen ground; but plainer, and still plainer, came the noise of pursuing horsemen behind.

Женщины все слышали. Они уже видели вдали группу людей, темные силуэты которых выступали на розовеющем фоне утреннего неба. Преследователи взлетели на ближайший холм и заметили повозку. Раздался вопль грубого торжества.

The women heard it, and, looking anxiously out, saw, far in the rear, on the brow of a distant hill, a party of men looming up against the red-streaked sky of early dawn. Another hill, and their pursuers had evidently caught sight of their wagon, whose white cloth-covered top made it conspicuous at some distance, and a loud yell of brutal triumph came forward on the wind.

Элиза, близкая к обмороку, прижимала к себе ребенка. Старуха молилась и охала. Джордж и Джим судорожно сжимали в руках пистолеты.

Eliza sickened, and strained her child closer to her bosom; the old woman prayed and groaned, and George and Jim clenched their pistols with the grasp of despair.

Расстояние между повозкой и преследователями все сокращалось. Но повозка, сделав резкий поворот, остановилась у подножия высокой, совершенно отвесной скалы, поднимавшейся из груды нагроможденных друг на друга скал, окруженных со всех сторон гладкой равниной.

The pursuers gained on them fast; the carriage made a sudden turn, and brought them near a ledge of a steep overhanging rock, that rose in an isolated ridge or clump in a large lot, which was, all around it, quite clear and smooth.

Эта каменная громада мрачно и одиноко возносилась к загоравшемуся солнцу и, казалось, сулила верное и неприступное убежище.

This isolated pile, or range of rocks, rose up black and heavy against the brightening sky, and seemed to promise shelter and concealment.

Финеасу это место было отлично знакомо. Он часто бывал здесь на охоте. Сюда-то он и спешил, погоняя лошадей.

It was a place well known to Phineas, who had been familiar with the spot in his hunting days; and it was to gain this point he had been racing his horses.

- Вот мы и доехали, - сказал он, соскакивая с козел. - Ну, скорей, скорей, вылезайте все и взбирайтесь за мной на скалу.

"Now for it!" said he, suddenly checking his horses, and springing from his seat to the ground. "Out with you, in a twinkling, every one, and up into these rocks with me.

Майкл! Припряги своего коня к повозке и поезжай к Амариа. Пусть он скачет сюда да прихватит с собой кое-кого из своих. Придется потолковать с этими негодяями.

Michael, thee tie thy horse to the wagon, and drive ahead to Amariah's and get him and his boys to come back and talk to these fellows."

Не прошло и минуты, как все уже выскочили из повозки.

In a twinkling they were all out of the carriage.

- За мной! - крикнул Финеас, подхватывая на руки мальчика. - За мной! Поддержите женщин и, если вы когда-нибудь умели бегать, бегите!

"There," said Phineas, catching up Harry, "you, each of you, see to the women; and run, now if you ever did run!"

Предупреждение было лишним.

They needed no exhortation.

В одно мгновение они перескочили через тянувшуюся вдоль дороги живую изгородь и со всех ног бросились к скалам. Майкл в это время, соскочив с коня, привязал его к повозке и, погоняя лошадей, помчался вперед по дороге.

Quicker than we can say it, the whole party were over the fence, making with all speed for the rocks, while Michael, throwing himself from his horse, and fastening the bridle to the wagon, began driving it rapidly away.

- За мной! - скомандовал Финеас, когда в предрассветных сумерках ясно обозначилась тропинка, круто поднимавшаяся вверх по скале. -Здесь одно из моих старых охотничьих убежищ.

"Come ahead," said Phineas, as they reached the rocks, and saw in the mingled starlight and dawn, the traces of a rude but plainly marked foot-path leading up among them; "this is one of our old hunting-dens.

Карабкайтесь вверх!

Come up!"

Финеас, держа на руках ребенка, с ловкостью дикой козы взбирался по скале.

Phineas went before, springing up the rocks like a goat, with the boy in his arms.

За ним следовал Джим, неся на руках дрожащую старуху мать. Джордж и Элиза замыкали шествие.

Jim came second, bearing his trembling old mother over his shoulder, and George and Eliza brought up the rear.

Всадники между тем, доскакав до подножия скалы, громко крича и ругаясь, попытались следовать за Финеасом и его спутниками.

The party of horsemen came up to the fence, and, with mingled shouts and oaths, were dismounting, to prepare to follow them.

Но беглецы уже достигли вершины скалы, где тропинка сворачивала в узкое ущелье. Здесь можно было продвигаться только по одному. Пройдя несколько шагов, они внезапно очутились перед расщелиной фута в три шириной. По ту сторону высилась огромная, высотой в тридцать футов, каменная глыба с неприступными отвесными склонами, напоминавшими стены горного замка.

A few moments' scrambling brought them to the top of the ledge; the path then passed between a narrow defile, where only one could walk at a time, till suddenly they came to a rift or chasm more than a yard in breadth, and beyond which lay a pile of rocks, separate from the rest of the ledge, standing full thirty feet high, with its sides steep and perpendicular as those of a castle.

Финеас легко перепрыгнул через расщелину и, оказавшись на противоположной стороне, опустил ребенка на ровную, покрытую мягким мхом площадку.

Phineas easily leaped the chasm, and sat down the boy on a smooth, flat platform of crisp white moss, that covered the top of the rock.

- Скорей! Скорей! Прыгайте, если вам дорога жизнь! - крикнул он. И все перепрыгнули вслед за ним.

"Over with you!" he called; "spring, now, once, for your lives!" said he, as one after another sprang across.

Обломки камней образовывали какое-то подобие бруствера, скрывавшего их расположение от глаз преследователей, находившихся внизу.

Several fragments of loose stone formed a kind of breast-work, which sheltered their position from the observation of those below.

- Хорошо! Все мы в сборе! - сказал Финеас, следя за движениями противника. Преследователи уже карабкались вверх по скале.

"Well, here we all are," said Phineas, peeping over the stone breast-work to watch the assailants, who were coming tumultuously up under the rocks.

- Пусть-ка поймают нас теперь! - сказал Финеас. -Чтобы добраться сюда, им придется идти по одному сквозь расщелину под дулами наших пистолетов... Ясно, ребята?

"Let 'em get us, if they can. Whoever comes here has to walk single file between those two rocks, in fair range of your pistols, boys, d'ye see?"

- Ясно, - ответил Джордж. - Но теперь, так как это наше личное дело, то и опасность мы примем на себя и драться будем одни.

"I do see," said George! "and now, as this matter is ours, let us take all the risk, and do all the fighting."

- Совершенно правильно, Джордж! - согласился Финеас, жуя листок дикого тутового дерева. -Защищайся, дерись, как тебе будет угодно. Но мне, надеюсь, будет разрешено полюбоваться этим зрелищем?

"Thee's quite welcome to do the fighting, George," said Phineas, chewing some checkerberry-leaves as he spoke; "but I may have the fun of looking on, I suppose.

Эти негодяи там внизу совещаются и поглядывают вверх, будто куры, собирающиеся взлететь на насест... Не скажешь ли ты им предварительно несколько слов, Джордж? Пусть они знают, что их пристрелят, как только они попытаются добраться сюда.

But see, these fellows are kinder debating down there, and looking up, like hens when they are going to fly up on to the roost. Hadn't thee better give 'em a word of advice, before they come up, just to tell 'em handsomely they'll be shot if they do?"

Сейчас можно было уже ясно разглядеть лица преследователей. Тут были наши старые знакомые: Том Локер и Мэркс. Их сопровождали два констебля, приглашенные ими для задержания негров, и несколько проходимцев, набранных в таверне и готовых за выпивку принять участие в охоте за беглыми рабами.

The party beneath, now more apparent in the light of the dawn, consisted of our old acquaintances, Tom Loker and Marks, with two constables, and a posse consisting of such rowdies at the last tavern as could be engaged by a little brandy to go and help the fun of trapping a set of niggers.

- Вот ловко, Том! - сказал один из них. - Ваши кролики сидят в ловушке! - Да, вот они там, наверху. А вот и тропинка... Надо лезть туда... Не соскочат же они вниз с такой высоты! Им нет выхода.

"Well, Tom, yer coons are farly treed," said one. "Yes, I see 'em go up right here," said Tom; "and here's a path. I'm for going right up. They can't jump down in a hurry, and it won't take long to ferret 'em out."

- А вдруг, Том, они станут стрелять в нас из-за скал?

"But, Tom, they might fire at us from behind the rocks," said Marks.

Это будет довольно неприятно.

"That would be ugly, you know."

- Как вам не стыдно! - воскликнул Том Локер с насмешкой. - Вечно трясетесь за свою шкуру.

"Ugh!" said Tom, with a sneer. "Always for saving your skin, Marks!

Бояться нечего. Негры ведь трусы.

No danger! niggers are too plaguy scared!"

- Не знаю, почему бы мне и не дрожать за мою шкуру, - пробормотал Мэркс. - Запасной у меня нет... А что до негров, так они иной раз дерутся как черти...

"I don't know why I shouldn't save my skin," said Marks. "It's the best I've got; and niggers do fight like the devil, sometimes."

В эту минуту на скале показался Джордж. - Эй вы! - обратился он к стоящим внизу, и голос его звучал спокойно и ровно. - Кто вы такие и что вам надобно?

At this moment, George appeared on the top of a rock above them, and, speaking in a calm, clear voice, said, "Gentlemen, who are you, down there, and what do you want?"

- Нам нужны беглые негры, - крикнул Локер. -Джордж, Элиза Г аррис и их сын, Джим Сельден и его старуха.

"We want a party of runaway niggers," said Tom Loker. "One George Harris, and Eliza Harris, and their son, and Jim Selden, and an old woman.

С нами два констебля, и у нас есть варрент[18 -Варрент - разрешение суда на задержание бежавшего раба.] на право захватить их. И мы их захватим!

We've got the officers, here, and a warrant to take 'em; and we're going to have 'em, too.

Слышите?

D'ye hear?

Не вы ли Джордж Г аррис, собственность мистера Гарриса из округа Шельби в Кентукки?

An't you George Harris, that belongs to Mr. Harris, of Shelby county, Kentucky?"

- Да, я Джордж Гаррис.

"I am George Harris.

Некий мистер Гаррис из Кентукки утверждает, что я принадлежу ему.

A Mr. Harris, of Kentucky, did call me his property.

Но я теперь свободный человек и стою на свободной земле.

But now I'm a free man, standing on God's free soil; and my wife and my child I claim as mine.

Джим и его мать тоже здесь... У нас есть оружие для защиты нашей жизни, и мы будем защищаться.

Jim and his mother are here. We have arms to defend ourselves, and we mean to do it.

Можете подняться сюда, если вам угодно. Но первый, кто окажется на расстоянии выстрела, будет убит, и следующий тоже, и третий - и так все до одного.

You can come up, if you like; but the first one of you that comes within the range of our bullets is a dead man, and the next, and the next; and so on till the last."

- Будет вам, молодой человек! - сказал какой-то низкорослый толстяк, выступив вперед и усиленно сморкаясь. - Все эти речи в ваших устах звучат необдуманно.

"O, come! come!" said a short, puffy man, stepping forward, and blowing his nose as he did so. "Young man, this an't no kind of talk at all for you.

Вы отлично видите, что мы представители власти.

You see, we're officers of justice.

Закон на нашей стороне, и власть, и все! Лучший исход для вас - это спокойно сдаться... Все равно, рано или поздно вам придется сделать это.

We've got the law on our side, and the power, and so forth; so you'd better give up peaceably, you see; for you'll certainly have to give up, at last."

- Мне отлично известно, что закон и власть на вашей стороне, - с горечью ответил Джордж. - Вы желаете захватить мою жену, чтобы продать ее на новоорлеанском невольничьем рынке, запереть моего сына, как теленка, в загоне работорговца, хотите старуху, мать Джима, вернуть зверю-хозяину, который избивал и мучил ее только потому, что он не мог бить и мучить Джима.

"I know very well that you've got the law on your side, and the power," said George, bitterly. "You mean to take my wife to sell in New Orleans, and put my boy like a calf in a trader's pen, and send Jim's old mother to the brute that whipped and abused her before, because he couldn't abuse her son.

Джима и меня вы хотите подвергнуть истязаниям и мукам... Вы хотите, чтобы нас раздавили под своей пятой те, кого вы называете нашими хозяевами... И ваши законы поддерживают вас. Позор вам, и позор вашим законам!

You want to send Jim and me back to be whipped and tortured, and ground down under the heels of them that you call masters; and your laws will bear you out in it,-more shame for you and them!

Но мы еще не в ваших руках!

But you haven't got us.

Мы не признаем ваших законов, мы не признаем вашей страны! Мы здесь под вольным небом такие же свободные люди, как вы. И клянусь вам, мы будем биться за нашу свободу до последнего вздоха!

We don't own your laws; we don't own your country; we stand here as free, under God's sky, as you are; and, by the great God that made us, we'll fight for our liberty till we die."

Лучи восходящего солнца падали на смуглое лицо Джорджа. Страстное возмущение и отчаяние зажгли огонь в его глазах, и он поднимал к небу руку, словно призывая его в свидетели.

George stood out in fair sight, on the top of the rock, as he made his declaration of independence; the glow of dawn gave a flush to his swarthy cheek, and bitter indignation and despair gave fire to his dark eye; and, as if appealing from man to the justice of God, he raised his hand to heaven as he spoke.

О, если б Джордж был юным венгерцем, прикрывающим в родных горах отступление изгнанников, покидающих Австрию в надежде найти убежище в Америке, его поведение назвали бы героизмом. Но так как Джордж был всего-навсего африканцем, защищающим беглецов, покидающих Соединенные Штаты и стремящихся найти убежище в Канаде, - мы чересчур "благовоспитанны" и слишком "горячие патриоты", чтобы видеть в этом какое бы то ни было геройство.

If it had been only a Hungarian youth, now bravely defending in some mountain fastness the retreat of fugitives escaping from Austria into America, this would have been sublime heroism; but as it was a youth of African descent, defending the retreat of fugitives through America into Canada, of course we are too well instructed and patriotic to see any heroism in it; and if any of our readers do, they must do it on their own private responsibility.

Если венгерские повстанцы спасаются от законных властей своей страны, американское правительство и газеты приветствуют их звуками фанфар.

When despairing Hungarian fugitives make their way, against all the search-warrants and authorities of their lawful government, to America, press and political cabinet ring with applause and welcome.

Но когда то же самое совершают беглые негры, то это... Да что же это в самом деле?

When despairing African fugitives do the same thing,-it is-what is it?

Пусть так... Во всяком случае, осанка, взгляд, голос говорившего, весь он, стоящий перед врагами на скале, заставили шайку Локера притихнуть.

Be it as it may, it is certain that the attitude, eye, voice, manner, of the speaker for a moment struck the party below to silence.

В бесстрашии и мужестве есть нечто, способное на мгновение воздействовать даже на самые огрубелые души.

There is something in boldness and determination that for a time hushes even the rudest nature.

Один только Мэркс остался безучастным.

Marks was the only one who remained wholly untouched.

Он спокойно зарядил пистолет и в то самое мгновение, когда после речи Джорджа наступила тишина, прицелился и выстрелил в него.

He was deliberately cocking his pistol, and, in the momentary silence that followed George's speech, he fired at him.

- Вы ведь знаете, - сказал он, - что за мертвого или живого будет заплачено одинаково.

"Ye see ye get jist as much for him dead as alive in Kentucky," he said coolly, as he wiped his pistol on his coat-sleeve.

Джордж отскочил назад. Элиза громко вскрикнула. Пуля, скользнув по волосам Джорджа, впилась в дерево.

George sprang backward,-Eliza uttered a shriek,-the ball had passed close to his hair, had nearly grazed the cheek of his wife, and struck in the tree above.

- Пустяки, Элиза, - поспешно сказал Джордж.

"It's nothing, Eliza," said George, quickly.

- Какие подлецы! - воскликнул Финеас.

"Thee'd better keep out of sight, with thy speechifying," said Phineas; "they're mean scamps."

- Приготовься, Джим! - проговорил Джордж. -Проверь пистолеты. Стереги проход.

"Now, Jim," said George, "look that your pistols are all right, and watch that pass with me.

Первого, кто покажется, пристрелю я. Ты выстрелишь во второго... Нельзя тратить два заряда на одного.

The first man that shows himself I fire at; you take the second, and so on. It won't do, you know, to waste two shots on one."

- Но если ты промахнешься?

"But what if you don't hit?"

- Я не промахнусь! - спокойно ответил Джордж.

"I shall hit," said George, coolly.

- Из этого парня выйдет толк, - пробормотал Финеас сквозь зубы.

"Good! now, there's stuff in that fellow," muttered Phineas, between his teeth.

Между тем осаждающие после выстрела Мэркса пришли в замешательство.

The party below, after Marks had fired, stood, for a moment, rather undecided.

- Вы попали в одного из них, - сказал кто-то, обращаясь к Мэрксу. - Я слышал крик.

"I think you must have hit some on 'em," said one of the men. "I heard a squeal!"

- Я прикончу второго, - заявил Том. - Никогда я не боялся негров, не побоюсь и теперь.

"I'm going right up for one," said Tom. "I never was afraid of niggers, and I an't going to be now.

Кто за мной? - И он полез на скалу.

Who goes after?" he said, springing up the rocks.

Джордж слышал каждое произнесенное внизу слово.

George heard the words distinctly.

Он наставил дуло пистолета на выход из ущелья, откуда должен был появиться первый из нападавших.

He drew up his pistol, examined it, pointed it towards that point in the defile where the first man would appear.

Наиболее храбрые спутники Тома последовали за ним. Они карабкались вверх один за другим, и последние подталкивали первых, хотя тем было не так уже к спеху.

One of the most courageous of the party followed Tom, and, the way being thus made, the whole party began pushing up the rock,-the hindermost pushing the front ones faster than they would have gone of themselves.

Враги приближались. Вскоре массивная фигура Тома появилась на краю расщелины.

On they came, and in a moment the burly form of Tom appeared in sight, almost at the verge of the chasm.

Джордж спустил курок. Пуля впилась Тому в бок, но, взревев, как раненый бык, он одним прыжком перелетел через расщелину и оказался на краю площадки, где находились беглецы.

George fired,-the shot entered his side,-but, though wounded, he would not retreat, but, with a yell like that of a mad bull, he was leaping right across the chasm into the party.

- Друг, - неожиданно произнес Финеас, становясь впереди своего маленького отряда и отталкивая Локера своими длинными руками. - Ты нам здесь вовсе не нужен!

"Friend," said Phineas, suddenly stepping to the front, and meeting him with a push from his long arms, "thee isn't wanted here."

Том, соскользнув с края площадки, покатился вниз по поросшему кустами и деревьями крутому склону, пока, разбитый и стонущий, он не очутился на дне обрыва.

Down he fell into the chasm, crackling down among trees, bushes, logs, loose stones, till he lay bruised and groaning thirty feet below.

Падение было бы смертельным, если бы оно не было несколько смягчено ветвями деревьев, за которые цеплялось его платье. Все же Том ударился о землю много крепче, чем ему было желательно.

The fall might have killed him, had it not been broken and moderated by his clothes catching in the branches of a large tree; but he came down with some force, however,-more than was at all agreeable or convenient.

- Господи, помилуй, да ведь это настоящие дьяволы! - пробормотал Мэркс, поспешно спускаясь и проявляя при этом значительно бо?льшую энергию, чем при подъеме. Остальные ринулись за ним, толкая и обгоняя друг друга. Толстый констебль задыхался от бега.

"Lord help us, they are perfect devils!" said Marks, heading the retreat down the rocks with much more of a will than he had joined the ascent, while all the party came tumbling precipitately after him,-the fat constable, in particular, blowing and puffing in a very energetic manner.

- Джентльмены, - предложил Мэркс, - обойдите скалу и спуститесь за Томом. Я тем временем сяду на лошадь и съезжу за подмогой. Не обращая внимания на насмешки и брань, Мэркс, не теряя даром времени, исполнил свое намерение и пустился наутек.

"I say, fellers," said Marks, "you jist go round and pick up Tom, there, while I run and get on to my horse to go back for help,-that's you;" and, without minding the hootings and jeers of his company, Marks was as good as his word, and was soon seen galloping away.

- Что за гадина! - проговорил один из участников экспедиции. - Притащил нас сюда по своему делу, а сам улепетывает!

"Was ever such a sneaking varmint?" said one of the men; "to come on his business, and he clear out and leave us this yer way!"

- Ничего не поделаешь, - сказал другой. -Придется спуститься за тем, другим.

"Well, we must pick up that feller," said another.

По правде сказать, мне наплевать, живой он еще или мертвый!

"Cuss me if I much care whether he is dead or alive."

Цепляясь за деревья и кусты, они спустились на дно расселины, где, с одинаковым неистовством охая и ругаясь, лежал злополучный герой.

The men, led by the groans of Tom, scrambled and crackled through stumps, logs and bushes, to where that hero lay groaning and swearing with alternate vehemence.

- Вы здорово вопите, Том.

"Ye keep it agoing pretty loud, Tom," said one.

Сильно разбились, что ли?

"Ye much hurt?"

- Сам не знаю.

"Don't know.

Приподымите меня! Можете?

Get me up, can't ye?

Будь проклят этот квакер!

Blast that infernal Quaker!

Если б не он, я парочку-другую из них сбросил бы вниз... чтоб посмотреть, как им это понравится.

If it hadn't been for him, I'd a pitched some on 'em down here, to see how they liked it."

Ему помогли встать и, поддерживая под руки, отвели туда, где стояли лошади.

With much labor and groaning, the fallen hero was assisted to rise; and, with one holding him up under each shoulder, they got him as far as the horses.

- Если б только вы могли довезти меня за милю отсюда, до той таверны... Дайте мне носовой платок, какую-нибудь тряпку... чтоб прикрыть рану и остановить кровь!

"If you could only get me a mile back to that ar tavern. Give me a handkerchief or something, to stuff into this place, and stop this infernal bleeding."

Заглянув вниз, Джордж увидел, что преследователи стараются посадить Локера на коня.

George looked over the rocks, and saw them trying to lift the burly form of Tom into the saddle.

Но после нескольких тщетных попыток Том тяжело грохнулся наземь.

After two or three ineffectual attempts, he reeled, and fell heavily to the ground.

- Только бы он не умер! - проговорила Элиза, которая, как и все ее друзья, сверху наблюдала за происходившим.

"O, I hope he isn't killed!" said Eliza, who, with all the party, stood watching the proceeding.

- Почему бы и нет! - ответил Финеас. - Он получил бы по заслугам!

"Why not?" said Phineas; "serves him right."

Но клянусь честью, - воскликнул он вдруг, - они, кажется, собираются его покинуть!

"Because after death comes the judgment," said Eliza. "Yes," said the old woman, who had been groaning and praying, in her Methodist fashion, during all the encounter, "it's an awful case for the poor crittur's soul." "On my word, they're leaving him, I do believe," said Phineas.

Он не ошибся. Пораздумав немного и посовещавшись, вся компания вскочила на коней и помчалась по дороге.

It was true; for after some appearance of irresolution and consultation, the whole party got on their horses and rode away.

Когда они скрылись из глаз, Финеас тоже стал готовиться в путь.

When they were quite out of sight, Phineas began to bestir himself.

- Поскорее, друзья! Мы должны спуститься вниз и немедленно двинуться дальше, хотя бы пешком.

"Well, we must go down and walk a piece," he said.

Я просил Майкла поехать на ферму, вызвать на подмогу людей и вернуться с повозкой. Я думаю, однако, что нам лучше будет пойти им навстречу.

"I told Michael to go forward and bring help, and be along back here with the wagon; but we shall have to walk a piece along the road, I reckon, to meet them.

Дай-то бог, чтобы он скорее вернулся.

The Lord grant he be along soon!

Сейчас еще рано, и мы по дороге не встретим много людей. Да и от цели нас отделяют каких-нибудь две мили.

It's early in the day; there won't be much travel afoot yet a while; we an't much more than two miles from our stopping-place.

Не будь дорога сегодня ночью так плоха, они бы нас не догнали.

If the road hadn't been so rough last night, we could have outrun 'em entirely."

Спустившись вниз, Финеас увидел возвращавшуюся повозку. Ее сопровождали друзья.

As the party neared the fence, they discovered in the distance, along the road, their own wagon coming back, accompanied by some men on horseback.

- Какое счастье! - воскликнул он. - Вот едет Майкл, а с ним Стефенс и Амариа.

"Well, now, there's Michael, and Stephen and Amariah," exclaimed Phineas, joyfully.

Теперь мы в безопасности!

"Now we are made-as safe as if we'd got there."

- Тогда задержимся еще на минутку, - сказала Элиза. - Поможем этому несчастному, который так громко стонет.

"Well, do stop, then," said Eliza, "and do something for that poor man; he's groaning dreadfully."

- Это наш долг, - поддержал ее Джордж. -Возьмем его с собой.

"It would be no more than Christian," said George; "let's take him up and carry him on."

- И оставим его на попечение квакеров, -согласился Финеас. - Это доброе дело.

"And doctor him up among the Quakers!" said Phineas; "pretty well, that!

Я не возражаю против него.

Well, I don't care if we do.

Пойдем же, посмотрим, что с ним. И Финеас, за время своей бродячей охотничьей жизни успевший приобрести кое-какие, хотя и примитивные, познания по хирургии, опустился на колени около Тома и принялся внимательно осматривать его рану.

Here, let's have a look at him;" and Phineas, who in the course of his hunting and backwoods life had acquired some rude experience of surgery, kneeled down by the wounded man, and began a careful examination of his condition.

- Мэркс... - слабым голосом проговорил Том. - Это вы, Мэркс?

"Marks," said Tom, feebly, "is that you, Marks?"

- Нет, друг, это не Мэркс, - ответил Финеас. -Твой Мэркс больше беспокоится о своей шкуре, чем о тебе... Он давно уже удрал.

"No; I reckon 'tan't friend," said Phineas. "Much Marks cares for thee, if his own skin's safe. He's off, long ago."

- Мне кажется, я умираю, - проговорил Том. -Проклятый пес! Оставил меня умирать без помощи!

"I believe I'm done for," said Tom. "The cussed sneaking dog, to leave me to die alone!

Моя покойная старуха мать всегда твердила мне, что я так кончу...

My poor old mother always told me 't would be so."

- Ай-ай-ай! - воскликнула добродушная старая негритянка. - Он зовет свою мать... Какой бы он ни был... мне все-таки жаль его...

"La sakes! jist hear the poor crittur. He's got a mammy, now," said the old negress. "I can't help kinder pityin' on him."

- Потише, потише, - проговорил Финеас, - веди себя спокойно.

"Softly, softly; don't thee snap and snarl, friend," said Phineas, as Tom winced and pushed his hand away.

Ты погиб, если мне не удастся остановить кровь.

"Thee has no chance, unless I stop the bleeding."

Финеас с ловкостью настоящего лекаря занялся перевязкой. Его друзья старались ему помочь кто и как умел.

And Phineas busied himself with making some off-hand surgical arrangements with his own pocket-handkerchief, and such as could be mustered in the company.

- Это вы столкнули меня вниз? - слабым голосом проговорил Том Локер.

"You pushed me down there," said Tom, faintly.

- Но ведь иначе ты сбросил бы вниз нас всех, -сказал Финеас, накладывая повязку. - Не вертись!

"Well if I hadn't thee would have pushed us down, thee sees," said Phineas, as he stooped to apply his bandage.

Дай хорошенько перевязать.

"There, there,-let me fix this bandage.

Мы ведь народ не злой, желаем тебе добра.

We mean well to thee; we bear no malice.

Сейчас мы отвезем тебя в один дом, где за тобой будут ухаживать, как за родным сыном.

Thee shall be taken to a house where they'll nurse thee first rate, well as thy own mother could."

Том, застонав, закрыл глаза.

Tom groaned, and shut his eyes.

У такого рода людей мужество - чисто внешнего характера: оно иссякает по мере того, как льется кровь...

In men of his class, vigor and resolution are entirely a physical matter, and ooze out with the flowing of the blood; and the gigantic fellow really looked piteous in his helplessness.

Подъехал Майкл с повозкой.

The other party now came up.

Они раздвинули скамейки, сложили буйволовые шкуры на одну сторону, и четверо мужчин с трудом уложили на них Тома.

The seats were taken out of the wagon. The buffalo-skins, doubled in fours, were spread all along one side, and four men, with great difficulty, lifted the heavy form of Tom into it.

Он окончательно лишился чувств.

Before he was gotten in, he fainted entirely.

Растроганная старая негритянка уселась в глубине.

The old negress, in the abundance of her compassion, sat down on the bottom, and took his head in her lap.

Элиза, Джордж и Джим устроились как пришлось, и лошади тронулись.

Eliza, George and Jim, bestowed themselves, as well as they could, in the remaining space and the whole party set forward.

- Какого вы мнения о нем? - спросил Джордж, обращаясь к Финеасу, рядом с которым он сидел на козлах.

"What do you think of him?" said George, who sat by Phineas in front.

- Все благополучно, - ответил Финеас. - Рана не очень глубока, но ударился он, падая, очень сильно.

"Well it's only a pretty deep flesh-wound; but, then, tumbling and scratching down that place didn't help him much.

Он потерял много крови, и это лишило его сил. Когда он очухается, может быть, это послужит ему уроком...

It has bled pretty freely,-pretty much drained him out, courage and all,-but he'll get over it, and may be learn a thing or two by it." "I'm glad to hear you say so," said George. "It would always be a heavy thought to me, if I'd caused his death, even in a just cause." "Yes," said Phineas, "killing is an ugly operation, any way they'll fix it,-man or beast. I've seen a buck that was shot down and a dying, look that way on a feller with his eye, that it reely most made a feller feel wicked for killing on him; and human creatures is a more serious consideration yet, bein', as thy wife says, that the judgment comes to 'em after death. So I don't know as our people's notions on these matters is too strict; and, considerin' how I was raised, I fell in with them pretty considerably."

- Куда же мы денем этого беднягу? - спросил Джордж.

"What shall you do with this poor fellow?" said George.

- Мы отвезем его к Амариа.

"O, carry him along to Amariah's.

Бабушка Стефенса - ее зовут Доркас - считается лучшей сиделкой во всей округе... Не пройдет и двух недель, как она поставит его на ноги.

There's old Grandmam Stephens there,-Dorcas, they call her,-she's most an amazin' nurse. She takes to nursing real natural, and an't never better suited than when she gets a sick body to tend. We may reckon on turning him over to her for a fortnight or so."

Час спустя наши путники остановились у дверей фермы, где их уже ожидал сытный завтрак.

A ride of about an hour more brought the party to a neat farmhouse, where the weary travellers were received to an abundant breakfast.

Тома Локера уложили в постель, гораздо более опрятную и мягкую, чем те, которые он обычно занимал.

Tom Loker was soon carefully deposited in a much cleaner and softer bed than he had ever been in the habit of occupying.

Рану его промыли и перевязали, и он остался лежать на спине, словно утомленный ребенок. Он то закрывал, то открывал глаза, обводя полусонным взглядом комнату с белыми занавесками и останавливая их на фигурах людей, бесшумно скользивших вокруг него.

His wound was carefully dressed and bandaged, and he lay languidly opening and shutting his eyes on the white window-curtains and gently-gliding figures of his sick room, like a weary child.

Мы временно покинем его в этом положении и вернемся к дяде Тому.

And here, for the present, we shall take our leave of one party.

Глава XVIII

CHAPTER XVIII

Жизненный опыт и взгляды мисс Офелии

Miss Ophelia's Experiences and Opinions

Положение Тома в доме Сен-Клера с каждым днем укреплялось.

Our friend Tom, in his own simple musings, often compared his more fortunate lot, in the bondage into which he was cast, with that of Joseph in Egypt; and, in fact, as time went on, and he developed more and more under the eye of his master, the strength of the parallel increased.

Сен-Клер был ленив и не дорожил деньгами.

St. Clare was indolent and careless of money.

До последнего времени все закупки производились Адольфом, который был столь же неосмотрителен, как и его господин, и оба сорили деньгами.

Hitherto the providing and marketing had been principally done by Adolph, who was, to the full, as careless and extravagant as his master; and, between them both, they had carried on the dispersing process with great alacrity.

Привыкнув в течение многих лет сряду управлять всем имением и делами мистера Шельби, Том с искренним огорчением наблюдал за неимоверной расточительностью, царившей в доме его нового хозяина, и даже не мог удержаться от робких намеков и замечаний.

Accustomed, for many years, to regard his master's property as his own care, Tom saw, with an uneasiness he could scarcely repress, the wasteful expenditure of the establishment; and, in the quiet, indirect way which his class often acquire, would sometimes make his own suggestions.

Сен-Клер вначале только изредка и случайно поручал ему какое-нибудь дело. Затем, пораженный его деловыми способностями и редкой рассудительностью, стал давать ему все более и более серьезные поручения и в конце концов доверил ему все закупки и хозяйственные дела. Напрасно Адольф сетовал на то, что его разжаловали.

St. Clare at first employed him occasionally; but, struck with his soundness of mind and good business capacity, he confided in him more and more, till gradually all the marketing and providing for the family were intrusted to him.

- Нет, нет, Адольф, оставь Тома в покое, - говорил Сен-Клер, обращаясь к Адольфу, который плакался на то, что власть ускользает из его рук. -Нам с тобой ведомы только наши желания, а Тому известны и цены... Деньги могут понемногу иссякнуть, если вовремя не принять мер.

"No, no, Adolph," he said, one day, as Adolph was deprecating the passing of power out of his hands; "let Tom alone. You only understand what you want; Tom understands cost and come to; and there may be some end to money, bye and bye if we don't let somebody do that."

Облеченный безграничным доверием своего беззаботного хозяина, вручавшего ему банкноты, даже не проверив их достоинства, и принимавшего сдачу, не считая ее, Том, казалось, мог легко поддаться соблазну. Но его спасали врожденная честность и глубокая порядочность.

Trusted to an unlimited extent by a careless master, who handed him a bill without looking at it, and pocketed the change without counting it, Tom had every facility and temptation to dishonesty; and nothing but an impregnable simplicity of nature, strengthened by Christian faith, could have kept him from it.

Оказываемое ему доверие, при его взглядах, обязывало его лишь к особо щепетильной аккуратности.

But, to that nature, the very unbounded trust reposed in him was bond and seal for the most scrupulous accuracy.

Том относился к своему жизнерадостному, красивому молодому хозяину со смешанным чувством: он был к нему привязан, почитал его, но в то же время поведение Сен-Клера вызывало в нем отеческое беспокойство.

With Adolph the case had been different. Thoughtless and self-indulgent, and unrestrained by a master who found it easier to indulge than to regulate, he had fallen into an absolute confusion as to meum tuum with regard to himself and his master, which sometimes troubled even St. Clare. His own good sense taught him that such a training of his servants was unjust and dangerous. A sort of chronic remorse went with him everywhere, although not strong enough to make any decided change in his course; and this very remorse reacted again into indulgence. He passed lightly over the most serious faults, because he told himself that, if he had done his part, his dependents had not fallen into them. Tom regarded his gay, airy, handsome young master with an odd mixture of fealty, reverence, and fatherly solicitude. That he never read the Bible; never went to church; that he jested and made free with any and every thing that came in the way of his wit; that he spent his Sunday evenings at the opera or theatre; that he went to wine parties, and clubs, and suppers, oftener than was at all expedient,-were all things that Tom could see as plainly as anybody, and on which he based a conviction that "Mas'r wasn't a Christian; "-a conviction, however, which he would have been very slow to express to any one else, but on which he founded many prayers, in his own simple fashion, when he was by himself in his little dormitory.

Однажды ночью Сен-Клер ужинал в компании и вернулся домой около двух часов почти до бесчувствия пьяный.

Not that Tom had not his own way of speaking his mind occasionally, with something of the tact often observable in his class; as, for example, the very day after the Sabbath we have described, St. Clare was invited out to a convivial party of choice spirits, and was helped home, between one and two o'clock at night, in a condition when the physical had decidedly attained the upper hand of the intellectual.

Том с помощью Адольфа уложил его спать. Адольф, которому все это казалось веселой забавой, до смерти хохотал над наивным ужасом Тома.

Tom and Adolph assisted to get him composed for the night, the latter in high spirits, evidently regarding the matter as a good joke, and laughing heartily at the rusticity of Tom's horror, who really was simple enough to lie awake most of the rest of the night, praying for his young master.

- В чем дело, Том? Чего ты ждешь? - спросил на следующее утро Сен-Клер, сидя в халате и домашних туфлях в своем кабинете.

"Well, Tom, what are you waiting for?" said St. Clare, the next day, as he sat in his library, in dressing-gown and slippers.

Он только что выдал Тому деньги на расходы и не мог понять, почему тот мнется и не уходит.

St. Clare had just been entrusting Tom with some money, and various commissions.

- Разве что-нибудь не в порядке? - продолжал он, видя, что Том все еще продолжает стоять на месте.

"Isn't all right there, Tom?" he added, as Tom still stood waiting.

- Боюсь, что не совсем в порядке, мастер, -ответил Том, и лицо его стало серьезным.

"I'm 'fraid not, Mas'r," said Tom, with a grave face.

Сен-Клер, отложив газету и отодвинув в сторону кофейную чашку, вопросительно взглянул на Тома.

St. Clare laid down his paper, and set down his coffee-cup, and looked at Tom.

- Так в чем же дело, Том? - спросил он. - Вид у тебя торжественный, как у факельщика.

"Why Tom, what's the case? You look as solemn as a coffin."

- Я очень опечален, мастер... Я всегда думал, что мастер добр ко всем...

"I feel very bad, Mas'r. I allays have thought that Mas'r would be good to everybody."

- И что же? Разве это не так?

"Well, Tom, haven't I been?

Чего тебе не хватает?

Come, now, what do you want?

Ты, должно быть, не получил чего-нибудь, и это лишь вступление?

There's something you haven't got, I suppose, and this is the preface."

- Мастер всегда был добр ко мне, и мне не на что жаловаться... Мне ничего не нужно.

"Mas'r allays been good to me. I haven't nothing to complain of on that head.

Но есть кто-то, к кому мастер дурно относится.

But there is one that Mas'r isn't good to."

- Ничего не понимаю! Что ты вбил себе в голову?

"Why, Tom, what's got into you?

Да говори же! Объясни мне, в чем дело.

Speak out; what do you mean?"

- Вчера между часом и двумя ночи я подумал об этом.

"Last night, between one and two, I thought so. I studied upon the matter then.

Мастер дурно относится... к самому себе...

Mas'r isn't good to himself."

Том произнес эти слова, стоя вполоборота и схватившись за ручку дверей.

Tom said this with his back to his master, and his hand on the door-knob.

Сен-Клер почувствовал, как краска залила его лицо, но затем он рассмеялся.

St. Clare felt his face flush crimson, but he laughed.

- И это все? - весело спросил он.

"O, that's all, is it?" he said, gayly.

- Все, - произнес Том и вдруг, круто повернувшись, воскликнул: - О дорогой сэр! Я боюсь, что все, все, все пропадет - и тело и душа!

"All!" said Tom, turning suddenly round and falling on his knees. "O, my dear young Mas'r; I'm 'fraid it will be loss of all-all-body and soul. The good Book says, 'it biteth like a serpent and stingeth like an adder!' my dear Mas'r!"

Голос Тома дрожал, и слезы струились по его щекам.

Tom's voice choked, and the tears ran down his cheeks.

- Бедный, простодушный человек, - произнес Сен-Клер, чувствуя, что и у него готовы навернуться слезы. - Поверь, я не стою твоих слез.

"You poor, silly fool!" said St. Clare, with tears in his own eyes. "Get up, Tom. I'm not worth crying over."

Но Том не уходил. Лицо его и поза выражали мольбу.

But Tom wouldn't rise, and looked imploring.

- Ну хорошо, Том. Я больше не буду участвовать в этих проклятых попойках. Клянусь честью, не стану больше!

"Well, I won't go to any more of their cursed nonsense, Tom," said St. Clare; "on my honor, I won't.

Они уж давно опротивели мне, и я сам себе опротивел из-за них. Итак, Том, вытри глаза и ступай по своим делам... Только без благословений!

I don't know why I haven't stopped long ago. I've always despised it, and myself for it,-so now, Tom, wipe up your eyes, and go about your errands. Come, come," he added, "no blessings.

Я вовсе не так уж добр. - И он мягко выпроводил Тома за дверь кабинета.

I'm not so wonderfully good, now," he said, as he gently pushed Tom to the door.

Том ушел, вытирая глаза.

"There, I'll pledge my honor to you, Tom, you don't see me so again," he said; and Tom went off, wiping his eyes, with great satisfaction.

- Я сдержу данное ему слово, - вполголоса произнес Сен-Клер, глядя ему вслед.

"I'll keep my faith with him, too," said St. Clare, as he closed the door.

И он его сдержал.

And St. Clare did so,-for gross sensualism, in any form, was not the peculiar temptation of his nature.

Но кто опишет муки и треволнения нашей старой знакомой - мисс Офелии, на долю которой выпала задача управлять домом на Юге?

But, all this time, who shall detail the tribulations manifold of our friend Miss Ophelia, who had begun the labors of a Southern housekeeper? There is all the difference in the world in the servants of Southern establishments, according to the character and capacity of the mistresses who have brought them up. South as well as north, there are women who have an extraordinary talent for command, and tact in educating. Such are enabled, with apparent ease, and without severity, to subject to their will, and bring into harmonious and systematic order, the various members of their small estate,-to regulate their peculiarities, and so balance and compensate the deficiencies of one by the excess of another, as to produce a harmonious and orderly system. Such a housekeeper was Mrs. Shelby, whom we have already described; and such our readers may remember to have met with. If they are not common at the South, it is because they are not common in the world.

Ни Мари, ни до нее ее мать не могли быть причислены к разряду хозяек, способных создать порядок в таком большом доме, каким был дом Сен-Клера, и сколько-нибудь разумно распределить работу среди многочисленных слуг.

They are to be found there as often as anywhere; and, when existing, find in that peculiar state of society a brilliant opportunity to exhibit their domestic talent. Such a housekeeper Marie St. Clare was not, nor her mother before her.

Мари была ленива, ребячлива, непоследовательна в поступках своих и требованиях и непредусмотрительна. Слуги ее были олицетворением тех же недостатков. В своем разговоре с мисс Офелией она правильно обрисовала положение в своем доме. Только причину она не указала.

Indolent and childish, unsystematic and improvident, it was not to be expected that servants trained under her care should not be so likewise; and she had very justly described to Miss Ophelia the state of confusion she would find in the family, though she had not ascribed it to the proper cause.

В первые дни после перехода власти в руки мисс Офелии она поднималась в четыре часа утра и, сама убрав свою комнату, что она делала, к величайшему удивлению горничной, с первого же дня приезда в дом Сен-Клера, - принималась за тщательную проверку шкафов и кладовых, ключи от которых были переданы ей.

The first morning of her regency, Miss Ophelia was up at four o'clock; and having attended to all the adjustments of her own chamber, as she had done ever since she came there, to the great amazement of the chambermaid, she prepared for a vigorous onslaught on the cupboards and closets of the establishment of which she had the keys.

В первый же день были проинспектированы буфетная, бельевая, проверен фарфор и винный погреб.

The store-room, the linen-presses, the china-closet, the kitchen and cellar, that day, all went under an awful review.

Сколько было раскрыто сокровеннейших тайн! Какой перепуг вызвало это вторжение, какой ропот против этой северной леди!

Hidden things of darkness were brought to light to an extent that alarmed all the principalities and powers of kitchen and chamber, and caused many wonderings and murmurings about "dese yer northern ladies" from the domestic cabinet.

Тетушка Дина, занимавшая ответственный пост главной поварихи и полновластно управлявшая всем "кухонным департаментом", пришла в неистовый гнев оттого, что кто-то осмелился посягнуть на ее незыблемые права.

Old Dinah, the head cook, and principal of all rule and authority in the kitchen department, was filled with wrath at what she considered an invasion of privilege.

Феодальные бароны во времена Великой хартии не могли бы проявить большего возмущения по поводу посягательства королевской власти на их священные права.

No feudal baron in Magna Charta times could have more thoroughly resented some incursion of the crown.

Дина была особа с характером. Было бы оскорблением ее памяти, если б мы не дали читателю ясного представления о ней.

Dinah was a character in her own way, and it would be injustice to her memory not to give the reader a little idea of her.

Тетушка Дина была прирожденной стряпухой, как и тетушка Хлоя, как, впрочем, и многие другие негритянки. Но тетушка Хлоя была аккуратна и методична в своей работе и исполняла свои обязанности, придерживаясь раз установленного порядка. Дина творила только по вдохновению.

She was a native and essential cook, as much as Aunt Chloe,-cooking being an indigenous talent of the African race; but Chloe was a trained and methodical one, who moved in an orderly domestic harness, while Dinah was a self-taught genius, and, like geniuses in general, was positive, opinionated and erratic, to the last degree.

Подобно многим современным философам, она глубоко презирала разум и логику и подчинялась только своей интуиции.

Like a certain class of modern philosophers, Dinah perfectly scorned logic and reason in every shape, and always took refuge in intuitive certainty; and here she was perfectly impregnable.

Не было такого гения, такого авторитета, таких доводов, которые могли бы заставить ее признать существование лучшей системы, чем ее собственная, и убедить ее, что в ее систему могут быть внесены какие-либо изменения.

No possible amount of talent, or authority, or explanation, could ever make her believe that any other way was better than her own, or that the course she had pursued in the smallest matter could be in the least modified.

Ее прежняя госпожа, мать Мари Сен-Клер, дала ей укрепиться в этом убеждении.

This had been a conceded point with her old mistress, Marie's mother; and

"Мисс Мари", как она продолжала звать Мари Сен-Клер и после замужества, нашла более удобным подчиниться, чем вступать в пререкания. И Дина царила самовластно.

"Miss Marie," as Dinah always called her young mistress, even after her marriage, found it easier to submit than contend; and so Dinah had ruled supreme.

Ей тем легче было сохранять свое положение, что она в совершенстве владела дипломатическим искусством, состоящим в умении проявлять внешнюю покорность, а на деле непоколебимо стоять на своем.

This was the easier, in that she was perfect mistress of that diplomatic art which unites the utmost subservience of manner with the utmost inflexibility as to measure.

У нее всегда были наготове тысячи оправданий.

Dinah was mistress of the whole art and mystery of excuse-making, in all its branches.

Основным принципом при этом было то, что главная повариха не может быть виновна. Она была окружена достаточным числом грешников, на которых при надобности можно было свалить любую вину, оставаясь самой незапятнанной.

Indeed, it was an axiom with her that the cook can do no wrong; and a cook in a Southern kitchen finds abundance of heads and shoulders on which to lay off every sin and frailty, so as to maintain her own immaculateness entire.

Если какое-нибудь блюдо оказывалось неудачным, то для этого было пять бесспорных причин и пятьдесят виновных, проявивших, несмотря на все ее радения, неслыханную небрежность.

If any part of the dinner was a failure, there were fifty indisputably good reasons for it; and it was the fault undeniably of fifty other people, whom Dinah berated with unsparing zeal.

Но случаи, когда можно было жаловаться на результаты творчества Дины, были очень редки.

But it was very seldom that there was any failure in Dinah's last results.

Она шла своими, ей одной ведомыми путями, но неизменно достигала цели, не считаясь ни с временем, ни с местом. Кухня ее всегда создавала такое впечатление, словно здесь пронесся страшный ураган. Каждая вещь имела столько мест, сколько есть дней в году. Но оставьте ее в покое, не приставайте к ней - и вы вкусите яств, достойных эпикурейца.

Though her mode of doing everything was peculiarly meandering and circuitous, and without any sort of calculation as to time and place,-though her kitchen generally looked as if it had been arranged by a hurricane blowing through it, and she had about as many places for each cooking utensil as there were days in the year,-yet, if one would have patience to wait her own good time, up would come her dinner in perfect order, and in a style of preparation with which an epicure could find no fault.

Был час, когда начинались приготовления к обеду.

It was now the season of incipient preparation for dinner.

Тетушка Дина, предаваясь раздумью и отдыху, да и вообще любившая чувствовать себя свободной, сидя на полу, покуривала толстую трубку с коротеньким мундштуком, которой она очень дорожила. Она закуривала ее всякий раз, когда нуждалась во вдохновении.

Dinah, who required large intervals of reflection and repose, and was studious of ease in all her arrangements, was seated on the kitchen floor, smoking a short, stumpy pipe, to which she was much addicted, and which she always kindled up, as a sort of censer, whenever she felt the need of an inspiration in her arrangements.

Дина призывала муз домашнего очага.

It was Dinah's mode of invoking the domestic Muses.

Вокруг нее живописно группировались негритята, которых всегда такое множество в большом хозяйстве на Юге. Одни лущили горох и чистили картофель, другие ощипывали тонкий пух домашней птицы. Время от времени Дина, прерывая нить своих размышлений, награждала подзатыльником кого-нибудь из своих юных помощников или при помощи длинной пудинговой ложки увещевала провинившегося. Все эти курчавые головы покорно склонялись под железным скипетром всесильной поварихи.

Seated around her were various members of that rising race with which a Southern household abounds, engaged in shelling peas, peeling potatoes, picking pin-feathers out of fowls, and other preparatory arrangements,-Dinah every once in a while interrupting her meditations to give a poke, or a rap on the head, to some of the young operators, with the pudding-stick that lay by her side.

По ее твердому убеждению, единственным назначением всех этих негров было облегчать ее труд и "сокращать число ее шагов", как она сама выражалась.

In fact, Dinah ruled over the woolly heads of the younger members with a rod of iron, and seemed to consider them born for no earthly purpose but to "save her steps," as she phrased it.

Она выросла в этой обстановке и не только считала такой порядок вещей естественным и незыблемым, но и доводила его до крайних пределов.

It was the spirit of the system under which she had grown up, and she carried it out to its full extent.

Мисс Офелия, закончив обход остальной части дома, добралась наконец и до кухни.

Miss Ophelia, after passing on her reformatory tour through all the other parts of the establishment, now entered the kitchen.

Дина, основываясь на дошедших до нее слухах, уже находилась в ожидании готовящихся нововведений. Она решила держаться строго оборонительной позиции и всяческим новшествам противопоставить пассивное сопротивление.

Dinah had heard, from various sources, what was going on, and resolved to stand on defensive and conservative ground,-mentally determined to oppose and ignore every new measure, without any actual observable contest.

Просторная кухня была вымощена кирпичом. Старинный очаг занимал бо?льшую часть ее. Тщетно Сен-Клер пытался заменить его плитой.

The kitchen was a large brick-floored apartment, with a great old-fashioned fireplace stretching along one side of it,-an arrangement which St. Clare had vainly tried to persuade Dinah to exchange for the convenience of a modern cook-stove.

Дина не допустила этого.

Not she.

Ни один из консерваторов не противился с такой яростью мероприятиям новейших времен, как это делала властная повариха Сен-Клера.

No Puseyite, [17] or conservative of any school, was ever more inflexibly attached to time-honored inconveniences than Dinah.

Впервые попав на Север, Сен-Клер был поражен порядком, царившим в кухне дяди. По возвращении домой он обставил свою кухню буфетами, шкафами, шкафиками и всевозможными приспособлениями, предаваясь иллюзии, что все это поможет Дине создать хоть какой-нибудь намек на порядок.

When St. Clare had first returned from the north, impressed with the system and order of his uncle's kitchen arrangements, he had largely provided his own with an array of cupboards, drawers, and various apparatus, to induce systematic regulation, under the sanguine illusion that it would be of any possible assistance to Dinah in her arrangements.

Но пользы было не больше, чем если бы он всем этим снабдил сороку или белку.

He might as well have provided them for a squirrel or a magpie.

Чем больше было буфетов и ящиков, тем больше было мест, куда Дина могла засовывать тряпки, гребни, сношенные башмаки, ленты, искусственные цветы и разные другие предметы, дорогие ее сердцу.

The more drawers and closets there were, the more hiding-holes could Dinah make for the accommodation of old rags, hair-combs, old shoes, ribbons, cast-off artificial flowers, and other articles of vertu, wherein her soul delighted.

Когда мисс Офелия вошла в кухню, Дина не встала. Она с потусторонним спокойствием продолжала курить, искоса следя за каждым движением старой мисс, делая при этом вид, что занята исключительно наблюдением за своими помощниками.

When Miss Ophelia entered the kitchen Dinah did not rise, but smoked on in sublime tranquillity, regarding her movements obliquely out of the corner of her eye, but apparently intent only on the operations around her.

Мисс Офелия выдвинула какой-то ящик.

Miss Ophelia commenced opening a set of drawers.

- Что сюда полагается класть? - спросила она.

"What is this drawer for, Dinah?" she said.

- Всякую всячину, миссис, - иронически подчеркивая слово "мисси с", ответила старая Дина.

"It's handy for most anything, Missis," said Dinah.

Ответ вполне совпадал с истиной: в ящике была свалена именно "всякая всячина".

So it appeared to be.

Мисс Офелия прежде всего вытащила оттуда великолепную льняную скатерть, всю в пятнах, служившую, по-видимому, для обертывания сырой говядины.

From the variety it contained, Miss Ophelia pulled out first a fine damask table-cloth stained with blood, having evidently been used to envelop some raw meat.

- Что это такое, Дина? - с возмущением спросила мисс Офелия. - Надеюсь, вы не заворачиваете мясо в лучшие скатерти вашей госпожи?

"What's this, Dinah? You don't wrap up meat in your mistress' best table-cloths?"

- Господи, да, конечно же, нет! Просто у меня не оказалось больше кухонных полотенец... Я взяла эту скатерть и собиралась отправить ее в стирку. Потому она и оказалась здесь.

"O Lor, Missis, no; the towels was all a missin'-so I jest did it. I laid out to wash that a,-that's why I put it thar."

- Какое легкомыслие! - проговорила мисс Офелия, вслух высказывая свое мнение и продолжая рыться в ящике. Она извлекла из него терку и два или три мускатных орешка, книжку с методистскими псалмами, клубок шерсти, начатое вязанье, завернутый в бумажку табак, трубку, два позолоченных соусника, наполненные помадой для волос, кусок белой фланели и тщательно закатанные в нем несколько маленьких белых луковиц, узорчатые полотняные скатерти, махровые полотенца, вязальные спицы и разодранные кульки, из которых сыпались душистые травы, которым южное солнце придает такой восхитительный аромат.

"Shifless!" said Miss Ophelia to herself, proceeding to tumble over the drawer, where she found a nutmeg-grater and two or three nutmegs, a Methodist hymn-book, a couple of soiled Madras handkerchiefs, some yarn and knitting-work, a paper of tobacco and a pipe, a few crackers, one or two gilded china-saucers with some pomade in them, one or two thin old shoes, a piece of flannel carefully pinned up enclosing some small white onions, several damask table-napkins, some coarse crash towels, some twine and darning-needles, and several broken papers, from which sundry sweet herbs were sifting into the drawer.

- Куда вы кладете мускатный орех? - спросила мисс Офелия тоном человека, который молит у бога даровать ему терпение.

"Where do you keep your nutmegs, Dinah?" said Miss Ophelia, with the air of one who prayed for patience.

- Куда попало, миссис. Вон там, в треснувшей чашке, лежит несколько штук... Там в шкафу тоже есть немного.

"Most anywhar, Missis; there's some in that cracked tea-cup, up there, and there's some over in that ar cupboard."

- Здесь, на терке, тоже есть, - произнесла мисс Офелия, вынимая из терки орешки.

"Here are some in the grater," said Miss Ophelia, holding them up.

- Ах, да! Я сегодня утром положила их туда. Я люблю, чтобы у меня все было под рукой.

"Laws, yes, I put 'em there this morning,-I likes to keep my things handy," said Dinah.

Джек! Занимайся своим делом!

"You, Jake! what are you stopping for!

Чего ты здесь торчишь?

You'll cotch it!

Я тебе! - И она замахнулась своей поварешкой.

Be still, thar!" she added, with a dive of her stick at the criminal.

- А это что такое? - спросила мисс Офелия, беря в руки соусник, наполненный помадой.

"What's this?" said Miss Ophelia, holding up the saucer of pomade.

- Ах, это моя помада! Я положила ее туда, чтобы иметь под рукой.

"Laws, it's my har grease;-I put it thar to have it handy."

- И для этого вам необходимы золоченые соусники?

"Do you use your mistress' best saucers for that?"

- Господи, я так торопилась! Я собиралась на днях освободить их.

"Law! it was cause I was driv, and in sich a hurry;-I was gwine to change it this very day."

- А это столовое белье?

"Here are two damask table-napkins."

- Ах, я положила его туда, чтобы отправить в стирку как-нибудь на днях...

"Them table-napkins I put thar, to get 'em washed out, some day."

- Разве у вас нет места, куда класть то, что отдается в стирку?

"Don't you have some place here on purpose for things to be washed?"

- Мистер Сен-Клер говорил, что он для этого купил вон тот ларь, но крышка у него очень уж тяжелая. А кроме того, у меня всегда стоит на нем что-нибудь, и тесто я на нем раскатываю.

"Well, Mas'r St. Clare got dat ar chest, he said, for dat; but I likes to mix up biscuit and hev my things on it some days, and then it an't handy a liftin' up the lid."

- А почему бы вам тесто не катать на этом столе? Он ведь специально для этого приспособлен.

"Why don't you mix your biscuits on the pastry-table, there?"

- Да что вы, миссис! На нем всегда столько грязной посуды... и всякого хлама... Там никогда не бывает места.

"Law, Missis, it gets sot so full of dishes, and one thing and another, der an't no room, noway-"

- Нужно мыть посуду и сразу же убирать ее.

"But you should wash your dishes, and clear them away."

- Мыть посуду! - воскликнула Дина пронзительным голосом. Г нев заставил ее забыть об обычной сдержанности. - Что все эти леди понимают в этом!

"Wash my dishes!" said Dinah, in a high key, as her wrath began to rise over her habitual respect of manner; "what does ladies know 'bout work, I want to know?

Хотела бы я поглядеть, когда бы хозяину подали обед, если б я стала заниматься мытьем и уборкой посуды!

When 'd Mas'r ever get his dinner, if I vas to spend all my time a washin' and a puttin' up dishes?

Мисс Мари никогда даже не заикалась об этом!

Miss Marie never telled me so, nohow."

- Вот луковицы...

"Well, here are these onions."

- Да. Я их туда положила... потом забыла.

"Laws, yes!" said Dinah; "thar is whar I put 'em, now. I couldn't 'member.

Я собиралась тушить мясо.

Them 's particular onions I was a savin' for dis yer very stew.

Я завернула луковицы во фланельку и оставила там.

I'd forgot they was in dat ar old flannel."

Мисс Офелия приподняла бумажку из-под душистых трав.

Miss Ophelia lifted out the sifting papers of sweet herbs.

- Я бы очень просила миссис не трогать этих вещей, - произнесла Дина уже более решительным тоном. - Я люблю знать, где что находится, когда мне что-нибудь нужно.

"I wish Missis wouldn't touch dem ar. I likes to keep my things where I knows whar to go to 'em," said Dinah, rather decidedly.

- Но вы ведь видите, что бумажка порвалась.

"But you don't want these holes in the papers."

- Так удобнее доставать.

"Them 's handy for siftin' on 't out," said Dinah.

- Но вы видите, что все травы рассыпаны.

"But you see it spills all over the drawer."

- Ну конечно... раз миссис все перерыла.

"Laws, yes! if Missis will go a tumblin' things all up so, it will.

Миссис сама все рассыпала! - И Дина в крайнем волнении приблизилась к ящику. - А что, если б миссис поднялась в гостиную и там подождала, пока у меня будет время навести порядок? Я все приберу, но я ничего не могу делать, когда хозяйка стоит у меня над душой... Что ты зеваешь, Сэм? Зачем ты подпускаешь мальчишку к сахарнице?

Missis has spilt lots dat ar way," said Dinah, coming uneasily to the drawers. "If Missis only will go up stars till my clarin' up time comes, I'll have everything right; but I can't do nothin' when ladies is round, a henderin'. You, Sam, don't you gib the baby dat ar sugar-bowl!

Я тебе сейчас!

I'll crack ye over, if ye don't mind!"

- Дина, я сама все приберу на кухне, - сказала мисс Офелия. - И я надеюсь, что в дальнейшем вы будете поддерживать порядок.

"I'm going through the kitchen, and going to put everything in order, once, Dinah; and then I'll expect you to keep it so."

- Господи, мисс Офелия!

"Lor, now!

Нельзя же леди заниматься таким делом!

Miss Phelia; dat ar an't no way for ladies to do.

Нет, никогда я не видела, чтобы леди занимались такими вещами! Ни старая госпожа, ни мисс Мари... Нет, никогда! Дина в гневе расхаживала по кухне, в то время как мисс Офелия собственными руками разбирала, складывала стопками, вытирала, чистила, расставляла по местам кухонную утварь, и все это с такой быстротой, что Дина совсем обомлела.

I never did see ladies doin' no sich; my old Missis nor Miss Marie never did, and I don't see no kinder need on 't;" and Dinah stalked indignantly about, while Miss Ophelia piled and sorted dishes, emptied dozens of scattering bowls of sugar into one receptacle, sorted napkins, table-cloths, and towels, for washing; washing, wiping, and arranging with her own hands, and with a speed and alacrity which perfectly amazed Dinah.

- Если северные леди так ведут себя, значит, они не настоящие леди, - заметила она, обращаясь к одному из своих помощников, когда Офелия исчезла из виду. - Я не хуже других умею прибирать, когда наступает время для мытья и уборки. Но я терпеть не могу, чтобы леди путались в мои дела и запихивали мои вещи в такие места, где мне их потом не найти!

"Lor now! if dat ar de way dem northern ladies do, dey an't ladies, nohow," she said to some of her satellites, when at a safe hearing distance. "I has things as straight as anybody, when my clarin' up times comes; but I don't want ladies round, a henderin', and getting my things all where I can't find 'em."

Нужно отдать Дине справедливость: время от времени на нее находила какая-то неудержимая потребность наводить чистоту и порядок. Это были, по ее словам, "дни генеральной уборки". В такие дни она до дна перебирала ящики и вытаскивала из буфетов все содержимое. Все это расставлялось и разбрасывалось по полу и столам. Беспорядок воцарялся в ее владениях поистине невообразимый.

To do Dinah justice, she had, at irregular periods, paroxyms of reformation and arrangement, which she called "clarin' up times," when she would begin with great zeal, and turn every drawer and closet wrong side outward, on to the floor or tables, and make the ordinary confusion seven-fold more confounded.

Затем она закуривала трубочку и внимательно рассматривала все предметы кухонного обихода, обсуждая способ их применения. Привлекая на помощь молодое поколение, она заставляла до блеска начищать котлы, кастрюли и сковороды.

Then she would light her pipe, and leisurely go over her arrangements, looking things over, and discoursing upon them; making all the young fry scour most vigorously on the tin things, and keeping up for several hours a most energetic state of confusion, which she would explain to the satisfaction of all inquirers, by the remark that she was a "clarin' up." "She couldn't hev things a gwine on so as they had been, and she was gwine to make these yer young ones keep better order;" for Dinah herself, somehow, indulged the illusion that she, herself, was the soul of order, and it was only the young uns, and the everybody else in the house, that were the cause of anything that fell short of perfection in this respect.

Когда все кастрюли и блюда были вычищены, столы сияли белизной, а все лишнее было рассовано по углам, Дина переодевалась в яркое платье, обматывала голову пестрым платком и повязывала белый передник. Затем она изгоняла из кухни всех своих юных подручных, чтобы подольше "сохранить порядок".

When all the tins were scoured, and the tables scrubbed snowy white, and everything that could offend tucked out of sight in holes and corners, Dinah would dress herself up in a smart dress, clean apron, and high, brilliant Madras turban, and tell all marauding "young uns" to keep out of the kitchen, for she was gwine to have things kept nice.

Впрочем, периодическое рвение Дины к чистоте не было лишено некоторых отрицательных сторон: Дина бывала так восхищена блеском своих кастрюль и сковород, что упорно отказывалась пользоваться ими.

Indeed, these periodic seasons were often an inconvenience to the whole household; for Dinah would contract such an immoderate attachment to her scoured tin, as to insist upon it that it shouldn't be used again for any possible purpose,-at least, till the ardor of the "clarin' up" period abated.

Постепенно мисс Офелии удалось навести некоторый порядок в доме. Однако все труды ее по привлечению к этому делу слуг были подобны труду Сизифа или Данаид [19 - Труд Сизифа или Данаид - тяжелый, но бесполезный труд. Согласно древнегреческому мифу, царь Сизиф осужден был после своей смерти втаскивать на гору огромный камень, который неизменно скатывался обратно; Данаиды (пятьдесят дочерей Даная) должны были наполнять водой бездонную бочку.].

Miss Ophelia, in a few days, thoroughly reformed every department of the house to a systematic pattern; but her labors in all departments that depended on the cooperation of servants were like those of Sisyphus or the Danaides.

Придя в полное отчаяние, она обратилась за помощью к Сен-Клеру.

In despair, she one day appealed to St. Clare.

- Не придерживаться никакого порядка, не дорожить временем, не знать ни для чего места -ведь это недопустимая расхлябанность! -возмущалась она.

"There is no such thing as getting anything like a system in this family!" "To be sure, there isn't," said St. Clare. "Such shiftless management, such waste, such confusion, I never saw!" "I dare say you didn't." "You would not take it so coolly, if you were housekeeper." "My dear cousin, you may as well understand, once for all, that we masters are divided into two classes, oppressors and oppressed. We who are good-natured and hate severity make up our minds to a good deal of inconvenience. If we will keep a shambling, loose, untaught set in the community, for our convenience, why, we must take the consequence. Some rare cases I have seen, of persons, who, by a peculiar tact, can produce order and system without severity; but I'm not one of them,-and so I made up my mind, long ago, to let things go just as they do. I will not have the poor devils thrashed and cut to pieces, and they know it,-and, of course, they know the staff is in their own hands." "But to have no time, no place, no order,-all going on in this shiftless way!"

- Дорогая моя Вермонт, вы, северяне, придаете нелепое значение времени.

"My dear Vermont, you natives up by the North Pole set an extravagant value on time!

Какую цену может иметь время, объясните мне, пожалуйста, для человека, у которого его вдвое больше, чем он в состоянии заполнить?

What on earth is the use of time to a fellow who has twice as much of it as he knows what to do with?

Что же касается распорядка дня, то ведь если у человека нет другого занятия, кроме лежания на диване, то какое значение может иметь, если завтрак или обед будут поданы часом раньше или позже?

As to order and system, where there is nothing to be done but to lounge on the sofa and read, an hour sooner or later in breakfast or dinner isn't of much account.

Дина кормит нас изумительнейшими обедами -супы, рагу, жаркие, десерт, мороженое, пломбиры и тому подобное. Все это она умеет вызвать из бездны хаоса и мрака.

Now, there's Dinah gets you a capital dinner,-soup, ragout, roast fowl, dessert, ice-creams and all,-and she creates it all out of chaos and old night down there, in that kitchen.

Восхитительно, не так ли?

I think it really sublime, the way she manages.

Но упаси нас бог спуститься в кухню и увидеть, как все это изготовляется: мы бы ни к чему не решились больше прикоснуться!

But, Heaven bless us! if we are to go down there, and view all the smoking and squatting about, and hurryscurryation of the preparatory process, we should never eat more!

Дорогая сестрица, перестаньте думать об этом.

My good cousin, absolve yourself from that!

Все равно толку не выйдет.

It's more than a Catholic penance, and does no more good.

Вы потеряете душевный покой, а Дину заставите потерять голову.

You'll only lose your own temper, and utterly confound Dinah.

Пусть делает как хочет!

Let her go her own way."

- Но, Огюстэн, вы и представления не имеете, в каком виде я нашла все на кухне!

"But, Augustine, you don't know how I found things."

- Вы полагаете, я не знаю, что скалка, которой она раскатывает тесто, валяется под кроватью, а терка находится у нее в кармане вместе с табаком? Что на кухне шестьдесят пять сахарниц, и все они рассованы бог весть где? Что она вытирает посуду - когда столовой скатертью, а когда и лоскутом от своей старой юбки?

"Don't I? Don't I know that the rolling-pin is under her bed, and the nutmeg-grater in her pocket with her tobacco,-that there are sixty-five different sugar-bowls, one in every hole in the house,-that she washes dishes with a dinner-napkin one day, and with a fragment of an old petticoat the next?

Но в том-то и чудо, что при всем этом она готовит восхитительные обеды. А кофе? Какой кофе! О ней нужно судить, как о генералах и государственных мужах... по одержанным победам.

But the upshot is, she gets up glorious dinners, makes superb coffee; and you must judge her as warriors and statesmen are judged, by her success."

- Но расточительство, но ужасные траты?

"But the waste,-the expense!"

- Правильно!

"O, well!

Заприте все, храните при себе ключи.

Lock everything you can, and keep the key.

Выдавайте продукты по мере надобности, но не вздумайте проверять остатки. Это, пожалуй, еще единственный путь!

Give out by driblets, and never inquire for odds and ends,-it isn't best."

- Не скрою, Огюстэн, что меня все это беспокоит.

"That troubles me, Augustine.

На меня подчас находит сомнение: честны ли они?

I can't help feeling as if these servants were not strictly honest.

Можно ли на них полагаться?

Are you sure they can be relied on?"

Огюстэн от души расхохотался при виде серьезного и расстроенного лица мисс Офелии, когда она задавала ему этот вопрос.

Augustine laughed immoderately at the grave and anxious face with which Miss Ophelia propounded the question.

- Нет, сестрица, это просто невероятно, просто невероятно! - восклицал он. - Честны?

"O, cousin, that's too good,-honest!-as if that's a thing to be expected!

Да неужели на это можно рассчитывать?

Honest!-why, of course, they arn't.

А почему бы им быть честными?

Why should they be?

Что мы для этого делаем?

What upon earth is to make them so?"

- Почему вы не стараетесь воспитать их?

"Why don't you instruct?"

- Воспитать?

"Instruct!

Та-та-та!

O, fiddlestick!

Какое я могу им дать воспитание?

What instructing do you think I should do?

Похож я на воспитателя, нечего сказать!

I look like it!

Что же касается Мари, то она скорее способна сжить со свету всех рабов, чем обратить на путь истины хотя бы одного.

As to Marie, she has spirit enough, to be sure, to kill off a whole plantation, if I'd let her manage; but she wouldn't get the cheatery out of them."

- Но не может же быть, чтобы среди них не было честных людей!

"Are there no honest ones?"

- Конечно, есть. Иногда природа ради забавы создает такого простого, наивного, преданного человека, что даже самое зловредное влияние не способно испортить его.

"Well, now and then one, whom Nature makes so impracticably simple, truthful and faithful, that the worst possible influence can't destroy it.

Но поймите: уже у груди матери чернокожие ребятишки понимают, что успеха и благополучия они могут добиться, только пробираясь окольными путями.

But, you see, from the mother's breast the colored child feels and sees that there are none but underhand ways open to it.

Только эти пути возможны и в отношениях с родителями, и с хозяевами, и с хозяйскими детьми, товарищами их детских игр.

It can get along no other way with its parents, its mistress, its young master and missie play-fellows.

Лицемерие, ложь становятся привычкой, без них не обойтись.

Cunning and deception become necessary, inevitable habits.

И наказывать их за это нет основания. Такие люди, как Том, - это исключение и чудо!

It isn't fair to expect anything else of him. He ought not to be punished for it. As to honesty, the slave is kept in that dependent, semi-childish state, that there is no making him realize the rights of property, or feel that his master's goods are not his own, if he can get them. For my part, I don't see how they can be honest. Such a fellow as Tom, here, is,-is a moral miracle!"

- А что же будет с их душами! - воскликнула мисс Офелия.

"And what becomes of their souls?" said Miss Ophelia.

- Ну, признаюсь, это уж меня никак не касается.

"That isn't my affair, as I know of," said St. Clare;

Меня интересует только земная жизнь.

"I am only dealing in facts of the present life.

Принято считать, что чернокожие отданы на земле во власть дьяволу во имя блага белых. Кто знает, может быть, на том свете картина будет иная.

The fact is, that the whole race are pretty generally understood to be turned over to the devil, for our benefit, in this world, however it may turn out in another!"

- Какой ужас! - прошептала Офелия. - Ах, рабовладельцы! Постыдились бы вы хоть самих себя!

"This is perfectly horrible!" said Miss Ophelia; "you ought to be ashamed of yourselves!"

- Право, не знаю, чего мне стыдиться.

"I don't know as I am.

Нас окружает довольно приличная компания.

We are in pretty good company, for all that," said St. Clare, "as people in the broad road generally are.

Приглядитесь к тому, что творится во всем мире: всюду низшие классы приносятся в жертву высшим.

Look at the high and the low, all the world over, and it's the same story,-the lower class used up, body, soul and spirit, for the good of the upper.

Примером может служить хотя бы Англия. А между тем весь мир клеймит колонистов Южной Америки за то, что наш способ угнетения несколько разнится от их способов.

It is so in England; it is so everywhere; and yet all Christendom stands aghast, with virtuous indignation, because we do the thing in a little different shape from what they do it."

- В штате Вермонт все люди свободны, -возразила Офелия.

"It isn't so in Vermont."

- Согласен. В Новой Англии и в Северных штатах дело организовано несколько лучше, чем у нас.

"Ah, well, in New England, and in the free States, you have the better of us, I grant.

Но, мне кажется, звонят к обеду... Итак, сестрица, забудьте на время о ваших тяжких заботах и пожалуйте к столу!

But there's the bell; so, Cousin, let us for a while lay aside our sectional prejudices, and come out to dinner."

Вечером мисс Офелия находилась на кухне. Внезапно один из негритят громко закричал:

As Miss Ophelia was in the kitchen in the latter part of the afternoon, some of the sable children called out,

- Вон идет тетка Прю, идет и ворчит, как всегда!

"La, sakes! thar's Prue a coming, grunting along like she allers does."

Вошла высокая и сухая негритянка, неся на голове корзину с горячими булочками и сухарями.

A tall, bony colored woman now entered the kitchen, bearing on her head a basket of rusks and hot rolls.

- Здравствуй, Прю, - сказала кухарка.

"Ho, Prue! you've come," said Dinah.

Поставив корзинку, Прю опустилась на пол и, упершись в колени локтями, пробормотала:

Prue had a peculiar scowling expression of countenance, and a sullen, grumbling voice. She set down her basket, squatted herself down, and resting her elbows on her knees said,

- О господи, хоть бы умереть мне скорее! Г олос ее звучал хрипло, а вид ее был мрачен.

"O Lord! I wish't I 's dead!"

- Почему вы хотели бы умереть? - спросила Офелия.

"Why do you wish you were dead?" said Miss Ophelia.

- Я избавилась бы от мучений, - ответила Прю, не поднимая глаз.

"I'd be out o' my misery," said the woman, gruffly, without taking her eyes from the floor.

- Зачем вы постоянно напиваетесь? - проговорила Джэн, хорошенькая горничная, квартеронка, позвякивая коралловыми серьгами.

"What need you getting drunk, then, and cutting up, Prue?" said a spruce quadroon chambermaid, dangling, as she spoke, a pair of coral ear-drops.

Прю бросила на нее злобный взгляд.

The woman looked at her with a sour surly glance.

- И ты к этому же придешь! - ответила она. - И тогда нам с тобой будет по пути. Тогда ты тоже с радостью выпьешь рюмочку, лишь бы забыть о своем горе.

"Maybe you'll come to it, one of these yer days. I'd be glad to see you, I would; then you'll be glad of a drop, like me, to forget your misery."

- Будет тебе, Прю, - оборвала ее кухарка. -Выкладывай свои хлебцы.

"Come, Prue," said Dinah, "let's look at your rusks.

Миссис рассчитается с тобой.

Here's Missis will pay for them."

Офелия взяла у нее дюжину белых хлебцев.

Miss Ophelia took out a couple of dozen.

- Там на полке, в треснувшей кружке, кажется, лежат талоны, - сказала Дина. - Слазай-ка туда, Джек, и достань!

"Thar's some tickets in that ar old cracked jug on the top shelf," said Dinah. "You, Jake, climb up and get it down."

- Для чего эти талоны? - спросила мисс Офелия.

"Tickets,-what are they for?" said Miss Ophelia.

- Хозяин Прю получил деньги вперед и выдал нам эти талоны. Мы расплачиваемся ими с Прю за булки.

"We buy tickets of her Mas'r, and she gives us bread for 'em."

- Когда я возвращаюсь домой, - сказала Прю, -хозяин подсчитывает деньги и талоны и, когда счет не сходится, - избивает меня.

"And they counts my money and tickets, when I gets home, to see if I 's got the change; and if I han't, they half kills me."

- И по заслугам, - вставила хорошенькая Джэн, -раз ты тратишь его деньги на выпивку!

"And serves you right," said Jane, the pert chambermaid, "if you will take their money to get drunk on.

- И дальше буду так делать, - со вздохом произнесла Прю. - Не могу я жить иначе! Выпью и забудусь...

That's what she does, Missis." "And that's what I will do,-I can't live no other ways,-drink and forget my misery."

- Это очень дурно с вашей стороны, - сказала мисс Офелия.

"You are very wicked and very foolish," said Miss Ophelia, "to steal your master's money to make yourself a brute with."

- Я и сама знаю, - произнесла Прю. - Но я все равно буду так делать.

"It's mighty likely, Missis; but I will do it,-yes, I will.

Я хотела бы умереть и освободиться от моих мук. - И старуха, с трудом встав на ноги, подняла на голову корзину. Но раньше чем выйти, она еще раз взглянула на горничную.

O Lord! I wish I 's dead, I do,-I wish I 's dead, and out of my misery!" and slowly and stiffly the old creature rose, and got her basket on her head again; but before she went out, she looked at the quadroon girt, who still stood playing with her ear-drops.

- Ты думаешь, что очень красива со своими побрякушками? - сказала она. - Вертишь головой и сверху вниз глядишь на людей.

"Ye think ye're mighty fine with them ar, a frolickin' and a tossin' your head, and a lookin' down on everybody.

Так... так... Придет время, и ты будешь такой же старой и несчастной, как я.

Well, never mind,-you may live to be a poor, old, cut-up crittur, like me.

Тогда посмотрим, не захочешь ли ты пить, пить и пить! Поберегитесь пока, эй вы! Эй! - И она с полубезумным смехом вышла из кухни.

Hope to the Lord ye will, I do; then see if ye won't drink,-drink,-drink,-yerself into torment; and sarve ye right, too-ugh!" and, with a malignant howl, the woman left the room. "Disgusting old beast!" said Adolph, who was getting his master's shaving-water. "If I was her master, I'd cut her up worse than she is." "Ye couldn't do that ar, no ways," said Dinah. "Her back's a far sight now,-she can't never get a dress together over it." "I think such low creatures ought not to be allowed to go round to genteel families," said Miss Jane. "What do you think, Mr. St. Clare?" she said, coquettishly tossing her head at Adolph. It must be observed that, among other appropriations from his master's stock, Adolph was in the habit of adopting his name and address; and that the style under which he moved, among the colored circles of New Orleans, was that of Mr. St. Clare. "I'm certainly of your opinion, Miss Benoir," said Adolph. Benoir was the name of Marie St. Clare's family, and Jane was one of her servants. "Pray, Miss Benoir, may I be allowed to ask if those drops are for the ball, tomorrow night? They are certainly bewitching!" "I wonder, now, Mr. St. Clare, what the impudence of you men will come to!" said Jane, tossing her pretty head 'til the ear-drops twinkled again. "I shan't dance with you for a whole evening, if you go to asking me any more questions." "O, you couldn't be so cruel, now! I was just dying to know whether you would appear in your pink tarletane," said Adolph. "What is it?" said Rosa, a bright, piquant little quadroon who came skipping down stairs at this moment. "Why, Mr. St. Clare's so impudent!" "On my honor," said Adolph, "I'll leave it to Miss Rosa now." "I know he's always a saucy creature," said Rosa, poising herself on one of her little feet, and looking maliciously at Adolph. "He's always getting me so angry with him." "O! ladies, ladies, you will certainly break my heart, between you," said Adolph. "I shall be found dead in my bed, some morning, and you'll have it to answer for." "Do hear the horrid creature talk!" said both ladies, laughing immoderately. "Come,-clar out, you! I can't have you cluttering up the kitchen," said Dinah; "in my way, foolin' round here." "Aunt Dinah's glum, because she can't go to the ball," said Rosa. "Don't want none o' your light-colored balls," said Dinah; "cuttin' round, makin' b'lieve you's white folks. Arter all, you's niggers, much as I am." "Aunt Dinah greases her wool stiff, every day, to make it lie straight," said Jane. "And it will be wool, after all," said Rosa, maliciously shaking down her long, silky curls. "Well, in the Lord's sight, an't wool as good as har, any time?" said Dinah. "I'd like to have Missis say which is worth the most,-a couple such as you, or one like me. Get out wid ye, ye trumpery,-I won't have ye round!" Here the conversation was interrupted in a two-fold manner.

Том, находившийся в кухне во время разговора со старухой Прю, вышел вслед за нею на улицу.

St. Clare's voice was heard at the head of the stairs, asking Adolph if he meant to stay all night with his shaving-water; and Miss Ophelia, coming out of the dining-room, said, "Jane and Rosa, what are you wasting your time for, here? Go in and attend to your muslins."

Our friend Tom, who had been in the kitchen during the conversation with the old rusk-woman, had followed her out into the street.

Он видел, как она время от времени с глухим стоном останавливалась и затем продолжала свой путь.

He saw her go on, giving every once in a while a suppressed groan.

Наконец она остановилась у дверей какого-то дома и, опустив на ступеньки корзину, поправила платок на плечах.

At last she set her basket down on a doorstep, and began arranging the old, faded shawl which covered her shoulders.

- Я провожу вас немного и понесу вашу корзину, -сказал Том.

"I'll carry your basket a piece," said Tom, compassionately.

- Зачем? - произнесла старуха. - Я не нуждаюсь в помощи.

"Why should ye?" said the woman. "I don't want no help."

- Мне кажется, вы больны, расстроены чем-то...

"You seem to be sick, or in trouble, or somethin'," said Tom.

- Я не больна! - резко оборвала она его.

"I an't sick," said the woman, shortly.

- Если бы я мог... - заговорил Том, с волнением глядя на нее. - Если бы я мог заставить вас... отказаться от выпивки.

"I wish," said Tom, looking at her earnestly,-"I wish I could persuade you to leave off drinking.

Вы ведь губите себя...

Don't you know it will be the ruin of ye, body and soul?"

- Знаю. Я попаду прямо в ад, - ответила она с болью и яростью. - Я попаду в ад... Мой хозяин повторяет это каждый день.

"I knows I'm gwine to torment," said the woman, sullenly. "Ye don't need to tell me that ar. I 's ugly, I 's wicked,-I 's gwine straight to torment.

Хоть бы я уж скорее оказалась там!

O, Lord! I wish I 's thar!"

Том вздрогнул, услышав эти слова, в которых звучало беспредельное отчаяние и гнев.

Tom shuddered at these frightful words, spoken with a sullen, impassioned earnestness. "O, Lord have mercy on ye! poor crittur. Han't ye never heard of Jesus Christ?" "Jesus Christ,-who's he?" "Why, he's the Lord," said Tom. "I think I've hearn tell o' the Lord, and the judgment and torment. I've heard o' that." "But didn't anybody ever tell you of the Lord Jesus, that loved us poor sinners, and died for us?" "Don't know nothin' 'bout that," said the woman; "nobody han't never loved me, since my old man died."

- Где вы родились? - спросил он ее.

"Where was you raised?" said Tom.

- В Кентукки.

"Up in Kentuck.

Один человек купил меня, чтобы присматривать за детьми, которых он выращивал на продажу. В конце концов он и меня продал работорговцу, у которого меня и купил мой теперешний хозяин.

A man kept me to breed chil'en for market, and sold 'em as fast as they got big enough; last of all, he sold me to a speculator, and my Mas'r got me o' him."

- Почему вы приучили себя к пьянству?

"What set you into this bad way of drinkin'?"

- Нужно было как-нибудь заглушить горе.

"To get shet o' my misery.

У меня, уже после переезда сюда, был ребенок. Я надеялась, что мне позволят вырастить его.

I had one child after I come here; and I thought then I'd have one to raise, cause Mas'r wasn't a speculator.

Хозяйке он вначале даже как будто полюбился. Он был такой толстенький... никогда не кричал.

It was de peartest little thing! and Missis she seemed to think a heap on 't, at first; it never cried,-it was likely and fat.

Но хозяйка моя захворала. Я ухаживала за нею, сидела по ночам около нее, наконец сама схватила лихорадку. Молоко у меня пропало. Ребенок стал голодать, так как хозяйка не соглашалась покупать для него молоко... Вскоре от него остались кожа да кости. Ребенок стал беспокойным, и хозяйка запретила мне держать его по ночам при себе.

But Missis tuck sick, and I tended her; and I tuck the fever, and my milk all left me, and the child it pined to skin and bone, and Missis wouldn't buy milk for it. She wouldn't hear to me, when I telled her I hadn't milk. She said she knowed I could feed it on what other folks eat; and the child kinder pined, and cried, and cried, and cried, day and night, and got all gone to skin and bones, and Missis got sot agin it and she said 't wan't nothin' but crossness. She wished it was dead, she said; and she wouldn't let me have it o' nights, cause, she said, it kept me awake, and made me good for nothing.

Чтобы ребенок не беспокоил хозяйку, мне приходилось убирать его на чердак. Однажды ночью он кричал там, кричал... пока не умер.

She made me sleep in her room; and I had to put it away off in a little kind o' garret, and thar it cried itself to death, one night.

А я стала пить, чтобы заглушить в ушах его крик.

It did; and I tuck to drinkin', to keep its crying out of my ears!

И буду пить... даже если за это попаду в ад. Хозяин мне твердит, что я непременно попаду в ад, а я отвечаю ему, что я и так уж в аду.

I did,-and I will drink! I will, if I do go to torment for it! Mas'r says I shall go to torment, and I tell him I've got thar now!" "O, ye poor crittur!" said Tom, "han't nobody never telled ye how the Lord Jesus loved ye, and died for ye? Han't they telled ye that he'll help ye, and ye can go to heaven, and have rest, at last?" "I looks like gwine to heaven," said the woman; "an't thar where white folks is gwine? S'pose they'd have me thar? I'd rather go to torment, and get away from Mas'r and Missis.

Застонав, несчастная подняла корзину и, поставив ее на голову, медленно удалилась.

I had so," she said, as with her usual groan, she got her basket on her head, and walked sullenly away.

Том вернулся домой страшно огорченный.

Tom turned, and walked sorrowfully back to the house.

На дворе он встретил маленькую Еву. Глаза ее блестели весельем, и голова была украшена венком из тубероз.

In the court he met little Eva,-a crown of tuberoses on her head, and her eyes radiant with delight.

- Ах, Том! - воскликнула она. - Вот и ты!

"O, Tom! here you are.

Как я рада, что встретила тебя.

I'm glad I've found you.

Папа позволил, чтобы ты запряг пони и покатал меня в новой коляске. - Она взяла его за руку. - Но что с тобою, Том? Ты какой-то печальный...

Papa says you may get out the ponies, and take me in my little new carriage," she said, catching his hand. "But what's the matter Tom?-you look sober."

- Да, мисс Ева... Но я пойду и запрягу ваших лошадок.

"I feel bad, Miss Eva," said Tom, sorrowfully. "But I'll get the horses for you."

- Нет, ты раньше скажи мне, что с тобой, Том.

"But do tell me, Tom, what is the matter.

Я видела, как ты разговаривал со старой Прю...

I saw you talking to cross old Prue."

И Том в простых и бесхитростных словах, волнуясь, рассказал девочке историю несчастной старухи.

Tom, in simple, earnest phrase, told Eva the woman's history. She did not exclaim or wonder, or weep, as other children do. Her cheeks grew pale, and a deep, earnest shadow passed over her eyes. She laid both hands on her bosom, and sighed heavily.

Глава XIX

VOLUME II CHAPTER XIX

Тяжкие испытания мисс Офелии продолжаются

Miss Ophelia's Experiences and Opinions Continued

-Том, незачем запрягать лошадей... я никуда не поеду, - сказала Ева.

"Tom, you needn't get me the horses. I don't want to go," she said.

- Не поедете, мисс Ева?

"Why not, Miss Eva?"

- Твой рассказ так тяжело давит мне на сердце... так тяжело давит на сердце, - повторила она со слезами на глазах. - Не хочу я кататься. И она вернулась в дом.

"These things sink into my heart, Tom," said Eva,-"they sink into my heart," she repeated, earnestly. "I don't want to go;" and she turned from Tom, and went into the house.

Несколько дней спустя вместо Прю булки принесла другая женщина. Мисс Офелия как раз находилась на кухне.

A few days after, another woman came, in old Prue's place, to bring the rusks; Miss Ophelia was in the kitchen.

- В чем дело, - спросила Дина, - куда девалась Прю?

"Lor!" said Dinah, "what's got Prue?"

- Прю больше не придет, - с таинственным видом зашептала женщина.

"Prue isn't coming any more," said the woman, mysteriously.

- Почему? Умерла она, что ли?

"Why not?" said Dinah, "she an't dead, is she?"

- Мы ничего не знаем... Она в погребе. И женщина искоса взглянула на мисс Офелию.

"We doesn't exactly know. She's down cellar," said the woman, glancing at Miss Ophelia.

Мисс Офелия взяла булочки, и Дина пошла проводить женщину до дверей.

After Miss Ophelia had taken the rusks, Dinah followed the woman to the door.

- Да говори же! Что с Прю?

"What has got Prue, any how?" she said.

Женщина, казалось, и хотела, и боялась говорить.

The woman seemed desirous, yet reluctant, to speak, and answered, in low, mysterious tone.

- Так вот... - проговорила она наконец. - Прю снова напилась. И ее заперли в погреб... Они оставили ее там на целый день, а потом я услыхала, как они говорили, что ее уже мухи едят. Наверно, она умерла.

"Well, you mustn't tell nobody, Prue, she got drunk agin,-and they had her down cellar,-and thar they left her all day,-and I hearn 'em saying that the flies had got to her,-and she's dead!"

Дина всплеснула руками. Повернувшись, она вдруг заметила стоявшую рядом с ней Еву. Большие глаза девочки были широко раскрыты от ужаса. Вся кровь, казалось, отхлынула от ее лица.

Dinah held up her hands, and, turning, saw close by her side the spirit-like form of Evangeline, her large, mystic eyes dilated with horror, and every drop of blood driven from her lips and cheeks.

- Господи, помилуй!

"Lor bless us!

Мисс Ева лишается чувств!

Miss Eva's gwine to faint away!

Разве можно было при ней говорить такие вещи!

What go us all, to let her har such talk? Her pa'll be rail mad."

- Я вовсе не собираюсь падать в обморок, Дина, -произнесла девочка с волнением. - И почему бы мне этого не слышать?

"I shan't faint, Dinah," said the child, firmly; "and why shouldn't I hear it?

Ведь бедная Прю весь этот ужас перенесла.

It an't so much for me to hear it, as for poor Prue to suffer it."

Ей было больнее, чем мне.

"Lor sakes! it isn't for sweet, delicate young ladies, like you,-these yer stories isn't; it's enough to kill 'em!"

И Ева, тяжело вздохнув, стала медленно подниматься вверх по лестнице.

Eva sighed again, and walked up stairs with a slow and melancholy step.

Даже мисс Офелия забеспокоилась и потребовала, чтобы ей сообщили всю правду о Прю.

Miss Ophelia anxiously inquired the woman's story.

Дина рассказала ей все, не скупясь на подробности. Том добавил то, что слышал от самой Прю.

Dinah gave a very garrulous version of it, to which Tom added the particulars which he had drawn from her that morning.

- Это просто возмутительно! - воскликнула мисс Офелия, врываясь в кабинет, где Сен-Клер, полулежа в кресле, читал газету.

"An abominable business,-perfectly horrible!" she exclaimed, as she entered the room where St. Clare lay reading his paper.

- Что такое опять стряслось? - спросил Сен-Клер.

"Pray, what iniquity has turned up now?" said he.

- Что? Они засекли насмерть несчастную Прю! И мисс Офелия изложила всю историю, останавливаясь на наиболее печальных подробностях.

"What now? why, those folks have whipped Prue to death!" said Miss Ophelia, going on, with great strength of detail, into the story, and enlarging on its most shocking particulars.

- Я давно предполагал, что так кончится, - сказал Сен-Клер, снова углубляясь в газету.

"I thought it would come to that, some time," said St. Clare, going on with his paper.

- Как! Вы предполагали и ничего не предприняли, чтобы предотвратить это злодеяние! - воскликнула мисс Офелия. - Да разве нет у вас судей или других лиц, которые имели бы право вмешаться в такое дело?

"Thought so!-an't you going to do anything about it?" said Miss Ophelia. "Haven't you got any selectmen, or anybody, to interfere and look after such matters?"

- Принято считать, что достаточной гарантией является заинтересованность владельца в сохранении своей собственности.

"It's commonly supposed that the property interest is a sufficient guard in these cases.

Если же люди желают терпеть убытки - не знаю, чем тут можно помочь.

If people choose to ruin their own possessions, I don't know what's to be done.

Эта несчастная была, если не ошибаюсь, воровкой и пьяницей. Не думаю, что ее участь вызовет особое сочувствие.

It seems the poor creature was a thief and a drunkard; and so there won't be much hope to get up sympathy for her."

- Знаете, Огюстэн, это просто ужасно!

"It is perfectly outrageous,-it is horrid, Augustine!

Подобные поступки призовут на вашу голову гнев господень!

It will certainly bring down vengeance upon you."

- Но не я, дорогая сестрица, совершил это преступление, и я не имел возможности помешать ему.

"My dear cousin, I didn't do it, and I can't help it; I would, if I could.

Если какие-то бессердечные негодяи творят всякие жестокости, при чем же тут я? Они имеют власть. Они не несут никакой ответственности.

If low-minded, brutal people will act like themselves, what am I to do? they have absolute control; they are irresponsible despots.

Никто не имеет права их контролировать. Всякое вмешательство было бы бесполезно. Нет такого закона, который защищал бы рабов.

There would be no use in interfering; there is no law that amounts to anything practically, for such a case.

Самое лучшее, что нам остается делать, это закрыть глаза, заткнуть уши и предоставить все своему течению.

The best we can do is to shut our eyes and ears, and let it alone.

Другого выхода нет.

It's the only resource left us."

- Закрыть глаза?!

"How can you shut your eyes and ears?

И вы на это способны?

How can you let such things alone?"

- Дорогая моя, чего вы, собственно, хотите?

"My dear child, what do you expect?

Целый класс униженных, беззащитных существ отдан в бесконтрольное распоряжение людей, которые ни перед кем не отвечают и так невежественны, что не способны даже понять своей собственной выгоды. Будьте уверены, что так обстоит дело чуть ли не во всем мире.

Here is a whole class,-debased, uneducated, indolent, provoking,-put, without any sort of terms or conditions, entirely into the hands of such people as the majority in our world are; people who have neither consideration nor self-control, who haven't even an enlightened regard to their own interest,-for that's the case with the largest half of mankind.

Что же может при таком состоянии общества сделать отдельный человек, хотя бы он и руководился самыми благородными чувствами? Что может он сделать, как не закрыть глаза и ожесточить свое сердце?

Of course, in a community so organized, what can a man of honorable and humane feelings do, but shut his eyes all he can, and harden his heart?

Не могу же я скупать всех несчастных, которых я вижу, стать странствующим рыцарем и вмешиваться в каждое несправедливое дело в таком городе, как наш?

I can't buy every poor wretch I see. I can't turn knight-errant, and undertake to redress every individual case of wrong in such a city as this.

Единственное, что я могу, это не идти по тому пути, по которому идут другие.

The most I can do is to try and keep out of the way of it."

Лицо Сен-Клера на минуту затуманилось, казалось, он даже опечалился. Но вскоре ему удалось снова вызвать веселую улыбку на своем лице.

St. Clare's fine countenance was for a moment overcast; he said,

- Ну, дорогая сестрица, да не стойте же тут, будто разгневанная волшебница! Вы только чуть-чуть приподняли край занавеса и увидели в миниатюре то, что происходит на свете.

"Come, cousin, don't stand there looking like one of the Fates; you've only seen a peep through the curtain,-a specimen of what is going on, the world over, in some shape or other.

Если мы станем углубляться во все горести, царящие кругом, у нас пропадет охота жить!

If we are to be prying and spying into all the dismals of life, we should have no heart to anything.

И, вытянувшись на диване, Сен-Клер снова углубился в газету.

'T is like looking too close into the details of Dinah's kitchen;" and St. Clare lay back on the sofa, and busied himself with his paper.

Усевшись в кресле, мисс Офелия достала вязанье, лицо ее приняло строгое выражение, она казалась поглощенной работой. Но в груди ее тлел огонь, и вскоре он вспыхнул ярким пламенем. -Знаете, Огюстэн, если вы можете с этим мириться, то я не могу!

Miss Ophelia sat down, and pulled out her knitting-work, and sat there grim with indignation. She knit and knit, but while she mused the fire burned; at last she broke out-"I tell you, Augustine, I can't get over things so, if you can.

Возмутительно, что вы защищаете подобную систему! Вот мое мнение.

It's a perfect abomination for you to defend such a system,-that's my mind!"

- Как? - поднимая голову, с удивлением проговорил Огюстэн. - Продолжение следует?

"What now?" said St. Clare, looking up. "At it again, hey?"

- Да! Я утверждаю, что это возмутительно, -сказала она. - Возмутительно защищать подобную систему!

"I say it's perfectly abominable for you to defend such a system!" said Miss Ophelia, with increasing warmth.

- Это я-то ее защищаю?

"I defend it, my dear lady?

Кто посмел бы сказать, что я ее защищаю?

Who ever said I did defend it?" said St. Clare.

- Ну конечно, защищаете! И вы, и все южане... Зачем вы держите рабов?

"Of course, you defend it,-you all do,-all you Southerners. What do you have slaves for, if you don't?"

- Неужели вы, дорогая моя, так просты и наивны, что можете допустить, будто все на свете делают только то, что считают правильным?

"Are you such a sweet innocent as to suppose nobody in this world ever does what they don't think is right?

Разве вы не делаете или, во всяком случае, никогда не делали того, что считали дурным?

Don't you, or didn't you ever, do anything that you did not think quite right?"

- Если это и случалось, - сказала Офелия, и спицы быстрее зашевелились в ее руках, - то я каялась в этом.

"If I do, I repent of it, I hope," said Miss Ophelia, rattling her needles with energy.

- И я тоже, - сказал Сен-Клер, - я тоже всегда каюсь.

"So do I," said St. Clare, peeling his orange; "I'm repenting of it all the time."

- Тогда зачем же вы продолжаете поступать дурно?

"What do you keep on doing it for?"

- А вы, добрая моя кузина, вы никогда, покаявшись, не продолжали поступать дурно?

"Didn't you ever keep on doing wrong, after you'd repented, my good cousin?"

- Только в тех случаях, когда соблазн был слишком силен.

"Well, only when I've been very much tempted," said Miss Ophelia.

- Ага! Вот и я подвергаюсь весьма сильным соблазнам!

"Well, I'm very much tempted," said St. Clare; "that's just my difficulty."

- Но я, по крайней мере, всегда твердо решала больше не поддаваться соблазнам...

"But I always resolve I won't and I try to break off."

- Вот уже два года, как я только и делаю, что принимаю твердое решение, и все никак не могу стать на правильный путь.

"Well, I have been resolving I won't, off and on, these ten years," said St. Clare; "but I haven't, some how, got clear. Have you got clear of all your sins, cousin?" "Cousin Augustine," said Miss Ophelia, seriously, and laying down her knitting-work, "I suppose I deserve that you should reprove my short-comings. I know all you say is true enough; nobody else feels them more than I do; but it does seem to me, after all, there is some difference between me and you. It seems to me I would cut off my right hand sooner than keep on, from day to day, doing what I thought was wrong. But, then, my conduct is so inconsistent with my profession, I don't wonder you reprove me." "O, now, cousin," said Augustine, sitting down on the floor, and laying his head back in her lap, "don't take on so awfully serious! You know what a good-for-nothing, saucy boy I always was. I love to poke you up,-that's all,-just to see you get earnest. I do think you are desperately, distressingly good; it tires me to death to think of it."

- Огюстэн, дорогой мой мальчик, - мягко проговорила Офелия, - довольно шутить, это очень серьезная тема.

"But this is a serious subject, my boy, Auguste," said Miss Ophelia, laying her hand on his forehead.

- Чересчур серьезная, - сказал Сен-Клер. - А я терпеть не могу серьезных тем, когда стоит такая жара.

"Dismally so," said he; "and I-well, I never want to talk seriously in hot weather.

Можно разве вознестись к высотам божественной морали, в то время как подвергаешься нападению москитов? Как же мне это раньше не пришло в голову? Новейшая теория!

What with mosquitos and all, a fellow can't get himself up to any very sublime moral flights; and I believe," said St. Clare, suddenly rousing himself up, "there's a theory, now!

Я только теперь понял, почему северные народы испокон века были добродетельнее южан! Я проник в суть этого вопроса.

I understand now why northern nations are always more virtuous than southern ones,-I see into that whole subject."

- Огюстэн, вы были и остались легкомысленным человеком!

"O, Augustine, you are a sad rattle-brain!"

- В самом деле?

"Am I?

Впрочем, возможно. Но я хочу быть серьезным хоть раз в жизни. Пододвиньте-ка мне корзинку с апельсинами. Вы обязаны поддержать мои силы плодами земными, если я сделаю над собою такое усилие.

Well, so I am, I suppose; but for once I will be serious, now; but you must hand me that basket of oranges;-you see, you'll have to 'stay me with flagons and comfort me with apples,' if I'm going to make this effort.

Итак, - начал он, притягивая к себе корзинку, -если силой обстоятельств люди оказываются вынужденными держать в рабстве дюжину-другую себе подобных, то уважение к обществу, в котором они живут...

Now," said Augustine, drawing the basket up, "I'll begin: When, in the course of human events, it becomes necessary for a fellow to hold two or three dozen of his fellow-worms in captivity, a decent regard to the opinions of society requires-"

- Я что-то не замечаю, чтобы вы стали серьезны, -сказала мисс Офелия.

"I don't see that you are growing more serious," said Miss Ophelia.

- Погодите, всему свое время.

"Wait,-I'm coming on,-you'll hear.

Я уже собрался с духом, - произнес он, и лицо его стало вдруг задумчивым и серьезным. - По вопросу о рабовладении двух мнений быть не может.

The short of the matter is, cousin," said he, his handsome face suddenly settling into an earnest and serious expression, "on this abstract question of slavery there can, as I think, be but one opinion.

Плантаторы, использующие труд рабов и богатеющие на нем, священники, желающие угодить плантаторам, политические деятели, желающие управлять, - все они напрягают силы ума своего и красноречия, чтобы извратить понятие о морали и обмануть весь свет. Но хоть они и ссылаются при этом на природу, на Евангелие и на самого господа бога, все же ни свет, ни они сами не верят их теориям.

Planters, who have money to make by it,-clergymen, who have planters to please,-politicians, who want to rule by it,-may warp and bend language and ethics to a degree that shall astonish the world at their ingenuity; they can press nature and the Bible, and nobody knows what else, into the service; but, after all, neither they nor the world believe in it one particle the more.

Рабовладение создано дьяволом и, по-моему, может служить лучшим доказательством его существования.

It comes from the devil, that's the short of it;-and, to my mind, it's a pretty respectable specimen of what he can do in his own line."

Мисс Офелия, опустив вязанье, пораженная, подняла глаза на Сен-Клера, который, наслаждаясь ее удивлением, продолжал:

Miss Ophelia stopped her knitting, and looked surprised, and St. Clare, apparently enjoying her astonishment, went on.

- Вы удивлены? Но выслушайте меня до конца. Тот, кто не желает закрывать глаза, должен отдать себе отчет, в чем, собственно, заключается это проклятое богом и людьми рабство. Смысл его прост: так как мой темнокожий брат невежественен и слаб, а я образован и силен, я вправе ограбить его, забрать все, что у него есть, и давать ему только то, что нахожу нужным!

"You seem to wonder; but if you will get me fairly at it, I'll make a clean breast of it. This cursed business, accursed of God and man, what is it? Strip it of all its ornament, run it down to the root and nucleus of the whole, and what is it? Why, because my brother Quashy is ignorant and weak, and I am intelligent and strong,-because I know how, and can do it,-therefore, I may steal all he has, keep it, and give him only such and so much as suits my fancy.

Все, что мне трудно или неприятно делать, я могу заставить сделать негра.

Whatever is too hard, too dirty, too disagreeable, for me, I may set Quashy to doing.

Я не люблю работать - пусть работает негр!

Because I don't like work, Quashy shall work.

Меня палит солнце - пусть на солнце пребывает негр!

Because the sun burns me, Quashy shall stay in the sun.

Негр будет зарабатывать деньги, а я буду их тратить.

Quashy shall earn the money, and I will spend it.

Негр будет тонуть в болоте, чтобы я мог пройти посуху, негр будет действовать по моей воле, а не по своей, и так изо дня в день в течение всей своей жизни... Вот что такое рабство.

Quashy shall lie down in every puddle, that I may walk over dry-shod. Quashy shall do my will, and not his, all the days of his mortal life, and have such chance of getting to heaven, at last, as I find convenient. This I take to be about what slavery is. I defy anybody on earth to read our slave-code, as it stands in our law-books, and make anything else of it. Talk of the abuses of slavery! Humbug! The thing itself is the essence of all abuse! And the only reason why the land don't sink under it, like Sodom and Gomorrah, is because it is used in a way infinitely better than it is. For pity's sake, for shame's sake, because we are men born of women, and not savage beasts, many of us do not, and dare not,-we would scorn to use the full power which our savage laws put into our hands. And he who goes the furthest, and does the worst, only uses within limits the power that the law gives him."

Сен-Клер вскочил и, как всегда в минуты волнения, зашагал взад и вперед по комнате.

St. Clare had started up, and, as his manner was when excited, was walking, with hurried steps, up and down the floor. His fine face, classic as that of a Greek statue, seemed actually to burn with the fervor of his feelings. His large blue eyes flashed, and he gestured with an unconscious eagerness. Miss Ophelia had never seen him in this mood before, and she sat perfectly silent.

- Уверяю вас, если бы вся наша земля провалилась и вместе с нею навеки была бы погребена вся эта несправедливость и гнусность, я согласился бы провалиться вместе с нею.

"I declare to you," said he, suddenly stopping before his cousin "(It's no sort of use to talk or to feel on this subject), but I declare to you, there have been times when I have thought, if the whole country would sink, and hide all this injustice and misery from the light, I would willingly sink with it.

Когда мне во время моих поездок по стране случалось видеть отъявленных мерзавцев, имевших на основании закона ничем не ограниченную власть над мужчинами, женщинами и детьми, купленными ими нередко на деньги, добытые за игорным столом или другим нечестным путем, - я сотни раз готов был проклясть мою родину!

When I have been travelling up and down on our boats, or about on my collecting tours, and reflected that every brutal, disgusting, mean, low-lived fellow I met, was allowed by our laws to become absolute despot of as many men, women and children, as he could cheat, steal, or gamble money enough to buy,-when I have seen such men in actual ownership of helpless children, of young girls and women,-I have been ready to curse my country, to curse the human race!" "Augustine! Augustine!" said Miss Ophelia, "I'm sure you've said enough. I never, in my life, heard anything like this, even at the North." "At the North!" said St. Clare, with a sudden change of expression, and resuming something of his habitual careless tone. "Pooh! your northern folks are cold-blooded; you are cool in everything! You can't begin to curse up hill and down as we can, when we get fairly at it." "Well, but the question is," said Miss Ophelia. "O, yes, to be sure, the question is,-and a deuce of a question it is! How came you in this state of sin and misery? Well, I shall answer in the good old words you used to teach me, Sundays. I came so by ordinary generation. My servants were my father's, and, what is more, my mother's; and now they are mine, they and their increase, which bids fair to be a pretty considerable item. My father, you know, came first from New England; and he was just such another man as your father,-a regular old Roman,-upright, energetic, noble-minded, with an iron will. Your father settled down in New England, to rule over rocks and stones, and to force an existence out of Nature; and mine settled in Louisiana, to rule over men and women, and force existence out of them. My mother," said St. Clare, getting up and walking to a picture at the end of the room, and gazing upward with a face fervent with veneration, "she was divine! Don't look at me so!-you know what I mean! She probably was of mortal birth; but, as far as ever I could observe, there was no trace of any human weakness or error about her; and everybody that lives to remember her, whether bond or free, servant, acquaintance, relation, all say the same. Why, cousin, that mother has been all that has stood between me and utter unbelief for years. She was a direct embodiment and personification of the New Testament,-a living fact, to be accounted for, and to be accounted for in no other way than by its truth. O, mother! mother!" said St. Clare, clasping his hands, in a sort of transport; and then suddenly checking himself, he came back, and seating himself on an ottoman, he went on: "My brother and I were twins; and they say, you know, that twins ought to resemble each other; but we were in all points a contrast. He had black, fiery eyes, coal-black hair, a strong, fine Roman profile, and a rich brown complexion. I had blue eyes, golden hair, a Greek outline, and fair complexion. He was active - А я думала, - задумчиво произнесла Офелия, -что все вы здесь считаете такое положение с рабами справедливым и соответствующим Святому Писанию...

and observing, I dreamy and inactive. He was generous to his friends and equals, but proud, dominant, overbearing, to inferiors, and utterly unmerciful to whatever set itself up against him. Truthful we both were; he from pride and courage, I from a sort of abstract ideality. We loved each other about as boys generally do,-off and on, and in general;-he was my father's pet, and I my mother's. "There was a morbid sensitiveness and acuteness of feeling in me on all possible subjects, of which he and my father had no kind of understanding, and with which they could have no possible sympathy. But mother did; and so, when I had quarreled with Alfred, and father looked sternly on me, I used to go off to mother's room, and sit by her. I remember just how she used to look, with her pale cheeks, her deep, soft, serious eyes, her white dress,-she always wore white; and I used to think of her whenever I read in Revelations about the saints that were arrayed in fine linen, clean and white. She had a great deal of genius of one sort and another, particularly in music; and she used to sit at her organ, playing fine old majestic music of the Catholic church, and singing with a voice more like an angel than a mortal woman; and I would lay my head down on her lap, and cry, and dream, and feel,-oh, immeasurably!-things that I had no language to say! "In those days, this matter of slavery had never been canvassed as it has now; nobody dreamed of any harm in it. "My father was a born aristocrat. I think, in some preexistent state, he must have been in the higher circles of spirits, and brought all his old court pride along with him; for it was ingrain, bred in the bone, though he was originally of poor and not in any way of noble family. My brother was begotten in his image. "Now, an aristocrat, you know, the world over, has no human sympathies, beyond a certain line in society. In England the line is in one place, in Burmah in another, and in America in another; but the aristocrat of all these countries never goes over it. What would be hardship and distress and injustice in his own class, is a cool matter of course in another one. My father's dividing line was that of color. Among his equals, never was a man more just and generous; but he considered the negro, through all possible gradations of color, as an intermediate link between man and animals, and graded all his ideas of justice or generosity on this hypothesis. I suppose, to be sure, if anybody had asked him, plump and fair, whether they had human immortal souls, he might have hemmed and hawed, and said yes. But my father was not a man much troubled with spiritualism; religious sentiment he had none, beyond a veneration for God, as decidedly the head of the upper classes. "Well, my father worked some five hundred negroes; he was an inflexible, driving, punctilious business man; everything was to move by system,-to be sustained with unfailing accuracy and precision. Now, if you take into account that all this was to be worked out by a set of lazy, twaddling, shiftless laborers, who had grown up, all their lives, in the absence of every possible motive to learn how to do anything but 'shirk,' as you Vermonters say, and you'll see that there might naturally be, on his plantation, a great many things that looked horrible and distressing to a sensitive child, like me. "Besides all, he had an overseer,-great, tall, slab-sided, two-fisted renegade son of Vermont-(begging your pardon),-who had gone through a regular apprenticeship in hardness and brutality and taken his degree to be admitted to practice. My mother never could endure him, nor I; but he obtained an entire ascendency over my father; and this man was the absolute despot of the estate. "I was a little fellow then, but I had the same love that I have now for all kinds of human things,-a kind of passion for the study of humanity, come in what shape it would. I was found in the cabins and among the field-hands a great deal, and, of course, was a great favorite; and all sorts of complaints and grievances were breathed in my ear; and I told them to mother, and we, between us, formed a sort of committee for a redress of grievances. We hindered and repressed a great deal of cruelty, and congratulated ourselves on doing a vast deal of good, till, as often happens, my zeal overacted. Stubbs complained to my father that he couldn't manage the hands, and must resign his position. Father was a fond, indulgent husband, but a man that never flinched from anything that he thought necessary; and so he put down his foot, like a rock, between us and the field-hands. He told my mother, in language perfectly respectful and deferential, but quite explicit, that over the house-servants she should be entire mistress, but that with the field-hands he could allow no interference. He revered and respected her above all living beings; but he would have said it all the same to the virgin Mary herself, if she had come in the way of his system. "I used sometimes to hear my mother reasoning cases with him,-endeavoring to excite his sympathies. He would listen to the most pathetic appeals with the most discouraging politeness and equanimity. 'It all resolves itself into this,' he would say; 'must I part with Stubbs, or keep him? Stubbs is the soul of punctuality, honesty, and efficiency,-a thorough business hand, and as humane as the general run. We can't have perfection; and if I keep him, I must sustain his administration as a whole, even if there are, now and then, things that are exceptionable. All government includes some necessary hardness. General rules will bear hard on particular cases.' This last maxim my father seemed to consider a settler in most alleged cases of cruelty. After he had said that, he commonly drew up his feet on the sofa, like a man that has disposed of a

business, and betook himself to a nap, or the newspaper, as the case might be. "The fact is my father showed the exact sort of talent for a statesman. He could have divided Poland as easily as an orange, or trod on Ireland as quietly and systematically as any man living. At last my mother gave up, in despair. It never will be known, till the last account, what noble and sensitive natures like hers have felt, cast, utterly helpless, into what seems to them an abyss of injustice and cruelty, and which seems so to nobody about them. It has been an age of long sorrow of such natures, in such a hell-begotten sort of world as ours. What remained for her, but to train her children in her own views and sentiments? Well, after all you say about training, children will grow up substantially what they are by nature, and only that. From the cradle, Alfred was an aristocrat; and as he grew up, instinctively, all his sympathies and all his reasonings were in that line, and all mother's exhortations went to the winds. As to me, they sunk deep into me. She never contradicted, in form, anything my father said, or seemed directly to differ from him; but she impressed, burnt into my very soul, with all the force of her deep, earnest nature, an idea of the dignity and worth of the meanest human soul. I have looked in her face with solemn awe, when she would point up to the stars in the evening, and say to me, 'See there, Auguste! the poorest, meanest soul on our place will be living, when all these stars are gone forever,-will live as long as God lives!' "She had some fine old paintings; one, in particular, of Jesus healing a blind man. They were very fine, and used to impress me strongly. 'See there, Auguste,' she would say; 'the blind man was a beggar, poor and loathsome; therefore, he would not heal him afar off! He called him to him, and put his hands on him! Remember this, my boy.' If I had lived to grow up under her care, she might have stimulated me to I know not what of enthusiasm. I might have been a saint, reformer, martyr,-but, alas! alas! I went from her when I was only thirteen, and I never saw her again!" St. Clare rested his head on his hands, and did not speak for some minutes. After a while, he looked up, and went on: "What poor, mean trash this whole

business of human virtue is! A mere matter, for the most part, of latitude and longitude, and geographical position, acting with natural temperament. The greater part is nothing but an accident! Your father, for example, settles in Vermont, in a town where all are, in fact, free and equal; becomes a regular church member and deacon, and in due time joins an Abolition society, and thinks us all little better than heathens. Yet he is, for all the world, in constitution and habit, a duplicate of my father. I can see it leaking out in fifty different ways,-just the same strong, overbearing, dominant spirit. You know very well how impossible it is to persuade some of the

folks in your village that Squire Sinclair does not feel above them. The fact is, though he has fallen on democratic times, and embraced a democratic theory, he is to the heart an aristocrat, as much as my father, who ruled over five or six hundred slaves." Miss Ophelia felt rather disposed to cavil at this picture, and was laying down her knitting to begin, but St. Clare stopped her. "Now, I know every word you are going to say. I do not say they were alike, in fact. One fell into a condition where everything acted against the natural tendency, and the other where everything acted for it; and so one turned out a pretty wilful, stout, overbearing old democrat, and the other a wilful, stout old despot. If both had owned plantations in Louisiana, they would have been as like as two old bullets cast in the same mould." "What an undutiful boy you are!" said Miss Ophelia. "I don't mean them any disrespect," said St. Clare. "You know reverence is not my forte. But, to go back to my history: "When father died, he left the whole

property to us twin boys, to be divided as we should agree. There does not breathe on God's earth a nobler-souled, more generous fellow, than Alfred, in all that concerns his equals; and we got on admirably with this property question, without a single unbrotherly word or feeling. We undertook to work the plantation together; and Alfred, whose outward life and capabilities had double the strength of mine, became an enthusiastic planter, and a wonderfully successful one. "But two years' trial satisfied me that I could not be a partner in that matter. To have a great gang of seven hundred, whom I could not know personally, or feel any individual interest in, bought and driven, housed, fed, worked like so many horned cattle, strained up to military precision,-the question of how little of life's commonest enjoyments would keep them in working order being a constantly recurring problem,-the necessity of drivers and overseers,-the ever-necessary whip, first, last, and only argument,-the whole thing was insufferably disgusting and loathsome to me; and when I thought of my mother's estimate of one poor human soul, it became even frightful! "It's all nonsense to talk to me about slaves enjoying all this! To this day, I have no patience with the unutterable trash that some of your patronizing Northerners have made up, as in their zeal to apologize for our sins. We all know better. Tell me that any man living wants to work all his days, from day-dawn till dark, under the constant eye of a master, without the power of putting forth one irresponsible volition, on the same dreary, monotonous, unchanging toil, and all for two pairs of pantaloons and a pair of shoes a year, with enough food and shelter to keep him in working order! Any man who thinks that human beings can, as a general thing, be made about as comfortable that way as any other, I wish he might try it. I'd buy the dog, and

work him, with a clear conscience!"

"I always have supposed," said Miss Ophelia, "that you, all of you, approved of these things, and thought them right-according to Scripture."

- Нет, так далеко мы еще не зашли!

"Humbug! We are not quite reduced to that yet.

Даже мой брат Альфред, который ведет себя как самый отчаянный деспот, не защищается такими аргументами. Нет, он гордо и непоколебимо основывается на старом принципе - праве сильного. Он утверждает, и в этом он прав, что американские плантаторы творят точно то же самое, что аристократы и финансисты в Англии. Для плантатора рабы то же, что для тех - низшие классы. Другими словами, он подчиняет своей власти их разум и плоть и заставляет их служить благополучию хозяина.

Alfred who is as determined a despot as ever walked, does not pretend to this kind of defence;-no, he stands, high and haughty, on that good old respectable ground, the right of the strongest; and he says, and I think quite sensibly, that the American planter is 'only doing, in another form, what the English aristocracy and capitalists are doing by the lower classes;' that is, I take it, appropriating them, body and bone, soul and spirit, to their use and convenience.

И оправдывает он такие методы с помощью довольно своеобразных аргументов: он утверждает, что высшей цивилизации нельзя достигнуть, не прибегая к порабощению масс.

He defends both,-and I think, at least, consistently. He says that there can be no high civilization without enslavement of the masses, either nominal or real.

Будет ли это называться рабством или нет -безразлично, но необходимо, чтобы существовал низший класс, вынужденный выполнять физическую работу и довольствоваться животной жизнью во имя того, чтобы высший класс имел силы и досуг для приобретения богатства и развития своего ума и знаний. Так рассуждает мой брат.

There must, he says, be a lower class, given up to physical toil and confined to an animal nature; and a higher one thereby acquires leisure and wealth for a more expanded intelligence and improvement, and becomes the directing soul of the lower. So he reasons, because, as I said, he is born an aristocrat;-so I don't believe, because I was born a democrat."

- Но ведь нельзя же английские условия сравнивать со здешними! - воскликнула мисс Офелия. - Ведь рабочего там не покупают, не продают, не разлучают с семьей, не наказывают кнутом!

"How in the world can the two things be compared?" said Miss Ophelia. "The English laborer is not sold, traded, parted from his family, whipped."

- Он так же зависит от воли того, на кого он работает, - ответил Сен-Клер. - Рабовладелец может засечь до смерти непокорного раба. Капиталист, если пожелает, уморит его голодом.

"He is as much at the will of his employer as if he were sold to him. The slave-owner can whip his refractory slave to death,-the capitalist can starve him to death.

Что же касается семейных уз, то еще вопрос, что? страшнее: видеть, как продают твоих детей, или видеть, как они дома погибают от голода.

As to family security, it is hard to say which is the worst,-to have one's children sold, or see them starve to death at home."

- Но нельзя же оправдывать рабство тем, что бывают еще худшие условия! - возмутилась Офелия. - Да я вовсе и не собираюсь оправдывать его. Более того, я убежден, что рабство - это самое чудовищное и наглое издевательство над правами человека. Здесь человека покупают, как лошадь: открывают ему рот, осматривают зубы, проверяют подвижность суставов. У нас есть торговцы, специалисты по выращиванию рабов, ростовщики, маклеры, наживающиеся на продаже людей. Да, все это делает насилие более заметным в глазах цивилизованного мира... хотя, по существу, большой разницы между тем, что происходит в Америке и в Англии, нет: и там и тут эксплуатация одного класса другим.

"But it's no kind of apology for slavery, to prove that it isn't worse than some other bad thing." "I didn't give it for one,-nay, I'll say, besides, that ours is the more bold and palpable infringement of human rights; actually buying a man up, like a horse,-looking at his teeth, cracking his joints, and trying his paces and then paying down for him,-having speculators, breeders, traders, and brokers in human bodies and souls,-sets the thing before the eyes of the civilized world in a more tangible form, though the thing done be, after all, in its nature, the same; that is, appropriating one set of human beings to the use and improvement of another without any regard to their own."

- Мне никогда не приходило в голову взглянуть на это с такой точки зрения.

"I never thought of the matter in this light," said Miss Ophelia.

- Я путешествовал по Англии, много интересного и поучительного узнал о положении низших классов в этой стране и полагаю, что мой дорогой братец не так уж не прав, когда он утверждает, что положение его рабов ничем не хуже, чем положение большей части английских рабочих.

"Well, I've travelled in England some, and I've looked over a good many documents as to the state of their lower classes; and I really think there is no denying Alfred, when he says that his slaves are better off than a large class of the population of England. You see, you must not infer, from what I have told you, that Alfred is what is called a hard master; for he isn't. He is despotic, and unmerciful to insubordination; he would shoot a fellow down with as little remorse as he would shoot a buck, if he opposed him. But, in general, he takes a sort of pride in having his slaves comfortably fed and accommodated. "When I was with him, I insisted that he should do something for their instruction; and, to please me, he did get a chaplain, and used to have them catechized Sunday, though, I believe, in his heart, that he thought it would do about as much good to set a chaplain over his dogs and horses. And the fact is, that a mind stupefied and animalized by every bad influence from the hour of birth, spending the whole of every week-day in unreflecting toil, cannot be done much with by a few hours on Sunday. The teachers of Sunday-schools among the manufacturing population of England, and among plantation-hands in our country, could perhaps testify to the same result, there and here. Yet some striking exceptions there are among us, from the fact that the negro is naturally more impressible to religious sentiment than the white." "Well," said Miss Ophelia, "how came you to give up your plantation life?" "Well, we jogged on together some time, till Alfred saw plainly that I was no planter. He thought it absurd, after he had reformed, and altered, and improved everywhere, to suit my notions, that I still remained unsatisfied. The fact was, it was, after all, the THING that I hated-the using these men and women, the perpetuation of all this ignorance, brutality and vice,-just to make money for me! "Besides, I was always interfering in the

details. Being myself one of the laziest of mortals, I had altogether too much fellow-feeling for the lazy; and when poor, shiftless dogs put stones at the bottom of their cotton-baskets to make them weigh heavier, or filled their sacks with dirt, with cotton at the top, it seemed so exactly like what I should do if I were they, I couldn't and wouldn't have them flogged for it. Well, of course, there was an end of plantation discipline; and Alf and I came to about the same point that I and my respected father did, years before. So he told me that I was a womanish sentimentalist, and would never do for business life; and advised me to take the bank-stock and the New Orleans family mansion, and go to writing poetry, and let him manage the plantation. So we parted, and I came here." "But why didn't you free your slaves?"

Сен-Клер умолк и задумался.

"Well, I wasn't up to that. To hold them as tools for money-making, I could not;-have them to help spend money, you know, didn't look quite so ugly to me.

Some of them were old house-servants, to whom I was much attached; and the younger ones were children to the old. All were well satisfied to be as they were."

He paused, and walked reflectively up and down the room.

- Был такой период в моей жизни, - снова заговорил он, - когда я был полон надежд и планов.

"There was," said St. Clare, "a time in my life when I had plans and hopes of doing something in this world, more than to float and drift.

Я носился с мыслью стать освободителем негров, смыть с моей родины это позорное пятно.

I had vague, indistinct yearnings to be a sort of emancipator,-to free my native land from this spot and stain.

Всех молодых людей, думаю, охватывает такая лихорадка... хотя бы один раз в жизни.

All young men have had such fever-fits, I suppose, some time,-but then-"

- Но тогда... почему же вы этого не сделали?

"Why didn't you?" said Miss Ophelia;-"you ought not to put your hand to the plough, and look back."

- Условия сложились не так, как я ожидал... Одним словом, по той или иной причине, но я не сделался, как мечтал, освободителем человечества, а уподобился дощечке, плывущей по воле волн... Брат нападает на меня при каждой встрече, и, пожалуй, прав. Его жизнь логически вытекает из его принципов, тогда как моя расходится с моими принципами.

"O, well, things didn't go with me as I expected, and I got the despair of living that Solomon did. I suppose it was a necessary incident to wisdom in us both; but, some how or other, instead of being actor and regenerator in society, I became a piece of driftwood, and have been floating and eddying about, ever since. Alfred scolds me, every time we meet; and he has the better of me, I grant,-for he really does something; his life is a logical result of his opinions and mine is a contemptible non sequitur."

- Но, дорогой Огюстэн, как можете вы мириться с этим?

"My dear cousin, can you be satisfied with such a way of spending your probation?"

- Мириться?

"Satisfied!

Нет, кузина, я ненавижу эту жизнь!

Was I not just telling you I despised it? But, then, to come back to this point,-we were on this liberation business. I don't think my feelings about slavery are peculiar. I find many men who, in their hearts, think of it just as I do.

Земля рыдает под игом рабства, оно убийственно не только для раба, оно убийственно воздействует и на хозяина.

The land groans under it; and, bad as it is for the slave, it is worse, if anything, for the master.

Простым глазом видно, что целый класс угнетенных, приниженных, развращенных нами людей, живущих бок о бок с нами, представляет собой такое же тяжкое зло для владельца, как и для самого раба.

It takes no spectacles to see that a great class of vicious, improvident, degraded people, among us, are an evil to us, as well as to themselves.

Английские капиталисты менее остро ощущают это, так как они не так тесно соприкасаются с теми, кого угнетают.

The capitalist and aristocrat of England cannot feel that as we do, because they do not mingle with the class they degrade as we do.

Но здесь эти люди часто находятся под одной с нами крышей. Они соприкасаются с нашими детьми, нередко оказывают на них бо?льшее влияние, чем мы сами.

They are in our homes; they are the associates of our children, and they form their minds faster than we can; for they are a race that children always will cling to and assimilate with.

А между тем наши законы самым решительным образом препятствуют малейшим попыткам дать этим людям хотя бы самые элементарные знания. И правильно! Дайте образование хоть одному поколению негров, и мы, рабовладельцы, будем разорены дотла: если мы не дадим им свободы, они сами возьмут ее.

If Eva, now, was not more angel than ordinary, she would be ruined. We might as well allow the small-pox to run among them, and think our children would not take it, as to let them be uninstructed and vicious, and think our children will not be affected by that. Yet our laws positively and utterly forbid any efficient general educational system, and they do it wisely, too; for, just begin and thoroughly educate one generation, and the whole thing would be blown sky high. If we did not give them liberty, they would take it."

- Чем же, по-вашему, все это кончится, Огюстэн?

"And what do you think will be the end of this?" said Miss Ophelia.

- Не знаю.

"I don't know.

Но одно можно сказать с уверенностью: во всем мире массы объяты глухим возмущением и гневом. Я чувствую, что завтра... или, может быть, несколько позже, разразится страшная гроза.

One thing is certain,-that there is a mustering among the masses, the world over; and there is a dies irae coming on, sooner or later.

Одинаковые события готовятся и здесь, у нас, и в Англии, и в Европе.

The same thing is working in Europe, in England, and in this country.

Моя мать часто говорила, что придет день правды и всеобщего счастья.

My mother used to tell me of a millennium that was coming, when Christ should reign, and all men should be free and happy. And she taught me, when I was a boy, to pray, 'thy kingdom come.' Sometimes I think all this sighing, and groaning, and stirring among the dry bones foretells what she used to tell me was coming.

Но кому дано будет дожить до этого дня?

But who may abide the day of His appearing?"

- Огюстэн, бывают минуты, когда мне кажется, что вы вовсе не такой, каким стараетесь казаться, - произнесла Офелия, с волнением глядя на своего кузена.

"Augustine, sometimes I think you are not far from the kingdom," said Miss Ophelia, laying down her knitting, and looking anxiously at her cousin.

- Благодарю вас, дорогая, за хорошее мнение обо мне. Мне не чужды взлеты и падения. Теоретически я готов коснуться недосягаемых высот, а на практике я пресмыкаюсь в пыли... Но звонят к чаю, идемте, кузина. Надеюсь, вы больше не станете утверждать, что я ни разу в жизни не разговаривал серьезно.

"Thank you for your good opinion, but it's up and down with me,-up to heaven's gate in theory, down in earth's dust in practice. But there's the teabell,-do let's go,-and don't say, now, I haven't had one downright serious talk, for once in my life."

За столом кто-то упомянул о смерти Прю.

At table, Marie alluded to the incident of Prue.

- Я уверена, кузина, - произнесла миссис Сен-Клер, - что вы всех нас теперь будете считать варварами.

"I suppose you'll think, cousin," she said, "that we are all barbarians."

- Не знаю, - ответила Офелия, - но эта история, во всяком случае, - проявление подлинного варварства.

"I think that's a barbarous thing," said Miss Ophelia, "but I don't think you are all barbarians."

- Попадаются негры, - заметила Мари, - с которыми совершенно немыслимо справиться.

"Well, now," said Marie, "I know it's impossible to get along with some of these creatures.

Они такие отвратительные, что и жить-то им незачем.

They are so bad they ought not to live.

Я не чувствую к ним ни малейшего сострадания!

I don't feel a particle of sympathy for such cases. If they'd only behave themselves, it would not happen."

- Но, мамочка, - сказала вдруг Ева, - бедная Прю была очень несчастна, потому-то она и пила.

"But, mamma," said Eva, "the poor creature was unhappy; that's what made her drink."

- Вот так оправдание! - воскликнула Мари. - Я тоже несчастна!

"O, fiddlestick! as if that were any excuse! I'm unhappy, very often.

Я думаю, - добавила она задумчиво, - что испытания, выпавшие на мою долю, куда страшнее, чем пережитое этой негритянкой.

I presume," she said, pensively, "that I've had greater trials than ever she had.

Несчастья негров порождаются их злобой.

It's just because they are so bad.

Бывают между ними такие, которых даже самыми тяжелыми наказаниями нельзя принудить к повиновению... Я вспоминаю, что у моего отца был когда-то раб, он был так ленив, что удрал, лишь бы избавиться от работы. Он бродил по саваннам[20 - Саванны - тропическая степь с травой выше метра высотой, переходящая местами в непроходимое болото, что сильно затрудняет передвижение по ней.], занимаясь воровством и совершая всевозможные преступления.

There's some of them that you cannot break in by any kind of severity. I remember father had a man that was so lazy he would run away just to get rid of work, and lie round in the swamps, stealing and doing all sorts of horrid things.

Его поймали и высекли. Он снова убежал, его снова высекли. Это не помогло. В конце концов он снова уполз в саванны, так как ходить уже не мог, и умер там... И все это без всякого повода, так как неграм у моего отца жилось хорошо.

That man was caught and whipped, time and again, and it never did him any good; and the last time he crawled off, though he couldn't but just go, and died in the swamp. There was no sort of reason for it, for father's hands were always treated kindly."

- Однажды мне удалось, - сказал Сен-Клер, -привести к повиновению негра, от которого отступились и хозяева и надзиратели.

"I broke a fellow in, once," said St. Clare, "that all the overseers and masters had tried their hands on in vain."

- Вам! - воскликнула Мари. - Хотела бы я знать, как это вам удалось?

"You!" said Marie; "well, I'd be glad to know when you ever did anything of the sort."

- Это был африканец огромной силы и роста, настоящий Геркулес. В нем чувствовалась какая-то инстинктивная и странная жажда свободы. Мне никогда не приходилось встречать человека, так трудно подчиняющегося дисциплине.

"Well, he was a powerful, gigantic fellow,-a native-born African; and he appeared to have the rude instinct of freedom in him to an uncommon degree.

Это был настоящий лев.

He was a regular African lion.

Звали его Сципион.

They called him Scipio.

Никому не удавалось заставить его работать как следует. Управляющие плантаций продавали и перепродавали его, лишь бы от него избавиться. В конце концов его приобрел мой брат Альфред, надеявшийся сломить его упорство.

Nobody could do anything with him; and he was sold round from overseer to overseer, till at last Alfred bought him, because he thought he could manage him.

В один прекрасный день Сципион ударом кулака свалил надсмотрщика и бежал в саванны.

Well, one day he knocked down the overseer, and was fairly off into the swamps.

Я как раз приехал посмотреть плантацию Альфреда.

I was on a visit to Alfs plantation, for it was after we had dissolved partnership.

Брат был в бешенстве. Я объявил ему, что он сам виноват и что я берусь справиться с непокорным. Было решено, что, если его поймают, он будет отдан в собственность мне.

Alfred was greatly exasperated; but I told him that it was his own fault, and laid him any wager that I could break the man; and finally it was agreed that, if I caught him, I should have him to experiment on.

Нас собралось человек шесть или семь для охоты за ним. Мы были вооружены, и при нас были собаки. Мы пустили лошадей галопом.

So they mustered out a party of some six or seven, with guns and dogs, for the hunt. People, you know, can get up as much enthusiasm in hunting a man as a deer, if it is only customary; in fact, I got a little excited myself, though I had only put in as a sort of mediator, in case he was caught.

Собаки, напав на след, подали голос... Мы подняли его, как дичь.

"Well, the dogs bayed and howled, and we rode and scampered, and finally we started him.

Он бежал, перескакивая через препятствия, будто дикая коза. Нам долго не удавалось настичь его. Наконец Сципион запутался в густой поросли сахарного тростника.

He ran and bounded like a buck, and kept us well in the rear for some time; but at last he got caught in an impenetrable thicket of cane; then he turned to bay, and I tell you he fought the dogs right gallantly.

Он повернулся к нам лицом и стал мужественно отбиваться от собак. Кулаком он убил двух или трех из них, но был сражен выстрелом из ружья и, окровавленный, свалился к моим ногам.

He dashed them to right and left, and actually killed three of them with only his naked fists, when a shot from a gun brought him down, and he fell, wounded and bleeding, almost at my feet.

Несчастный поднял на меня взгляд, в котором отражались отчаяние и мужество.

The poor fellow looked up at me with manhood and despair both in his eye.

Я отозвал людей и собак, готовых кинуться на него, и объявил, что он мой пленник.

I kept back the dogs and the party, as they came pressing up, and claimed him as my prisoner.

Это было единственное, что я мог сделать, чтобы защитить его: преследователи, опьяненные победой, готовы были расстрелять его на месте. Я откупил его у Альфреда.

It was all I could do to keep them from shooting him, in the flush of success; but I persisted in my bargain, and Alfred sold him to me.

Затем принялся за его усмирение... Не прошло и двух недель, как мы нашли с ним общий язык...

Well, I took him in hand, and in one fortnight I had him tamed down as submissive and tractable as heart could desire."

- Как же вы этого достигли? - спросила Мари.

"What in the world did you do to him?" said Marie.

- О, все было очень просто.

"Well, it was quite a simple process.

Я велел поместить его у меня в комнате. Предоставил ему хорошую постель... перевязал его раны и сам ухаживал за ним, пока он не встал на ноги.

I took him to my own room, had a good bed made for him, dressed his wounds, and tended him myself, until he got fairly on his feet again.

Потом я подписал акт об его освобождении и сказал, что он может отправляться куда ему угодно.

And, in process of time, I had free papers made out for him, and told him he might go where he liked."

- И он ушел? - спросила Офелия.

"And did he go?" said Miss Ophelia.

- Нет, он отказался оставить меня.

"No. The foolish fellow tore the paper in two, and absolutely refused to leave me.

Никогда не было у меня более верного и более преданного слуги!

I never had a braver, better fellow,-trusty and true as steel.

Я поручил ему управлять моей усадьбой на озере, и он безукоризненно справлялся со своими обязанностями.

He embraced Christianity afterwards, and became as gentle as a child. He used to oversee my place on the lake, and did it capitally, too.

Он погиб во время холеры... Он отдал свою жизнь за меня.

I lost him the first cholera season. In fact, he laid down his life for me.

Сначала заболел я, я был при смерти. Кругом царила паника, все, кроме Сципиона, покинули меня. Он вернул меня к жизни, но сам заразился... Спасти его не удалось... Никого, кажется, я не оплакивал так, как его.

For I was sick, almost to death; and when, through the panic, everybody else fled, Scipio worked for me like a giant, and actually brought me back into life again. But, poor fellow! he was taken, right after, and there was no saving him. I never felt anybody's loss more." Eva had come gradually nearer and nearer to her father, as he told the story,-her small lips apart, her eyes wide and earnest with absorbing interest.

Когда Сен-Клер умолк, Ева вдруг подбежала к нему, обхватила его шею руками и разразилась судорожными рыданиями.

As he finished, she suddenly threw her arms around his neck, burst into tears, and sobbed convulsively.

- Ева, детка моя, что с тобой? - воскликнул Сен-Клер, чувствуя, как содрогается от рыданий все ее маленькое хрупкое тельце.

"Eva, dear child! what is the matter?" said St. Clare, as the child's small frame trembled and shook with the violence of her feelings. "This child," he added, "ought not to hear any of this kind of thing,-she's nervous." "No, papa, I'm not nervous," said Eva, controlling herself, suddenly, with a strength of resolution singular in such a child.

- Ничего, ничего, папочка... только все это ложится мне на сердце...

"I'm not nervous, but these things sink into my heart."

- Что ты хочешь сказать, моя крошка?

"What do you mean, Eva?"

- Я не могу объяснить тебе, папочка... Я так много думаю... Когда-нибудь я расскажу тебе.

"I can't tell you, papa, I think a great many thoughts. Perhaps some day I shall tell you."

- Думай, думай, детка родная! Только не плачь и не огорчай своего отца.

"Well, think away, dear,-only don't cry and worry your papa," said St. Clare,

Вот погляди, какой чудный персик я сорвал для тебя.

"Look here,-see what a beautiful peach I have got for you." Eva took it and smiled, though there was still a nervous twiching about the corners of her mouth.

Пойдем поглядим на золотых рыбок, - добавил Сен-Клер, беря ее за руку и выходя на веранду.

"Come, look at the gold-fish," said St. Clare, taking her hand and stepping on to the verandah. A few moments, and merry laughs were heard through the silken curtains, as Eva and St. Clare were pelting each other with roses, and chasing each other among the alleys of the court.

Среди всех этих рассказов о жизни благородных господ мы рискуем забыть о нашем скромном друге Томе. Но если читатель пожелает заглянуть вместе с нами в маленькую комнатку над конюшнями, он сразу войдет в курс его дел.

There is danger that our humble friend Tom be neglected amid the adventures of the higher born; but, if our readers will accompany us up to a little loft over the stable, they may, perhaps, learn a little of his affairs.

Комната очень мала. В ней стоят кровать, стул и грубо выструганный стол, на котором лежит Библия. Том сидит за столом и держит перед собой грифельную доску, поглощенный каким-то делом, требующим, очевидно, всех его сил и внимания.

It was a decent room, containing a bed, a chair, and a small, rough stand, where lay Tom's Bible and hymn-book; and where he sits, at present, with his slate before him, intent on something that seems to cost him a great deal of anxious thought.

Тоска по семье постепенно так возросла в душе Тома, что, выпросив у Евы листок бумаги и постаравшись собрать все свои познания по каллиграфии, почерпнутые из занятий с Джорджем, он решил написать письмо. Прежде всего нужно было составить черновик.

The fact was, that Tom's home-yearnings had become so strong that he had begged a sheet of writing-paper of Eva, and, mustering up all his small stock of literary attainment acquired by Mas'r George's instructions, he conceived the bold idea of writing a letter; and he was busy now, on his slate, getting out his first draft.

Том находился в великом смущении. Он позабыл, как пишутся некоторые буквы, и весь погрузился в свою работу, стараясь их вспомнить.

Tom was in a good deal of trouble, for the forms of some of the letters he had forgotten entirely; and of what he did remember, he did not know exactly which to use.

Вдруг, легкая как птичка, в комнату впорхнула Ева и, взобравшись сзади на его стул, заглянула через его плечо на доску.

And while he was working, and breathing very hard, in his earnestness, Eva alighted, like a bird, on the round of his chair behind him, and peeped over his shoulder.

- Ой, дядя Том! Какие смешные штуки ты выводишь! - воскликнула она.

"O, Uncle Tom! what funny things you are making, there!"

- Я пробую, мисс Ева, написать письмо моей бедной старухе и ребятишкам. - Том смахнул ладонью навернувшиеся слезы. - Но мне кажется, что я не сумею...

"I'm trying to write to my poor old woman, Miss Eva, and my little chil'en," said Tom, drawing the back of his hand over his eyes; "but, some how, I'm feard I shan't make it out."

- Мне бы очень хотелось помочь тебе, Том, -сказала девочка. - Я немножко училась писать.

"I wish I could help you, Tom! I've learnt to write some.

В прошлом году я хорошо знала все буквы, но сейчас боюсь, что забыла.

Last year I could make all the letters, but I'm afraid I've forgotten."

Ева прижалась своей золотистой головкой к черной курчавой голове Тома, и они вдвоем занялись сложным делом. Познания у обоих были малоудовлетворительны. После долгих усилий, попыток и совещаний на доске появилось нечто вроде написанных слов.

So Eva put her golden head close to his, and the two commenced a grave and anxious discussion, each one equally earnest, and about equally ignorant; and, with a deal of consulting and advising over every word, the composition began, as they both felt very sanguine, to look quite like writing.

- Ах, дядя Том! Вот теперь получается совсем хорошо! - воскликнула наконец Ева, с восхищением глядя на доску. - Как обрадуется твоя жена! А детки твои как будут довольны!

"Yes, Uncle Tom, it really begins to look beautiful," said Eva, gazing delightedly on it. "How pleased your wife'll be, and the poor little children!

Как это гадко, что тебя увезли от них.

O, it's a shame you ever had to go away from them!

Я попрошу папу отослать тебя к ним обратно...

I mean to ask papa to let you go back, some time."

- Моя прежняя хозяйка обещала выкупить меня, как только представится возможность.

"Missis said that she would send down money for me, as soon as they could get it together," said Tom.

Я надеюсь, она свое обещание выполнит... Молодой мастер Джордж сказал, что приедет за мной. Он подарил мне в залог долларовую монету. И Том вытащил из-за пазухи продырявленный доллар.

"I'm 'spectin, she will. Young Mas'r George, he said he'd come for me; and he gave me this yer dollar as a sign;" and Tom drew from under his clothes the precious dollar.

- О, тогда он, наверно, приедет! - с уверенностью сказала Ева. - Я очень рада!

"O, he'll certainly come, then!" said Eva. "I'm so glad!"

- Потому-то мне и нужно им написать, чтобы они знали, где я нахожусь. Потом я хочу сообщить бедной моей Хлое, что мне неплохо живется. Она так боялась за меня, бедняжка...

"And I wanted to send a letter, you know, to let 'em know whar I was, and tell poor Chloe that I was well off,-cause she felt so drefful, poor soul!"

- Том! - позвал Сен-Клер, появляясь в дверях.

"I say Tom!" said St. Clare's voice, coming in the door at this moment.

Том и Ева одновременно поднялись на ноги.

Tom and Eva both started.

- Что вы тут делаете? - спросил Сен-Клер, подойдя ближе и взглянув на грифельную доску.

"What's here?" said St. Clare, coming up and looking at the slate.

- Это письмо... - проговорил Том, - может быть, мне не следовало...

"O, it's Tom's letter. I'm helping him to write it," said Eva; "isn't it nice?"

- Мне не хотелось бы обижать вас, ни того ни другого, но мне кажется, Том, что уж лучше ты бы попросил меня написать за тебя письмо.

"I wouldn't discourage either of you," said St. Clare, "but I rather think, Tom, you'd better get me to write your letter for you.

Я займусь этим, как только вернусь после катанья верхом.

I'll do it, when I come home from my ride."

- Ему обязательно нужно написать! - воскликнула Ева. - Потому что, папочка, его хозяйка обещала выкупить его...

"It's very important he should write," said Eva, "because his mistress is going to send down money to redeem him, you know, papa; he told me they told him so." St. Clare thought, in his heart, that this was probably only one of those things which good-natured owners say to their servants, to alleviate their horror of being sold, without any intention of fulfilling the expectation thus excited. But he did not make any audible comment upon it,-only ordered Tom to get the horses out for a ride.

В тот же вечер письмо Тома было написано по всем правилам искусства и сдано на почту.

Tom's letter was written in due form for him that evening, and safely lodged in the post-office.

Мисс Офелия тем временем не отступала от своей линии в ведении хозяйства и продолжала внедрять всякие новшества.

Miss Ophelia still persevered in her labors in the housekeeping line.

Все в доме, начиная от Дины и кончая последним негритенком, в один голос повторяли, что мисс Офелия очень "странная"; так обычно рабы на Юге называют хозяев, которые им не пришлись по вкусу.

It was universally agreed, among all the household, from Dinah down to the youngest urchin, that Miss Ophelia was decidedly "curis,"-a term by which a southern servant implies that his or her betters don't exactly suit them.

Привилегированные слуги - камердинер Сен-Клера Адольф и горничные Джэн и Роза -уверяли, что она не настоящая леди; настоящие леди, по их словам, никогда не занимаются такими делами.

The higher circle in the family-to wit, Adolph, Jane and Rosa-agreed that she was no lady; ladies never keep working about as she did,-that she had no air at all; and they were surprised that she should be any relation of the St. Clares.

Мари, со своей стороны, утверждала, что ее просто утомляет чрезмерная деловитость мисс Офелии.

Even Marie declared that it was absolutely fatiguing to see Cousin Ophelia always so busy.

Активность ее и в самом деле могла подать некоторый повод к таким жалобам.

And, in fact, Miss Ophelia's industry was so incessant as to lay some foundation for the complaint.

Она шила и штопала с раннего утра и до поздней ночи, словно ее вынуждала к тому крайняя необходимость. Иногда она откладывала шитье, но лишь с тем, чтобы взяться за вязанье, и спицы шевелились, шевелились, шевелились... Да, в самом деле было утомительно глядеть на нее!

She sewed and stitched away, from daylight till dark, with the energy of one who is pressed on by some immediate urgency; and then, when the light faded, and the work was folded away, with one turn out came the ever-ready knitting-work, and there she was again, going on as briskly as ever. It really was a labor to see her.

Глава XX

CHAPTER XX

Топси

Topsy

Однажды утром, когда Офелия была поглощена хозяйственными делами, с лестницы донесся голос Сен-Клера.

One morning, while Miss Ophelia was busy in some of her domestic cares, St. Clare's voice was heard, calling her at the foot of the stairs.

- Спуститесь вниз, кузина! - кричал он. - Я хочу вам кое-что показать!

"Come down here, Cousin, I've something to show you."

- В чем дело? - спросила мисс Офелия, спускаясь по лестнице с шитьем в руках.

"What is it?" said Miss Ophelia, coming down, with her sewing in her hand.

- Поглядите, - сказал Сен-Клер, - я кое-что купил специально для вас. - И он подтолкнул к ней маленькую девочку-негритянку лет восьми или девяти.

"I've made a purchase for your department,-see here," said St. Clare; and, with the word, he pulled along a little negro girl, about eight or nine years of age.

Она была необыкновенно черна, даже для негритянки. Круглые глаза, блестящие, как стеклянные бусы, с необычайной быстротой перебегали с предмета на предмет.

She was one of the blackest of her race; and her round shining eyes, glittering as glass beads, moved with quick and restless glances over everything in the room.

Губы, полураскрытые от удивления, вызванного чудесами, наполнявшими этот дом, обнажали два ряда ослепительно-белых зубов.

Her mouth, half open with astonishment at the wonders of the new Mas'r's parlor, displayed a white and brilliant set of teeth.

Ее курчавые волосы, заплетенные во множество тонких косичек, торчали во все стороны.

Her woolly hair was braided in sundry little tails, which stuck out in every direction.

Лицо выражало какую-то смесь упрямства и хитрости, странно смягченных оттенком торжественной серьезности.

The expression of her face was an odd mixture of shrewdness and cunning, over which was oddly drawn, like a kind of veil, an expression of the most doleful gravity and solemnity.

Вся одежда ее состояла из старого порванного платья, сшитого из холщового мешка. Так стояла она, с напускной скромностью скрестив руки на груди.

She was dressed in a single filthy, ragged garment, made of bagging; and stood with her hands demurely folded before her.

Всей своей внешностью она скорее напоминала какого-то маленького лесного зверька, чем девочку. - Огюстэн, - произнесла мисс Офелия, поворачиваясь к Сен-Клеру, - зачем вы привели сюда это... существо?

Altogether, there was something odd and goblin-like about her appearance,-something, as Miss Ophelia afterwards said, "so heathenish," as to inspire that good lady with utter dismay; and turning to St. Clare, she said, "Augustine, what in the world have you brought that thing here for?"

- Для того чтобы вы могли проявить свои способности: надлежащим образом обучить и воспитать ее.

"For you to educate, to be sure, and train in the way she should go.

Мне показалось, что это забавный образец породы Джимми-Вороненка... Сюда, Топси! - И он свистнул, словно подзывая собаку. - Спой-ка нам одну из твоих песенок и попляши!

I thought she was rather a funny specimen in the Jim Crow line. Here, Topsy," he added, giving a whistle, as a man would to call the attention of a dog, "give us a song, now, and show us some of your dancing."

В блестящих, как стеклышки, глазах девочки сверкнул озорной огонек, и пронзительным голосом она затянула старинную негритянскую песню. Пение свое она сопровождала размеренными движениями ног и рук - хлопала в ладоши, подскакивала, кружилась на одном месте, стукала коленкой о коленку и, не переставая, тянула свою протяжную песню. В завершение она несколько раз перекувырнулась, испустила пронзительный крик, столь же чуждый гамме человеческих звуков, как свисток локомотива, и внезапно замерла в неподвижной позе на ковре, скрестив руки с выражением лицемерия и торжества, искоса бросая на присутствующих плутоватые взоры.

The black, glassy eyes glittered with a kind of wicked drollery, and the thing struck up, in a clear shrill voice, an odd negro melody, to which she kept time with her hands and feet, spinning round, clapping her hands, knocking her knees together, in a wild, fantastic sort of time, and producing in her throat all those odd guttural sounds which distinguish the native music of her race; and finally, turning a summerset or two, and giving a prolonged closing note, as odd and unearthly as that of a steam-whistle, she came suddenly down on the carpet, and stood with her hands folded, and a most sanctimonious expression of meekness and solemnity over her face, only broken by the cunning glances which she shot askance from the corners of her eyes.

Мисс Офелия молчала. Она была поражена.

Miss Ophelia stood silent, perfectly paralyzed with amazement.

Сен-Клер, как озорной мальчишка, наслаждался достигнутым эффектом.

St. Clare, like a mischievous fellow as he was, appeared to enjoy her astonishment; and, addressing the child again, said,

- Топси, - произнес он, обращаясь к девочке, - вот твоя новая госпожа.

"Topsy, this is your new mistress.

Я дарю тебя ей. Смотри, веди себя как следует.

I'm going to give you up to her; see now that you behave yourself."

- Да, сэр, - ответила Топси все с той же торжественной серьезностью, но в то же время довольно зло прищурившись.

"Yes, Mas'r," said Topsy, with sanctimonious gravity, her wicked eyes twinkling as she spoke.

- Нужно быть хорошей девочкой, слышишь, Топси? - продолжал Сен-Клер.

"You're going to be good, Topsy, you understand," said St. Clare.

- О да, сэр! - воскликнула Топси с видом лицемерной покорности.

"O yes, Mas'r," said Topsy, with another twinkle, her hands still devoutly folded.

- Послушайте, Огюстэн, - воскликнула Офелия, -что все это значит?

"Now, Augustine, what upon earth is this for?" said Miss Ophelia.

Ваш дом и так битком набит этими черномазыми ребятишками! Шагнуть нельзя, того и гляди наступишь на кого-нибудь из них... Встаю утром -наталкиваюсь на негритенка, спящего за дверью... Пошла дальше - из-под стола выглядывает чья-то чумазая физиономия; третий растянулся на коврике в вестибюле. Они копошатся всюду, кричат, лазают куда попало... А вам понадобилась еще эта! Зачем?

"Your house is so full of these little plagues, now, that a body can't set down their foot without treading on 'em. I get up in the morning, and find one asleep behind the door, and see one black head poking out from under the table, one lying on the door-mat,-and they are mopping and mowing and grinning between all the railings, and tumbling over the kitchen floor! What on earth did you want to bring this one for?"

- Чтобы вы занялись ею, обучили и воспитали, ведь я уже говорил вам.

"For you to educate-didn't I tell you?

Вы все проповедуете, что им нужно дать образование, вот я и хотел предоставить вам достойный экземпляр для опыта. Воспитайте ее так, как подобает.

You're always preaching about educating. I thought I would make you a present of a fresh-caught specimen, and let you try your hand on her, and bring her up in the way she should go."

- Уверяю вас, что мне это совсем не нужно! У меня и так работы выше головы.

"I don't want her, I am sure;-I have more to do with 'em now than I want to."

- Вот таковы все вы, христиане! Вы организуете целые общества и посылаете каких-то несчастных миссионеров просвещать язычников.

"That's you Christians, all over!-you'll get up a society, and get some poor missionary to spend all his days among just such heathen.

Но покажите мне хоть одного человека, который был бы способен взять к себе такого бедного язычника и заняться его обращением!

But let me see one of you that would take one into your house with you, and take the labor of their conversion on yourselves!

Если кому-нибудь из вас предложить такое дело, сразу же окажется, что эти нуждающиеся в вашем внимании "ужасно грязны" и "неприятны", что это потребует чересчур больших усилий, и так далее, и так далее...

No; when it comes to that, they are dirty and disagreeable, and it's too much care, and so on." "Augustine, you know I didn't think of it in that light," said Miss Ophelia, evidently softening. "Well, it might be a real missionary work," said she, looking rather more favorably on the child.

Сен-Клер попал в точку: совесть мисс Офелии, как всегда, была на страже, и она гораздо благожелательнее взглянула на девочку.

St. Clare had touched the right string. Miss Ophelia's conscientiousness was ever on the alert.

- Но ведь не было особой необходимости приобретать еще одну... - уже мягче возразила она. - Этих чернокожих ребят и так больше чем достаточно в доме.

"But," she added, "I really didn't see the need of buying this one;-there are enough now, in your house, to take all my time and skill."

- Так вот, дорогая, - сказал Сен-Клер, уходя, - я прошу у вас прощения за мои шутки.

"Well, then, Cousin," said St. Clare, drawing her aside, "I ought to beg your pardon for my good-for-nothing speeches.

Вы так добры, что они не могут вас рассердить, и вы меня извините.

You are so good, after all, that there's no sense in them.

Дело заключалось в следующем: девочка принадлежала супружеской паре, которая постоянно пьянствовала. Они содержали какой-то жалкий кабачок, мимо которого мне ежедневно приходилось проходить, и мне надоело слышать, как она ревет, когда они ее избивают.

Why, the fact is, this concern belonged to a couple of drunken creatures that keep a low restaurant that I have to pass by every day, and I was tired of hearing her screaming, and them beating and swearing at her.

Девчонка показалась мне потешной, но озорной. Я подумал, что из нее может еще выйти толк, и купил ее. Попробуйте-ка воспитать ее согласно вашим правилам. Поглядим, что из этого получится...

She looked bright and funny, too, as if something might be made of her;-so I bought her, and I'll give her to you. Try, now, and give her a good orthodox New England bringing up, and see what it'll make of her. You know I haven't any gift that way; but I'd like you to try."

- Хорошо, я сделаю все, что могу, - сказала мисс Офелия и приблизилась к девочке с такой осторожностью, точно это был черный паук. - Она ужасно грязная да к тому же полуголая.

"Well, I'll do what I can," said Miss Ophelia; and she approached her new subject very much as a person might be supposed to approach a black spider, supposing them to have benevolent designs toward it."She's dreadfully dirty, and half naked," she said.

Ее следует вымыть и приодеть...

"Well, take her down stairs, and make some of them clean and clothe her up."

Мисс Офелия повела девочку на кухню.

Miss Ophelia carried her to the kitchen regions.

"К чему это мисс Офелии могла понадобиться еще одна девчонка? - подумала стряпуха, недружелюбно приглядываясь к Топси. - Неужели и она еще будет путаться здесь под ногами?"

"Don't see what Mas'r St. Clare wants of 'nother nigger!" said Dinah, surveying the new arrival with no friendly air. "Won't have her around under my feet, I know!"

- Фи! - протянули Джэн и Роза с пренебрежительной гримасой. - Пусть не попадается на дороге!

"Pah!" said Rosa and Jane, with supreme disgust; "let her keep out of our way!

Просто непонятно, зачем понадобилась мастеру эта черномазая замарашка!

What in the world Mas'r wanted another of these low niggers for, I can't see!"

- Замолчите наконец! - прикрикнула на девушек старая Дина. - Она ни чуточки не чернее вас, мисс Роза!

"You go long! No more nigger dan you be, Miss Rosa," said Dinah, who felt this last remark a reflection on herself.

Вы, кажется, считаете себя белой?

"You seem to tink yourself white folks.

Но вы ни черная, ни белая... А следовало бы быть либо такой, либо этакой!

You an't nerry one, black nor white, I'd like to be one or turrer."

Мисс Офелия сразу поняла, что на кухне ни у кого нет особой охоты заняться мытьем девочки, и она принялась за это сама. Джэн сердито и неохотно помогала ей.

Miss Ophelia saw that there was nobody in the camp that would undertake to oversee the cleansing and dressing of the new arrival; and so she was forced to do it herself, with some very ungracious and reluctant assistance from Jane.

Возможно, что людей с утонченной чувствительностью покоробит подробное описание этой чистки и мытья совершенно запущенного ребенка, до этих пор знавшего лишь обиды и побои.

It is not for ears polite to hear the particulars of the first toilet of a neglected, abused child.

Но, увы, в этом мире многие тысячи людей вынуждены жить в таких условиях, одного описания которых не в состоянии вынести такие же смертные, как и они.

In fact, in this world, multitudes must live and die in a state that it would be too great a shock to the nerves of their fellow-mortals even to hear described.

Мисс Офелия была женщина решительная и твердая. Преодолев отвращение, она довела начатое дело до конца. Она выполнила все, чего требовали от нее ее убеждения.

Miss Ophelia had a good, strong, practical deal of resolution; and she went through all the disgusting details with heroic thoroughness, though, it must be confessed, with no very gracious air,-for endurance was the utmost to which her principles could bring her.

Заметив на плечах и на спине ребенка многочисленные рубцы и пятна, свидетельствовавшие о методах, применявшихся при ее воспитании, она почувствовала, что в сердце ее пробудилось сострадание.

When she saw, on the back and shoulders of the child, great welts and calloused spots, ineffaceable marks of the system under which she had grown up thus far, her heart became pitiful within her.

- Поглядите только, - говорила между тем Джэн, указывая на рубцы, - достаточно взглянуть на это, чтобы сразу догадаться, какая она скверная девчонка! Возни у нас с нею будет вдоволь!

"See there!" said Jane, pointing to the marks, "don't that show she's a limb? We'll have fine works with her, I reckon. I hate these nigger young uns! so disgusting! I wonder that Mas'r would buy her!"

Топси прислушивалась к рассуждениям Джэн, исподтишка бросая острые взгляды на коралловые серьги говорившей.

The "young un" alluded to heard all these comments with the subdued and doleful air which seemed habitual to her, only scanning, with a keen and furtive glance of her flickering eyes, the ornaments which Jane wore in her ears.

Когда девочку с ног до головы одели, и даже довольно прилично, когда ее постригли, мисс Офелия вздохнула с облегчением: ей показалось, что Топси приняла гораздо более благообразный вид. Мисс Офелия стала даже подумывать о том, к каким методам прибегнуть при ее воспитании.

When arrayed at last in a suit of decent and whole clothing, her hair cropped short to her head, Miss Ophelia, with some satisfaction, said she looked more Christian-like than she did, and in her own mind began to mature some plans for her instruction.

Усевшись против девочки, она приступила к допросу:

Sitting down before her, she began to question her.

- Сколько тебе лет, Топси?

"How old are you, Topsy?"

- Не знаю, миссис! - И она состроила гримасу, так что обнажились ее белые зубы.

"Dun no, Missis," said the image, with a grin that showed all her teeth.

- Как это ты не знаешь?

"Don't know how old you are?

Неужели никто тебе этого не говорил?

Didn't anybody ever tell you?

Кто твоя мать?

Who was your mother?"

- У меня никогда не было матери, - ответила Топси, снова скорчив гримасу.

"Never had none!" said the child, with another grin.

- Не было матери?

"Never had any mother?

Что ты болтаешь?

What do you mean?

Где же ты родилась?

Where were you born?"

- Я и не родилась! - решительно заявила Топси, продолжая корчить все более страшные рожи. Обладай мисс Офелия пылким воображением, ей могло бы показаться, что перед нею кривляется какой-то уродливый маленький гном из страшных сказок, но она спокойно продолжала свой допрос, только уже более строгим тоном.

"Never was born!" persisted Topsy, with another grin, that looked so goblin-like, that, if Miss Ophelia had been at all nervous, she might have fancied that she had got hold of some sooty gnome from the land of Diablerie; but Miss Ophelia was not nervous, but plain and business-like, and she said, with some sternness,

- Так отвечать не полагается, дитя мое, - сказала она. - Я не шучу с тобой.

"You mustn't answer me in that way, child; I'm not playing with you.

Скажи мне, где ты родилась и кто твои отец и мать?

Tell me where you were born, and who your father and mother were."

- Я не родилась, - ответила девочка более твердо. -У меня не было ни отца, ни матери, никого... Я выросла у торговца рабами.

"Never was born," reiterated the creature, more emphatically; "never had no father nor mother, nor nothin'.

Там было много ребят, все такие же, как и я.

I was raised by a speculator, with lots of others.

Старая тетка Сю смотрела за нами.

Old Aunt Sue used to take car on us."

Девочка говорила вполне искренно.

The child was evidently sincere, and Jane, breaking into a short laugh, said, "Laws, Missis, there's heaps of 'em. Speculators buys 'em up cheap, when they's little, and gets 'em raised for market."

- Сколько времени ты прожила у своих хозяев в кабачке?

"How long have you lived with your master and mistress?"

- Не знаю.

"Dun no, Missis."

- Год? Больше?

"Is it a year, or more, or less?"

- Не знаю.

"Dun no, Missis."

- Подумать только, - воскликнула Джэн, - не иметь понятия, что такое время! Не знать, что такое год! Она даже не знает, сколько ей лет!

"Laws, Missis, those low negroes,-they can't tell; they don't know anything about time," said Jane; "they don't know what a year is; they don't know their own ages. "Have you ever heard anything about God, Topsy?" The child looked bewildered, but grinned as usual. "Do you know who made you?" "Nobody, as I knows on," said the child, with a short laugh. The idea appeared to amuse her considerably; for her eyes twinkled, and she added, "I spect I grow'd. Don't think nobody never made me."

- Умеешь ли ты хотя бы шить? - спросила Офелия.

"Do you know how to sew?" said Miss Ophelia, who thought she would turn her inquiries to something more tangible.

- Нет.

"No, Missis."

- Что же ты умеешь делать? Что ты делала у своих хозяев?

"What can you do?-what did you do for your master and mistress?"

- Я умею ходить за водой, мыть тарелки, чистить ножи, услуживать посетителям.

"Fetch water, and wash dishes, and rub knives, and wait on folks."

- Хозяева были добры к тебе?

"Were they good to you?"

- Ну еще бы! - проговорила девочка, недоверчиво взглянув на Офелию.

"Spect they was," said the child, scanning Miss Ophelia cunningly.

Раздраженная мисс Офелия прекратила этот явно безнадежный разговор, а Сен-Клер, зашедший в комнату и оказавшийся свидетелем происходившего, усмехнувшись, сказал:

Miss Ophelia rose from this encouraging colloquy; St. Clare was leaning over the back of her chair.

- Что ж, сестрица, вот вам нетронутая почва! Полоть вам не придется, вы можете здесь сеять все, что найдете нужным.

"You find virgin soil there, Cousin; put in your own ideas,-you won't find many to pull up."

Взгляды мисс Офелии на воспитание были так же тверды и непоколебимы, как и на все остальное. Это были взгляды, имевшие хождение в Новой Англии сотню лет назад и сохранившиеся до наших дней в районах, находящихся "вдали от разложения" (куда не доходит железная дорога).

Miss Ophelia's ideas of education, like all her other ideas, were very set and definite; and of the kind that prevailed in New England a century ago, and which are still preserved in some very retired and unsophisticated parts, where there are no railroads.

Принципы эти легко выразить в нескольких словах: научить детей разговаривать только тогда, когда это им полагается; выучить их чтению, письму и катехизису; пороть их, когда они лгут. Эта система была единственной, которая была известна мисс Офелии, и она поспешила применить ее к Топси. Прежде всего она строго установила права и обязанности.

As nearly as could be expressed, they could be comprised in very few words: to teach them to mind when they were spoken to; to teach them the catechism, sewing, and reading; and to whip them if they told lies. And though, of course, in the flood of light that is now poured on education, these are left far away in the rear, yet it is an undisputed fact that our grandmothers raised some tolerably fair men and women under this regime, as many of us can remember and testify. At all events, Miss Ophelia knew of nothing else to do; and, therefore, applied her mind to her heathen with the best diligence she could command.

Топси рассматривалась как личная собственность мисс Офелии. Видя, как недоброжелательно отнеслись к маленькой негритянке на кухне, мисс Офелия решила ограничить деятельность Топси своей комнатой.

The child was announced and considered in the family as Miss Ophelia's girl; and, as she was looked upon with no gracious eye in the kitchen, Miss Ophelia resolved to confine her sphere of operation and instruction chiefly to her own chamber.

Она отказалась от многолетней привычки самой стелить постель и подметать свою комнату и приняла на себя добровольное мученичество, обучая этому делу свою чернокожую собственность. Это было нелегко.

With a self-sacrifice which some of our readers will appreciate, she resolved, instead of comfortably making her own bed, sweeping and dusting her own chamber,-which she had hitherto done, in utter scorn of all offers of help from the chambermaid of the establishment,-to condemn herself to the martyrdom of instructing Topsy to perform these operations,-ah, woe the day!

Если бы кто-либо из наших читательниц оказался в подобном положении, он оценил бы всю тяжесть этой жертвы.

Did any of our readers ever do the same, they will appreciate the amount of her self-sacrifice.

Итак, мисс Офелия рано утром позвала Топси к себе в комнату и с соответствующей торжественностью принялась посвящать ее в сложную науку уборки.

Miss Ophelia began with Topsy by taking her into her chamber, the first morning, and solemnly commencing a course of instruction in the art and mystery of bed-making.

Взгляните на Топси! Она умыта, нет больше торчащих во все стороны косичек. На ней чистое платье, накрахмаленный передник. Она стоит перед мисс Офелией, и вид у нее, несмотря ни на что, далеко не веселый.

Behold, then, Topsy, washed and shorn of all the little braided tails wherein her heart had delighted, arrayed in a clean gown, with well-starched apron, standing reverently before Miss Ophelia, with an expression of solemnity well befitting a funeral.

- Итак, Топси, я покажу тебе, как стелить постель.

"Now, Topsy, I'm going to show you just how my bed is to be made.

Я люблю, чтобы она была постлана хорошо.

I am very particular about my bed.

Следи поэтому внимательно за тем, что я тебе буду показывать.

You must learn exactly how to do it."

- Да, мэ-эм, - произнесла Топси с мрачной серьезностью и тяжело вздохнула.

"Yes, ma'am," says Topsy, with a deep sigh, and a face of woful earnestness.

- Так вот, гляди. Вот это нижняя простыня, а вот это верхняя... Вот это рубец простыни. Ты запомнишь, не правда ли?

"Now, Topsy, look here;-this is the hem of the sheet,-this is the right side of the sheet, and this is the wrong;-will you remember?"

- Да, мэ-эм, - ответила Топси, и лицо ее выразило величайшее внимание.

"Yes, ma'am," says Topsy, with another sigh.

- Нижнюю простыню нужно подкладывать под валик и потуже подсовывать под матрац у изголовья. Верхнюю ты завернешь вот этак, а в ногах тоже подложишь под матрац. Узким рубцом к ногам. Видишь?

"Well, now, the under sheet you must bring over the bolster,-so-and tuck it clear down under the mattress nice and smooth,-so,-do you see?"

- Да, мэ-эм, - и снова тяжелый вздох.

"Yes, ma'am," said Topsy, with profound attention. "But the upper sheet," said Miss Ophelia, "must be brought down in this way, and tucked under firm and smooth at the foot,-so,-the narrow hem at the foot."

Но мисс Офелия не успела заметить, что в ту самую минуту, когда она, желая подтвердить свою теорию примером, отвернулась, ее юная ученица схватила со стола пару перчаток и ленту и с неимоверной ловкостью запихала их себе в рукав, после чего руки ее с невиданной быстротой снова скрестились на груди, придавая ей благочестивый и скромный вид.

"Yes, ma'am," said Topsy, as before;-but we will add, what Miss Ophelia did not see, that, during the time when the good lady's back was turned in the zeal of her manipulations, the young disciple had contrived to snatch a pair of gloves and a ribbon, which she had adroitly slipped into her sleeves, and stood with her hands dutifully folded, as before.

- Теперь, Топси, посмотри, как ты сама справишься с этим делом, - сказала мисс Офелия, снимая с кровати простыни и одеяла и усаживаясь на стул.

"Now, Topsy, let's see you do this," said Miss Ophelia, pulling off the clothes, and seating herself.

Топси справилась с задачей с большой ловкостью, ни на мгновенье не изменяя серьезного выражения лица. Мисс Офелия могла быть вполне удовлетворена: Топси натянула простыни, разгладила даже самые мельчайшие складки, проявив при этом внимание и серьезность, восхитившие ее руководительницу.

Topsy, with great gravity and adroitness, went through the exercise completely to Miss Ophelia's satisfaction; smoothing the sheets, patting out every wrinkle, and exhibiting, through the whole process, a gravity and seriousness with which her instructress was greatly edified.

Но вдруг она сделала неловкое движение, и из рукава выглянул конец ленты. Мисс Офелия сразу же заметила его и бросилась к девочке:

By an unlucky slip, however, a fluttering fragment of the ribbon hung out of one of her sleeves, just as she was finishing, and caught Miss Ophelia's attention. Instantly, she pounced upon it.

- Что это такое?

"What's this?

Скверная, гадкая девчонка! Ты украла ленту?

You naughty, wicked child,-you've been stealing this!"

Лента выпала из рукава Топси, но она не проявила особого смущения. С самым невинным видом и полным недоумением глядела она на злополучную ленту.

The ribbon was pulled out of Topsy's own sleeve, yet was she not in the least disconcerted; she only looked at it with an air of the most surprised and unconscious innocence.

- Вот как? Это лента мисс Фелии? Правда?

"Laws! why, that ar's Miss Feely's ribbon, an't it?

Я сейчас вижу ее в первый раз в жизни.

How could it a got caught in my sleeve?

- Топси, - произнесла мисс Офелия, - разве ты не знаешь, что лгать грешно?

"Topsy, you naughty girl, don't you tell me a lie,-you stole that ribbon!" "Missis, I declar for 't, I didn't;-never seed it till dis yer blessed minnit." "Topsy," said Miss Ophelia, "don't you now it's wicked to tell lies?"

- Я никогда не лгу, мисс Фелия! - затараторила девочка. - Я сказала правду, чистую правду!

"I never tell no lies, Miss Feely," said Topsy, with virtuous gravity; "it's jist the truth I've been a tellin now, and an't nothin else."

- Топси, ты продолжаешь лгать! Я прикажу выпороть тебя.

"Topsy, I shall have to whip you, if you tell lies so."

- Что же делать, миссис! Пусть меня хоть целый день секут, я ничего другого не могу сказать... -заикаясь, пробормотала Топси. - Я даже и не видела эту ленту. Она, наверное, зацепилась за мой рукав.

"Laws, Missis, if you's to whip all day, couldn't say no other way," said Topsy, beginning to blubber. "I never seed dat ar,-it must a got caught in my sleeve.

Мисс Фелия, должно быть, оставила ее на кровати... вот и случилась такая беда.

Miss Feeley must have left it on the bed, and it got caught in the clothes, and so got in my sleeve."

Эта явная ложь так возмутила мисс Офелию, что она схватила девочку за плечи и встряхнула ее.

Miss Ophelia was so indignant at the barefaced lie, that she caught the child and shook her.

- Не смей этого говорить! - крикнула она.

"Don't you tell me that again!"

От толчка из второго рукава вывалились перчатки.

The shake brought the glove on to the floor, from the other sleeve.

- Та-ак! Ты и теперь посмеешь утверждать, что не украла ленту?

"There, you!" said Miss Ophelia, "will you tell me now, you didn't steal the ribbon?"

Топси созналась, что стащила перчатки, но упорно продолжала уверять, что ленты не брала.

Topsy now confessed to the gloves, but still persisted in denying the ribbon.

- Если ты сию минуту признаешься во всем, тебя не накажут, - сказала мисс Офелия.

"Now, Topsy," said Miss Ophelia, "if you'll confess all about it, I won't whip you this time."

Топси с грустно-покаянным видом призналась во всем.

Thus adjured, Topsy confessed to the ribbon and gloves, with woful protestations of penitence.

- Говори, ты, наверное, и другие вещи успела стащить за то время, что находишься в доме? Я позволила тебе вчера весь день бегать без присмотра.

"Well, now, tell me. I know you must have taken other things since you have been in the house, for I let you run about all day yesterday.

Сознайся во всем, что ты проделала, и тебя не выпорют!

Now, tell me if you took anything, and I shan't whip you."

- Так вот, миссис... я стащила красную штуку, которую мисс Ева носит на шее.

"Laws, Missis! I took Miss Eva's red thing she wars on her neck."

- Мерзкая девчонка! А что еще?

"You did, you naughty child!-Well, what else?"

- Я стащила серьги Джэн... вы знаете, те самые красные сережки.

"I took Rosa's yer-rings,-them red ones."

- Принеси сейчас же все, что ты взяла. Слышишь, сию минуту принеси!

"Go bring them to me this minute, both of 'em."

- Ой, не могу, мэ-эм... все сожгла!

"Laws, Missis! I can't,-they 's burnt up!"

- Сожгла? Какая лгунья!

"Burnt up!-what a story!

Принеси сейчас же, а не то тебя выпорют!

Go get 'em, or I'll whip you."

Пересыпая свои уверения клятвами, плача и рыдая, Топси продолжала твердить, что это невозможно, что она все, все сожгла.

Topsy, with loud protestations, and tears, and groans, declared that she could not. "They 's burnt up,-they was."

- Зачем было жечь? Не понимаю!

"What did you burn 'em for?" said Miss Ophelia.

- Потому что я злая, да, очень злая.

"Cause I 's wicked,-I is. I 's mighty wicked, any how.

Я не могу удержаться...

I can't help it."

В это время в комнату, ничего не подозревая, вошла Ева. На шее у нее, как обычно, было красное ожерелье.

Just at this moment, Eva came innocently into the room, with the identical coral necklace on her neck.

- Ты нашла свое ожерелье, Ева?

"Why, Eva, where did you get your necklace?" said Miss Ophelia.

- Нашла?

"Get it?

Оно весь день было у меня на шее!

Why, I've had it on all day," said Eva.

- А вчера?

"Did you have it on yesterday?"

- И вчера тоже, кузина Офелия. И, знаете, так смешно: я вчера даже на ночь забыла снять его и спала в нем.

"Yes; and what is funny, Aunty, I had it on all night. I forgot to take it off when I went to bed."

На лице мисс Офелии отразилось удивление. Но ее недоумение еще усилилось, когда в комнату вошла Джэн, неся на голове корзинку только что выглаженного белья. Длинные коралловые серьги позвякивали при каждом ее движении.

Miss Ophelia looked perfectly bewildered; the more so, as Rosa, at that instant, came into the room, with a basket of newly-ironed linen poised on her head, and the coral ear-drops shaking in her ears!

- Не знаю, право, как наказать этого ребенка!

"I'm sure I can't tell anything what to do with such a child!" she said, in despair.

Топси, зачем ты мне сказала, что взяла эти вещи?

"What in the world did you tell me you took those things for, Topsy?"

- Миссис велела мне признаться... а мне больше не в чем было признаваться, - слезливо пробормотала Топси, усиленно вытирая глаза.

"Why, Missis said I must 'fess; and I couldn't think of nothin' else to 'fess," said Topsy, rubbing her eyes.

- Но я же не заставляла тебя признаваться в том, чего ты не делала! Ты снова наврала!

"But, of course, I didn't want you to confess things you didn't do," said Miss Ophelia; "that's telling a lie, just as much as the other."

- Как? Это значит врать? - с самым невинным видом спросила Топси.

"Laws, now, is it?" said Topsy, with an air of innocent wonder.

- У этой породы и понятия нет о правде, -заметила Джэн, с презрительным возмущением глядя на Топси. - Будь я на месте мастера Сен-Клера, я приказала бы до крови высечь ее!

"La, there an't any such thing as truth in that limb," said Rosa, looking indignantly at Topsy. "If I was Mas'r St. Clare, I'd whip her till the blood run.

Ее нужно проучить!

I would,-I'd let her catch it!"

- Нет, нет, Джэн, - проговорила вдруг Ева повелительным тоном. - Нельзя так говорить!

"No, no Rosa," said Eva, with an air of command, which the child could assume at times; "you mustn't talk so, Rosa.

Я не хочу слышать таких слов!

I can't bear to hear it."

- Ах, мисс Ева, вы чересчур добры! Вы не знаете, как нужно поступать с неграми: бить их нужно до полусмерти, иначе с ними не справиться!

"La sakes! Miss Eva, you 's so good, you don't know nothing how to get along with niggers. There's no way but to cut 'em well up, I tell ye."

- Как вам не стыдно, Джэн! Это очень, очень гадко.

"Rosa!" said Eva, "hush!

Ни слова больше об этом! - И глаза Евы вспыхнули огнем, а на щеках появилось подобие румянца.

Don't you say another word of that sort!" and the eye of the child flashed, and her cheek deepened its color.

Джэн невольно повиновалась.

Rosa was cowed in a moment.

- У мисс Евы в жилах кровь ее отца... сразу видно... - забормотала она, выходя из комнаты. -За всех заступается...

"Miss Eva has got the St. Clare blood in her, that's plain. She can speak, for all the world, just like her papa," she said, as she passed out of the room.

Ева не сводила глаз с Топси.

Eva stood looking at Topsy.

Обе девочки стояли друг против друга.

There stood the two children representatives of the two extremes of society.

Одна златокудрая, белая и холеная, с прелестным личиком, и рядом с ней - другая, забитая, темнокожая, с недоверчивым и лукавым взглядом и приподнятыми, словно в ожидании удара, плечами.

The fair, high-bred child, with her golden head, her deep eyes, her spiritual, noble brow, and prince-like movements; and her black, keen, subtle, cringing, yet acute neighbor.

Какие мысли проносились в этих детских головках? Мисс Офелия, возмущенная поведением Топси, разразилась бурей упреков. Ева, опечаленная, некоторое время стояла молча.

They stood the representatives of their races. The Saxon, born of ages of cultivation, command, education, physical and moral eminence; the Afric, born of ages of oppression, submission, ignorance, toil and vice! Something, perhaps, of such thoughts struggled through Eva's mind. But a child's thoughts are rather dim, undefined instincts; and in Eva's noble nature many such were yearning and working, for which she had no power of utterance. When Miss Ophelia expatiated on Topsy's naughty, wicked conduct, the child looked perplexed and sorrowful, but said, sweetly.

- Бедная Топси, - заговорила она вдруг своим нежным, мелодичным голосом. - Зачем тебе было воровать?

"Poor Topsy, why need you steal?

Ведь здесь тебе будет хорошо... Я готова тебе отдать все, что ты пожелаешь, только не воруй!

You're going to be taken good care of now. I'm sure I'd rather give you anything of mine, than have you steal it."

Это были первые ласковые слова, которые маленькая негритянка слышала за всю свою жизнь. Мягкий голос, приветливый взгляд с неимоверной силой подействовали на это маленькое существо, и в ее круглых, сверкающих, как бусы, глазах блеснуло подобие слезы. Затем послышался сухой, отрывистый смешок, и Топси состроила свою обычную гримасу.

It was the first word of kindness the child had ever heard in her life; and the sweet tone and manner struck strangely on the wild, rude heart, and a sparkle of something like a tear shone in the keen, round, glittering eye; but it was followed by the short laugh and habitual grin.

Ухо, никогда не слышавшее ничего, кроме грубых и жестоких слов, недоверчиво воспринимает впервые услышанные слова любви и ласки. То, что говорила Ева, должно было казаться Топси смешным и непонятным. Она не поверила ей.

No! the ear that has never heard anything but abuse is strangely incredulous of anything so heavenly as kindness; and Topsy only thought Eva's speech something funny and inexplicable,-she did not believe it.

Но что же делать с Топси?

But what was to be done with Topsy?

Мисс Офелия теряла голову. Ее план воспитания оказался неприемлемым.

Miss Ophelia found the case a puzzler; her rules for bringing up didn't seem to apply.

Ей нужно было время, чтобы все обдумать. Чтобы выгадать время, она заперла Топси в темный чулан. Она верила в благотворное влияние темных чуланов.

She thought she would take time to think of it; and, by the way of gaining time, and in hopes of some indefinite moral virtues supposed to be inherent in dark closets, Miss Ophelia shut Topsy up in one till she had arranged her ideas further on the subject.

- Не знаю, - сказала она Сен-Клеру, - как мне удастся воспитать этого ребенка, не прибегая к порке.

"I don't see," said Miss Ophelia to St. Clare, "how I'm going to manage that child, without whipping her."

- Ну и порите ее, сколько хотите! - ответил, смеясь, Сен-Клер. - Предоставляю вам полную свободу действий.

"Well, whip her, then, to your heart's content; I'll give you full power to do what you like."

- Детей необходимо пороть.

"Children always have to be whipped," said Miss Ophelia;

Никогда я не слыхала, чтобы без порки можно было вырастить ребенка!

"I never heard of bringing them up without."

- Совершенно верно, - согласился Сен-Клер, внутренне усмехаясь. - Поступайте, как считаете нужным.

"O, well, certainly," said St. Clare; "do as you think best.

Я позволю себе только заметить следующее: я видел, как этого ребенка били угольным совком, видел, как его колотили кочергой - вообще всем, что попадалось под руку. Она к этому привыкла. Вам, знаете ли, придется приказать, чтобы ее пороли очень, очень крепко, тогда, возможно, это окажет на нее должное действие.

Only I'll make one suggestion: I've seen this child whipped with a poker, knocked down with the shovel or tongs, whichever came handiest, &c.; and, seeing that she is used to that style of operation, I think your whippings will have to be pretty energetic, to make much impression."

- Но что же тогда делать?

"What is to be done with her, then?" said Miss Ophelia.

- Вопрос серьезный... Я желал бы, чтобы вы сами ответили на него.

"You have started a serious question," said St. Clare; "I wish you'd answer it.

Что делать с человеческим существом, которое поддается только воздействию бича? Такие случаи встречаются, и даже довольно часто.

What is to be done with a human being that can be governed only by the lash,-that fails,-it's a very common state of things down here!"

- Не знаю... Мне никогда не попадались такие дети.

"I'm sure I don't know; I never saw such a child as this."

- И среди нас, взрослых мужчин и женщин, попадаются экземпляры ничуть не лучше.

"Such children are very common among us, and such men and women, too.

Что с ними делать?

How are they to be governed?" said St. Clare.

- Не знаю, что вам на это ответить, - проговорила Офелия.

"I'm sure it's more than I can say," said Miss Ophelia.

- И я также не знаю, - сказал Сен-Клер. -Возмутительные жестокости, злодейства, описание которых встречается порой в газетах, смерть Прю, например, - где причина всего этого?

"Or I either," said St. Clare. "The horrid cruelties and outrages that once and a while find their way into the papers,-such cases as Prue's, for example,-what do they come from?

Она нередко кроется в недопустимом поведении обеих сторон... Хозяин становится все более жестоким, раб - все более бесчувственным.

In many cases, it is a gradual hardening process on both sides,-the owner growing more and more cruel, as the servant more and more callous.

С бичом положение такое же, как с опиумом: дозу приходится увеличивать по мере того, как притупляется чувствительность.

Whipping and abuse are like laudanum; you have to double the dose as the sensibilities decline.

Став владельцем рабов, я очень быстро понял это. Я решил не начинать, ибо не знал, где этому будет предел. Я хотел спасти хоть одно - свою совесть.

I saw this very early when I became an owner; and I resolved never to begin, because I did not know when I should stop,-and I resolved, at least, to protect my own moral nature.

Поэтому мои рабы нередко ведут себя, как избалованные дети. Все же я полагаю, что так лучше, иначе и они и я будем тупеть и ожесточаться.

The consequence is, that my servants act like spoiled children; but I think that better than for us both to be brutalized together.

Вы много говорили о нашем долге воспитывать их, поэтому мне очень хочется, чтобы вы испытали свои силы на ребенке, каких у нас тысячи.

You have talked a great deal about our responsibilities in educating, Cousin. I really wanted you to try with one child, who is a specimen of thousands among us."

- Это ваша система порождает таких детей, -произнесла Офелия.

"It is your system makes such children," said Miss Ophelia.

- Согласен. Но они существуют...

"I know it; but they are made,-they exist,-and what is to be done with them?" "Well, I can't say I thank you for the experiment.

Мисс Офелия принялась за дело со свойственной ей энергией: она распределила часы работы Топси, взялась за обучение ее чтению и шитью.

But, then, as it appears to be a duty, I shall persevere and try, and do the best I can," said Miss Ophelia; and Miss Ophelia, after this, did labor, with a commendable degree of zeal and energy, on her new subject. She instituted regular hours and employments for her, and undertook to teach her to read and sew.

Занятия чтением шли успешно.

In the former art, the child was quick enough.

Топси заучила буквы с поразительной быстротой. Вскоре она уже бегло читала. Шитье представило больше трудностей.

She learned her letters as if by magic, and was very soon able to read plain reading; but the sewing was a more difficult matter.

Г ибкая, как кошка, подвижная, как обезьянка, она ненавидела сидение на одном месте, требовавшееся для этой работы: она ломала иголки, выкидывала их за окно или незаметно втыкала в стены, обрывала и путала нитки.

The creature was as lithe as a cat, and as active as a monkey, and the confinement of sewing was her abomination; so she broke her needles, threw them slyly out of the window, or down in chinks of the walls; she tangled, broke, and dirtied her thread, or, with a sly movement, would throw a spool away altogether.

Ловкости и подвижности ее рук позавидовал бы ярмарочный фокусник, а лицом своим она владела в совершенстве. Хотя мисс Офелия и была уверена, что такие вещи случайно так часто не могли повторяться, все же ей никогда, несмотря на самое тщательное наблюдение, не удавалось поймать ее на месте преступления.

Her motions were almost as quick as those of a practised conjurer, and her command of her face quite as great; and though Miss Ophelia could not help feeling that so many accidents could not possibly happen in succession, yet she could not, without a watchfulness which would leave her no time for anything else, detect her.

Вскоре Топси стала центром внимания всего дома.

Topsy was soon a noted character in the establishment.

Она была неутомима во всевозможных затеях: разыгрывала целые сцены, передразнивала всех, строила невероятные гримасы, плясала, прыгала, лазала, кувыркалась.

Her talent for every species of drollery, grimace, and mimicry,-for dancing, tumbling, climbing, singing, whistling, imitating every sound that hit her fancy,-seemed inexhaustible.

В часы, когда она была свободна, ее можно было увидеть в сопровождении негритят, проживающих в доме, которые, раскрыв рты от удивления и восторга, гурьбой следовали за нею. Даже мисс Ева, казалось, была зачарована ее фокусами, как голубь бывает заворожен взглядом змеи.

In her play-hours, she invariably had every child in the establishment at her heels, open-mouthed with admiration and wonder,-not excepting Miss Eva, who appeared to be fascinated by her wild diablerie, as a dove is sometimes charmed by a glittering serpent.

Мисс Офелию огорчало, что Еве так нравится общество озорной маленькой негритянки. Она неоднократно обращалась к Сен-Клеру с просьбой запретить Еве общаться с Топси.

Miss Ophelia was uneasy that Eva should fancy Topsy's society so much, and implored St. Clare to forbid it.

- Бросьте, кузина, - говорил он, - предоставьте детей самим себе.

"Poh! let the child alone," said St. Clare.

Общество Топси принесет ей только пользу.

"Topsy will do her good."

- Топси - испорченная девчонка! Неужели вы не боитесь, что она научит Еву дурному?

"But so depraved a child,-are you not afraid she will teach her some mischief?"

- Нет. Этого не может случиться. Если бы речь шла о другом ребенке... возможно. Но зло не пристанет к Еве.

"She can't teach her mischief; she might teach it to some children, but evil rolls off Eva's mind like dew off a cabbage-leaf,-not a drop sinks in."

- Никогда нельзя быть уверенным.

"Don't be too sure," said Miss Ophelia.

Я, во всяком случае, не позволила бы моим детям играть с Топси.

"I know I'd never let a child of mine play with Topsy."

- Вашим детям, допускаю, но моим - можно, - с улыбкой сказал Сен-Клер. - Если бы Еву можно было испортить, это давно бы уже произошло.

"Well, your children needn't," said St. Clare, "but mine may; if Eva could have been spoiled, it would have been done years ago."

Вначале слуги относились к Топси с презрительным пренебрежением.

Topsy was at first despised and contemned by the upper servants.

Но вскоре они поняли свою ошибку.

They soon found reason to alter their opinion.

Было замечено, что причинивших ей неприятность или зло неизменно и быстро постигало наказание. Внезапно исчезали серьги или какая-нибудь особенно любимая безделушка, испорченной оказывалась какая-нибудь принадлежность туалета, или же виновник неожиданно натыкался на лохань с горячей водой. Бывало и так, что поток грязной воды непонятно откуда обрушивался на плечи, облаченные в парадный костюм. Производилось следствие, но виновника обнаружить не удавалось.

It was very soon discovered that whoever cast an indignity on Topsy was sure to meet with some inconvenient accident shortly after;-either a pair of ear-rings or some cherished trinket would be missing, or an article of dress would be suddenly found utterly ruined, or the person would stumble accidently into a pail of hot water, or a libation of dirty slop would unaccountably deluge them from above when in full gala dress;-and on all these occasions, when investigation was made, there was nobody found to stand sponsor for the indignity.

Топси приходилось держать ответ перед домашним судом, но ей всегда удавалось доказать свою невиновность.

Topsy was cited, and had up before all the domestic judicatories, time and again; but always sustained her examinations with most edifying innocence and gravity of appearance. Nobody in the world ever doubted who did the things; but not a scrap of any direct evidence could be found to establish the suppositions, and Miss Ophelia was too just to feel at liberty to proceed to any length without it. The mischiefs done were always so nicely timed, also, as further to shelter the aggressor. Thus, the times for revenge on Rosa and Jane, the two chamber maids, were always chosen in those seasons when (as not unfrequently happened) they were in disgrace with their mistress, when any complaint from them would of course meet with no sympathy.

Одним словом, Топси быстро дала понять всем, что удобнее оставить ее в покое. Так и сочли лучшим поступить. Топси обладала удивительным проворством и ловкостью. Она необычайно быстро успевала научиться всему, что ей показывали.

In short, Topsy soon made the household understand the propriety of letting her alone; and she was let alone, accordingly. Topsy was smart and energetic in all manual operations, learning everything that was taught her with surprising quickness.

Нескольких уроков было достаточно, чтобы она научилась прибирать комнату мисс Офелии так, как ее госпожа этого желала, и мисс Офелия, при всей своей требовательности, не могла указать ни малейшего недочета.

With a few lessons, she had learned to do the proprieties of Miss Ophelia's chamber in a way with which even that particular lady could find no fault.

Немыслимо было лучше натянуть простыни, лучше положить подушку, чище вымести пол, стереть пыль, лучше расставить вещи, чем это делала Топси, когда хотела. Но, к сожалению, хотела она этого далеко не всегда.

Mortal hands could not lay spread smoother, adjust pillows more accurately, sweep and dust and arrange more perfectly, than Topsy, when she chose,-but she didn't very often choose.

Если мисс Офелия после нескольких дней самого тщательного наблюдения решала, что Топси уже окончательно стала на добрый путь, и, занявшись другим делом, предоставляла свою маленькую помощницу самой себе, Топси умудрялась устроить в комнате самый невероятный хаос.

If Miss Ophelia, after three or four days of careful patient supervision, was so sanguine as to suppose that Topsy had at last fallen into her way, could do without over-looking, and so go off and busy herself about something else, Topsy would hold a perfect carnival of confusion, for some one or two hours.

Вместо того чтобы стлать постель, она стаскивала наволочки и, просунув курчавую голову между пуховыми валиками, вылезала увенчанная торчащими во все стороны перьями. Она взбиралась на перекладины, поддерживавшие полог, и повисала там головою вниз. Простыни она расстилала по полу вместо ковра, одевала валик в ночную кофточку мисс Офелии и среди всего этого беспорядка принималась плясать, петь и свистеть, глядя в зеркало и строя ужасные рожи. Одним словом, как мысленно повторяла мисс Офелия, - настоящий чертенок!

Instead of making the bed, she would amuse herself with pulling off the pillowcases, butting her woolly head among the pillows, till it would sometimes be grotesquely ornamented with feathers sticking out in various directions; she would climb the posts, and hang head downward from the tops; flourish the sheets and spreads all over the apartment; dress the bolster up in Miss Ophelia's night-clothes, and enact various performances with that,-singing and whistling, and making grimaces at herself in the looking-glass; in short, as Miss Ophelia phrased it, "raising Cain" generally.

Однажды мисс Офелия, по небрежности, непростительной для такой аккуратной женщины, забыла ключ в замке своего комода. Вернувшись, она застала Топси, которая, вытащив красную парадную шаль мисс Офелии, повязала ею в виде тюрбана свою курчавую голову и с важностью королевы прохаживалась перед зеркалом.

On one occasion, Miss Ophelia found Topsy with her very best scarlet India Canton crape shawl wound round her head for a turban, going on with her rehearsals before the glass in great style,-Miss Ophelia having, with carelessness most unheard-of in her, left the key for once in her drawer.

- Топси! - закричала мисс Офелия, потеряв терпение. - Как ты смеешь так вести себя?

"Topsy!" she would say, when at the end of all patience, "what does make you act so?"

- Не знаю, мэ-эм! Наверно, оттого, что я такая гадкая.

"Dunno, Missis,-I spects cause I 's so wicked!"

- Просто не придумаю, что мне делать с тобой!

"I don't know anything what I shall do with you, Topsy."

- Нужно меня выпороть, мэ-эм. Моя прежняя хозяйка всегда порола меня.

"Law, Missis, you must whip me; my old Missis allers whipped me.

Я без этого не могу работать.

I an't used to workin' unless I gets whipped."

- Нет, Топси, я не стану тебя пороть.

"Why, Topsy, I don't want to whip you.

Ты все отлично умеешь делать, когда захочешь. Но почему ты не хочешь?

You can do well, if you've a mind to; what is the reason you won't?"

- Я привыкла, чтобы меня пороли, мэ-эм. Мне кажется, что так со мной и надо поступать.

"Laws, Missis, I 's used to whippin'; I spects it's good for me."

Случалось, что мисс Офелия прибегала и к этому средству. С Топси при этом обязательно делались судороги, она пронзительно кричала, рыдала и стонала. Полчаса спустя, вскарабкавшись на какой-нибудь выступ балкона, она, окруженная толпой негритят, выражала свое полное презрение ко всему случившемуся.

Miss Ophelia tried the recipe, and Topsy invariably made a terrible commotion, screaming, groaning and imploring, though half an hour afterwards, when roosted on some projection of the balcony, and surrounded by a flock of admiring "young uns," she would express the utmost contempt of the whole affair.

- Ха-ха, мисс Фелия порет меня! Да ведь она и комара не способна убить своей плеткой!

"Law, Miss Feely whip!-wouldn't kill a skeeter, her whippins.

Вот поглядели бы вы только на моего прежнего хозяина... плетка мясо вырывала, вот как! Он был мастер на такие дела, мой прежний хозяин!

Oughter see how old Mas'r made the flesh fly; old Mas'r know'd how!"

Топси всегда хвасталась своими проступками.

Topsy always made great capital of her own sins and enormities, evidently considering them as something peculiarly distinguishing.

- Эй вы, негритята! - возглашала она, обращаясь к своим слушателям. - Знаете ли вы, что все вы грешники?

"Law, you niggers," she would say to some of her auditors, "does you know you 's all sinners?

Да, да, все люди грешники!

Well, you is-everybody is.

И белые тоже грешники! Сама мисс Фелия так говорит... Но, кажется, негры - самые страшные грешники.

White folks is sinners too,-Miss Feely says so; but I spects niggers is the biggest ones; but lor! ye an't any on ye up to me.

А я самая большая грешница. Я такая скверная, что со мной ничего нельзя поделать.

I 's so awful wicked there can't nobody do nothin' with me.

Прежняя моя хозяйка по целым дням бранила меня самыми ужасными словами.

I used to keep old Missis a swarin' at me half de time.

Мне кажется, я самое скверное существо на всем белом свете! И, совершив головокружительный прыжок, гибкая и легкая, Топси повисала на какой-нибудь высокой ограде, в полном восхищении от своих подвигов.

I spects I 's the wickedest critter in the world;" and Topsy would cut a summerset, and come up brisk and shining on to a higher perch, and evidently plume herself on the distinction.

Каждое воскресенье мисс Офелия обучала Топси катехизису [21 - Катехизис - книга, написанная в форме вопросов и ответов, излагающая сущность христианского вероучения.].

Miss Ophelia busied herself very earnestly on Sundays, teaching Topsy the catechism.

Топси с легкостью запоминала слова и повторяла заученное наизусть с быстротой, восхищавшей учительницу.

Topsy had an uncommon verbal memory, and committed with a fluency that greatly encouraged her instructress.

- Какую пользу, по вашему мнению, это может ей принести? - спросил однажды Сен-Клер.

"What good do you expect it is going to do her?" said St. Clare.

- Учить наизусть катехизис? Да ведь это всегда было полезно детям!

"Why, it always has done children good. It's what children always have to learn, you know," said Miss Ophelia.

- Даже если они ничего не понимают?

"Understand it or not," said St. Clare.

- О, дети вначале никогда не понимают, но, подрастая, постепенно начинают понимать.

"O, children never understand it at the time; but, after they are grown up, it'll come to them."

- Я, к сожалению, так и не научился понимать, -улыбаясь, заметил Сен-Клер, - хотя, должен признаться, вы немало труда потратили, чтобы вбить мне в голову эту премудрость.

"Mine hasn't come to me yet," said St. Clare, "though I'll bear testimony that you put it into me pretty thoroughly when I was a boy."'

- Ах, Огюстэн! У вас были такие чудные способности, и я возлагала на вас большие надежды!

"Ah, you were always good at learning, Augustine. I used to have great hopes of you," said Miss Ophelia.

- Разве я...

"Well, haven't you now?" said St. Clare.

- Хотелось бы мне, чтобы вы были таким же хорошим, каким были тогда.

"I wish you were as good as you were when you were a boy, Augustine."

- Я и сам бы желал этого... Но продолжайте, продолжайте обучать Топси. Быть может, вам удастся сделать из нее человека.

"So do I, that's a fact, Cousin," said St. Clare. "Well, go ahead and catechize Topsy; may be you'll make out something yet."

Топси, которая все время, пока длился этот разговор, стояла, благонравно сложив руки, неподвижная, как черная мраморная статуя, по знаку мисс Офелии быстро затараторила, повторяя заученный урок.

Topsy, who had stood like a black statue during this discussion, with hands decently folded, now, at a signal from Miss Ophelia, went on: "Our first parents, being left to the freedom of their own will, fell from the state wherein they were created." Topsy's eyes twinkled, and she looked inquiringly. "What is it, Topsy?" said Miss Ophelia. "Please, Missis, was dat ar state Kintuck?" "What state, Topsy?" "Dat state dey fell out of. I used to hear Mas'r tell how we came down from Kintuck." St. Clare laughed. "You'll have to give her a meaning, or she'll make one," said he. "There seems to be a theory of emigration suggested there." "O! Augustine, be still," said Miss Ophelia; "how can I do anything, if you will be laughing?"

- Не буду вам больше мешать, - сказал Сен-Клер, беря газету и делая вид, что погрузился в чтение. Топси без запинки продолжала наизусть читать заданное.

"Well, I won't disturb the exercises again, on my honor;" and St. Clare took his paper into the parlor, and sat down, till Topsy had finished her recitations.

Иногда, однако, она вдруг заменяла одно слово другим и, как ни старалась мисс Офелия заставить ее исправить ошибку, продолжала упрямо повторять слово по-своему.

They were all very well, only that now and then she would oddly transpose some important words, and persist in the mistake, in spite of every effort to the contrary; and St. Clare, after all his promises of goodness, took a wicked pleasure in these mistakes, calling Topsy to him whenever he had a mind to amuse himself, and getting her to repeat the offending passages, in spite of Miss Ophelia's remonstrances. "How do you think I can do anything with the child, if you will go on so, Augustine?" she would say. "Well, it is too bad,-I won't again; but I do like to hear the droll little image stumble over those big words!" "But you confirm her in the wrong way." "What's the odds? One word is as good as another to her." "You wanted me to bring her up right; and you ought to remember she is a reasonable creature, and be careful of your influence over her." "O, dismal! so I ought; but, as Topsy herself says, 'I 's so wicked!'"

Так в течение года или двух продолжалась воспитательная работа мисс Офелии. Она постепенно привыкла к Топси, как привыкают к хронической болезни - к мигрени, к невралгии.

In very much this way Topsy's training proceeded, for a year or two,-Miss Ophelia worrying herself, from day to day, with her, as a kind of chronic plague, to whose inflictions she became, in time, as accustomed, as persons sometimes do to the neuralgia or sick headache.

Сен-Клера девочка забавляла, как забавляют проделки попугая или охотничьей собаки.

St. Clare took the same kind of amusement in the child that a man might in the tricks of a parrot or a pointer.

Всякий раз, когда Топси грозило наказание, она искала убежища за его стулом, и Сен-Клер всегда вступался за нее. Она же всегда изыскивала повод выпросить у него мелкую монету на покупку орехов или леденцов, которыми она затем с неиссякаемой щедростью угощала остальных ребят в доме. Нужно быть справедливым и признать, что Топси никогда не жадничала и была склонна проявлять великодушие. Зло она делала только из чувства самосохранения.

Topsy, whenever her sins brought her into disgrace in other quarters, always took refuge behind his chair; and St. Clare, in one way or other, would make peace for her. From him she got many a stray picayune, which she laid out in nuts and candies, and distributed, with careless generosity, to all the children in the family; for Topsy, to do her justice, was good-natured and liberal, and only spiteful in self-defence.

Итак, теперь, когда Топси введена в нашу повесть, она будет фигурировать в дальнейшем наравне с остальными действующими лицами.

She is fairly introduced into our corps de ballet, and will figure, from time to time, in her turn, with other performers.

Глава XXI

CHAPTER XXI

Кентукки

Kentuck

Нашим читателям, вероятно, небезынтересно будет вернуться несколько назад, на ферму в Кентукки, заглянуть также в хижину дяди Тома и посмотреть, как живется тем, о ком мы почти забыли.

Our readers may not be unwilling to glance back, for a brief interval, at Uncle Tom's Cabin, on the Kentucky farm, and see what has been transpiring among those whom he had left behind.

Летний вечер... Двери и окна большой гостиной широко распахнуты в ожидании приносящего прохладу предзакатного ветерка.

It was late in the summer afternoon, and the doors and windows of the large parlor all stood open, to invite any stray breeze, that might feel in a good humor, to enter.

Мистер Шельби сидит в большом холле, который прилегает к гостиной, тянется вдоль всего дома и заканчивается с обеих сторон балконами.

Mr. Shelby sat in a large hall opening into the room, and running through the whole length of the house, to a balcony on either end.

Откинувшись на спинку стула и положив ноги на другой стул, он наслаждается послеобеденной сигарой.

Leisurely tipped back on one chair, with his heels in another, he was enjoying his after-dinner cigar.

Миссис Шельби, занятая вышиванием, сидит у дверей гостиной. Сразу видно, что она чем-то озабочена и только ищет удобного случая, чтобы заговорить.

Mrs. Shelby sat in the door, busy about some fine sewing; she seemed like one who had something on her mind, which she was seeking an opportunity to introduce.

- Ты знаешь, - произнесла она наконец, - Хлоя получила письмо от Тома.

"Do you know," she said, "that Chloe has had a letter from Tom?"

- Серьезно?

"Ah! has she?

У него, по-видимому, нашлись там друзья... Как же ему живется, бедному старому Тому?

Tom 's got some friend there, it seems. How is the old boy?"

- Его продали в очень хороший дом. Мне кажется, что с ним хорошо обращаются и не перегружают работой.

"He has been bought by a very fine family, I should think," said Mrs. Shelby,-"is kindly treated, and has not much to do."

- Тем лучше, тем лучше! Это меня радует, - с большой искренностью проговорил мистер Шельби. - Том, надо полагать, привыкнет к Югу и даже не пожелает вернуться сюда.

"Ah! well, I'm glad of it,-very glad," said Mr. Shelby, heartily. "Tom, I suppose, will get reconciled to a Southern residence;-hardly want to come up here again."

- О нет! Он как раз спрашивает, скоро ли накопится достаточно денег на его выкуп.

"On the contrary he inquires very anxiously," said Mrs. Shelby, "when the money for his redemption is to be raised."

- Не знаю, не знаю... - хмуро промолвил Шельби. -Когда дела начинают идти под гору, трудно сказать, когда этому настанет конец.

"I'm sure I don't know," said Mr. Shelby. "Once get business running wrong, there does seem to be no end to it.

Совсем как в саваннах: из одной ямы попадаешь в другую. Занимать у одного, чтобы расплатиться с другим, перехватить у этого, чтобы отдать тому... Сроки платежей надвигаются раньше, чем успеваешь выкурить сигару и оглянуться. А там сыплются векселя, повестки...

It's like jumping from one bog to another, all through a swamp; borrow of one to pay another, and then borrow of another to pay one,-and these confounded notes falling due before a man has time to smoke a cigar and turn round,-dunning letters and dunning messages,-all scamper and hurry-scurry."

- Но мне кажется, дорогой, что можно бы, во всяком случае, внести в положение какую-то ясность.

"It does seem to me, my dear, that something might be done to straighten matters.

Что, если бы ты продал лошадей или одну из твоих ферм и расплатился бы сразу со всеми?

Suppose we sell off all the horses, and sell one of your farms, and pay up square?"

- То, что ты говоришь, Эмилия, просто смешно.

"O, ridiculous, Emily!

Ты, бесспорно, самая очаровательная женщина во всем Кентукки... но ты, как и все женщины, ничего не понимаешь в делах.

You are the finest woman in Kentucky; but still you haven't sense to know that you don't understand business;-women never do, and never can.

- А не мог ли бы ты хоть немного посвятить меня в твои дела, показать мне хотя бы список твоих долгов? Я посмотрю, попробую сократить расходы.

"But, at least," said Mrs. Shelby, "could not you give me some little insight into yours; a list of all your debts, at least, and of all that is owed to you, and let me try and see if I can't help you to economize."

- Не мучай меня. Я не могу точно определить сумму моих долгов.

"O, bother! don't plague me, Emily!-I can't tell exactly.

Я знаю ее только приблизительно. Дела ведь не распределишь и не разделишь, как тесто тетки Хлои... Не будем больше говорить об этом.

I know somewhere about what things are likely to be; but there's no trimming and squaring my affairs, as Chloe trims crust off her pies.

Я уже сказал тебе: ты ничего не понимаешь в делах.

You don't know anything about business, I tell you."

И мистер Шельби, не находя других доводов, повысил голос - это неопровержимый аргумент в споре между мужем и женой.

And Mr. Shelby, not knowing any other way of enforcing his ideas, raised his voice,-a mode of arguing very convenient and convincing, when a gentleman is discussing matters of business with his wife.

Миссис Шельби, слегка вздохнув, умолкла.

Mrs. Shelby ceased talking, with something of a sigh.

Хотя она и была, как заявил ее муж, всего только женщина, она обладала ясным, четким и практическим умом, а силой воли, несомненно, превосходила своего мужа.

The fact was, that though her husband had stated she was a woman, she had a clear, energetic, practical mind, and a force of character every way superior to that of her husband; so that it would not have been so very absurd a supposition, to have allowed her capable of managing, as Mr. Shelby supposed.

Она горячо желала выполнить обещание, данное Тому и Хлое, и болела душой, видя, как препятствия одно за другим вырастают на ее пути.

Her heart was set on performing her promise to Tom and Aunt Chloe, and she sighed as discouragements thickened around her.

- Не кажется ли тебе, - снова заговорила она, - что мы все-таки могли бы достать необходимую сумму?

"Don't you think we might in some way contrive to raise that money?

Бедняжка Хлоя только и живет мечтой о возвращении Тома...

Poor Aunt Chloe! her heart is so set on it!"

- Мне очень жаль, друг мой, но мы дали опрометчивое обещание.

"I'm sorry, if it is. I think I was premature in promising.

Лучшее, что можно сейчас сделать, как мне кажется, это объяснить Хлое, что выкупить Тома не удастся. Она с этим примирится.

I'm not sure, now, but it's the best way to tell Chloe, and let her make up her mind to it.

Том через год-два женится, и ей также нужно было бы подумать о другом браке.

Tom'll have another wife, in a year or two; and she had better take up with somebody else."

- Мистер Шельби... я учила своих людей тому, что их брак так же священен, как и наш.

"Mr. Shelby, I have taught my people that their marriages are as sacred as ours.

Я никогда не позволю себе дать Хлое такой совет!

I never could think of giving Chloe such advice."

- Очень жаль, дорогая, что ты обременила их законами нравственности, совершенно не соответствующими их положению.

"It's a pity, wife, that you have burdened them with a morality above their condition and prospects.

- Уважение к этим законам нам внушали с детства, сэр!

I always thought so." "It's only the morality of the Bible, Mr. Shelby."

- Пусть так. Не будем больше возвращаться к этому вопросу, Эмилия. Я предоставляю тебе свободу в твоих воззрениях и взглядах, но остаюсь при своем мнении, что они не подходят для людей, находящихся на положении рабов.

"Well, well, Emily, I don't pretend to interfere with your religious notions; only they seem extremely unfitted for people in that condition."

- Да, ты прав! Они не подходят для людей, находящихся на положении рабов... Поэтому-то я так и ненавижу это положение!

"They are, indeed," said Mrs. Shelby, "and that is why, from my soul, I hate the whole thing.

Но я заявляю тебе, мой друг: я считаю себя связанной обещанием, данным мной этим несчастным.

I tell you, my dear, I cannot absolve myself from the promises I make to these helpless creatures.

Если мне не удастся добыть деньги другим путем, - что ж, я буду давать уроки музыки. Я этим достаточно заработаю и соберу нужную сумму.

If I can get the money no other way I will take music-scholars;-I could get enough, I know, and earn the money myself."

- Я не допущу этого, Эмилия!

"You wouldn't degrade yourself that way, Emily?

Неужели ты действительно дойдешь до такого унижения?

I never could consent to it."

- До унижения, говоришь ты?

"Degrade! would it degrade me as much as to break my faith with the helpless?

Я гораздо сильнее буду чувствовать себя униженной, если нарушу свое слово.

No, indeed!"

- Ты ужасно экзальтирована и всегда готова на героический подвиг! Все же, раньше чем пускаться на такое донкихотство, тебе не мешало бы подумать кое о чем...

"Well, you are always heroic and transcendental," said Mr. Shelby, "but I think you had better think before you undertake such a piece of Quixotism."

Разговор был прерван появлением тетушки Хлои.

Here the conversation was interrupted by the appearance of Aunt Chloe, at the end of the verandah.

- Не желает ли миссис, - сказала она, - взглянуть на полученную провизию? - И она кивком головы указала на цыплят, которых держала в руке. Миссис Шельби подошла к ней.

"If you please, Missis," said she. "Well, Chloe, what is it?" said her mistress, rising, and going to the end of the balcony. "If Missis would come and look at dis yer lot o' poetry." Chloe had a particular fancy for calling poultry poetry,-an application of language in which she always persisted, notwithstanding frequent corrections and advisings from the young members of the family. "La sakes!" she would say, "I can't see; one jis good as turry,-poetry suthin good, any how;" and so poetry Chloe continued to call it. Mrs. Shelby smiled as she saw a prostrate lot of chickens and ducks, over which Chloe stood, with a very grave face of consideration.

- Я думаю, не пожелает ли миссис, чтобы я приготовила куриный паштет?

"I'm a thinkin whether Missis would be a havin a chicken pie o' dese yer."

- Мне, право, все равно, Хлоя. Готовь что хочешь!

"Really, Aunt Chloe, I don't much care;-serve them any way you like."

Но Хлоя продолжала стоять, с рассеянным видом держа в руке цыплят. По лицу ее можно было безошибочно определить, что думала она в эту минуту не о цыплятах.

Chloe stood handling them over abstractedly; it was quite evident that the chickens were not what she was thinking of.

- Господи! - проговорила она вдруг с коротким сухим смешком. - Вот мастер и миссис ломают себе голову, где добыть деньги, а не пользуются для этого тем, что у них есть в руках... Хлоя снова коротко засмеялась.

At last, with the short laugh with which her tribe often introduce a doubtful proposal, she said, "Laws me, Missis! what should Mas'r and Missis be a troublin theirselves 'bout de money, and not a usin what's right in der hands?" and Chloe laughed again.

- Я тебя не понимаю, - сказала миссис Шельби, по поведению Хлои угадывая, что та слышала весь ее разговор с мужем. - Я тебя не понимаю.

"I don't understand you, Chloe," said Mrs. Shelby, nothing doubting, from her knowledge of Chloe's manner, that she had heard every word of the conversation that had passed between her and her husband.

- Ну как же, - сказала Хлоя, - другие хозяева отдают своих негров в наем и зарабатывают этим деньги... Зачем держать в доме столько лишних ртов?

"Why, laws me, Missis!" said Chloe, laughing again, "other folks hires out der niggers and makes money on 'em! Don't keep sich a tribe eatin 'em out of house and home."

- Так говори же прямо, Хлоя, кого из наших негров ты предлагаешь отправить на заработки?

"Well, Chloe, who do you propose that we should hire out?"

- Предлагаю?

"Laws!

Я ничего не предлагаю, миссис. Только Сэмюэль рассказывал, будто в Луисвилле человек ищет стряпуху, которая умела бы хорошо готовить торты, кексы и паштеты, и готов был бы платить за ее работу четыре доллара в неделю. Четыре доллара, миссис!

I an't a proposin nothin; only Sam he said der was one of dese yer perfectioners, dey calls 'em, in Louisville, said he wanted a good hand at cake and pastry; and said he'd give four dollars a week to one, he did."

- Ну, и дальше что, Хлоя?

"Well, Chloe."

- Вот я и подумала, миссис: пора, чтобы Сэлли начала работать самостоятельно.

"Well, laws, I 's a thinkin, Missis, it's time Sally was put along to be doin' something.

Сэлли всегда была моей помощницей. Теперь она уже знает столько же, сколько и я, правду я говорю! И если б миссис отпустила меня, я могла бы там заработать деньги.

Sally 's been under my care, now, dis some time, and she does most as well as me, considerin; and if Missis would only let me go, I would help fetch up de money.

Насчет тортов и паштетов я за себя постою! Не осрамлюсь ни перед каким фандитером!

I an't afraid to put my cake, nor pies nother, 'long side no perfectioner's.

- Кондитером, Хлоя.

"Confectioner's, Chloe."

- Может быть, и так, миссис. Я вечно ошибаюсь.

"Law sakes, Missis! 'tan't no odds;-words is so curis, can't never get 'em right!"

- Итак, Хлоя, ты согласилась бы расстаться с детьми?

"But, Chloe, do you want to leave your children?"

- Мальчики уже большие и могут работать, и Сэлли согласна присматривать за маленькой... эта крошка чистое золото, с ней и возиться не придется!

"Laws, Missis! de boys is big enough to do day's works; dey does well enough; and Sally, she'll take de baby,-she's such a peart young un, she won't take no lookin arter."

- До Луисвилла очень далеко, Хлоя.

"Louisville is a good way off."

- О господи! Я этого не боюсь. Луисвилл, говорят, где-то там, в низовье реки... Недалеко от тех мест, где мой старик. Правду я говорю? Последние слова были произнесены вопросительным тоном, и глаза Хлои напряженно впились в лицо миссис Шельби.

"Law sakes! who's afeard?-it's down river, somer near my old man, perhaps?" said Chloe, speaking the last in the tone of a question, and looking at Mrs. Shelby.

- Увы, Хлоя! Оттуда нужно проехать еще много сотен миль...

"No, Chloe; it's many a hundred miles off," said Mrs. Shelby.

Хлоя сразу приуныла.

Chloe's countenance fell.

- И все-таки, Хлоя, там ты будешь ближе к Тому.

"Never mind; your going there shall bring you nearer, Chloe.

А все, что ты заработаешь, мы будем откладывать на выкуп твоего мужа, - сказала миссис Шельби.

Yes, you may go; and your wages shall every cent of them be laid aside for your husband's redemption."

Случается, что яркий луч солнца внезапно осветит темную тучу. Именно так засветилось вдруг черное лицо Хлои. Да, она просияла.

As when a bright sunbeam turns a dark cloud to silver, so Chloe's dark face brightened immediately,-it really shone.

- О, какая миссис добрая! - воскликнула она. - Я об этом самом и думала. Мне не надо ни башмаков, ни платья, ничего... Я все буду откладывать.

"Laws! if Missis isn't too good! I was thinking of dat ar very thing; cause I shouldn't need no clothes, nor shoes, nor nothin,-I could save every cent.

Сколько недель в году, миссис?

How many weeks is der in a year, Missis?"

- Пятьдесят две, Хлоя.

"Fifty-two," said Mrs. Shelby.

- Пятьдесят две... по четыре доллара в неделю, сколько это будет?

"Laws! now, dere is? and four dollars for each on em. Why, how much 'd dat ar be?"

- Двести восемь долларов в год.

"Two hundred and eight dollars," said Mrs. Shelby.

- В самом деле? - воскликнула Хлоя в восхищении. - Сколько же лет понадобится, чтобы...

"Why-e!" said Chloe, with an accent of surprise and delight; "and how long would it take me to work it out, Missis?"

- Четыре или пять. Но тебе не придется так долго дожидаться... Я добавлю свои.

"Some four or five years, Chloe; but, then, you needn't do it all,-I shall add something to it."

- О, я бы не хотела, чтобы миссис давала уроки или что-нибудь такое... Это совсем не подходящее для нее дело. Мастер прав.

"I wouldn't hear to Missis' givin lessons nor nothin. Mas'r's quite right in dat ar;-'t wouldn't do, no ways.

Никому из семьи не придется такими делами заниматься, пока у меня есть руки и голова на плечах!

I hope none our family ever be brought to dat ar, while I 's got hands."

- Не бойся, Хлоя, - с улыбкой произнесла миссис Шельби, - я не посрамлю честь нашей семьи.

"Don't fear, Chloe; I'll take care of the honor of the family," said Mrs. Shelby, smiling.

Но когда же ты рассчитываешь уехать?

"But when do you expect to go?"

- Я ничего не рассчитывала. Но завтра Сэм отправляется вниз по реке... он повезет на продажу коней и говорит, что мог бы взять меня с собой. Я уже собрала свои вещи... Если миссис позволит, я уеду завтра же утром. Может быть, миссис напишет мне пропуск... и даст рекомендацию?

"Well, I want spectin nothin; only Sam, he's a gwine to de river with some colts, and he said I could go 'long with him; so I jes put my things together. If Missis was willin, I'd go with Sam tomorrow morning, if Missis would write my pass, and write me a commendation."

- Хорошо, я займусь этим, Хлоя.

"Well, Chloe, I'll attend to it, if Mr. Shelby has no objections. I must speak to him."

Миссис Шельби поднялась к себе, а Хлоя, обрадованная, побежала в свою хижину, торопясь закончить приготовления к отъезду.

Mrs. Shelby went up stairs, and Aunt Chloe, delighted, went out to her cabin, to make her preparation.

- Знаете, мастер Джордж, - сказала она, обращаясь к юноше, который некоторое время спустя зашел в хижину и застал Хлою собирающей вещи. - Вот прибираю вещи Сузи, привожу все в порядок... Ведь я уезжаю, мастер Джордж, уезжаю!

"Law sakes, Mas'r George! ye didn't know I 's a gwine to Louisville tomorrow!" she said to George, as entering her cabin, he found her busy in sorting over her baby's clothes. "I thought I'd jis look over sis's things, and get 'em straightened up.

Четыре доллара в неделю! И миссис будет их откладывать на выкуп моего старика!

But I'm gwine, Mas'r George,-gwine to have four dollars a week; and Missis is gwine to lay it all up, to buy back my old man agin!"

- Вот так история! - воскликнул Джордж. - Когда же ты поедешь?

"Whew!" said George, "here's a stroke of business, to be sure! How are you going?"

- Завтра утром с Сэмом.

"Tomorrow, wid Sam.

А теперь, мастер Джордж, сядьте, пожалуйста, и напишите письмо моему старику. Надо же ему все рассказать... Вы напишете, не правда ли?

And now, Mas'r George, I knows you'll jis sit down and write to my old man, and tell him all about it,-won't ye?"

- Разумеется, напишу, - сказал Джордж. - Дядя Том здорово обрадуется, получив от нас весточку!

"To be sure," said George; "Uncle Tom'll be right glad to hear from us.

Схожу принесу чернила и бумагу. Я напишу ему про новых жеребят и про все...

I'll go right in the house, for paper and ink; and then, you know, Aunt Chloe, I can tell about the new colts and all."

- Да, да, мастер Джордж! Обо всем напишите. А пока я приготовлю вам кусок цыпленка или что-нибудь другое... Не придется вам теперь ужинать у бедной вашей тетки Хлои!

"Sartin, sartin, Mas'r George; you go 'long, and I'll get ye up a bit o' chicken, or some sich; ye won't have many more suppers wid yer poor old aunty."

Глава XXII

CHAPTER XXII

"Сохнет трава... увядает цветок"

"The Grass Withereth-the Flower Fadeth"

Жизнь течет день за днем. Так прошло два года жизни нашего друга Тома вдали от всего, что было дорого и близко его сердцу.

Life passes, with us all, a day at a time; so it passed with our friend Tom, till two years were gone.

Он с грустью вспоминал о том, что осталось позади, и все же его нельзя было назвать совсем несчастным... Том приучил себя мириться с судьбой, какой бы она ни была. Эта покорность судьбе соответствовала всему складу его характера. Как уже говорилось, Джордж ответил на его письмо подробным письмом, написанным четким ученическим почерком, которое Том, по его словам, мог читать "сидя на другом конце комнаты".

Though parted from all his soul held dear, and though often yearning for what lay beyond, still was he never positively and consciously miserable; for, so well is the harp of human feeling strung, that nothing but a crash that breaks every string can wholly mar its harmony; and, on looking back to seasons which in review appear to us as those of deprivation and trial, we can remember that each hour, as it glided, brought its diversions and alleviations, so that, though not happy wholly, we were not, either, wholly miserable. Tom read, in his only literary cabinet, of one who had "learned in whatsoever state he was, therewith to be content." It seemed to him good and reasonable doctrine, and accorded well with the settled and thoughtful habit which he had acquired from the reading of that same book. His letter homeward, as we related in the last chapter, was in due time answered by Master George, in a good, round, school-boy hand, that Tom said might be read "most acrost the room."

Из письма Джорджа Том узнал все подробности домашней жизни, уже известные читателю. В письме сообщалось, что Хлоя работает в Луисвилле, где благодаря своему кулинарному искусству зарабатывает много денег. Далее Тому сообщалось, что деньги эти предназначаются на его выкуп. Мос и Пит хорошо работают, а крошка находится под неусыпным наблюдением Сэлли и всех домашних вообще.

It contained various refreshing items of home intelligence, with which our reader is fully acquainted: stated how Aunt Chloe had been hired out to a confectioner in Louisville, where her skill in the pastry line was gaining wonderful sums of money, all of which, Tom was informed, was to be laid up to go to make up the sum of his redemption money; Mose and Pete were thriving, and the baby was trotting all about the house, under the care of Sally and the family generally.

Хижина Тома временно заперта, но Джордж, не жалея красок и давая волю своему воображению, расписывал, как эта хижина будет расширена и украшена ко времени возвращения Тома.

Tom's cabin was shut up for the present; but George expatiated brilliantly on ornaments and additions to be made to it when Tom came back.

В последней части письма подробно рассказывалось об учебных занятиях Джорджа и описывались его успехи в школе. Каждый раздел письма начинался с разукрашенной завитушками заглавной буквы. Джордж не забыл также сообщить Тому имена четырех жеребят, появившихся на свет уже после его отъезда. Непосредственно за этим следовало сообщение о том, что отец и мать находятся в полном здравии.

The rest of this letter gave a list of George's school studies, each one headed by a flourishing capital; and also told the names of four new colts that appeared on the premises since Tom left; and stated, in the same connection, that father and mother were well.

Стиль письма Джорджа был, пожалуй, чересчур краток и сжат. Но Тому оно показалось лучше всех произведений современной литературы, и он беспрестанно любовался им. Он долго совещался с Евой о том, нельзя ли вставить письмо в рамку и повесить в комнате.

The style of the letter was decidedly concise and terse; but Tom thought it the most wonderful specimen of composition that had appeared in modern times. He was never tired of looking at it, and even held a council with Eva on the expediency of getting it framed, to hang up in his room.

План этот не был осуществлен лишь потому, что никак нельзя было изыскать способа повесить письмо так, чтобы сразу видны были обе страницы.

Nothing but the difficulty of arranging it so that both sides of the page would show at once stood in the way of this undertaking.

Дружба между Томом и Евой росла по мере того, как вырастала и сама девочка.

The friendship between Tom and Eva had grown with the child's growth. It would be hard to say what place she held in the soft, impressible heart of her faithful attendant.

Том глядел на нее с какой-то смесью почтения и нежности.

He loved her as something frail and earthly, yet almost worshipped her as something heavenly and divine.

Самой большой его радостью было удовлетворять все ее милые прихоти, исполнять все ее желания, которых так много в детском сердце и которые меняются, как цвета радуги.

He gazed on her as the Italian sailor gazes on his image of the child Jesus,-with a mixture of reverence and tenderness; and to humor her graceful fancies, and meet those thousand simple wants which invest childhood like a many-colored rainbow, was Tom's chief delight.

По утрам, на рынке, он прежде всего останавливался у выставок цветочниц, выбирал для нее самые прекрасные букеты, отыскивал самый чудесный персик, самый крупный апельсин. Он испытывал особое наслаждение, когда, возвращаясь затем домой, уже издали видел ее золотистую головку, блестевшую словно солнечный луч, и с порога навстречу ему несся звенящий голосок: - Дядя Том! Что ты мне принес сегодня?

In the market, at morning, his eyes were always on the flower-stalls for rare bouquets for her, and the choicest peach or orange was slipped into his pocket to give to her when he came back; and the sight that pleased him most was her sunny head looking out the gate for his distant approach, and her childish questions,-"Well, Uncle Tom, what have you got for me today?"

Привязанность Евы к Тому была не менее горячей. Ей всегда доставляло удовольствие сделать Тому что-либо приятное.

Nor was Eva less zealous in kind offices, in return.

Несмотря на свой юный возраст, она удивительно хорошо читала. Тонкий и музыкальный слух, яркое поэтическое воображение и врожденный инстинкт, заставлявший ее сразу чувствовать все прекрасное, придавали ее чтению необыкновенную глубину и проникновенность.

Though a child, she was a beautiful reader;-a fine musical ear, a quick poetic fancy, and an instinctive sympathy with what's grand and noble, made her such a reader of the Bible as Tom had never before heard.

Вначале она читала Тому Библию лишь из желания доставить удовольствие своему другу. Но вскоре Ева увлеклась этой книгой, дававшей богатую пищу ее горячему воображению.

At first, she read to please her humble friend; but soon her own earnest nature threw out its tendrils, and wound itself around the majestic book; and Eva loved it, because it woke in her strange yearnings, and strong, dim emotions, such as impassioned, imaginative children love to feel. The parts that pleased her most were the Revelations and the Prophecies,-parts whose dim and wondrous imagery, and fervent language, impressed her the more, that she questioned vainly of their meaning;-and she and her simple friend, the old child and the young one, felt just alike about it. All that they knew was, that they spoke of a glory to be revealed,-a wondrous something yet to come, wherein their soul rejoiced, yet knew not why; and though it be not so in the physical, yet in moral science that which cannot be understood is not always profitless. For the soul awakes, a trembling stranger, between two dim eternities,-the eternal past, the eternal future. The light shines only on a small space around her; therefore, she needs must yearn towards the unknown; and the voices and shadowy movings which come to her from out the cloudy pillar of inspiration have each one echoes and answers in her own expecting nature. Its mystic imagery are so many talismans and gems inscribed with unknown hieroglyphics; she folds them in her bosom, and expects to read them when she passes beyond the veil.

Вся семья Сен-Клеров к этому периоду нашего повествования переселилась в свою виллу, расположенную на берегу озера Поншартрен.

At this time in our story, the whole St. Clare establishment is, for the time being, removed to their villa on Lake Pontchartrain.

Летний зной прогнал из раскаленных и пыльных стен города всех, кто имел возможность найти себе приют на берегах озера, освеженных легким дыханием влажного ветра.

The heats of summer had driven all who were able to leave the sultry and unhealthy city, to seek the shores of the lake, and its cool sea-breezes.

Вилла Сен-Клера была выстроена в виде коттеджа, какие встречаются в Восточной Индии. Она была окружена легкими бамбуковыми верандами, за которыми расстилался огромный парк и чудесный сад.

St. Clare's villa was an East Indian cottage, surrounded by light verandahs of bamboo-work, and opening on all sides into gardens and pleasure-grounds.

Окна и двери большой гостиной выходили прямо в сад, благоухающий цветочным ароматом и наполненный редкими тропическими растениями. Затейливые тропинки, извиваясь, вели к озеру.

The common sitting-room opened on to a large garden, fragrant with every picturesque plant and flower of the tropics, where winding paths ran down to the very shores of the lake, whose silvery sheet of water lay there, rising and falling in the sunbeams,-a picture never for an hour the same, yet every hour more beautiful.

Пылающий золотом закат превращал весь горизонт в море огня, и богатство небесных красок отражалось в волнах. Вся поверхность озера казалась покрытой розоватыми или золотистыми полосами.

It is now one of those intensely golden sunsets which kindles the whole horizon into one blaze of glory, and makes the water another sky. The lake lay in rosy or golden streaks, save where white-winged vessels glided hither and thither, like so many spirits, and little golden stars twinkled through the glow, and looked down at themselves as they trembled in the water.

Том и Ева сидели на маленькой, поросшей мхом скамейке в беседке на берегу озера.

Tom and Eva were seated on a little mossy seat, in an arbor, at the foot of the garden.

Был воскресный день, и на их коленях лежала раскрытая книга.

It was Sunday evening, and Eva's Bible lay open on her knee.

Ева читала вслух: □ □Я вижу стеклянное море, □ □Пылающее огнем...

She read,-"And I saw a sea of glass, mingled with fire."

- Дядя Том, - внезапно оборвав чтение, проговорила девочка, указывая на озеро. - Вот, вот оно!

"Tom," said Eva, suddenly stopping, and pointing to the lake, "there 't is."

- Что такое, мисс Ева?

"What, Miss Eva?"

- Разве ты не видишь? - прошептала она. - Вон там... - И она рукой указала туда, где хрустальные волны, поднимаясь и опускаясь, отражали небесные лучи. - Ты видишь, Том: это -стеклянное море, пылающее огнем.

"Don't you see,-there?" said the child, pointing to the glassy water, which, as it rose and fell, reflected the golden glow of the sky. "There's a 'sea of glass, mingled with fire.'"

- И правда, мисс Ева. В самом деле похоже...

"True enough, Miss Eva," said Tom; and Tom sang-"O, had I the wings of the morning, I'd fly away to Canaan's shore; Bright angels should convey me home, To the new Jerusalem." "Where do you suppose new Jerusalem is, Uncle Tom?" said Eva. "O, up in the clouds, Miss Eva." "Then I think I see it," said Eva. "Look in those clouds!-they look like great gates of pearl; and you can see beyond them-far, far off-it's all gold. Tom, sing about 'spirits bright.'" Tom sung the words of a well-known Methodist hymn, "I see a band of spirits bright, That taste the glories there; They all are robed in spotless white, And conquering palms they bear." "Uncle Tom, I've seen them," said Eva. Tom had no doubt of it at all; it did not surprise him in the least. If Eva had told him she had been to heaven, he would have thought it entirely probable. "They come to me sometimes in my sleep, those spirits;" and Eva's eyes grew dreamy, and she hummed, in a low voice, "They are all robed in spotless white, And conquering palms they bear."

- Дядя Том, - проговорила она неожиданно, - я скоро уйду от вас...

"Uncle Tom," said Eva, "I'm going there."

- Уйдете, мисс Ева? Куда же это?

"Where, Miss Eva?"

Ева поднялась и протянула свои маленькие ручки в ту сторону, где низко над горизонтом опускалось солнце. Вечерний луч заиграл в золотистых прядках ее волос.

The child rose, and pointed her little hand to the sky; the glow of evening lit her golden hair and flushed cheek with a kind of unearthly radiance, and her eyes were bent earnestly on the skies.

- Да, дядя Том, я уйду далеко, далеко... -повторила она. - Я скоро, скоро уйду.

"I'm going there," she said, "to the spirits bright, Tom; I'm going, before long."

Сердце Тома пронзила жестокая боль. Ему сразу же вспомнилось, сколько раз за последние полгода он замечал, как день ото дня маленькие ручки Евы становятся все тоньше, кожа делается все более прозрачной, а дыхание таким отрывистым и коротким. Он вспомнил, как быстро она теперь уставала и слабела, когда они играли в саду.

The faithful old heart felt a sudden thrust; and Tom thought how often he had noticed, within six months, that Eva's little hands had grown thinner, and her skin more transparent, and her breath shorter; and how, when she ran or played in the garden, as she once could for hours, she became soon so tired and languid.

Он слышал, как мисс Офелия говорила о кашле, который не поддается никаким лекарствам. Вот даже сейчас щеки ребенка горели лихорадочным огнем...

He had heard Miss Ophelia speak often of a cough, that all her medicaments could not cure; and even now that fervent cheek and little hand were burning with hectic fever; and yet the thought that Eva's words suggested had never come to him till now. Has there ever been a child like Eva? Yes, there have been; but their names are always on grave-stones, and their sweet smiles, their heavenly eyes, their singular words and ways, are among the buried treasures of yearning hearts. In how many families do you hear the legend that all the goodness and graces of the living are nothing to the peculiar charms of one who is not. It is as if heaven had an especial band of angels, whose office it was to sojourn for a season here, and endear to them the wayward human heart, that they might bear it upward with them in their homeward flight. When you see that deep, spiritual light in the eye,-when the little soul reveals itself in words sweeter and wiser than the ordinary words of children,-hope not to retain that child; for the seal of heaven is on it, and the light of immortality looks out from its eyes. Even so, beloved Eva! fair star of thy dwelling! Thou art passing away; but they that love thee dearest know it not.

Беседа Тома и Евы была прервана мисс Офелией.

The colloquy between Tom and Eva was interrupted by a hasty call from Miss Ophelia.

- Ева! Ева! Дорогая моя крошка, вот уж падает роса... Тебе нельзя оставаться в саду! -воскликнула она.

"Eva-Eva!-why, child, the dew is falling; you mustn't be out there!"

Ева и Том поспешили к дому.

Eva and Tom hastened in.

Мисс Офелия прекрасно умела ходить за больными.

Miss Ophelia was old, and skilled in the tactics of nursing.

Она давно уже уловила первые грозные признаки злого недуга.

She was from New England, and knew well the first guileful footsteps of that soft, insidious disease, which sweeps away so many of the fairest and loveliest, and, before one fibre of life seems broken, seals them irrevocably for death.

Она заметила, что легкий сухой кашель мучает Еву по утрам. Слишком яркая окраска щек девочки и лихорадочный блеск глаз также не ускользнули от ее внимания.

She had noted the slight, dry cough, the daily brightening cheek; nor could the lustre of the eye, and the airy buoyancy born of fever, deceive her.

Мисс Офелия поделилась своими опасениями с Сен-Клером, но он беспечно ответил:

She tried to communicate her fears to St. Clare; but he threw back her suggestions with a restless petulance, unlike his usual careless good-humor.

- Не каркайте, кузина! Терпеть этого не могу! Неужели вы не понимаете, что все это от роста?

"Don't be croaking, Cousin,-I hate it!" he would say; "don't you see that the child is only growing.

В такой период дети всегда становятся слабее.

Children always lose strength when they grow fast."

- А кашель?

"But she has that cough!"

- Пустяки!

"O! nonsense of that cough!-it is not anything.

Просто слегка простудилась.

She has taken a little cold, perhaps."

- Увы, так началось у Элизы Джэмс, у Елены и Марии Сандерс...

"Well, that was just the way Eliza Jane was taken, and Ellen and Maria Sanders."

- Вы так умудрены опытом, что достаточно ребенку кашлянуть или чихнуть, и вам уже мерещится несчастье и чуть ли не смерть!

"O! stop these hobgoblin' nurse legends. You old hands got so wise, that a child cannot cough, or sneeze, but you see desperation and ruin at hand.

Прошу вас только об одном: смотрите за Евой, оберегайте ее от вечерней прохлады, не позволяйте много бегать, и все будет отлично.

Only take care of the child, keep her from the night air, and don't let her play too hard, and she'll do well enough."

Так говорил Сен-Клер, но в глубине его души затаилась тревога.

So St. Clare said; but he grew nervous and restless.

Он изо дня в день с беспокойством следил за Евой, постоянно уверяя себя: "Ева здорова... Этот кашель - пустяки..." Он почти не отходил от нее.

He watched Eva feverishly day by day, as might be told by the frequency with which he repeated over that "the child was quite well"-that there wasn't anything in that cough,-it was only some little stomach affection, such as children often had.

Чаще, чем прежде, брал он ее с собой на прогулки верхом, привозил новые укрепляющие лекарства. "Не то чтобы ребенку это нужно, - говаривал он, -но повредить ведь это не может".

But he kept by her more than before, took her oftener to ride with him, brought home every few days some receipt or strengthening mixture,-"not," he said, "that the child needed it, but then it would not do her any harm."

Если его что-нибудь и беспокоило, то прежде всего ранняя и всевозрастающая зрелость душевных сил девочки.

If it must be told, the thing that struck a deeper pang to his heart than anything else was the daily increasing maturity of the child's mind and feelings.

Случалось, что, не отдавая себе отчета, она делала такое глубокое замечание, что оно производило какое-то странное впечатление в ее устах.

While still retaining all a child's fanciful graces, yet she often dropped, unconsciously, words of such a reach of thought, and strange unworldly wisdom, that they seemed to be an inspiration.

В такие минуты Сен-Клер прижимал к себе девочку, словно его объятия могли защитить ее и спасти от надвигающейся опасности. Его охватывало страстное желание не оставлять ее ни на мгновение, не отпускать от себя.

At such times, St. Clare would feel a sudden thrill, and clasp her in his arms, as if that fond clasp could save her; and his heart rose up with wild determination to keep her, never to let her go.

Ева всегда была добра, но сейчас в ее отношении к окружающим появилась какая-то трогательная заботливость.

The child's whole heart and soul seemed absorbed in works of love and kindness. Impulsively generous she had always been; but there was a touching and womanly thoughtfulness about her now, that every one noticed.

Она по-прежнему охотно играла с Топси и другими негритянскими ребятишками, но казалось, что она скорее наблюдает за их играми, чем участвует в них. Случалось, она полчаса по-детски забавлялась и смеялась над фокусами Топси, и вдруг словно облако пробегало по ее лицу, глаза заволакивались туманом, и мысли ее уходили куда-то далеко-далеко.

She still loved to play with Topsy, and the various colored children; but she now seemed rather a spectator than an actor of their plays, and she would sit for half an hour at a time, laughing at the odd tricks of Topsy,-and then a shadow would seem to pass across her face, her eyes grew misty, and her thoughts were afar.

- Мама, - сказала она однажды, обращаясь к матери. - Почему мы не учим наших слуг читать?

"Mamma," she said, suddenly, to her mother, one day, "why don't we teach our servants to read?"

- Что за вопрос?

"What a question child!

Это не принято!

People never do."

- А почему не принято?

"Why don't they?" said Eva.

- Потому что это им ни к чему.

"Because it is no use for them to read.

Они от этого не станут лучше работать... а созданы они только на то, чтобы работать.

It don't help them to work any better, and they are not made for anything else."

- Но ведь нужно же человеку уметь читать и писать! - Пусть кто-нибудь читает им вслух.

"But they ought to read the Bible, mamma, to learn God's will." "O! they can get that read to them all they need." "It seems to me, mamma, the Bible is for every one to read themselves. They need it a great many times when there is nobody to read it." "Eva, you are an odd child," said her mother.

- А ведь кузина Офелия научила же Топси читать!

"Miss Ophelia has taught Topsy to read," continued Eva.

- Научила. Но какой из этого вышел толк?

"Yes, and you see how much good it does.

Топси - самое отвратительное создание, какое мне только приходилось видеть.

Topsy is the worst creature I ever saw!"

- Или вот хотя бы наша бедная Мэмми... Она так любит своих детей, а написать им не может. И читать она не умеет.

"Here's poor Mammy!" said Eva. "She does love the Bible so much, and wishes so she could read!

Что же она будет делать, когда я не смогу ей читать вслух?

And what will she do when I can't read to her?"

Миссис Сен-Клер рылась в своих ящиках и ответила на слова дочери рассеянно:

Marie was busy, turning over the contents of a drawer, as she answered,

- Ну, конечно, конечно, у тебя скоро будут другие заботы... Не станешь же ты всю жизнь читать вслух твоим неграм!

"Well, of course, by and by, Eva, you will have other things to think of besides reading the Bible round to servants.

Твое усердие, разумеется, очень похвально, я тоже иногда читала вслух неграм, когда была здорова... Но тебе пора подумать о своих туалетах, ты скоро будешь выезжать в свет, и у тебя не останется времени ни для чего другого.

Not but that is very proper; I've done it myself, when I had health. But when you come to be dressing and going into company, you won't have time.

Погляди, вот драгоценности, которые я подарю тебе, когда ты начнешь выезжать.

See here!" she added, "these jewels I'm going to give you when you come out.

Они были на мне, когда я впервые отправилась на бал.

I wore them to my first ball.

Можешь мне поверить, девочка, я произвела настоящий фурор!

I can tell you, Eva, I made a sensation."

Ева взяла в руки шкатулку и вынула из нее бриллиантовое ожерелье.

Eva took the jewel-case, and lifted from it a diamond necklace.

Большие задумчивые глаза ее на мгновение остановились на сверкающих камнях. Но мысли ее были далеко.

Her large, thoughtful eyes rested on them, but it was plain her thoughts were elsewhere.

- О чем ты замечталась, девочка?

"How sober you look child!" said Marie.

- Много ли денег стоит это ожерелье? - вдруг спросила Ева.

"Are these worth a great deal of money, mamma?"

- Должно быть, много.

"To be sure, they are.

Твой дед посылал за ним во Францию.

Father sent to France for them.

Я думаю, что оно стоит чуть ли не целое состояние.

They are worth a small fortune."

- Как хорошо, если бы эти бриллианты были моими и я могла бы с ними сделать все, что я захочу.

"I wish I had them," said Eva, "to do what I pleased with!"

- Что бы ты сделала?

"What would you do with them?"

- Я продала бы их и купила ферму в свободных штатах... увезла бы туда всех наших негров и наняла бы учителей, которые научили бы их писать и читать.

"I'd sell them, and buy a place in the free states, and take all our people there, and hire teachers, to teach them to read and write."

Смех матери оборвал мечты Евы.

Eva was cut short by her mother's laughing.

- Стала бы содержательницей пансиона для негров!

"Set up a boarding-school!

Ха-ха-ха! Ты, может быть, научила бы их также играть на рояле и рисовать по бархату!

Wouldn't you teach them to play on the piano, and paint on velvet?"

- О, я научила бы их многому, но прежде всего грамоте, - ответила девочка спокойным и решительным тоном. - Я знаю, мама, как им тяжело бывает оттого, что они не умеют ни читать, ни писать.

"I'd teach them to read their own Bible, and write their own letters, and read letters that are written to them," said Eva, steadily. "I know, mamma, it does come very hard on them that they can't do these things.

Спроси у Тома и у многих других... Нет, их непременно нужно учить читать!

Tom feels it-Mammy does,-a great many of them do. I think it's wrong."

- Довольно, довольно, ты еще ребенок и ничего не понимаешь в этих вопросах. Кроме того, у меня от твоей болтовни разболелась голова.

"Come, come, Eva; you are only a child! You don't know anything about these things," said Marie; "besides, your talking makes my head ache."

У миссис Сен-Клер всегда бывала в запасе головная боль в тех случаях, когда разговор приходился ей не по вкусу.

Marie always had a headache on hand for any conversation that did not exactly suit her.

Ева вышла из комнаты. С этого дня она настойчиво принялась за обучение Мэмми чтению.

Eva stole away; but after that, she assiduously gave Mammy reading lessons.

Глава XXIII

CHAPTER XXIII

Энрик

Henrique

Вскоре после описанной сцены брат Сен-Клера, Альфред, приехал со своим сыном, мальчиком лет двенадцати, на несколько дней погостить в вилле у озера.

About this time, St. Clare's brother Alfred, with his eldest son, a boy of twelve, spent a day or two with the family at the lake.

Трудно представить себе нечто более необычайное, чем эти два брата-близнеца, когда они бывали вместе.

No sight could be more singular and beautiful than that of these twin brothers.

Природа, вместо того чтобы сделать их похожими, словно задалась целью создать их во всех отношениях совершенно отличными друг от друга. И все же в них было что-то общее.

Nature, instead of instituting resemblances between them, had made them opposites on every point; yet a mysterious tie seemed to unite them in a closer friendship than ordinary.

Они любили, держась под руку, прогуливаться по аллеям сада: Огюстэн - голубоглазый, с золотистой шевелюрой, стройный и гибкий, и Альфред - темноволосый, с резко очерченным профилем, крепко сложенный.

They used to saunter, arm in arm, up and down the alleys and walks of the garden. Augustine, with his blue eyes and golden hair, his ethereally flexible form and vivacious features; and Alfred, dark-eyed, with haughty Roman profile, firmly-knit limbs, and decided bearing.

Они никогда и ни в чем не бывали согласны друг с другом, спорили по всякому поводу, но и не скучали вдвоем, словно контраст связывал их.

They were always abusing each other's opinions and practices, and yet never a whit the less absorbed in each other's society; in fact, the very contrariety seemed to unite them, like the attraction between opposite poles of the magnet.

Энрик, старший сын Альфреда, был красивый черноглазый мальчик, полный огня и жизни. Он был очарован своей маленькой кузиной.

Henrique, the eldest son of Alfred, was a noble, dark-eyed, princely boy, full of vivacity and spirit; and, from the first moment of introduction, seemed to be perfectly fascinated by the spirituelle graces of his cousin Evangeline.

У Евы был любимый маленький, белый как снег пони, обладавший удивительно мягкой рысью и кротким нравом. Однажды Том подвел пони к заднему крыльцу как раз в тот момент, когда туда подошел мальчик-мулат лет тринадцати, ведя под уздцы невысокую вороную арабскую лошадку, которую, не страшась расходов, выписали для Энрика.

Eva had a little pet pony, of a snowy whiteness. It was easy as a cradle, and as gentle as its little mistress; and this pony was now brought up to the back verandah by Tom, while a little mulatto boy of about thirteen led along a small black Arabian, which had just been imported, at a great expense, for Henrique.

Энрик был горд своим новым приобретением. Принимая из рук юного грума поводья, он внимательно оглядел лошадь, и лицо его потемнело от гнева.

Henrique had a boy's pride in his new possession; and, as he advanced and took the reins out of the hands of his little groom, he looked carefully over him, and his brow darkened.

- Что это, Додо, ленивый щенок?! - закричал он. -Ты опять не вычистил сегодня утром мою лошадь?

"What's this, Dodo, you little lazy dog! you haven't rubbed my horse down, this morning."

- Простите, мастер... - робко начал Додо. - Конь, верно, сейчас запылился...

"Yes, Mas'r," said Dodo, submissively; "he got that dust on his own self."

- Молчать, наглая тварь! - крикнул Энрик, замахиваясь хлыстом. - Как ты смеешь раскрывать рот!

"You rascal, shut your mouth!" said Henrique, violently raising his riding-whip. "How dare you speak?"

Грум был красивый мулат одного роста с Энриком. Вьющиеся волосы обрамляли высокий и благородный лоб.

The boy was a handsome, bright-eyed mulatto, of just Henrique's size, and his curling hair hung round a high, bold forehead.

Глаза его при окрике Энрика сверкнули, и румянец залил щеки.

He had white blood in his veins, as could be seen by the quick flush in his cheek, and the sparkle of his eye, as he eagerly tried to speak.

- Мастер Энрик... - попробовал он снова заговорить.

"Mas'r Henrique!-" he began.

Не дав ему возможности оправдаться, Энрик стегнул его хлыстом по лицу, затем, схватив за плечо, швырнул наземь и продолжал стегать до тех пор, пока не выбился из сил.

Henrique struck him across the face with his riding-whip, and, seizing one of his arms, forced him on to his knees, and beat him till he was out of breath.

- Пусть это послужит тебе уроком, как отвечать, когда я с тобой разговариваю! - сказал он. - А теперь отведи лошадь обратно и хорошенько вычисти ее!

"There, you impudent dog! Now will you learn not to answer back when I speak to you? Take the horse back, and clean him properly. I'll teach you your place!"

- Молодой мастер, - сдержанно произнес Том, - я знаю, что он хотел сказать вам: конь молодой, горячий, выйдя из конюшни, он вывалялся в пыли. Я сам видел, как парень утром чистил лошадь...

"Young Mas'r," said Tom, "I specs what he was gwine to say was, that the horse would roll when he was bringing him up from the stable; he's so full of spirits,-that's the way he got that dirt on him; I looked to his cleaning."

- Молчи и жди, пока тебя спросят! Круто повернувшись на каблуках, он направился к Еве, которая в амазонке стояла на ступеньках веранды.

"You hold your tongue till you're asked to speak!" said Henrique, turning on his heel, and walking up the steps to speak to Eva, who stood in her riding-dress.

- Мне очень жаль, кузина, что из-за этого болвана тебе пришлось дожидаться.

"Dear Cousin, I'm sorry this stupid fellow has kept you waiting," he said.

Присядь пока... он сейчас вернется.

"Let's sit down here, on this seat till they come.

Но что с тобой, Ева? Почему ты такая невеселая?

What's the matter, Cousin?-you look sober."

- Как вы могли так грубо, так жестоко поступить с бедным Додо? - воскликнула девочка.

"How could you be so cruel and wicked to poor Dodo?" asked Eva.

- Грубо? Жестоко? - с искренним удивлением переспросил мальчик. - Что ты хочешь этим сказать, дорогая Ева?

"Cruel,-wicked!" said the boy, with unaffected surprise. "What do you mean, dear Eva?"

- Я не желаю, чтобы вы называли меня "дорогая Ева"!

"I don't want you to call me dear Eva, when you do so," said Eva.

- Дорогая сестрица, ты, право, не знаешь Додо! С ним иначе никак не справиться. Он вечно лжет и обманывает!

"Dear Cousin, you don't know Dodo; it's the only way to manage him, he's so full of lies and excuses.

Его нужно обрывать на первом же слове и не позволять даже рот раскрыть! Так поступает и мой отец...

The only way is to put him down at once,-not let him open his mouth; that's the way papa manages."

- Но дядя Том сказал, что Додо не виноват. А Том никогда не говорит неправды.

"But Uncle Tom said it was an accident, and he never tells what isn't true."

- В таком случае этот старый негр - редкое исключение среди своих сородичей.

"He's an uncommon old nigger, then!" said Henrique.

Додо лжет, едва начав говорить...

"Dodo will lie as fast as he can speak."

- Ты сам, обращаясь с ним таким образом, заставляешь его из страха лицемерить и лгать.

"You frighten him into deceiving, if you treat him so."

- Ева, ты так горячо заступаешься за Додо, что я, кажется, готов тебя приревновать!

"Why, Eva, you've really taken such a fancy to Dodo, that I shall be jealous."

- Но ведь ты избил его, а он ни в чем не был виноват!

"But you beat him,-and he didn't deserve it."

- Ерунда! Пусть запишет в счет будущего. Следующий раз, когда он будет виновен, я не побью его! Додо всегда успеет заслужить порку. Но при тебе я больше не стану его бить, раз это тебя огорчает.

"O, well, it may go for some time when he does, and don't get it. A few cuts never come amiss with Dodo,-he's a regular spirit, I can tell you; but I won't beat him again before you, if it troubles you."

Объяснения Энрика не удовлетворили Еву. Но она поняла, что бесцельно продолжать разговор: ее кузен все равно не поймет ее чувств.

Eva was not satisfied, but found it in vain to try to make her handsome cousin understand her feelings. Dodo soon appeared, with the horses.

- На этот раз ты все сделал как надо, Додо, -снисходительно улыбаясь, произнес Энрик. -Подойди сюда и подержи лошадь мисс Евы, пока я подсажу ее в седло.

"Well, Dodo, you've done pretty well, this time," said his young master, with a more gracious air. "Come, now, and hold Miss Eva's horse while I put her on to the saddle."

Додо подошел и встал около пони Евы.

Dodo came and stood by Eva's pony.

Лицо его выражало обиду, глаза были заплаканы.

His face was troubled; his eyes looked as if he had been crying.

Энрик с рыцарской любезностью подсадил Еву в седло и вложил в ее руки поводья.

Henrique, who valued himself on his gentlemanly adroitness in all matters of gallantry, soon had his fair cousin in the saddle, and, gathering the reins, placed them in her hands.

Но Ева, не глядя на Энрика, склонилась к мулату. - Ты славный мальчик, Додо, - произнесла она. -Благодарю тебя.

But Eva bent to the other side of the horse, where Dodo was standing, and said, as he relinquished the reins,-"That's a good boy, Dodo;-thank you!"

Пораженный ее голосом, Додо снизу вверх взглянул в это чудесное, кроткое личико. Он почувствовал, как слезы подступают к его глазам и кровь приливает к щекам.

Dodo looked up in amazement into the sweet young face; the blood rushed to his cheeks, and the tears to his eyes.

- Сюда, Додо! - повелительно крикнул Энрик.

"Here, Dodo," said his master, imperiously.

Додо бросился к нему и придержал лошадь, пока господин его вскакивал в седло.

Dodo sprang and held the horse, while his master mounted.

- Вот тебе деньги, купи себе конфет! - Энрик бросил ему мелкую монету и, пришпорив коня, помчался вдогонку за Евой.

"There's a picayune for you to buy candy with, Dodo," said Henrique; "go get some." And Henrique cantered down the walk after Eva. Dodo stood looking after the two children. One had given him money; and one had given him what he wanted far more,-a kind word, kindly spoken. Dodo had been only a few months away from his mother. His master had bought him at a slave warehouse, for his handsome face, to be a match to the handsome pony; and he was now getting his breaking in, at the hands of his young master.

Оба брата Сен-Клер были свидетелями этой сцены.

The scene of the beating had been witnessed by the two brothers St. Clare, from another part of the garden.

Грубость племянника возмутила Огюстэна, но он сдержался. - Мне кажется, - произнес он с обычной иронией, - что перед нами яркий образец воспитания будущего республиканца!

Augustine's cheek flushed; but he only observed, with his usual sarcastic carelessness. "I suppose that's what we may call republican education, Alfred?"

- Энрик настоящий дьявол, когда в нем закипает кровь! - ответил Альфред.

"Henrique is a devil of a fellow, when his blood's up," said Alfred, carelessly.

- Ты, должно быть, считаешь это полезной школой для него?- довольно сухо спросил Огюстэн.

"I suppose you consider this an instructive practice for him," said Augustine, drily.

- Как бы я ни относился к этому, но помешать не в силах.

"I couldn't help it, if I didn't.

Это не мальчишка, а ураган. Мать и я давно уже отступились от него.

Henrique is a regular little tempest;-his mother and I have given him up, long ago.

Но Додо - проходимец, и проучить его хлыстом только полезно.

But, then, that Dodo is a perfect sprite,-no amount of whipping can hurt him."

- Разумеется, это поможет ему лучше усвоить первые строки республиканского катехизиса: все люди рождены свободными и равными.

"And this by way of teaching Henrique the first verse of a republican's catechism, 'All men are born free and equal!'"

- Фи, это одна из пресных глупостей, вывезенных из Франции.

"Poh!" said Alfred; "one of Tom Jefferson's pieces of French sentiment and humbug.

Давно пора эти сентиментальные бредни изъять из обращения!

It's perfectly ridiculous to have that going the rounds among us, to this day."

- Вот именно, - многозначительно протянул Огюстэн.

"I think it is," said St. Clare, significantly.

- Для каждого из нас ясно, - продолжал Альфред, -что далеко не все люди рождаются свободными и равными. Ничего подобного!

"Because," said Alfred, "we can see plainly enough that all men are not born free, nor born equal; they are born anything else.

Я лично считаю, что в этой республиканской декларации - правды не более половины.

For my part, I think half this republican talk sheer humbug.

Люди богатые, образованные, хорошо воспитанные, одним словом - цивилизованные должны пользоваться равными правами. Но чернь - ни в коем случае!

It is the educated, the intelligent, the wealthy, the refined, who ought to have equal rights and not the canaille."

- Прекрасная мысль... особенно если удается удержать чернь в таком положении.

"If you can keep the canaille of that opinion," said Augustine.

Но во Франции настал и ее час.

"They took their turn once, in France."

- Потому-то и следует держать чернь в повиновении! Именно так я и намерен поступать, - произнес Альфред, с силой топнув ногой, словно желая кого-то придавить к земле.

"Of course, they must be kept down, consistently, steadily, as I should," said Alfred, setting his foot hard down as if he were standing on somebody.

- Тем страшнее чернь, когда она сбрасывает иго, -задумчиво проговорил Огюстэн. - Достаточно вспомнить Сан-Доминго[22 - Сан-Доминго -маленькая республика в Вест-Индии, где в 1791 г. произошло восстание рабов.].

"It makes a terrible slip when they get up," said Augustine,-"in St. Domingo, for instance."

- Ерунда! - решительно сказал Альфред. - В нашей стране мы сумеем предотвратить такие вспышки!

"Poh!" said Alfred, "we'll take care of that, in this country.

Мы обязаны воспротивиться всей этой дурацкой болтовне о необходимости воспитания и образования для черни, которая сейчас стала такой модной. Низшие классы не должны получать образования. Это ясно как день! - Но воспитание они все же получают, - заметил Огюстэн спокойно. - Весь вопрос - какое.

We must set our face against all this educating, elevating talk, that is getting about now; the lower class must not be educated." "That is past praying for," said Augustine; "educated they will be, and we have only to say how.

Наша система - воспитывать их с помощью насилия и варварства.

Our system is educating them in barbarism and brutality.

Мы порываем со всеми законами гуманности и стараемся превратить их в грубых животных. Если же им удастся одержать над нами верх - они именно так и поведут себя...

We are breaking all humanizing ties, and making them brute beasts; and, if they get the upper hand, such we shall find them."

- В том-то и дело, что они не должны одержать верх!

"They shall never get the upper hand!" said Alfred.

- Правильно, - сказал Сен-Клер, - разведите пары до высшего напряжения, закройте предохранительный клапан и сядьте на него. Куда-то вы полетите!..

"That's right," said St. Clare; "put on the steam, fasten down the escape-valve, and sit on it, and see where you'll land."

- Ничего, - возразил Альфред. - Поживем -увидим.

"Well," said Alfred, "we will see.

Я, во всяком случае, готов безбоязненно сидеть на предохранительном клапане, пока котлы достаточно крепки и машина работает бесперебойно.

I'm not afraid to sit on the escape-valve, as long as the boilers are strong, and the machinery works well."

- Дворяне при дворе Людовика XVI[23 - Людовик XVI - король Франции (1754 - 1793), казнен во время Французской буржуазной революции.] думали примерно так же. Австрия и Пий IX[24 -Пий IX - папа римский (с 1846 г.), более 30 лет рьяно защищавший привилегии церкви и духовенства и враждебно выступавший против всяких реформ.] придерживаются таких же взглядов, но в один прекрасный день вы все столкнетесь в воздухе, когда... котлы взорвутся.

"The nobles in Louis XVI.'s time thought just so; and Austria and Pius IX. think so now; and, some pleasant morning, you may all be caught up to meet each other in the air, when the boilers burst."

- Время покажет! - со смехом бросил Альфред.

"Dies declarabit," said Alfred, laughing.

- Так вот я тебе говорю, - вскричал Огюстэн, -если в наше время что-либо можно предсказать с уверенностью, так это восстание масс и победу низших классов, которые станут высшими!

"I tell you," said Augustine, "if there is anything that is revealed with the strength of a divine law in our times, it is that the masses are to rise, and the under class become the upper one."

- Будет тебе, будет, Огюстэн! Это одна из очередных глупостей, которые проповедуют красные республиканцы.

"That's one of your red republican humbugs, Augustine!

Черт возьми, ты настоящий уличный агитатор!

Why didn't you ever take to the stump;-you'd make a famous stump orator!

Что касается меня, то я надеюсь умереть до того, как власть попадет в их грязные лапы.

Well, I hope I shall be dead before this millennium of your greasy masses comes on."

- Грязные или нет, но эти руки будут управлять вами. Их очередь настанет! И у вас будут такие правители, каких вы сами сумели создать.

"Greasy or not greasy, they will govern you, when their time comes," said Augustine; "and they will be just such rulers as you make them.

Французское дворянство держало народ без штанов и дождалось правительства санкюлотов, то есть бесштанников!

The French noblesse chose to have the people 'sans culottes,' and they had 'sans culotte' governors to their hearts' content.

А Гаити[25 - Гаити - в 1791 г. негры и мулаты острова Гаити восстали; рабы жгли усадьбы, захватывали плантации и истребляли плантаторов.]...

The people of Hayti-"

- Ради создателя, Огюстэн! Хватит об этом Гаити! Гаитяне - не англосаксы, будь они англосаксами, все сложилось бы по-иному.

"O, come, Augustine! as if we hadn't had enough of that abominable, contemptible Hayti! [18] The Haytiens were not Anglo Saxons; if they had been there would have been another story.

- Можешь не сомневаться, что если и у нас прозвучит набат, подобный тому, что прозвучал в Сан-Доминго, то в рядах восставших будут и те, в чьих жилах кровь белых отцов смешалась с жаркой материнской кровью.

The Anglo Saxon is the dominant race of the world, and is to be so."

И все они: и негры, и мулаты - не допустят больше, чтобы их продавали, покупали, обращались с ними, как с живым товаром.

"Well, there is a pretty fair infusion of Anglo Saxon blood among our slaves, now," said Augustine. "There are plenty among them who have only enough of the African to give a sort of tropical warmth and fervor to our calculating firmness and foresight. If ever the San Domingo hour comes, Anglo Saxon blood will lead on the day. Sons of white fathers, with all our haughty feelings burning in their veins, will not always be bought and sold and traded.

Поверь мне, они восстанут! Должны восстать!

They will rise, and raise with them their mother's race."

- Безумие! Вздор!

"Stuff!-nonsense!"

- О, это обычный ответ! - сказал Огюстэн.

"Well," said Augustine, "there goes an old saying to this effect,

- Нет, в самом деле, у тебя талант пропагандиста! - воскликнул Альфред смеясь. -Но не беспокойся о нас: наша власть обеспечена, сила в наших руках. - И, снова топнув ногой, он добавил: - Эта раса повержена наземь, и она никогда не поднимется.

'As it was in the days of Noah so shall it be;-they ate, they drank, they planted, they builded, and knew nottill the flood came and took them......On the whole,Augustine, I think your talents might do for a circuit rider," said Alfred, laughing. "Never you fear for us; possession is our nine points. We've got the power. This subject race," said he, stamping firmly, "is down and shall stay down!

Порукой этому наша энергия и упорство!

We have energy enough to manage our own powder." "Sons trained like your Henrique will be grand guardians of your powder-magazines," said Augustine,-"so cool and self-possessed! The proverb says, 'They that cannot govern themselves cannot govern others.'" "There is a trouble there" said Alfred, thoughtfully; "there's no doubt that our system is a difficult one to train children under. It gives too free scope to the passions, altogether, which, in our climate, are hot enough. I find trouble with Henrique. The boy is generous and warm-hearted, but a perfect fire-cracker when excited. I believe I shall send him North for his education, where obedience is more fashionable, and where he will associate more with equals, and less with dependents." "Since training children is the staple work of the human race," said Augustine, "I should think it something of a consideration that our system does not work well there." "It does not for some things," said Alfred; "for others, again, it does. It makes boys manly and courageous; and the very vices of an abject race tend to strengthen in them the opposite virtues. I think Henrique, now, has a keener sense of the beauty of truth, from seeing lying and deception the universal badge of slavery." "A Christian-like view of the subject, certainly!" said Augustine. "It's true, Christian-like or not; and is about as Christian-like as most other things in the world," said Alfred. "That may be," said St. Clare.

И в общем, Огюстэн, наш спор ни к чему.

"Well, there's no use in talking, Augustine.

Мы десятки раз бродили с тобой по этому пути и всегда попадали в тупик... Что ты скажешь по поводу партии в триктрак?[26 - Триктрак - одна из разновидностей шашечной игры, в которой ходы противника определяются количеством выброшенных на костях очков.]

I believe we've been round and round this old track five hundred times, more or less. What do you say to a game of backgammon?"

Братья поднялись на веранду и уселись за бамбуковым столиком, разложив перед собою доску для игры.

The two brothers ran up the verandah steps, and were soon seated at a light bamboo stand, with the backgammon-board between them.

- Знаешь, Огюстэн, - снова заговорил Альфред, расставляя на доске шашки, - я бы на твоем месте сделал одну вещь...

As they were setting their men, Alfred said, "I tell you, Augustine, if I thought as you do, I should do something."

- Так, так... Сразу узнаю тебя: ты обязательно должен что-то предпринять!

"I dare say you would,-you are one of the doing sort,-but what?"

- Да нет, серьезно, сделай опыт: дай твоим неграм образование. Предоставь им возможность подняться! И пренебрежительная улыбка скользнула по губам Альфреда.

"Why, elevate your own servants, for a specimen," said Alfred, with a half-scornful smile.

- Дать им возможность подняться, когда они раздавлены гнетом социальной несправедливости! С таким же успехом можно бы взвалить на их плечи Этну и предложить им встать и пойти!

"You might as well set Mount AEtna on them flat, and tell them to stand up under it, as tell me to elevate my servants under all the superincumbent mass of society upon them.

Человеку в одиночку не под силу бороться с обществом, когда оно против него.

One man can do nothing, against the whole action of a community.

Чтобы образование и воспитание дало настоящие результаты, оно должно быть делом государства или, во всяком случае, нужно, чтобы государство не ставило этому препятствий.

Education, to do anything, must be a state education; or there must be enough agreed in it to make a current."

- Тебе бросать кости! - сказал Альфред. Братья погрузились в игру, пока топот приближающихся к дому лошадей не отвлек их от этого занятия.

"You take the first throw," said Alfred; and the brothers were soon lost in the game, and heard no more till the scraping of horses' feet was heard under the verandah.

- Вот и дети возвращаются, - произнес Огюстэн. -Погляди, брат, видел ли ты что-нибудь прекраснее?

"There come the children," said Augustine, rising. "Look here, Alf! Did you ever see anything so beautiful?"

Двое подростков были действительно очаровательны.

And, in truth, it was a beautiful sight.

Энрик, с черными до блеска кудрями, сверкающим взором и радостной улыбкой, склонялся к своей прелестной кузине.

Henrique, with his bold brow, and dark, glossy curls, and glowing cheek, was laughing gayly as he bent towards his fair cousin, as they came on.

Ева была в синей амазонке, того же цвета шапочка оттеняла ее золотистые волосы.

She was dressed in a blue riding dress, with a cap of the same color.

Яркий румянец, загоревшийся на ее щеках от быстрой езды, еще больше подчеркивал прозрачную белизну ее кожи.

Exercise had given a brilliant hue to her cheeks, and heightened the effect of her singularly transparent skin, and golden hair.

- Какая красавица, клянусь богом! - воскликнул Альфред. - Не одно сердце доведет она до отчаяния в своей жизни!

"Good heavens! what perfectly dazzling beauty!" said Alfred. "I tell you, Auguste, won't she make some hearts ache, one of these days?"

- До отчаяния... - повторил Сен-Клер голосом, в котором прозвучала неожиданная боль. - Один бог знает, как я этого страшусь... И он сбежал вниз, чтобы принять дочь в свои объятия, когда она соскакивала с лошади.

"She will, too truly,-God knows I'm afraid so!" said St. Clare, in a tone of sudden bitterness, as he hurried down to take her off her horse.

- Ева, родная, ты не утомилась? - спросил он, крепко прижимая ее к своей груди.

"Eva darling! you're not much tired?" he said, as he clasped her in his arms.

- Нет, папа! - ответила девочка. Но Сен-Клер чувствовал, как тяжело и порывисто она дышит, и тревога все больше и больше закрадывалась в его душу.

"No, papa," said the child; but her short, hard breathing alarmed her father.

- Зачем ты ездишь так быстро, детка? - произнес он с укором. - Ведь ты знаешь, что тебе это вредно!

"How could you ride so fast, dear?-you know it's bad for you."

- Так весело было скакать, папочка! Мне так нравится.

"I felt so well, papa, and liked it so much, I forgot."

Сен-Клер на руках отнес ее на кушетку. -Энрик, - сказал он, поудобнее укладывая ее, - ты должен беречь Еву, ей нельзя так быстро ездить...

St. Clare carried her in his arms into the parlor, and laid her on the sofa. "Henrique, you must be careful of Eva," said he; "you mustn't ride fast with her."

- Следующий раз я буду это помнить, - виновато ответил Энрик, усаживаясь подле кушетки.

"I'll take her under my care," said Henrique, seating himself by the sofa, and taking Eva's hand.

Еве стало лучше.

Eva soon found herself much better.

Оба брата снова уселись за игру, предоставив детей самим себе.

Her father and uncle resumed their game, and the children were left together.

- Знаешь, Ева, - сказал Энрик, - мне очень грустно, что папа пробудет здесь всего два дня. Теперь так долго не придется увидеться с тобой!

"Do you know, Eva, I'm sorry papa is only going to stay two days here, and then I shan't see you again for ever so long!

Если б я остался здесь, я постарался бы быть добрым, не бить больше Додо.

If I stay with you, I'd try to be good, and not be cross to Dodo, and so on.

Мне не хочется причинять ему боль, но я такой вспыльчивый... Поверь, я вовсе не так уж скверно обращаюсь с ним... иногда даю ему деньги на леденцы и одеваю его хорошо, ты ведь видела?

I don't mean to treat Dodo ill; but, you know, I've got such a quick temper. I'm not really bad to him, though. I give him a picayune, now and then; and you see he dresses well.

В общем, он даже счастлив.

I think, on the whole, Dodo 's pretty well off."

- А был бы ты, Энрик, счастлив, если б около тебя не было никого, кто бы любил тебя?

"Would you think you were well off, if there were not one creature in the world near you to love you?"

- Я? Нет, конечно.

"I?-Well, of course not."

- Но ведь ты отнял Додо от тех, кто его любил, и теперь он не видит ни любви, ни ласки... А этого ты ничем не можешь ему возместить! - Да, в самом деле, не могу... Не могу же я любить его? Да и никто не может!

"And you have taken Dodo away from all the friends he ever had, and now he has not a creature to love him;-nobody can be good that way." "Well, I can't help it, as I know of. I can't get his mother and I can't love him myself, nor anybody else, as I know of."

- Почему не можешь?

"Why can't you?" said Eva.

- Любить Додо?

"Love Dodo!

Я просто не понимаю тебя, Ева!

Why, Eva, you wouldn't have me!

Он мне нравится... но любить! Да неужели ты любишь своих негров?

I may like him well enough; but you don't love your servants."

- Конечно, люблю.

"I do, indeed."

- Какая чепуха!

"How odd!" "Don't the Bible say we must love everybody?" "O, the Bible! To be sure, it says a great many such things; but, then, nobody ever thinks of doing them,-you know, Eva, nobody does."

Ева ничего не ответила, но ее устремленные вдаль глаза налились слезами.

Eva did not speak; her eyes were fixed and thoughtful for a few moments.

- Ну, тогда, - проговорила она, - люби Додо ради меня, Энрик. И будь добр к нему.

"At any rate," she said, "dear Cousin, do love poor Dodo, and be kind to him, for my sake!"

- Ради тебя я готов полюбить хоть весь свет! -воскликнул мальчик. - Ведь ты самое чудесное создание, какое я видел в своей жизни!

"I could love anything, for your sake, dear Cousin; for I really think you are the loveliest creature that I ever saw!" And Henrique spoke with an earnestness that flushed his handsome face.

- Меня очень радует твое обещание, Энрик, -сказала Ева, повеселев. - Надеюсь, ты сдержишь его.

Eva received it with perfect simplicity, without even a change of feature; merely saying, "I'm glad you feel so, dear Henrique! I hope you will remember."

Обеденный колокол прервал их разговор.

The dinner-bell put an end to the interview.

Глава XXIV

CHAPTER XXIV

Зловещие предзнаменования

Foreshadowings

Через два дня после описанных событий Альфред и Огюстэн расстались. Ева, возбужденная присутствием двоюродного брата, увлекалась играми и верховой ездой больше, чем позволяли ее силы. После отъезда Энрика она стала быстро слабеть.

Two days after this, Alfred St. Clare and Augustine parted; and Eva, who had been stimulated, by the society of her young cousin, to exertions beyond her strength, began to fail rapidly.

Сен-Клер решился наконец посоветоваться с врачом. До сих пор он все время воздерживался от этого. Позвать врача - не значило ли это стать перед лицом страшной истины?

St. Clare was at last willing to call in medical advice,-a thing from which he had always shrunk, because it was the admission of an unwelcome truth.

Но так как Еве стало настолько плохо, что ей пришлось два дня пролежать в постели, врач все же был приглашен.

But, for a day or two, Eva was so unwell as to be confined to the house; and the doctor was called.

Мари Сен-Клер не замечала до сих пор, как быстро тают силы ее ребенка. В этот период она была целиком поглощена изучением двух новых болезней, которыми, по своему убеждению, была поражена.

Marie St. Clare had taken no notice of the child's gradually decaying health and strength, because she was completely absorbed in studying out two or three new forms of disease to which she believed she herself was a victim.

Мари представить себе не могла, чтобы кто-нибудь мог страдать так, как она.

It was the first principle of Marie's belief that nobody ever was or could be so great a sufferer as herself; and, therefore, she always repelled quite indignantly any suggestion that any one around her could be sick.

Когда дело касалось других, она утверждала, что это просто лень или отсутствие воли. - Если бы они болели всеми болезнями, которые мучают меня, - твердила она, - они поняли бы, что это совсем другое дело!

She was always sure, in such a case, that it was nothing but laziness, or want of energy; and that, if they had had the suffering she had, they would soon know the difference.

Мисс Офелия не раз пыталась пробудить у матери опасения за здоровье дочери.

Miss Ophelia had several times tried to awaken her maternal fears about Eva; but to no avail.

- Ничего у нее нет, - неизменно отвечала Мари. -Она бегает, играет...

"I don't see as anything ails the child," she would say; "she runs about, and plays."

- Да, но этот кашель...

"But she has a cough."

- Кашель! Не говорите мне о кашле.

"Cough! you don't need to tell me about a cough.

Я всю жизнь кашляла.

I've always been subject to a cough, all my days.

Когда мне было столько лет, сколько Еве, все предполагали, что меня подтачивает чахотка.

When I was of Eva's age, they thought I was in a consumption.

Мэмми проводила целые ночи у моей постели.

Night after night, Mammy used to sit up with me.

О, этот кашель Евы - пустяк!

O! Eva's cough is not anything."

- А слабость... прерывистое дыхание?

"But she gets weak, and is short-breathed."

- О, со мной это тоже бывало в детстве. Это нервное, чисто нервное!

"Law! I've had that, years and years; it's only a nervous affection."

- Да, но по ночам она потеет...

"But she sweats so, nights!"

- Вот уж десять лет подряд, как я тоже потею.

"Well, I have, these ten years.

Часто все белье промокает, ни одной сухой нитки не остается!

Very often, night after night, my clothes will be wringing wet.

По сравнению с этим пот Евы - ерунда!

There won't be a dry thread in my night-clothes and the sheets will be so that Mammy has to hang them up to dry! Eva doesn't sweat anything like that!" Miss Ophelia shut her mouth for a season.

Но когда болезнь Евы стала очевидной, когда был вызван врач, Мари впала в другую крайность.

But, now that Eva was fairly and visibly prostrated, and a doctor called, Marie, all on a sudden, took a new turn.

Она отлично это знала, говорила она. Она всегда предчувствовала, что ей выпадет на долю стать несчастнейшей из матерей.

"She knew it," she said; "she always felt it, that she was destined to be the most miserable of mothers.

Ей, тяжело больной, суждено увидеть, как единственное возлюбленное дитя раньше ее покинет этот мир... И Мари целыми ночами терзала Мэмми, а днем жаловалась на новое постигшее ее несчастье.

Here she was, with her wretched health, and her only darling child going down to the grave before her eyes;"-and Marie routed up Mammy nights, and rumpussed and scolded, with more energy than ever, all day, on the strength of this new misery.

- Мари, дорогая, не говорите этого! - умолял ее Сен-Клер. - Не следует сразу приходить в отчаяние!

"My dear Marie, don't talk so!" said St. Clare. "You ought not to give up the case so, at once."

- Ах, Сен-Клер, вы не знаете, что такое сердце матери!

"You have not a mother's feelings, St. Clare!

Вы не можете понять... Нет, вы никогда не поймете!

You never could understand me!-you don't now."

- Но, Мари, ведь эта болезнь поддается лечению!

"But don't talk so, as if it were a gone case!"

- Я не могу, Сен-Клер, относиться к болезни Евы с таким безразличием, как вы.

"I can't take it as indifferently as you can, St. Clare.

Если вы остаетесь бесчувственным, когда единственное ваше дитя в таком состоянии... Я не такая, как вы!

If you don't feel when your only child is in this alarming state, I do.

Это слишком сильный удар для меня после всего, что мне пришлось пережить.

It's a blow too much for me, with all I was bearing before."

- Правда, - говорил Сен-Клер, - Ева - очень хрупкий ребенок, я и раньше замечал это. Она росла так быстро, что это истощило ее силы. Сейчас у нее переломный возраст. Это критический момент.

"It's true," said St. Clare, "that Eva is very delicate, that I always knew; and that she has grown so rapidly as to exhaust her strength; and that her situation is critical.

Но особенно плохо на нее действует летняя жара, и затем она переутомилась во время пребывания здесь Энрика.

But just now she is only prostrated by the heat of the weather, and by the excitement of her cousin's visit, and the exertions she made.

Доктор говорит, что надежда еще не потеряна...

The physician says there is room for hope."

- Что ж, если вы способны обольщаться, тем лучше для вас. Приходится радоваться, что не все люди обладают чрезмерной чувствительностью.

"Well, of course, if you can look on the bright side, pray do; it's a mercy if people haven't sensitive feelings, in this world.

Я предпочла бы, конечно, не переживать все так болезненно, как переживаю. От тревоги за Еву я окончательно расхворалась.

I am sure I wish I didn't feel as I do; it only makes me completely wretched! I wish I could be as easy as the rest of you!" And the "rest of them" had good reason to breathe the same prayer, for Marie paraded her new misery as the reason and apology for all sorts of inflictions on every one about her. Every word that was spoken by anybody, everything that was done or was not done everywhere, was only a new proof that she was surrounded by hard-hearted, insensible beings, who were unmindful of her peculiar sorrows.

Иногда эти сетования Мари достигали ушей бедной Евы, и девочка плакала от сострадания к матери, печалясь, что причиняет ей столько тревог.

Poor Eva heard some of these speeches; and nearly cried her little eyes out, in pity for her mamma, and in sorrow that she should make her so much distress.

Недели через две после отъезда Энрика Еве стало немного лучше. Это была обманчивая передышка, которую неумолимая болезнь дарит иногда своим жертвам почти на краю могилы.

In a week or two, there was a great improvement of symptoms,-one of those deceitful lulls, by which her inexorable disease so often beguiles the anxious heart, even on the verge of the grave.

Снова ее маленькие ножки замелькали по садовым тропинкам, по галереям, окружающим дом. Она играла, резвилась, и обрадованный отец говорил всем, что Ева выздоровела.

Eva's step was again in the garden,-in the balconies; she played and laughed again,-and her father, in a transport, declared that they should soon have her as hearty as anybody.

Только мисс Офелия и врач не разделяли всеобщей надежды.

Miss Ophelia and the physician alone felt no encouragement from this illusive truce.

И еще одно сердце не поддавалось обману: это было бедное сердечко Евы.

There was one other heart, too, that felt the same certainty, and that was the little heart of Eva.

Несмотря на ласку и любовь, которыми она была окружена, несмотря на светлое будущее, которое сулили ей забота и любовь близких людей, она не сожалела об уходящей жизни.

What is it that sometimes speaks in the soul so calmly, so clearly, that its earthly time is short? Is it the secret instinct of decaying nature, or the soul's impulsive throb, as immortality draws on? Be it what it may, it rested in the heart of Eva, a calm, sweet, prophetic certainty that Heaven was near; calm as the light of sunset, sweet as the bright stillness of autumn, there her little heart reposed, only troubled by sorrow for those who loved her so dearly. For the child, though nursed so tenderly, and though life was unfolding before her with every brightness that love and wealth could give, had no regret for herself in dying. In that book which she and her simple old friend had read so much together, she had seen and taken to her young heart the image of one who loved the little child; and, as she gazed and mused, He had ceased to be an image and a picture of the distant past, and come to be a living, all-surrounding reality. His love enfolded her childish heart with more than mortal tenderness; and it was to Him, she said, she was going, and to his home.

Правда, были минуты, когда она с мучительным состраданием думала о тех, кого оставляла, особенно об отце. Быть может, не отдавая себе в этом вполне ясного отчета, она инстинктивно чувствовала, что в его сердце она занимает больше места, чем в чьем-либо другом.

But her heart yearned with sad tenderness for all that she was to leave behind. Her father most,-for Eva, though she never distinctly thought so, had an instinctive perception that she was more in his heart than any other.

Она любила и свою мать. Ева была нежным ребенком, но эгоизм миссис Сен-Клер огорчал и смущал ее: ведь она, как каждый ребенок, была убеждена, что мать всегда бывает права, а между тем многое в поведении матери было ей непонятно.

She loved her mother because she was so loving a creature, and all the selfishness that she had seen in her only saddened and perplexed her; for she had a child's implicit trust that her mother could not do wrong. There was something about her that Eva never could make out; and she always smoothed it over with thinking that, after all, it was mamma, and she loved her very dearly indeed.

Ева очень жалела также и добрых, верных своих слуг, для которых она была светлым солнечным лучом.

She felt, too, for those fond, faithful servants, to whom she was as daylight and sunshine.

Страдания рабов, свидетельницей которых она бывала, словно тяжелый гнет западали в ее душу.

Children do not usually generalize; but Eva was an uncommonly mature child, and the things that she had witnessed of the evils of the system under which they were living had fallen, one by one, into the depths of her thoughtful, pondering heart.

Она испытывала смутное желание сделать что-нибудь для них, облегчить их жизнь, спасти не только своих рабов, но и всех, кто страдал так же, как они. И мучителен был контраст между горячим огнем ее порывов и хрупкой оболочкой, в которой они зарождались.

She had vague longings to do something for them,-to bless and save not only them, but all in their condition,-longings that contrasted sadly with the feebleness of her little frame.

Однажды Ева и Том сидели на своей любимой скамейке в беседке. - Дядя Том, - сказала она вдруг, - помнишь тогда на пароходе всех этих несчастных негров? Одни потеряли мужей, другие оплакивали своих маленьких деток... А потом, когда я узнала историю с Прю... я почувствовала, что готова с радостью умереть, если б моя смерть могла положить конец всем этим мукам.

"Uncle Tom," she said, one day, when she was reading to her friend, "I can understand why Jesus wanted to die for us." "Why, Miss Eva?" "Because I've felt so, too." "What is it Miss Eva?-I don't understand." "I can't tell you; but, when I saw those poor creatures on the boat, you know, when you came up and I,-some had lost their mothers, and some their husbands, and some mothers cried for their little children-and when I heard about poor Prue,-oh, wasn't that dreadful!-and a great many other times, I've felt that I would be glad to die, if my dying could stop all this misery.

Да, я хотела бы умереть за них! - закончила она с глубоким волнением, положив свою маленькую, тонкую ручку на широкую руку Тома.

I would die for them, Tom, if I could," said the child, earnestly, laying her little thin hand on his.

Том смотрел на нее с благоговением. Но тут Сен-Клер позвал дочь. Она вскочила и убежала. Том следил за нею взглядом. Когда она исчезла, он утер набежавшие на глаза слезы.

Tom looked at the child with awe; and when she, hearing her father's voice, glided away, he wiped his eyes many times, as he looked after her.

- Напрасно стараются удержать здесь мисс Еву, -сказал он, обращаясь к Мэмми, которую встретил около дома. - Господь уже отметил ее своей печатью.

"It's jest no use tryin' to keep Miss Eva here," he said to Mammy, whom he met a moment after. "She's got the Lord's mark in her forehead."

- Да, да, - всхлипнув, произнесла Мэмми. - Я всегда говорила, что она не похожа на детей, которым суждено жить. Это видно по ее глазам.

"Ah, yes, yes," said Mammy, raising her hands; "I've allers said so. She wasn't never like a child that's to live-there was allers something deep in her eyes.

Я много раз говорила об этом госпоже... А теперь день приближается... Бедный маленький наш ягненочек...

I've told Missis so, many the time; it's a comin' true,-we all sees it,-dear, little, blessed lamb!"

Ева между тем подбежала к отцу, сидевшему на террасе.

Eva came tripping up the verandah steps to her father. It was late in the afternoon, and the rays of the sun formed a kind of glory behind her, as she came forward in her white dress, with her golden hair and glowing cheeks, her eyes unnaturally bright with the slow fever that burned in her veins.

Сен-Клер показал ей статуэтку, купленную для нее. Но вид девочки внезапно поразил и взволновал его: случается, что красота бывает так совершенна и в то же время кажется такой непрочной и хрупкой, что больно смотреть на нее.

St. Clare had called her to show a statuette that he had been buying for her; but her appearance, as she came on, impressed him suddenly and painfully. There is a kind of beauty so intense, yet so fragile, that we cannot bear to look at it.

Несчастный отец схватил вдруг девочку на руки, забыв о том, что? собирался ей сказать.

Her father folded her suddenly in his arms, and almost forgot what he was going to tell her.

- Ева, родная моя, тебе теперь лучше? -проговорил он. - Правда, лучше?

"Eva, dear, you are better now-a-days,-are you not?"

- Папа, - твердо сказала девочка, - я уже давно хочу кое-что сказать тебе.

"Papa," said Eva, with sudden firmness "I've had things I wanted to say to you, a great while.

Хочу сказать тебе сейчас, пока я еще не слишком ослабела.

I want to say them now, before I get weaker."

Сен-Клер почувствовал, как дрожь пробежала по его телу. Ева поудобнее уселась у него на коленях, прижалась головой к его груди и продолжала:

St. Clare trembled as Eva seated herself in his lap. She laid her head on his bosom, and said,

- Напрасно вы столько возитесь со мной.

"It's all no use, papa, to keep it to myself any longer.

Скоро настанет день, когда мне придется всех вас покинуть... Ева вздохнула.

The time is coming that I am going to leave you. I am going, and never to come back!" and Eva sobbed.

- Что с тобой, моя детка? - проговорил Сен-Клер с деланой веселостью. - Ты просто нервничаешь. Никогда не нужно поддаваться мрачным мыслям.

"O, now, my dear little Eva!" said St. Clare, trembling as he spoke, but speaking cheerfully, "you've got nervous and low-spirited; you mustn't indulge such gloomy thoughts.

Погляди, какую статуэтку я тебе купил!

See here, I've bought a statuette for you!"

- Нет, папа, - сказала Ева, мягко отстраняя статуэтку. - Не надо обманывать себя. Мне не лучше, я это чувствую. Я скоро уйду... И я не нервничаю и не грущу... Если бы я не огорчалась за тебя, папочка, и за всех, кто меня любит, я была бы совсем счастлива.

"No, papa," said Eva, putting it gently away, "don't deceive yourself!-I am not any better, I know it perfectly well,-and I am going, before long. I am not nervous,-I am not low-spirited. If it were not for you, papa, and my friends, I should be perfectly happy.

Так надо, чтобы я ушла... далеко-далеко...

I want to go,-I long to go!"

- Что с тобой, любимая моя? Кто так опечалил твое маленькое сердечко?

"Why, dear child, what has made your poor little heart so sad?

Ведь у тебя есть все, чтобы быть счастливой...

You have had everything, to make you happy, that could be given you." "I had rather be in heaven; though, only for my friends' sake, I would be willing to live.

- Нет, так будет лучше... - твердила девочка. -Здесь многое меня огорчает и кажется ужасным. И все-таки мне жаль расстаться с вами... сердце мое разрывается...

There are a great many things here that make me sad, that seem dreadful to me; I had rather be there; but I don't want to leave you,-it almost breaks my heart!"

- Так скажи же мне, дорогая моя, что тебя печалит?

"What makes you sad, and seems dreadful, Eva?"

- То, что творится уже давно... что творится каждый день... Пойми, папочка: наши рабы, вот они-то и печалят меня. Они все так добры ко мне... Мне хотелось бы, чтобы они были свободны. Скажи, разве невозможно отпустить их на волю?

"O, things that are done, and done all the time. I feel sad for our poor people; they love me dearly, and they are all good and kind to me. I wish, papa, they were all free."

- Но, маленькая моя, разве им у нас плохо?

"Why, Eva, child, don't you think they are well enough off now?"

- Конечно, нет, папа, но, если что-нибудь случится с тобой, что? будет с ними?

"O, but, papa, if anything should happen to you, what would become of them?

Таких людей, как ты, папочка, очень мало... Дядя Альфред не такой, как ты, и мама - тоже нет... Вспомни хозяев бедной Прю... О, какие ужасные вещи могут делать люди! - закончила она, содрогнувшись.

There are very few men like you, papa. Uncle Alfred isn't like you, and mamma isn't; and then, think of poor old Prue's owners! What horrid things people do, and can do!" and Eva shuddered.

- Детка моя, ты чересчур впечатлительна.

"My dear child, you are too sensitive.

Мне очень жаль, что тебе все это рассказывали!

I'm sorry I ever let you hear such stories."

- Вот, вот, папа!

"O, that's what troubles me, papa.

Ты хочешь, чтобы я была счастлива... чтобы я даже не слышала ни о чем грустном, когда на свете есть такие несчастные, как Прю!

You want me to live so happy, and never to have any pain,-never suffer anything,-not even hear a sad story, when other poor creatures have nothing but pain and sorrow, all their lives;-it seems selfish.

И я все думаю... думаю... Папа, скажи, разве никак невозможно отпустить на волю всех рабов?

I ought to know such things, I ought to feel about them! Such things always sunk into my heart; they went down deep; I've thought and thought about them. Papa, isn't there any way to have all slaves made free?"

- Это очень трудно сделать, детка.

"That's a difficult question, dearest.

Рабство - дурная вещь, и я осуждаю его. От всей души желаю я, чтобы на земле не осталось ни одного раба. Но как этого достичь - не знаю.

There's no doubt that this way is a very bad one; a great many people think so; I do myself I heartily wish that there were not a slave in the land; but, then, I don't know what is to be done about it!"

- Папа, ты такой приветливый, добрый, ты так хорошо говоришь... Разве ты не мог бы заходить к людям в их дома и попробовать убедить их, что рабов нужно освободить?

"Papa, you are such a good man, and so noble, and kind, and you always have a way of saying things that is so pleasant, couldn't you go all round and try to persuade people to do right about this?

Когда я умру, вспоминай меня... и ради меня сделай это... Я бы сама сделала, если б могла.

When I am dead, papa, then you will think of me, and do it for my sake. I would do it, if I could."

- Умрешь? Ева!

"When you are dead, Eva," said St. Clare, passionately.

О, не говори таких слов, девочка моя!

"O, child, don't talk to me so!

Ведь ты единственное, что есть у меня на свете!

You are all I have on earth."

- Ребенок бедной старой Прю тоже был для нее всем на свете... и она слышала, как он плачет, и не могла помочь ему.

"Poor old Prue's child was all that she had,-and yet she had to hear it crying, and she couldn't help it!

Папа, эти несчастные создания любят своих детей так же сильно, как ты любишь меня.

Papa, these poor creatures love their children as much as you do me.

О, сделай что-нибудь для них!

O! do something for them!

Вот хотя бы наша бедная Мэмми: она любит своих детей... Я видела, как она плакала и тосковала о них.

There's poor Mammy loves her children; I've seen her cry when she talked about them.

Том тоже любит своих детей, с которыми он разлучен. Ах, папа, папа, так ужасно все это знать!

And Tom loves his children; and it's dreadful, papa, that such things are happening, all the time!"

- Успокойся, ангел мой, - произнес Сен-Клер, - я обещаю тебе сделать все, что ты хочешь.

"There, there, darling," said St. Clare, soothingly; "only don't distress yourself, don't talk of dying, and I will do anything you wish."

- Тогда обещай мне, что Том будет освобожден, как только... - она не договорила, затем после некоторого колебания добавила: - Как только меня не станет...

"And promise me, dear father, that Tom shall have his freedom as soon as"-she stopped, and said, in a hesitating tone-"I am gone!"

- Да, да, дорогая, я исполню все, о чем ты просишь.

"Yes, dear, I will do anything in the world,-anything you could ask me to."

- Милый, милый... - прошептала она, прижимаясь горячей щекой к его щеке. - Как бы я хотела, чтобы мы ушли вместе...

"Dear papa," said the child, laying her burning cheek against his, "how I wish we could go together!" "Where, dearest?" said St. Clare. "To our Saviour's home; it's so sweet and peaceful there-it is all so loving there!" The child spoke unconsciously, as of a place where she had often been. "Don't you want to go, papa?" she said.

Сен-Клер молча прижал ее к своей груди.

St. Clare drew her closer to him, but was silent.

- Ты скоро придешь ко мне, - произнесла девочка спокойным, уверенным тоном.

"You will come to me," said the child, speaking in a voice of calm certainty which she often used unconsciously.

- Да, я отправлюсь вслед за тобой, - прошептал Сен-Клер. - Я тебя не забуду.

"I shall come after you. I shall not forget you."

Вечер между тем спустил вокруг них свой торжественный покров. Сен-Клер не мог говорить и только прижимал к себе это маленькое, хрупкое тельце.

The shadows of the solemn evening closed round them deeper and deeper, as St. Clare sat silently holding the little frail form to his bosom. He saw no more the deep eyes, but the voice came over him as a spirit voice, and, as in a sort of judgment vision, his whole past life rose in a moment before his eyes: his mother's prayers and hymns; his own early yearnings and aspirings for good; and, between them and this hour, years of worldliness and scepticism, and what man calls respectable living. We can think much, very much, in a moment.

Наступила ночь. Он отнес девочку в комнату и, когда она переоделась, снова взял ее на руки и держал так, пока она не уснула.

St. Clare saw and felt many things, but spoke nothing; and, as it grew darker, he took his child to her bed-room; and, when she was prepared for rest; he sent away the attendants, and rocked her in his arms, and sung to her till she was asleep.

Глава XXV

CHAPTER XXV

Живой урок

The Little Evangelist

Воскресный день клонился к вечеру.

It was Sunday afternoon.

На веранде, вытянувшись на бамбуковом шезлонге, Сен-Клер курил сигару.

St. Clare was stretched on a bamboo lounge in the verandah, solacing himself with a cigar.

Мари лежала в гостиной на диване, придвинутом к окну, выходившему на веранду. В руках у нее был нарядно переплетенный молитвенник.

Marie lay reclined on a sofa, opposite the window opening on the verandah, closely secluded, under an awning of transparent gauze, from the outrages of the mosquitos, and languidly holding in her hand an elegantly bound prayer-book.

Мари делала вид, что читает эту книжку, так как было воскресенье и она хотела лишний раз подчеркнуть свое благочестие.

She was holding it because it was Sunday, and she imagined she had been reading it,-though, in fact, she had been only taking a succession of short naps, with it open in her hand.

Мисс Офелия, после долгих поисков нашедшая поблизости какую-то общину методистов, отправилась на молитвенное собрание в сопровождении Тома и Евы.

Miss Ophelia, who, after some rummaging, had hunted up a small Methodist meeting within riding distance, had gone out, with Tom as driver, to attend it; and Eva had accompanied them.

- А все-таки я настаиваю, Огюстэн, - сказала Мари после нескольких минут раздумья, - чтобы вы послали в город за моим врачом, доктором Позей. Я убеждена, что у меня болезнь сердца.

"I say, Augustine," said Marie after dozing a while, "I must send to the city after my old Doctor Posey; I'm sure I've got the complaint of the heart."

- Господи боже мой, дорогая моя, зачем вам этот врач!

"Well; why need you send for him?

Врач, который лечит Еву, очень знающий.

This doctor that attends Eva seems skilful."

- При серьезном заболевании ему все же нельзя доверять. А моя болезнь очень серьезна, смею вас уверить.

"I would not trust him in a critical case," said Marie; "and I think I may say mine is becoming so!

Я думала об этом все последние ночи. Мне пришлось перенести столько тяжких испытаний!

I've been thinking of it, these two or three nights past; I have such distressing pains, and such strange feelings."

- Вы все это сами выдумываете, Мари! Я не верю, что у вас болезнь сердца.

"O, Marie, you are blue; I don't believe it's heart complaint."

- О, я знала, что вы не поверите!

"I dare say you don't," said Marie;

Я была к этому готова.

"I was prepared to expect that.

Вы волнуетесь, если у Евы насморк... но я... уж обо мне-то вы меньше всего беспокоитесь!

You can be alarmed enough, if Eva coughs, or has the least thing the matter with her; but you never think of me."

- Ну, хорошо, дорогая, если уж вам обязательно хочется иметь болезнь сердца, я готов всем и каждому подтвердить, что так оно и есть.

"If it's particularly agreeable to you to have heart disease, why, I'll try and maintain you have it," said St. Clare;

Только мне до сих пор об этом не было известно.

"I didn't know it was."

- Я очень желала бы, чтобы вам не пришлось когда-нибудь раскаиваться в своих насмешках! Но верите вы или не верите, заботы и хлопоты о дорогой моей дочери способствовали развитию болезни, зачатки которой существовали у меня и раньше.

"Well, I only hope you won't be sorry for this, when it's too late!" said Marie; "but, believe it or not, my distress about Eva, and the exertions I have made with that dear child, have developed what I have long suspected."

Трудно было сказать, какими хлопотами Мари утруждала себя.

What the exertions were which Marie referred to, it would have been difficult to state.

Так подумал Сен-Клер, вставая и направляясь в сад, как и подобало бессердечному супругу. Вскоре подъехала карета, из которой вышли мисс Офелия с Евой.

St. Clare quietly made this commentary to himself, and went on smoking, like a hard-hearted wretch of a man as he was, till a carriage drove up before the verandah, and Eva and Miss Ophelia alighted.

Следуя своей неизменной привычке, мисс Офелия прошла прямо к себе в комнату, чтобы снять шляпу и шаль. Ева взобралась на колени к отцу, спеша рассказать ему обо всем виденном.

Miss Ophelia marched straight to her own chamber, to put away her bonnet and shawl, as was always her manner, before she spoke a word on any subject; while Eva came, at St. Clare's call, and was sitting on his knee, giving him an account of the services they had heard.

Скоро, однако, их разговор был прерван шумом, доносившимся из комнаты мисс Офелии: она осыпала кого-то горькими упреками.

They soon heard loud exclamations from Miss Ophelia's room, which, like the one in which they were sitting, opened on to the verandah and violent reproof addressed to somebody.

- Какое новое преступление совершила Топси? -проговорил Сен-Клер. - Весь шум из-за нее, готов пари держать.

"What new witchcraft has Tops been brewing?" asked St. Clare. "That commotion is of her raising, I'll be bound!"

Не прошло и минуты, как появилась мисс Офелия. Она была страшно возмущена и тащила за собой Топси.

And, in a moment after, Miss Ophelia, in high indignation, came dragging the culprit along.

- Иди, иди сюда! - твердила мисс Офелия. - Я все расскажу хозяину!

"Come out here, now!" she said. "I will tell your master!"

- Что случилось? В чем дело? - спросил Огюстэн.

"What's the case now?" asked Augustine.

- Дело в том, что я не позволю больше этой дрянной девчонке изводить меня!

"The case is, that I cannot be plagued with this child, any longer!

Я больше не могу возиться с нею! Ни один человек не вынесет этого!

It's past all bearing; flesh and blood cannot endure it!

Представьте себе только: я заперла ее наверху в моей комнате и дала ей выучить наизусть псалом. А она что сделала? Поглядела, куда я прячу ключ, забралась в комод, вытащила оттуда шелк и ленты, приготовленные для отделки шляпы, и разрезала все на платье для куклы.

Here, I locked her up, and gave her a hymn to study; and what does she do, but spy out where I put my key, and has gone to my bureau, and got a bonnet-trimming, and cut it all to pieces to make dolls' jackets!

В жизни не видела ничего подобного!

I never saw anything like it, in my life!"

- Я же вам говорила, кузина, - с томным видом произнесла Мари, - что эти существа можно воспитывать, только не скупясь на наказания.

"I told you, Cousin," said Marie, "that you'd find out that these creatures can't be brought up without severity.

Если бы вы мне позволили, - продолжала она, с упреком взглянув на своего мужа, - если б вы мне позволили действовать, как я нахожу нужным, я бы приказала выпороть эту тварь, да так, чтобы она на ногах не могла стоять.

If I had my way, now," she said, looking reproachfully at St. Clare, "I'd send that child out, and have her thoroughly whipped; I'd have her whipped till she couldn't stand!"

- Не сомневаюсь, что именно так вы бы и поступили, - сказал Сен-Клер. - Пусть-ка при мне кто-нибудь упомянет о "нежной женской душе"!

"I don't doubt it," said St. Clare. "Tell me of the lovely rule of woman!

Должен признаться, что чуть ли не все женщины, с которыми мне приходилось встречаться, были всегда готовы, если бы им только дать волю, избить до полусмерти раба, имевшего несчастье не угодить им!

I never saw above a dozen women that wouldn't half kill a horse, or a servant, either, if they had their own way with them!-let alone a man."

- Все те же нелепые насмешки! - проговорила с обидой Мари. - Наша кузина - умная женщина, и она пришла к тому же заключению, что и я.

"There is no use in this shilly-shally way of yours, St. Clare!" said Marie. "Cousin is a woman of sense, and she sees it now, as plain as I do."

Мисс Офелия, как и любая хозяйка дома, способна была вспылить, заметив беспорядок, но слова Мари настолько не совпадали с ее взглядами, что она сразу остыла.

Miss Ophelia had just the capability of indignation that belongs to the thorough-paced housekeeper, and this had been pretty actively roused by the artifice and wastefulness of the child; in fact, many of my lady readers must own that they should have felt just so in her circumstances; but Marie's words went beyond her, and she felt less heat.

- Нет, я ни за что на свете не могла бы поступить с этим ребенком так жестоко, - сказала мисс Офелия. - Однако должна вам признаться, Огюстэн, что я попала в тупик: я учила ее как могла и умела; я до одури читала ей нотации, даже порола ее, наказывала разными способами. И ничего! Она сегодня такая же, какой была в первый день нашей встречи.

"I wouldn't have the child treated so, for the world," she said; "but, I am sure, Augustine, I don't know what to do. I've taught and taught; I've talked till I'm tired; I've whipped her; I've punished her in every way I can think of, and she's just what she was at first."

- Подойди-ка сюда, мартышка! - произнес Сен-Клер, подзывая к себе девочку.

"Come here, Tops, you monkey!" said St. Clare, calling the child up to him.

Топси подошла. Ее лукавые круглые глаза блестели, выражая какую-то смесь страха и озорства.

Topsy came up; her round, hard eyes glittering and blinking with a mixture of apprehensiveness and their usual odd drollery.

- Почему ты так ведешь себя? - спросил Сен-Клер, которого эта необыкновенная рожица всегда забавляла.

"What makes you behave so?" said St. Clare, who could not help being amused with the child's expression.

- Это все от злости, как говорит мисс Фелия, -покаянным тоном промолвила Топси.

"Spects it's my wicked heart," said Topsy, demurely; "Miss Feely says so."

- Разве ты не понимаешь, как много мисс Офелия сделала для тебя?

"Don't you see how much Miss Ophelia has done for you?

Она говорит, что делала все, что только мыслимо!

She says she has done everything she can think of."

- О мастер, конечно! Моя прежняя хозяйка тоже всегда так говорила.

"Lor, yes, Mas'r! old Missis used to say so, too.

Она только чуть побольнее порола меня, вырывала у меня волосы и била головой об дверь. Но это не помогало.

She whipped me a heap harder, and used to pull my har, and knock my head agin the door; but it didn't do me no good!

Мне кажется, если бы у меня выдрали даже все волосы по одному, все равно не помогло бы! Такая уж я скверная!

I spects, if they 's to pull every spire o' har out o' my head, it wouldn't do no good, neither,-I 's so wicked!

Да ведь мастер знает, что я негритянка, а мы уж все такие!

Laws! I 's nothin but a nigger, no ways!"

- Я не вижу никакого выхода и сдаюсь!.. - сказала мисс Офелия. - Я лучше отдам ее.

"Well, I shall have to give her up," said Miss Ophelia; "I can't have that trouble any longer." "Well, I'd just like to ask one question," said St. Clare. "What is it?" "Why, if your Gospel is not strong enough to save one heathen child, that you can have at home here, all to yourself, what's the use of sending one or two poor missionaries off with it among thousands of just such? I suppose this child is about a fair sample of what thousands of your heathen are."

Ева сидела молча, прислушиваясь к разговору. Поднявшись, она знаком предложила Топси следовать за ней.

Miss Ophelia did not make an immediate answer; and Eva, who had stood a silent spectator of the scene thus far, made a silent sign to Topsy to follow her.

В конце галереи находилась маленькая комнатка со стеклянной дверью, служившая Сен-Клеру читальней. Туда и направились обе девочки.

There was a little glass-room at the corner of the verandah, which St. Clare used as a sort of reading-room; and Eva and Topsy disappeared into this place.

- Я должен посмотреть, что надумала Ева, - сказал Сен-Клер и, стараясь неслышно ступать, подошел к стеклянной двери. Приподняв портьеру, он заглянул в комнату.

"What's Eva going about, now?" said St. Clare; "I mean to see." And, advancing on tiptoe, he lifted up a curtain that covered the glass-door, and looked in.

Затем, полуобернувшись и приложив палец к губам, он знаком подозвал мисс Офелию.

In a moment, laying his finger on his lips, he made a silent gesture to Miss Ophelia to come and look.

Обе девочки сидели на полу.

There sat the two children on the floor, with their side faces towards them.

На лице Топси, как и обычно, было выражение лукавства и безразличия. Ева, сидевшая против нее, казалась сильно взволнованной. В глазах ее блестели слезы.

Topsy, with her usual air of careless drollery and unconcern; but, opposite to her, Eva, her whole face fervent with feeling, and tears in her large eyes.

- Скажи, Топси, - проговорила она, - что заставляет тебя так вести себя?

"What does make you so bad, Topsy?

Почему ты не хочешь попробовать стать доброй?

Why won't you try and be good?

Разве ты никого не любишь?

Don't you love anybody, Topsy?"

- Мне некого любить! - ответила Топси. - Я люблю леденцы и больше ничего.

"Donno nothing 'bout love; I loves candy and sich, that's all," said Topsy.

- Но ведь ты любишь своего отца и свою мать?

"But you love your father and mother?"

- Нет у меня ни отца, ни матери! - с досадой сказала Топси. - Я ведь вам уже говорила, мисс Ева.

"Never had none, ye know. I telled ye that, Miss Eva."

- Да, да, - с грустью произнесла Ева. - Но нет ли у тебя брата, или сестры, или тети?

"O, I know," said Eva, sadly; "but hadn't you any brother, or sister, or aunt, or-"

- Нет у меня никого! Никого!

"No, none on 'em,-never had nothing nor nobody."

- И все-таки, если бы ты попробовала стать хорошей... ты бы могла, я знаю...

"But, Topsy, if you'd only try to be good, you might-"

- Сколько бы я ни старалась, я все равно останусь негритянкой! - сказала Топси. - Ах, если бы я могла содрать с себя шкуру и стать белой, тогда бы я попробовала!

"Couldn't never be nothin' but a nigger, if I was ever so good," said Topsy. "If I could be skinned, and come white, I'd try then."

- Но ведь тебя можно любить, хоть ты и черная, Топси.

"But people can love you, if you are black, Topsy.

Если б ты была доброй, мисс Офелия полюбила бы тебя.

Miss Ophelia would love you, if you were good."

В ответ прозвучал обычный короткий и резкий смешок.

Topsy gave the short, blunt laugh that was her common mode of expressing incredulity.

- Ты мне не веришь, Топси? - спросила Ева.

"Don't you think so?" said Eva.

- Ни капельки! Мисс Офелия не выносит меня потому, что я черная. Ей легче дотронуться до жабы, чем прикоснуться ко мне.

"No; she can't bar me, 'cause I'm a nigger!-she'd 's soon have a toad touch her!

Никто не может любить негров. А мне-то вообще все равно! - И Топси принялась насвистывать.

There can't nobody love niggers, and niggers can't do nothin'! I don't care," said Topsy, beginning to whistle.

- Топси, бедненькая, но ведь я тебя люблю, -проговорила Ева. Она положила свою исхудалую ручку на плечо Топси. - Да, я тебя люблю, -продолжала она, - потому что у тебя нет ни отца, ни матери, ни друзей... потому что ты несчастная маленькая девочка, которую все обижают.

"O, Topsy, poor child, I love you!" said Eva, with a sudden burst of feeling, and laying her little thin, white hand on Topsy's shoulder; "I love you, because you haven't had any father, or mother, or friends;-because you've been a poor, abused child!

Я тебя люблю и хочу, чтобы ты стала доброй!

I love you, and I want you to be good.

Знаешь, Топси, я очень больна и, кажется, проживу недолго... и вот я бы хотела, чтобы ты попробовала стать доброй хотя бы из любви ко мне. Мне ведь так недолго осталось быть вместе с вами!

I am very unwell, Topsy, and I think I shan't live a great while; and it really grieves me, to have you be so naughty. I wish you would try to be good, for my sake;-it's only a little while I shall be with you."

Слезы неожиданно появились в круглых глазах маленькой негритянки и закапали на руку Евы.

The round, keen eyes of the black child were overcast with tears;-large, bright drops rolled heavily down, one by one, and fell on the little white hand. Yes, in that moment, a ray of real belief, a ray of heavenly love, had penetrated the darkness of her heathen soul!

Уронив голову на колени, Топси зарыдала.

She laid her head down between her knees, and wept and sobbed,-while the beautiful child, bending over her, looked like the picture of some bright angel stooping to reclaim a sinner.

- Бедная Топси, - шептала Ева.

"Poor Topsy!" said Eva, "don't you know that Jesus loves all alike? He is just as willing to love you, as me. He loves you just as I do,-only more, because he is better. He will help you to be good; and you can go to Heaven at last, and be an angel forever, just as much as if you were white. Only think of it, Topsy!-you can be one of those spirits bright, Uncle Tom sings about."

- Дорогая моя мисс Ева, - лепетала Топси сквозь слезы, - я попробую, непременно попробую быть хорошей... До сих пор мне было все равно...

"O, dear Miss Eva, dear Miss Eva!" said the child; "I will try, I will try; I never did care nothin' about it before."

Сен-Клер опустил портьеру.

St. Clare, at this instant, dropped the curtain.

- Она напоминает мне мою мать, - сказал он, обращаясь к мисс Офелии.

"It puts me in mind of mother," he said to Miss Ophelia. "It is true what she told me; if we want to give sight to the blind, we must be willing to do as Christ did,-call them to us, and put our hands on them."

- У меня всегда было предубеждение против негров, - тихо прошептала мисс Офелия, - я не могла вынести, чтобы этот ребенок прикасался ко мне, но я не думала, что она это замечает.

"I've always had a prejudice against negroes," said Miss Ophelia, "and it's a fact, I never could bear to have that child touch me; but, I don't think she knew it."

- Не надейтесь скрыть от ребенка хотя бы затаенную неприязнь, - сказал Сен-Клер. -Осыпайте его подарками, доставляйте любые удовольствия, это не пробудит в нем ни малейшего чувства благодарности, если он при этом будет ощущать то отвращение, которым вы полны.

"Trust any child to find that out," said St. Clare; "there's no keeping it from them. But I believe that all the trying in the world to benefit a child, and all the substantial favors you can do them, will never excite one emotion of gratitude, while that feeling of repugnance remains in the heart;-it's a queer kind of a fact,-but so it is."

- Не знаю, как я сумею справиться с собой, -проговорила мисс Офелия. - Они мне неприятны, а особенно эта девочка... Как преодолеть это чувство?

"I don't know how I can help it," said Miss Ophelia; "they are disagreeable to me,-this child in particular,-how can I help feeling so?"

- Берите пример с Евы.

"Eva does, it seems."

- О, Ева! У нее такое любящее сердце!

"Well, she's so loving!

Хотела бы я быть такой, как она... Она живой урок...

After all, though, she's no more than Christ-like," said Miss Ophelia; "I wish I were like her. She might teach me a lesson." "It wouldn't be the first time a little child had been used to instruct an old disciple, if it were so," said St. Clare.

Глава XXVI

CHAPTER XXVI

Смерть

Death Weep not for those whom the veil of the tomb, In life's early morning, hath hid from our eyes. [19]

Спальня Евы была большая и светлая.

Eva's bed-room was a spacious apartment, which, like all the other rooms in the house, opened on to the broad verandah.

Как и все остальные комнаты в доме, она выходила на веранду и сообщалась со спальней ее родителей и с комнатой мисс Офелии.

The room communicated, on one side, with her father and mother's apartment; on the other, with that appropriated to Miss Ophelia.

Сен-Клер обставил комнату дочери в соответствии со вкусом ее обитательницы.

St. Clare had gratified his own eye and taste, in furnishing this room in a style that had a peculiar keeping with the character of her for whom it was intended.

Окна были затянуты белой и розовой кисеей. По кайме ковра были вытканы листья и розовые бутоны, в центре была изображена охапка распустившихся роз.

The windows were hung with curtains of rose-colored and white muslin, the floor was spread with a matting which had been ordered in Paris, to a pattern of his own device, having round it a border of rose-buds and leaves, and a centre-piece with full-flown roses.

Кровать, стулья и кушетки были из бамбука, причудливой и приятной формы.

The bedstead, chairs, and lounges, were of bamboo, wrought in peculiarly graceful and fanciful patterns.

У изголовья кровати, на алебастровой колонке, возвышалась изящная статуэтка с миртовым венком в руках.

Over the head of the bed was an alabaster bracket, on which a beautiful sculptured angel stood, with drooping wings, holding out a crown of myrtle-leaves.

К венку был прикреплен розовый кисейный полог, предохранявший от москитов, - вещь, необходимая в этих краях.

From this depended, over the bed, light curtains of rose-colored gauze, striped with silver, supplying that protection from mosquitos which is an indispensable addition to all sleeping accommodation in that climate.

Прелестные бамбуковые кушетки были устланы розовыми шелковыми подушками.

The graceful bamboo lounges were amply supplied with cushions of rose-colored damask, while over them, depending from the hands of sculptured figures, were gauze curtains similar to those of the bed.

Середину комнаты занимал стол, на котором стояла белая мраморная ваза, высеченная в форме лилии, окруженной бутонами. Она всегда была наполнена цветами.

A light, fanciful bamboo table stood in the middle of the room, where a Parian vase, wrought in the shape of a white lily, with its buds, stood, ever filled with flowers.

На этом же столе лежали книги Евы и стоял письменный прибор из резной слоновой кости.

On this table lay Eva's books and little trinkets, with an elegantly wrought alabaster writing-stand, which her father had supplied to her when he saw her trying to improve herself in writing.

На полочке камина стояли две мраморные вазы, которые Том ежедневно наполнял свежими цветами.

There was a fireplace in the room, and on the marble mantle above stood a beautifully wrought statuette of Jesus receiving little children, and on either side marble vases, for which it was Tom's pride and delight to offer bouquets every morning.

На стенах висело несколько хороших картин, изображавших детей в различных позах.

Two or three exquisite paintings of children, in various attitudes, embellished the wall.

Одним словом, все было убрано так, чтобы глаз мог в любую минуту остановиться на предмете, вызывающем только светлые и радостные мысли.

In short, the eye could turn nowhere without meeting images of childhood, of beauty, and of peace. Those little eyes never opened, in the morning light, without falling on something which suggested to the heart soothing and beautiful thoughts.

Улучшение здоровья, придававшее девочке в течение нескольких последних дней силы, оказалось обманчивым. Все реже и реже слышался шум ее легких шагов на веранде. Зато чаще можно было ее видеть лежащей в шезлонге у открытого окна. Взор ее глубоких, задумчивых глаз был устремлен на озеро, воды которого мерно колыхались.

The deceitful strength which had buoyed Eva up for a little while was fast passing away; seldom and more seldom her light footstep was heard in the verandah, and oftener and oftener she was found reclined on a little lounge by the open window, her large, deep eyes fixed on the rising and falling waters of the lake.

Как-то после полудня Ева лежала у окна, полураскрыв книгу. Ее прозрачные пальцы рассеянно перелистывали страницы. Внезапно до нее донесся раздраженный голос матери, в котором звучали визгливые ноты.

It was towards the middle of the afternoon, as she was so reclining,-her Bible half open, her little transparent fingers lying listlessly between the leaves,-suddenly she heard her mother's voice, in sharp tones, in the verandah.

- Что это такое? Как ты смеешь!

"What now, you baggage!-what new piece of mischief!

Ты оборвала все мои цветы! - кричала миссис Сен-Клер. Ева услышала хлесткий звук пощечины.

You've been picking the flowers, hey?" and Eva heard the sound of a smart slap.

- Но, мэ-эм, это для мисс Евы! - послышался ответ, и Ева узнала голос Топси.

"Law, Missis! they 's for Miss Eva," she heard a voice say, which she knew belonged to Topsy.

- "Для мисс Евы"!

"Miss Eva!

Оправдание, нечего сказать! Очень ей нужны твои цветы! Вон отсюда, чумазая ты дрянь!

A pretty excuse!-you suppose she wants your flowers, you good-for-nothing nigger! Get along off with you!"

Ева быстро поднялась с кресла и вышла на веранду.

In a moment, Eva was off from her lounge, and in the verandah.

- О мама! Мне так нужны эти цветы! - с волнением проговорила она. - Дайте их мне.

"O, don't, mother! I should like the flowers; do give them to me; I want them!"

- К чему? Твоя комната и так полна цветов!

"Why, Eva, your room is full now."

- А мне все мало!

"I can't have too many," said Eva.

Топси, дай сюда цветы!

"Topsy, do bring them here."

Топси, стоявшая, печально опустив голову, подошла к Еве и протянула ей цветы, взглянув на нее робким и застенчивым взглядом.

Topsy, who had stood sullenly, holding down her head, now came up and offered her flowers. She did it with a look of hesitation and bashfulness, quite unlike the eldrich boldness and brightness which was usual with her.

- Какой прелестный букет! - сказала Ева, перебирая ярко-красную герань и белые японские розы с блестящими, словно лакированными листьями. - Ты просто мастерица делать букеты.

"It's a beautiful bouquet!" said Eva, looking at it. It was rather a singular one,-a brilliant scarlet geranium, and one single white japonica, with its glossy leaves. It was tied up with an evident eye to the contrast of color, and the arrangement of every leaf had carefully been studied. Topsy looked pleased, as Eva said,-"Topsy, you arrange flowers very prettily.

Погляди, вон та ваза пустая... Я хотела бы, чтобы ты каждый день приносила и ставила в нее свежие цветы. Топси сразу повеселела.

Here," she said, "is this vase I haven't any flowers for. I wish you'd arrange something every day for it."

- Новый каприз! - произнесла миссис Сен-Клер. -Зачем это тебе?

"Well, that's odd!" said Marie. "What in the world do you want that for?"

- Оставь, мама, неужели ты против того, чтобы Топси приносила мне цветы? Скажи, неужели против?

"Never mind, mamma; you'd as lief as not Topsy should do it,-had you not?"

- Как хочешь, дорогая, как хочешь!

"Of course, anything you please, dear!

Топси! Ты слышала, что сказала мисс Ева? Исполни ее желание!

Topsy, you hear your young mistress;-see that you mind."

Топси поклонилась и, опустив глаза, медленно удалилась. Ева заметила, как по ее черной щеке скатилась слеза.

Topsy made a short courtesy, and looked down; and, as she turned away, Eva saw a tear roll down her dark cheek.

- Вот видишь, мама, я знала, что Топси хотела доставить мне удовольствие.

"You see, mamma, I knew poor Topsy wanted to do something for me," said Eva to her mother.

- Глупости! Она стремится делать одни только гадости.

"O, nonsense! it's only because she likes to do mischief.

Она знает, что нельзя трогать цветы, и нарочно трогает. Вот и все!

She knows she mustn't pick flowers,-so she does it; that's all there is to it.

Но если тебе это нравится - пусть! Ева, утомленная, снова легла на кушетку.

But, if you fancy to have her pluck them, so be it." "Mamma, I think Topsy is different from what she used to be; she's trying to be a good girl." "She'll have to try a good while before she gets to be good," said Marie, with a careless laugh. "Well, you know, mamma, poor Topsy! everything has always been against her." "Not since she's been here, I'm sure. If she hasn't been talked to, and preached to, and every earthly thing done that anybody could do;-and she's just so ugly, and always will be; you can't make anything of the creature!" "But, mamma, it's so different to be brought up as I've been, with so many friends, so many things to make me good and happy; and to be brought up as she's been, all the time, till she came here!" "Most likely," said Marie, yawning,-"dear me, how hot it is!" "Mamma, you believe, don't you, that Topsy could become an angel, as well as any of us, if she were a Christian?" "Topsy! what a ridiculous idea! Nobody but you would ever think of it. I suppose she could, though." "But, mamma, isn't God her father, as much as ours? Isn't Jesus her Saviour?" "Well, that may be. I suppose God made everybody," said Marie. "Where is my smelling-bottle?" "It's such a pity,-oh! such a pity!" said Eva, looking out on the distant lake, and speaking half to herself. "What's a pity?" said Marie. "Why, that any one, who could be a bright angel, and live with angels, should go all down, down down, and nobody help them!-oh dear!" "Well, we can't help it; it's no use worrying, Eva! I don't know what's to be done; we ought to be thankful for our own advantages." "I hardly can be," said Eva, "I'm so sorry to think of poor folks that haven't any." "That's odd enough," said Marie;-"I'm sure my religion makes me thankful for my advantages."

- Мама, - проговорила она после некоторого молчания, - мне хотелось бы обрезать мои волосы.

"Mamma," said Eva, "I want to have some of my hair cut off,-a good deal of it."

- Зачем?

"What for?" said Marie.

- Я хочу подарить их на память моим друзьям... пока я могу это сделать сама.

"Mamma, I want to give some away to my friends, while I am able to give it to them myself.

Пожалуйста, попроси кузину обрезать их.

Won't you ask aunty to come and cut it for me?"

Мари позвала мисс Офелию.

Marie raised her voice, and called Miss Ophelia, from the other room.

Когда она вошла, девочка, встряхнув свои длинные темно-золотистые косы так, что они рассыпались у нее по плечам, весело сказала:

The child half rose from her pillow as she came in, and, shaking down her long golden-brown curls, said, rather playfully,

- Подойдите сюда, кузина, и остригите овечку!

"Come aunty, shear the sheep!"

- Что это такое? - воскликнул Сен-Клер, неожиданно входя в комнату.

"What's that?" said St. Clare, who just then entered with some fruit he had been out to get for her.

- Папа, я попросила кузину отрезать часть моих волос. Их слишком много у меня, и от их тяжести болит голова.

"Papa, I just want aunty to cut off some of my hair;-there's too much of it, and it makes my head hot.

Потом, мне хочется несколько прядок подарить...

Besides, I want to give some of it away." Miss Ophelia came, with her scissors.

- Только осторожно, кузина! - взмолился Сен-Клер. - Срезайте сзади, там не так будет заметно.

"Take care,-don't spoil the looks of it!" said her father; "cut underneath, where it won't show.

Локоны Евы - моя гордость!

Eva's curls are my pride."

- О папочка! - с грустью сказала девочка.

"O, papa!" said Eva, sadly.

Затем она движением руки подозвала отца. Сен-Клер сел возле нее.

"Yes, and I want them kept handsome against the time I take you up to your uncle's plantation, to see Cousin Henrique," said St. Clare, in a gay tone. "I shall never go there, papa;-I am going to a better country. O, do believe me! Don't you see, papa, that I get weaker, every day?" "Why do you insist that I shall believe such a cruel thing, Eva?" said her father. "Only because it is true, papa: and, if you will believe it now, perhaps you will get to feel about it as I do." St. Clare closed his lips, and stood gloomily eying the long, beautiful curls, which, as they were separated from the child's head, were laid, one by one, in her lap. She raised them up, looked earnestly at them, twined them around her thin fingers, and looked from time to time, anxiously at her father. "It's just what I've been foreboding!" said Marie; "it's just what has been preying on my health, from day to day, bringing me downward to the grave, though nobody regards it. I have seen this, long. St. Clare, you will see, after a while, that I was right." "Which will afford you great consolation, no doubt!" said St. Clare, in a dry, bitter tone. Marie lay back on a lounge, and covered her face with her cambric handkerchief. Eva's clear blue eye looked earnestly from one to the other. It was the calm, comprehending gaze of a soul half loosed from its earthly bonds; it was evident she saw, felt, and appreciated, the difference between the two. She beckoned with her hand to her father. He came and sat down by her.

- Папа, - сказала она, - я слабею с каждым днем. Я знаю, что меня скоро не станет... Мне хотелось бы поговорить с тобой... откладывать дальше нельзя.

"Papa, my strength fades away every day, and I know I must go. There are some things I want to say and do,-that I ought to do; and you are so unwilling to have me speak a word on this subject. But it must come; there's no putting it off.

Поговорим сейчас?

Do be willing I should speak now!"

- Хорошо, дорогая моя, - прошептал Сен-Клер, одной рукой закрывая глаза, а другой сжимая руку дочери.

"My child, I am willing!" said St. Clare, covering his eyes with one hand, and holding up Eva's hand with the other.

- Я хочу, чтобы сюда собрались все наши домашние.

"Then, I want to see all our people together.

Я должна кое-что сказать им...

I have some things I must say to them," said Eva.

- Хорошо, - глухо произнес Сен-Клер.

"Well," said St. Clare, in a tone of dry endurance.

Мисс Офелия созвала слуг, и скоро все собрались в комнате Евы.

Miss Ophelia despatched a messenger, and soon the whole of the servants were convened in the room.

Ева лежала, откинувшись на подушки. Распустившиеся волосы рассыпались по ее плечам. Лихорадочный румянец резко выделялся на прозрачно-бледном лице. Большие грустные глаза задумчиво остановились на каждом из присутствующих.

Eva lay back on her pillows; her hair hanging loosely about her face, her crimson cheeks contrasting painfully with the intense whiteness of her complexion and the thin contour of her limbs and features, and her large, soul-like eyes fixed earnestly on every one. The servants were struck with a sudden emotion. The spiritual face, the long locks of hair cut off and lying by her, her father's averted face, and Marie's sobs, struck at once upon the feelings of a sensitive and impressible race; and, as they came in, they looked one on another, sighed, and shook their heads.

В комнате царило глубокое молчание.

There was a deep silence, like that of a funeral. Eva raised herself, and looked long and earnestly round at every one.

Все казались опечаленными тяжелым предчувствием.

All looked sad and apprehensive.

Женщины закрывали лица передниками.

Many of the women hid their faces in their aprons.

- Я просила вас прийти, друзья мои, - заговорила Ева, приподнимаясь, - потому что я всех вас люблю и мне хочется кое-что сказать вам на прощание...

"I sent for you all, my dear friends," said Eva, "because I love you. I love you all; and I have something to say to you, which I want you always to remember... I am going to leave you. In a few more weeks you will see me no more-"

Ее прервали вздохи, плач и жалобные причитания, раздавшиеся со всех сторон.

Here the child was interrupted by bursts of groans, sobs, and lamentations, which broke from all present, and in which her slender voice was lost entirely.

Она немного помолчала и затем продолжала с такой торжественной серьезностью, которая заставила всех замолкнуть:

She waited a moment, and then, speaking in a tone that checked the sobs of all, she said, "If you love me, you must not interrupt me so. Listen to what I say. I want to speak to you about your souls... Many of you, I am afraid, are very careless. You are thinking only about this world. I want you to remember that there is a beautiful world, where Jesus is. I am going there, and you can go there. It is for you, as much as me. But, if you want to go there, you must not live idle, careless, thoughtless lives. You must be Christians. You must remember that each one of you can become angels, and be angels forever... If you want to be Christians, Jesus will help you. You must pray to him; you must read-" The child checked herself, looked piteously at them, and said, sorrowfully, "O dear! you can't read-poor souls!" and she hid her face in the pillow and sobbed, while many a smothered sob from those she was addressing, who were kneeling on the floor, aroused her. "Never mind," she said, raising her face and smiling brightly through her tears, "I have prayed for you; and I know Jesus will help you, even if you can't read. Try all to do the best you can; pray every day; ask Him to help you, and get the Bible read to you whenever you can; and I think I shall see you all in heaven." "Amen," was the murmured response from the lips of Tom and Mammy, and some of the elder ones, who belonged to the Methodist church. The younger and more thoughtless ones, for the time completely overcome, were sobbing, with their heads bowed upon their knees.

- Я знаю, что вы меня тоже любите...

"I know," said Eva, "you all love me."

- О да, да! Все!

"Yes; oh, yes! indeed we do!

Дорогая, маленькая мисс! - почти разом сорвалось со всех уст.

Lord bless her!" was the involuntary answer of all.

- Я знаю это, чувствую всем сердцем, -продолжала девочка. - Все вы до единого были добры ко мне. И мне хочется кое-что подарить вам, что заставит вас вспомнить обо мне. Каждому из вас я дам по одному своему локону...

"Yes, I know you do! There isn't one of you that hasn't always been very kind to me; and I want to give you something that, when you look at, you shall always remember me, I'm going to give all of you a curl of my hair; and, when you look at it, think that I loved you and am gone to heaven, and that I want to see you all there."

Невозможно описать эту сцену: плача и рыдая, слуги окружили Еву, получая из ее рук последний знак любви.

It is impossible to describe the scene, as, with tears and sobs, they gathered round the little creature, and took from her hands what seemed to them a last mark of her love. They fell on their knees; they sobbed, and prayed, and kissed the hem of her garment; and the elder ones poured forth words of endearment, mingled in prayers and blessings, after the manner of their susceptible race.

Мисс Офелия, опасавшаяся слишком сильного впечатления, которое эта сцена должна была произвести на больную, постепенно одного за другим выпроваживала всех слуг.

As each one took their gift, Miss Ophelia, who was apprehensive for the effect of all this excitement on her little patient, signed to each one to pass out of the apartment.

Остались только Том и Мэмми.

At last, all were gone but Tom and Mammy.

- Дядя Том, - сказала Ева, - вот этот самый красивый локон я оставила для тебя... А ты, милая, добрая, ласковая моя Мэмми, - произнесла она, в порыве нежности обхватив шею негритянки, - я знаю, тебе будет трудно расстаться со мной...

"Here, Uncle Tom," said Eva, "is a beautiful one for you. O, I am so happy, Uncle Tom, to think I shall see you in heaven,-for I'm sure I shall; and Mammy,-dear, good, kind Mammy!" she said, fondly throwing her arms round her old nurse,-"I know you'll be there, too."

- О мисс Ева, мисс Ева! Как же я буду жить без вас? - пролепетала преданная женщина и разразилась бурными рыданиями.

"O, Miss Eva, don't see how I can live without ye, no how!" said the faithful creature. "'Pears like it's just taking everything off the place to oncet!" and Mammy gave way to a passion of grief.

Мисс Офелия мягко выпроводила Тома и Мэмми на веранду. Она повернулась к кровати, полагая, что уже больше никого не осталось в комнате, и неожиданно увидела Топси.

Miss Ophelia pushed her and Tom gently from the apartment, and thought they were all gone; but, as she turned, Topsy was standing there.

- Откуда ты взялась, гадкая девчонка? - резко спросила она.

"Where did you start up from?" she said, suddenly.

- Я была здесь, - проговорила Топси, утирая глаза. - О мисс Ева! Я была такая злая... Но неужели вы мне ничего не дадите?

"I was here," said Topsy, wiping the tears from her eyes. "O, Miss Eva, I've been a bad girl; but won't you give me one, too?"

- Что ты, что ты, бедная моя Топси! - тихо сказала Ева. - Я и тебе тоже дам локон.

"Yes, poor Topsy! to be sure, I will.

Каждый раз, когда ты взглянешь на него, ты вспомнишь, что я тебя любила и желала тебе добра...

There-every time you look at that, think that I love you, and wanted you to be a good girl!"

- О мисс Ева!.. - Топси закрыла лицо передником.

"O, Miss Eva, I is tryin!" said Topsy, earnestly; "but, Lor, it's so hard to be good! 'Pears like I an't used to it, no ways!" "Jesus knows it, Topsy; he is sorry for you; he will help you."

Мисс Офелия молча увела ее из комнаты.

Topsy, with her eyes hid in her apron, was silently passed from the apartment by Miss Ophelia; but, as she went, she hid the precious curl in her bosom.

Когда они ушли, Ева тихо коснулась руки отца.

All being gone, Miss Ophelia shut the door. That worthy lady had wiped away many tears of her own, during the scene; but concern for the consequence of such an excitement to her young charge was uppermost in her mind. St. Clare had been sitting, during the whole time, with his hand shading his eyes, in the same attitude. When they were all gone, he sat so still.

- Папа...

"Papa!" said Eva, gently, laying her hand on his.

Сен-Клер вздрогнул.

He gave a sudden start and shiver; but made no answer.

- Дорогой мой папа, - повторила Ева.

"Dear papa!" said Eva.

- Нет, нет, не могу! - почти вскрикнул Сен-Клер, поднимаясь с кресла. - Мне не вынести этой муки!

"I cannot," said St. Clare, rising, "I cannot have it so!

Небо слишком жестоко поразило меня! В голосе его послышалась нестерпимая горечь.

The Almighty hath dealt very bitterly with me!" and St. Clare pronounced these words with a bitter emphasis, indeed. "Augustine! has not God a right to do what he will with his own?" said Miss Ophelia. "Perhaps so; but that doesn't make it any easier to bear," said he, with a dry, hard, tearless manner, as he turned away.

- Папа, - воскликнула Ева, - ты разрываешь мне сердце! - Она бросилась отцу на шею и так горько разрыдалась, что перепугала всех.

"Papa, you break my heart!" said Eva, rising and throwing herself into his arms; "you must not feel so!" and the child sobbed and wept with a violence which alarmed them all, and turned her father's thoughts at once to another channel.

- Ева, маленькая моя, успокойся, успокойся! -повторял Сен-Клер. - Не огорчайся, не плачь... Видишь, я уже успокоился...

"There, Eva,-there, dearest! Hush! hush! I was wrong; I was wicked. I will feel any way, do any way,-only don't distress yourself; don't sob so. I will be resigned; I was wicked to speak as I did."

Девочка прильнула к груди отца, и он, склонившись, старался утешить ее ласковыми словами.

Eva soon lay like a wearied dove in her father's arms; and he, bending over her, soothed her by every tender word he could think of.

Мари поднялась и выбежала из комнаты.

Marie rose and threw herself out of the apartment into her own, when she fell into violent hysterics.

- Ты мне не подарила локона, - произнес Сен-Клер с печальной укоризной.

"You didn't give me a curl, Eva," said her father, smiling sadly.

- Вот все эти для тебя и для мамы, - сказала Ева, тряхнув головой. - И доброй кузине Офелии вы тоже дайте... Но этим бедным, несчастным людям я хотела подарить мои локоны сама, чтобы о них потом не забыли.

"They are all yours, papa," said she, smiling-"yours and mamma's; and you must give dear aunty as many as she wants. I only gave them to our poor people myself, because you know, papa, they might be forgotten when I am gone, and because I hoped it might help them remember... You are a Christian, are you not, papa?" said Eva, doubtfully. "Why do you ask me?" "I don't know. You are so good, I don't see how you can help it." "What is being a Christian, Eva?" "Loving Christ most of all," said Eva. "Do you, Eva?" "Certainly I do." "You never saw him," said St. Clare. "That makes no difference," said Eva. "I believe him, and in a few days I shall see him;" and the young face grew fervent, radiant with joy. St. Clare said no more. It was a feeling which he had seen before in his mother; but no chord within vibrated to it.

Ева быстро угасала. Нельзя было больше обманывать себя, надеяться.

Eva, after this, declined rapidly; there was no more any doubt of the event; the fondest hope could not be blinded.

Ее спальня превратилась в комнату тяжело больной. Днем и ночью мисс Офелия неутомимо выполняла обязанности внимательной сиделки. Только теперь, в эти горестные дни, Сен-Клеры могли оценить ее по достоинству.

Her beautiful room was avowedly a sick room; and Miss Ophelia day and night performed the duties of a nurse,-and never did her friends appreciate her value more than in that capacity.

У нее были такие необыкновенно ловкие руки, такой внимательный глаз! У нее была ясная голова, и она никогда не терялась, ничего не забывала, ничем не пренебрегала, не ошибалась.

With so well-trained a hand and eye, such perfect adroitness and practice in every art which could promote neatness and comfort, and keep out of sight every disagreeable incident of sickness,-with such a perfect sense of time, such a clear, untroubled head, such exact accuracy in remembering every prescription and direction of the doctors,-she was everything to him.

Если раньше многие, пожимая плечами, посмеивались над ее странностями и смешными привычками, так сильно отличавшимися от беззаботной лени южан, то теперь им пришлось признать, что в данной обстановке она оказывалась самым нужным и ценным человеком.

They who had shrugged their shoulders at her little peculiarities and setnesses, so unlike the careless freedom of southern manners, acknowledged that now she was the exact person that was wanted.

Том много времени проводил с Евой.

Uncle Tom was much in Eva's room.

Нервы девочки были возбуждены. Ее успокаивало, когда ее носили на руках по комнате, и Том был счастлив, что мог, уложив девочку на подушку, носить ее по веранде. Если освежающий ветерок дул со стороны озера и Ева чувствовала себя лучше, он выходил с нею в сад и прохаживался, держа ее на руках, в тени апельсиновых деревьев или же усаживался где-нибудь и пел ей старинные песни.

The child suffered much from nervous restlessness, and it was a relief to her to be carried; and it was Tom's greatest delight to carry her little frail form in his arms, resting on a pillow, now up and down her room, now out into the verandah; and when the fresh sea-breezes blew from the lake,-and the child felt freshest in the morning,-he would sometimes walk with her under the orange-trees in the garden, or, sitting down in some of their old seats, sing to her their favorite old hymns.

Иногда ее носил Сен-Клер, но он был менее силен, чем Том, и быстро уставал. Тогда Ева говорила ему:

Her father often did the same thing; but his frame was slighter, and when he was weary, Eva would say to him,

- Папа, пусть Том поносит меня... это его не утомляет.

"O, papa, let Tom take me. Poor fellow! it pleases him; and you know it's all he can do now, and he wants to do something!" "So do I, Eva!" said her father. "Well, papa, you can do everything, and are everything to me. You read to me,-you sit up nights,-and Tom has only this one thing, and his singing; and I know, too, he does it easier than you can. He carries me so strong!"

Но не один Том стремился хоть что-нибудь сделать для больной.

The desire to do something was not confined to Tom.

Все слуги были полны тем же желанием, и каждый в меру своих сил и умения что-нибудь делал для Евы.

Every servant in the establishment showed the same feeling, and in their way did what they could.

Сердце бедной Мэмми рвалось к ее дорогой маленькой хозяйке, но у нее не было случая услужить ей. Миссис Сен-Клер объявила, что она совершенно лишилась сна. При ее характере было вполне понятно, что она не давала спать никому из окружающих.

Poor Mammy's heart yearned towards her darling; but she found no opportunity, night or day, as Marie declared that the state of her mind was such, it was impossible for her to rest; and, of course, it was against her principles to let any one else rest.

Раз двадцать за ночь она заставляла Мэмми подниматься и растирать ей ноги, освежать лоб холодной водой или отыскивать завалившийся куда-нибудь носовой платок, посылала ее посмотреть, что означает шорох в комнате Евы, опустить занавеску, так как слишком много света, или раздвинуть полог, так как ей темно. Если же днем Мэмми пыталась урвать хоть минуту, чтобы поухаживать за своей любимицей, Мари изыскивала тысячу способов занять ее своей собственной особой. Только украдкой удавалось Мэмми взглянуть на больную, шепнуть ей ласковое слово.

Twenty times in a night, Mammy would be roused to rub her feet, to bathe her head, to find her pocket-handkerchief, to see what the noise was in Eva's room, to let down a curtain because it was too light, or to put it up because it was too dark; and, in the daytime, when she longed to have some share in the nursing of her pet, Marie seemed unusually ingenious in keeping her busy anywhere and everywhere all over the house, or about her own person; so that stolen interviews and momentary glimpses were all she could obtain.

Том был единственным из всех, кого девочка посвящала в свои мысли.

"I feel it my duty to be particularly careful of myself, now," she would say, "feeble as I am, and with the whole care and nursing of that dear child upon me."

Она говорила ему то, что не решалась сказать отцу из опасения огорчить его.

"Indeed, my dear," said St. Clare, "I thought our cousin relieved you of that." "You talk like a man, St. Clare,-just as if a mother could be relieved of the care of a child in that state; but, then, it's all alike,-no one ever knows what I feel! I can't throw things off, as you do." St. Clare smiled. You must excuse him, he couldn't help it,-for St. Clare could smile yet. For so bright and placid was the farewell voyage of the little spirit,-by such sweet and fragrant breezes was the small bark borne towards the heavenly shores,-that it was impossible to realize that it was death that was approaching. The child felt no pain,-only a tranquil, soft weakness, daily and almost insensibly increasing; and she was so beautiful, so loving, so trustful, so happy, that one could not resist the soothing influence of that air of innocence and peace which seemed to breathe around her. St. Clare found a strange calm coming over him. It was not hope,-that was impossible; it was not resignation; it was only a calm resting in the present, which seemed so beautiful that he wished to think of no future. It was like that hush of spirit which we feel amid the bright, mild woods of autumn, when the bright hectic flush is on the trees, and the last lingering flowers by the brook; and we joy in it all the more, because we know that soon it will all pass away. The friend who knew most of Eva's own imaginings and foreshadowings was her faithful bearer, Tom. To him she said what she would not disturb her father by saying. To him she imparted those mysterious intimations which the soul feels, as the cords begin to unbind, ere it leaves its clay forever.

Том не ночевал больше у себя в комнате. Все ночи он проводил на веранде, у дверей Евы, чтобы сразу отозваться на малейший зов.

Tom, at last, would not sleep in his room, but lay all night in the outer verandah, ready to rouse at every call.

- Том, - произнесла мисс Офелия, застав его однажды ночью на веранде, - что за странная привычка спать на полу!

"Uncle Tom, what alive have you taken to sleeping anywhere and everywhere, like a dog, for?" said Miss Ophelia.

Мне казалось, что вы любите порядок и спите в кровати, как все порядочные люди...

"I thought you was one of the orderly sort, that liked to lie in bed in a Christian way."

- Так оно и есть, мисс Офелия, но сейчас...

"I do, Miss Feely," said Tom, mysteriously. "I do, but now-"

- Что сейчас?

"Well, what now?"

- Сейчас надо быть наготове... Только тише, чтобы не услышал мастер Сен-Клер.

"We mustn't speak loud; Mas'r St. Clare won't hear on 't; but Miss Feely, you know there must be somebody watchin' for the bridegroom."

- Я вас не понимаю, Том.

"What do you mean, Tom?" "You know it says in Scripture, 'At midnight there was a great cry made. Behold, the bridegroom cometh.'

- Я жду каждую ночь... Если что случится...

That's what I'm spectin now, every night, Miss Feely,-and I couldn't sleep out o' hearin, no ways."

- Почему это приходит вам на ум, Том?

"Why, Uncle Tom, what makes you think so?"

Разве мисс Ева говорила вам, что ей хуже?

"Miss Eva, she talks to me. The Lord, he sends his messenger in the soul. I must be thar, Miss Feely; for when that ar blessed child goes into the kingdom, they'll open the door so wide, we'll all get a look in at the glory, Miss Feely." "Uncle Tom, did Miss Eva say she felt more unwell than usual tonight?"

- Нет, но сегодня утром она сказала, что час ее приближается...

"No; but she telled me, this morning, she was coming nearer,-thar's them that tells it to the child, Miss Feely. It's the angels,-'it's the trumpet sound afore the break o' day,'" said Tom, quoting from a favorite hymn.

Разговор этот между Томом и мисс Офелией происходил около одиннадцати часов вечера, в то время, когда, закончив все приготовления к ночи, мисс Офелия собиралась задвинуть засов у наружной двери.

This dialogue passed between Miss Ophelia and Tom, between ten and eleven, one evening, after her arrangements had all been made for the night, when, on going to bolt her outer door, she found Tom stretched along by it, in the outer verandah.

Мисс Офелия не была ни чересчур впечатлительна, ни чрезмерно нервна, но взволнованная торжественность, с которой Том произнес эти слова, поразила ее.

She was not nervous or impressible; but the solemn, heart-felt manner struck her.

Ева весь этот день была как-то необычайно весела и оживленна. Она долго сидела в кровати, разглядывая всякие безделушки и называя тех из своих друзей, которым они должны быть подарены. Она была бодрее, разговорчивей.

Eva had been unusually bright and cheerful, that afternoon, and had sat raised in her bed, and looked over all her little trinkets and precious things, and designated the friends to whom she would have them given; and her manner was more animated, and her voice more natural, than they had known it for weeks.

Вечером, глядя на нее, отец заметил, что еще ни разу за все время болезни ей не было так хорошо, и, поцеловав ее перед уходом, тихо сказал, обращаясь к Офелии: - Кто знает, кузина, может быть, нам еще удастся спасти ее... Еве, безусловно, стало лучше... В этот вечер, впервые за последние недели, он вышел из ее комнаты с более легким сердцем.

Her father had been in, in the evening, and had said that Eva appeared more like her former self than ever she had done since her sickness; and when he kissed her for the night, he said to Miss Ophelia,-"Cousin, we may keep her with us, after all; she is certainly better;" and he had retired with a lighter heart in his bosom than he had had there for weeks. But at midnight,-strange, mystic hour!-when the veil between the frail present and the eternal future grows thin,-then came the messenger! There was a sound in that chamber, first of one who stepped quickly.

Мисс Офелия решила провести эту ночь подле больной. Около полуночи она уловила то, что опытные сиделки называют "переменой".

It was Miss Ophelia, who had resolved to sit up all night with her little charge, and who, at the turn of the night, had discerned what experienced nurses significantly call "a change."

Отворилась дверь на веранду, и Том, бывший все время наготове, в одно мгновение вскочил на ноги.

The outer door was quickly opened, and Tom, who was watching outside, was on the alert, in a moment.

- Врача, Том! Не теряйте ни минуты! Затем она прошла в комнату Сен-Клера и постучала:

"Go for the doctor, Tom! lose not a moment," said Miss Ophelia; and, stepping across the room, she rapped at St. Clare's door.

- Огюстэн, пойдите сюда!

"Cousin," she said, "I wish you would come."

Слова эти упали на сердце Сен-Клера, как комья земли на крышку гроба.

Those words fell on his heart like clods upon a coffin. Why did they?

В одно мгновенье очутился он у постели Евы, склонился над нею.

He was up and in the room in an instant, and bending over Eva, who still slept.

Что увидел он, от чего замерло его сердце и остановилось дыхание?

What was it he saw that made his heart stand still?

Почему не обменялся он ни словом с Офелией?

Why was no word spoken between the two?

Те, которым приходилось видеть это выражение на любимом лице, навсегда запомнили это нечто неописуемое, убивающее надежду, не оставляющее сомнений, что любимое существо уже не принадлежит вам...

Thou canst say, who hast seen that same expression on the face dearest to thee;-that look indescribable, hopeless, unmistakable, that says to thee that thy beloved is no longer thine.

Не было на лице Евы зловещей печати. Наоборот: на нем отражалось несказанное спокойствие.

On the face of the child, however, there was no ghastly imprint,-only a high and almost sublime expression,-the overshadowing presence of spiritual natures, the dawning of immortal life in that childish soul.

Они стояли перед девочкой, не сводя с нее глаз, в таком глубоком молчании, что даже стук маятника казался назойливо шумным.

They stood there so still, gazing upon her, that even the ticking of the watch seemed too loud.

Вскоре появился врач, сопровождаемый Томом.

In a few moments, Tom returned, with the doctor.

Войдя в комнату, Том бросил взгляд на постель и остановился, не произнеся ни слова.

He entered, gave one look, and stood silent as the rest.

- Когда наступила эта перемена? - прошептал врач, склонившись к уху Офелии.

"When did this change take place?" said he, in a low whisper, to Miss Ophelia.

- Около полуночи.

"About the turn of the night," was the reply.

Мари, разбуженная приездом врача, показалась в соседней комнате.

Marie, roused by the entrance of the doctor, appeared, hurriedly, from the next room.

- Огюстэн, кузина, что случилось? - пролепетала она.

"Augustine! Cousin!-O!-what!" she hurriedly began.

- Тише, - хрипло проговорил Сен-Клер, - она умирает...

"Hush!" said St. Clare, hoarsely; "she is dying!"

Услышав это страшное слово, Мэмми бросилась будить слуг.

Mammy heard the words, and flew to awaken the servants.

Вскоре весь дом был на ногах. Зажглись огни, послышался шорох шагов. Встревоженные лица мелькали за перилами веранды. В дверь заглядывали люди, глаза которых были полны слез. Сен-Клер ничего не слышал и не видел, кроме лица своей дочери.

The house was soon roused,-lights were seen, footsteps heard, anxious faces thronged the verandah, and looked tearfully through the glass doors; but St. Clare heard and said nothing,-he saw only that look on the face of the little sleeper.

- О господи, - шептал он. - Если бы она еще на мгновение пришла в себя, если б произнесла хоть слово! - Склонившись к ней, он позвал ее: - Ева, любимая моя!

"O, if she would only wake, and speak once more!" he said; and, stooping over her, he spoke in her ear,-"Eva, darling!"

Большие синие глаза раскрылись, улыбка скользнула по ее губам. Она попыталась приподнять голову и что-то сказать.

The large blue eyes unclosed-a smile passed over her face;-she tried to raise her head, and to speak.

- Ты узнаешь меня, Ева?

"Do you know me, Eva?"

- Дорогой папа... Сделав последнее усилие, она обвила его шею руками.

"Dear papa," said the child, with a last effort, throwing her arms about his neck.

Затем руки ослабели, упали. Сен-Клер приподнял ее головку и увидел, как по лицу пробежала судорога смерти. Девочка упала назад на подушки, задыхающаяся, потерявшая последние силы. Глаза ее время от времени еще раскрывались и неподвижно глядели куда-то вверх.

In a moment they dropped again; and, as St. Clare raised his head, he saw a spasm of mortal agony pass over the face,-she struggled for breath, and threw up her little hands. "O, God, this is dreadful!" he said, turning away in agony, and wringing Tom's hand, scarce conscious what he was doing. "O, Tom, my boy, it is killing me!" Tom had his master's hands between his own; and, with tears streaming down his dark cheeks, looked up for help where he had always been used to look. "Pray that this may be cut short!" said St. Clare,-"this wrings my heart." "O, bless the Lord! it's over,-it's over, dear Master!" said Tom; "look at her." The child lay panting on her pillows, as one exhausted,-the large clear eyes rolled up and fixed. Ah, what said those eyes, that spoke so much of heaven! Earth was past,-and earthly pain; but so solemn, so mysterious, was the triumphant brightness of that face, that it checked even the sobs of sorrow. They pressed around her, in breathless stillness.

- Ева... - с нежностью проговорил Сен-Клер.

"Eva," said St. Clare, gently.

Она не отозвалась.

She did not hear.

- Ева, - повторил он, - дитя мое... Скажи нам что-нибудь... скажи, Ева!

"O, Eva, tell us what you see! What is it?" said her father.

Улыбка осветила ее лицо. Она вздохнула и вытянулась.

A bright, a glorious smile passed over her face, and she said, brokenly,-"O! love,-joy,-peace!" gave one sigh and passed from death unto life! "Farewell, beloved child! the bright, eternal doors have closed after thee; we shall see thy sweet face no more. O, woe for them who watched thy entrance into heaven, when they shall wake and find only the cold gray sky of daily life, and thou gone forever!"

Глава XXVII

CHAPTER XXVII

Конец пути

"This Is the Last of Earth" [20] The statuettes and pictures in Eva's room were shrouded in white napkins, and only hushed breathings and muffled footfalls were heard there, and the light stole in solemnly through windows partially darkened by closed blinds. The bed was draped in white; and there, beneath the drooping angel-figure, lay a little sleeping form,-sleeping never to waken!

Ева лежала, одетая в то самое белое платье, которое часто носила при жизни. Длинные ресницы оттеняли прозрачную белизну нежных щек. Голова слегка склонилась набок, словно девочка и в самом деле спала.

There she lay, robed in one of the simple white dresses she had been wont to wear when living; the rose-colored light through the curtains cast over the icy coldness of death a warm glow. The heavy eyelashes drooped softly on the pure cheek; the head was turned a little to one side, as if in natural sleep, but there was diffused over every lineament of the face that high celestial expression, that mingling of rapture and repose, which showed it was no earthly or temporary sleep, but the long, sacred rest which "He giveth to his beloved." There is no death to such as thou, dear Eva! neither darkness nor shadow of death; only such a bright fading as when the morning star fades in the golden dawn. Thine is the victory without the battle,-the crown without the conflict.

Сен-Клер, скрестив руки, стоял у постели дочери, не сводя взгляда с ее лица.

So did St. Clare think, as, with folded arms, he stood there gazing.

С той минуты, когда в комнате девочки кто-то произнес: "Ее не стало", - его глаза словно застилал непроницаемый туман.

Ah! who shall say what he did think? for, from the hour that voices had said, in the dying chamber, "she is gone," it had been all a dreary mist, a heavy "dimness of anguish."

Он слышал голоса. Ему задавали вопросы. Он отвечал. Его спрашивали, на какой день назначить похороны, где похоронить ее. Он с нетерпением отвечал, что ему это безразлично.

He had heard voices around him; he had had questions asked, and answered them; they had asked him when he would have the funeral, and where they should lay her; and he had answered, impatiently, that he cared not.

Адольф и Роза убирали комнату. Мисс Офелия давала общие указания, но именно они сумели придать убранству комнаты поэтическое обаяние, устранив все грозное и мрачное, так часто характеризующее похороны в Новой Англии.

Adolph and Rosa had arranged the chamber; volatile, fickle and childish, as they generally were, they were soft-hearted and full of feeling; and, while Miss Ophelia presided over the general details of order and neatness, it was their hands that added those soft, poetic touches to the arrangements, that took from the death-room the grim and ghastly air which too often marks a New England funeral.

Как и прежде, в вазах на этажерках стояли цветы, белые благоухающие цветы с красиво ниспадающей листвой.

There were still flowers on the shelves,-all white, delicate and fragrant, with graceful, drooping leaves.

На столик Евы, задрапированный белым, была поставлена ее любимая ваза, в ней - бутон белой розы.

Eva's little table, covered with white, bore on it her favorite vase, with a single white moss rose-bud in it.

Сен-Клер в задумчивости стоял у постели, когда в комнату неслышно вошла Роза с корзинкой белых цветов.

The folds of the drapery, the fall of the curtains, had been arranged and rearranged, by Adolph and Rosa, with that nicety of eye which characterizes their race.

Заметив Сен-Клера, она почтительно отступила на шаг, но, убедившись, что он не обращает на нее внимания, приблизилась к кровати.

Even now, while St. Clare stood there thinking, little Rosa tripped softly into the chamber with a basket of white flowers.

Сен-Клер, словно во сне, видел, как она вложила в руки Евы букетик роз и красиво расположила остальные цветы на смертном ложе.

She stepped back when she saw St. Clare, and stopped respectfully; but, seeing that he did not observe her, she came forward to place them around the dead. St. Clare saw her as in a dream, while she placed in the small hands a fair cape jessamine, and, with admirable taste, disposed other flowers around the couch.

Дверь открылась, и на пороге показалась Топси. Глаза ее опухли от слез. Она что-то прятала под передником.

The door opened again, and Topsy, her eyes swelled with crying, appeared, holding something under her apron.

Роза сделала угрожающий жест, но Топси, не глядя на нее, ступила в комнату.

Rosa made a quick forbidding gesture; but she took a step into the room.

- Уходи отсюда, - повелительно зашептала Роза. -Уходи! Тебе здесь нечего делать!

"You must go out," said Rosa, in a sharp, positive whisper; "you haven't any business here!"

- О, пустите меня! - взмолилась Топси. - Я принесла такой красивый цветок!

"O, do let me! I brought a flower,-such a pretty one!" said Topsy, holding up a half-blown tea rose-bud. "Do let me put just one there."

- Уходи! - еще резче сказала Роза.

"Get along!" said Rosa, more decidedly.

- Нет, пусть она остается! - воскликнул Сен-Клер. - Пусть подойдет сюда...

"Let her stay!" said St. Clare, suddenly stamping his foot. "She shall come."

Топси подошла к кровати и положила к ногам Евы свое приношение. Затем, неожиданно испустив какой-то дикий вопль и упав навзничь около ложа Евы, она разразилась рыданиями.

Rosa suddenly retreated, and Topsy came forward and laid her offering at the feet of the corpse; then suddenly, with a wild and bitter cry, she threw herself on the floor alongside the bed, and wept, and moaned aloud.

На шум вбежала мисс Офелия. Она попыталась приподнять девочку и заставить ее замолчать - все было напрасно.

Miss Ophelia hastened into the room, and tried to raise and silence her; but in vain.

- О мисс Ева, мисс Ева! - вскрикивала Топси. - Я тоже хотела бы умереть...

"O, Miss Eva! oh, Miss Eva! I wish I 's dead, too,-I do!"

Такое глубокое страдание, такая боль звучали в этом крике, что Сен-Клер впервые после смерти Евы почувствовал, как слезы подступили к его глазам.

There was a piercing wildness in the cry; the blood flushed into St. Clare's white, marble-like face, and the first tears he had shed since Eva died stood in his eyes.

- Встань, ну, встань, детка, - мягко говорила Офелия.

"Get up, child," said Miss Ophelia, in a softened voice; "don't cry so. Miss Eva is gone to heaven; she is an angel."

- Я ведь никогда больше не увижу ее! - рыдая, твердила Топси. - Не увижу ее!

"But I can't see her!" said Topsy. "I never shall see her!" and she sobbed again.

На мгновение в комнате все утихло.

They all stood a moment in silence.

- Она сказала, что любит меня, - снова заговорила Топси сквозь слезы. - Да, она меня любила... Да, да! А теперь у меня никого, никого не осталось! Никого!..

"She said she loved me," said Topsy,-"she did! O, dear! oh, dear! there an't nobody left now,-there an't!"

- Пожалуй, она права, - сказал Сен-Клер. - Но постарайтесь как-нибудь успокоить это несчастное маленькое создание, - добавил он, повернувшись к мисс Офелии.

"That's true enough" said St. Clare; "but do," he said to Miss Ophelia, "see if you can't comfort the poor creature." "I jist wish I hadn't never been born," said Topsy. "I didn't want to be born, no ways; and I don't see no use on 't."

Мисс Офелия ласково, но твердо подняла Топси с пола и выпроводила из комнаты. При этом она и сама не в силах была удержаться от слез.

Miss Ophelia raised her gently, but firmly, and took her from the room; but, as she did so, some tears fell from her eyes.

- Топси, бедная девочка, - говорила она ласково. -Не горюй... Я ведь тоже люблю тебя, хотя я и не такая добрая, как наша дорогая маленькая Ева... Я помогу тебе стать хорошей, славной девушкой...

"Topsy, you poor child," she said, as she led her into her room, "don't give up! I can love you, though I am not like that dear little child. I hope I've learnt something of the love of Christ from her. I can love you; I do, and I'll try to help you to grow up a good Christian girl."

Голос мисс Офелии выражал больше, чем слова. А еще выразительнее были честные и искренние слезы, катившиеся по ее лицу.

Miss Ophelia's voice was more than her words, and more than that were the honest tears that fell down her face. From that hour, she acquired an influence over the mind of the destitute child that she never lost.

- О моя маленькая Ева, - шептал Сен-Клер, - как много добра сделала ты за свою короткую жизнь! А я... какой пустой и бесплодной была моя жизнь...

"O, my Eva, whose little hour on earth did so much of good," thought St. Clare, "what account have I to give for my long years?" There were, for a while, soft whisperings and footfalls in the chamber, as one after another stole in, to look at the dead; and then came the little coffin; and then there was a funeral, and carriages drove to the door, and strangers came and were seated; and there were white scarfs and ribbons, and crape bands, and mourners dressed in black crape; and there were words read from the Bible, and prayers offered; and St. Clare lived, and walked, and moved, as one who has shed every tear;-to the last he saw only one thing, that golden head in the coffin; but then he saw the cloth spread over it, the lid of the coffin closed; and he walked, when he was put beside the others, down to a little place at the bottom of the garden, and there, by the mossy seat where she and Tom had talked, and sung, and read so often, was the little grave. St. Clare stood beside it,-looked vacantly down; he saw them lower the little coffin; he heard, dimly, the solemn words, "I am the resurrection and the Life; he that believeth in me, though he were dead, yet shall he live;" and, as the earth was cast in and filled up the little grave, he could not realize that it was his Eva that they were hiding from his sight. Nor was it!-not Eva, but only the frail seed of that bright, immortal form with which she shall yet come forth, in the day of the Lord Jesus! And then all were gone, and the mourners went back to the place which should know her no more; and Marie's room was darkened, and she lay on the bed, sobbing and moaning in uncontrollable grief, and calling every moment for the attentions of all her servants. Of course, they had no time to cry,-why should they? the grief was her grief, and she was fully convinced that nobody on earth did, could, or would feel it as she did. "St. Clare did not shed a tear," she said; "he didn't sympathize with her; it was perfectly wonderful to think how hard-hearted and unfeeling he was, when he must know how she suffered." So much are people the slave of their eye and ear, that many of the servants really thought that Missis was the principal sufferer in the case, especially as Marie began to have hysterical spasms, and sent for the doctor, and at last declared herself dying; and, in the running and scampering, and bringing up hot bottles, and heating of flannels, and chafing, and fussing, that ensued, there was quite a diversion. Tom, however, had a feeling at his own heart, that drew him to his master. He followed him wherever he walked, wistfully and sadly; and when he saw him sitting, so pale and quiet, in Eva's room, holding before his eyes her little open Bible, though seeing no letter or word of what was in it, there was more sorrow to Tom in that still, fixed, tearless eye, than in all Marie's moans and lamentations.

После похорон Евы семья Сен-Клеров переехала в город. Истерзанная душа Огюстэна требовала перемены обстановки, способной изменить и ход его мыслей.

In a few days the St. Clare family were back again in the city; Augustine, with the restlessness of grief, longing for another scene, to change the current of his thoughts.

Он покинул поэтому и дом, и сад, и маленькую могилку и, вернувшись в Новый Орлеан, с головой окунулся в жизнь большого города. Он пытался заполнить пустоту в своей душе. Люди, встречавшие его на улице или в кафе, о постигшей его утрате узнавали только по креповой повязке на его шляпе. Он казался спокойным, улыбался, разговаривал, просматривал газеты, спорил о политике, проявлял интерес к коммерческим делам. Кто мог подозревать, что за этой беззаботной внешностью скрывается сердце, как могила полное печали и мрака...

So they left the house and garden, with its little grave, and came back to New Orleans; and St. Clare walked the streets busily, and strove to fill up the chasm in his heart with hurry and bustle, and change of place; and people who saw him in the street, or met him at the cafe, knew of his loss only by the weed on his hat; for there he was, smiling and talking, and reading the newspaper, and speculating on politics, and attending to business matters; and who could see that all this smiling outside was but a hollowed shell over a heart that was a dark and silent sepulchre?

- Сен-Клер очень странный человек, - жалобно говорила Мари, обращаясь к мисс Офелии. -Право же, мне всегда казалось, что уж если ему что-нибудь и дорого на свете, так это наша маленькая Ева! Но я вижу, что и ее он с легкостью забыл... Я не могу добиться, чтобы он поговорил со мной о ней.

"Mr. St. Clare is a singular man," said Marie to Miss Ophelia, in a complaining tone. "I used to think, if there was anything in the world he did love, it was our dear little Eva; but he seems to be forgetting her very easily. I cannot ever get him to talk about her. I really did think he would show more feeling!"

- Где вода спокойна, там и глубока, говорят у нас, - медленно произнесла Офелия.

"Still waters run deepest, they used to tell me," said Miss Ophelia, oracularly.

- Эта пословица в данном случае неприменима, -возразила Мари обиженно. - Когда у человека есть сердце - это бывает видно, этого не скроешь... Как тяжко обладать чувствительным сердцем!

"O, I don't believe in such things; it's all talk. If people have feeling, they will show it,-they can't help it; but, then, it's a great misfortune to have feeling.

Лучше бы уж я была такой, как Сен-Клер... моя чувствительность убивает меня!

I'd rather have been made like St. Clare. My feelings prey upon me so!"

- Взгляните на мистера Сен-Клера, мэ-эм, -сказала как-то Мэмми. - Он так исхудал, что превратился в тень.

"Sure, Missis, Mas'r St. Clare is gettin' thin as a shader.

Он ничего не ест.

They say, he don't never eat nothin'," said Mammy.

Я знаю, что он не забывает мисс Еву. Ах, никто, никто не забудет ее, дорогую нашу крошку! - И Мэмми заплакала.

"I know he don't forget Miss Eva; I know there couldn't nobody,-dear, little, blessed cretur!" she added, wiping her eyes. "Well, at all events, he has no consideration for me," said Marie; "he hasn't spoken one word of sympathy, and he must know how much more a mother feels than any man can." "The heart knoweth its own bitterness," said Miss Ophelia, gravely. "That's just what I think. I know just what I feel,-nobody else seems to. Eva used to, but she is gone!" and Marie lay back on her lounge, and began to sob disconsolately. Marie was one of those unfortunately constituted mortals, in whose eyes whatever is lost and gone assumes a value which it never had in possession. Whatever she had, she seemed to survey only to pick flaws in it; but, once fairly away, there was no end to her valuation of it. While this conversation was taking place in the parlor another was going on in St. Clare's library. Tom, who was always uneasily following his master about, had seen him go to his library, some hours before; and, after vainly waiting for him to come out, determined, at last, to make an errand in. He entered softly. St. Clare lay on his lounge, at the further end of the room. He was lying on his face, with Eva's Bible open before him, at a little distance. Tom walked up, and stood by the sofa. He hesitated; and, while he was hesitating, St. Clare suddenly raised himself up. The honest face, so full of grief, and with such an imploring expression of affection and sympathy, struck his master. He laid his hand on Tom's, and bowed down his forehead on it. "O, Tom, my boy, the whole world is as empty as an egg-shell." "I know it, Mas'r,-I know it," said Tom; "but, oh, if Mas'r could only look up,-up where our dear Miss Eva is,-up to the dear Lord Jesus!" "Ah, Tom! I do look up; but the trouble is, I don't see

anything, when I do, I wish I could." Tom sighed

Глава XXVIII

heavily. "It seems to be given to children, and poor, honest fellows, like you, to see what we can't," said St. Clare. "How comes it?" "Thou has 'hid from the wise and prudent, and revealed unto babes,'" murmured Tom; "'even so, Father, for so it seemed

good in thy sight......Tom, I don't believe,-I can't

believe,-I've got the habit of doubting," said St. Clare. "I want to believe this Bible,-and I can't." "Dear Mas'r, pray to the good Lord,-'Lord, I believe; help

thou my unbelief......Who knows anything about

anything?" said St. Clare, his eyes wandering dreamily, and speaking to himself. "Was all that beautiful love and faith only one of the ever-shifting phases of human feeling, having nothing real to rest on, passing away with the little breath? And is there no more Eva,-no heaven,-no Christ,-nothing?" "O, dear Mas'r, there is! I know it; I'm sure of it," said Tom, falling on his knees. "Do, do, dear Mas'r, believe it!" "How do you know there's any Christ, Tom! You never saw the Lord." "Felt Him in my

soul, Mas'r,-feel Him now! O, Mas'r, when I was sold away from my old woman and the children, I was jest a'most broke up. I felt as if there warn't nothin' left; and then the good Lord, he stood by me, and he says, 'Fear not, Tom;' and he brings light and joy in a poor feller's soul,-makes all peace; and I 's so happy, and loves everybody, and feels willin' jest to be the Lord's, and have the Lord's will done, and be put jest where the Lord wants to put me. I know it couldn't come from me, cause I 's a poor, complainin' cretur; it comes from the Lord; and I know He's willin' to do for Mas'r." Tom spoke with

fast-running tears and choking voice. St. Clare leaned his head on his shoulder, and wrung the hard, faithful, black hand. "Tom, you love me," he said. "I 's willin' to lay down my life, this blessed day, to see Mas'r a Christian." "Poor, foolish boy!" said St. Clare, half-raising himself. "I'm not worth the love of one good, honest heart, like yours." "O, Mas'r, dere's more than me loves you,-the blessed Lord Jesus loves you." "How do you know that Tom?" said St. Clare. "Feels it in my soul. O, Mas'r! 'the love of

Christ, that passeth knowledge. Singular!" said

St. Clare, turning away, "that the story of a man that lived and died eighteen hundred years ago can affect people so yet. But he was no man," he added, suddenly. "No man ever had such long and living power! O, that I could believe what my mother taught me, and pray as I did when I was a boy!" "If Mas'r pleases," said Tom, "Miss Eva used to read this so beautifully. I wish Mas'r'd be so good as read it. Don't get no readin', hardly, now Miss Eva's gone." The chapter was the eleventh of John,-the touching account of the raising of Lazarus, St. Clare read it aloud, often pausing to wrestle down feelings which were roused by the pathos of the story. Tom knelt before him, with clasped hands, and with an absorbed expression of love, trust, adoration, on his quiet face. "Tom," said his Master, "this is all real to you!" "I can jest fairly see it Mas'r," said Tom. "I wish I had your eyes, Tom." "I wish, to the dear Lord, Mas'r had!" "But, Tom, you know that I have a great deal more knowledge than you; what if I should tell you that I don't believe this Bible?" "O, Mas'r!" said Tom, holding up his hands, with a deprecating gesture. "Wouldn't it shake your faith some, Tom?" "Not a grain," said Tom. "Why, Tom, you must know I know the most." "O, Mas'r, haven't you jest read how he hides from the wise and prudent, and reveals unto babes? But Mas'r wasn't in earnest, for sartin, now?" said Tom, anxiously. "No, Tom, I

was not. I don't disbelieve, and I think there is reason to believe; and still I don't. It's a troublesome bad habit I've got, Tom." "If Mas'r would only pray!" "How do you know I don't, Tom?" "Does Mas'r?"

"I would, Tom, if there was anybody there when I pray; but it's all speaking unto nothing, when I do.

But come, Tom, you pray now, and show me how." Tom's heart was full; he poured it out in prayer, like waters that have been long suppressed. One thing was plain enough; Tom thought there was somebody to hear, whether there were or not. In fact, St. Clare felt himself borne, on the tide of his faith and feeling, almost to the gates of that heaven he seemed so vividly to conceive. It seemed to bring him nearer to Eva. "Thank you, my boy," said St. Clare, when Tom rose. "I like to hear you, Tom; but go, now, and leave me alone; some other time, I'll talk more." Tom silently left the room.

CHAPTER XXVIII

Сомкнулись волны...

Reunion

Неделя за неделей проходили в доме Сен-Клера. Волны жизни, сомкнувшись на том месте, где скрылась маленькая ладья, продолжали свое обычное течение.

Week after week glided away in the St. Clare mansion, and the waves of life settled back to their usual flow, where that little bark had gone down.

О, эти мелочи повседневной жизни: холодные, жесткие, властные, неумолимые, - как безжалостно топчут они драгоценнейшие чувства нашего сердца!

For how imperiously, how coolly, in disregard of all one's feeling, does the hard, cold, uninteresting course of daily realities move on!

Приходится есть, пить, приходится спать, приходится даже просыпаться! Нужно покупать, продавать, спрашивать, отвечать на вопросы.

Still must we eat, and drink, and sleep, and wake again,-still bargain, buy, sell, ask and answer questions,-pursue, in short, a thousand shadows, though all interest in them be over; the cold mechanical habit of living remaining, after all vital interest in it has fled.

Надежды Сен-Клера, все его интересы до сих пор незаметно для него самого вертелись вокруг дочки.

All the interests and hopes of St. Clare's life had unconsciously wound themselves around this child.

Ради Евы он украшал свой дом, заботился о своем поместье, о денежных делах. Время свое он распределял так, как было лучше для девочки. Все мысли его были полны Евой, все делалось только для нее. Евы не стало, и сразу теряли смысл и действия его и намерения.

It was for Eva that he had managed his property; it was for Eva that he had planned the disposal of his time; and, to do this and that for Eva,-to buy, improve, alter, and arrange, or dispose something for her,-had been so long his habit, that now she was gone, there seemed nothing to be thought of, and nothing to be done.

Но какая-то невидимая, неуловимая связь продолжала существовать между ним и любимым ребенком.

True, there was another life,-a life which, once believed in, stands as a solemn, significant figure before the otherwise unmeaning ciphers of time, changing them to orders of mysterious, untold value.

Часто в минуты отчаяния ему казалось, что он слышит детский голос, зовущий его к добру и правде. Он словно видел маленькую ручку, указывающую ему путь в жизни.

St. Clare knew this well; and often, in many a weary hour, he heard that slender, childish voice calling him to the skies, and saw that little hand pointing to him the way of life; but a heavy lethargy of sorrow lay on him,-he could not arise. He had one of those natures which could better and more clearly conceive of religious things from its own perceptions and instincts, than many a matter-of-fact and practical Christian. The gift to appreciate and the sense to feel the finer shades and relations of moral things, often seems an attribute of those whose whole life shows a careless disregard of them. Hence Moore, Byron, Goethe, often speak words more wisely descriptive of the true religious sentiment, than another man, whose whole life is governed by it. In such minds, disregard of religion is a more fearful treason,-a more deadly sin. St. Clare had never pretended to govern himself by any religious obligation; and a certain fineness of nature gave him such an instinctive view of the extent of the requirements of Christianity, that he shrank, by anticipation, from what he felt would be the exactions of his own conscience, if he once did resolve to assume them. For, so inconsistent is human nature, especially in the ideal, that not to undertake a thing at all seems better than to undertake and come short.

Сен-Клер стал другим человеком.

Still St. Clare was, in many respects, another man.

У него появились иные взгляды на взаимоотношения с рабами. Он стал ощущать недовольство своим прошлым и настоящим. Сразу же по возвращении в Новый Орлеан он предпринял кое-какие шаги к освобождению Тома, привязанность к которому росла в его сердце с каждым днем.

He read his little Eva's Bible seriously and honestly; he thought more soberly and practically of his relations to his servants,-enough to make him extremely dissatisfied with both his past and present course; and one thing he did, soon after his return to New Orleans, and that was to commence the legal steps necessary to Tom's emancipation, which was to be perfected as soon as he could get through the necessary formalities. Meantime, he attached himself to Tom more and more, every day.

Ничто в этом мире не напоминало ему так ярко дорогого образа его девочки, как ее старый чернокожий друг. Ему хотелось, чтобы Том постоянно находился около него, и Том всюду сопровождал своего хозяина.

In all the wide world, there was nothing that seemed to remind him so much of Eva; and he would insist on keeping him constantly about him, and, fastidious and unapproachable as he was with regard to his deeper feelings, he almost thought aloud to Tom. Nor would any one have wondered at it, who had seen the expression of affection and devotion with which Tom continually followed his young master.

- Итак, друг, - сказал ему однажды Сен-Клер, - я собираюсь сделать тебя свободным человеком. Складывай свои пожитки и готовься к возвращению в Кентукки.

"Well, Tom," said St. Clare, the day after he had commenced the legal formalities for his enfranchisement, "I'm going to make a free man of you;-so have your trunk packed, and get ready to set out for Kentuck."

Радость, как молния, сверкнула в глазах Тома. Сен-Клера почти обидело, что Том с такой легкостью готов был расстаться с ним.

The sudden light of joy that shone in Tom's face as he raised his hands to heaven, his emphatic "Bless the Lord!" rather discomposed St. Clare; he did not like it that Tom should be so ready to leave him.

- Мне кажется, Том, - произнес он сухо, - что тебе здесь было не так уж плохо... Не понимаю, почему тебя так обрадовала возможность уехать.

"You haven't had such very bad times here, that you need be in such a rapture, Tom," he said drily.

- О нет, мастер, - воскликнул Том, - дело вовсе не в этом! Меня радует, что я буду свободным человеком.

"No, no, Mas'r! 'tan't that,-it's bein' a freeman! that's what I'm joyin' for."

- Скажи по совести, Том, не кажется ли тебе, что сейчас ты живешь лучше, чем если бы был свободен?

"Why, Tom, don't you think, for your own part, you've been better off than to be free?"

- Конечно, нет, мастер, - ответил с неожиданной твердостью Том. - Конечно, нет!

"No, indeed, Mas'r St. Clare," said Tom, with a flash of energy. "No, indeed!"

- На свой заработок ты никогда бы не мог так питаться и быть одетым так, как ты одет и как питаешься у меня, - сказал Сен-Клер.

"Why, Tom, you couldn't possibly have earned, by your work, such clothes and such living as I have given you."

- Я это отлично знаю, - согласился Том, - мастер был очень добр ко мне, слишком добр... Но я предпочел бы иметь самый бедный дом, самую плохую одежду, лишь бы знать, что это мое, а не хозяйское. Разве это не естественно, мастер?

"Knows all that, Mas'r St. Clare; Mas'r's been too good; but, Mas'r, I'd rather have poor clothes, poor house, poor everything, and have 'em mine, than have the best, and have 'em any man's else,-I had so, Mas'r; I think it's natur, Mas'r."

- Думаю, что ты прав, Том. И ты скоро уедешь... это будет приблизительно через месяц.

"I suppose so, Tom, and you'll be going off and leaving me, in a month or so," he added, rather discontentedly.

Хотя... может быть, тебе и не следовало бы этого делать, кто знает...

"Though why you shouldn't, no mortal knows," he said, in a gayer tone; and, getting up, he began to walk the floor.

- Я не уеду, - сказал Том, - пока я могу быть полезен мастеру, пока мастера грызет тоска...

"Not while Mas'r is in trouble," said Tom. "I'll stay with Mas'r as long as he wants me,-so as I can be any use."

- Пока меня грызет тоска... - задумчиво, глядя в окно, повторил Сен-Клер. - Ты в самом деле думаешь остаться со мной так долго? Ах, добрый мой Том, - продолжал он, положив руку на его плечо, - славный ты человек... Нет, я не стану так долго задерживать тебя.

"Not while I'm in trouble, Tom?" said St. Clare, looking sadly out of the window... "And when will my trouble be over?" "When Mas'r St. Clare's a Christian," said Tom. "And you really mean to stay by till that day comes?" said St. Clare, half smiling, as he turned from the window, and laid his hand on Tom's shoulder. "Ah, Tom, you soft, silly boy! I won't keep you till that day.

Поезжай к своей жене и детям...

Go home to your wife and children, and give my love to all." "I 's faith to believe that day will come," said Tom, earnestly, and with tears in his eyes; "the Lord has a work for Mas'r." "A work, hey?" said St. Clare, "well, now, Tom, give me your views on what sort of a work it is;-let's hear." "Why, even a poor fellow like me has a work from the Lord; and Mas'r St. Clare, that has larnin, and riches, and friends,-how much he might do for the Lord!" "Tom, you seem to think the Lord needs a great deal done for him," said St. Clare, smiling. "We does for the Lord when we does for his critturs," said Tom. "Good theology, Tom; better than Dr. B. preaches, I dare swear," said St. Clare.

Разговор был прерван приездом гостей.

The conversation was here interrupted by the announcement of some visitors.

Мари Сен-Клер переживала смерть Евы настолько глубоко, насколько вообще была способна что бы то ни было переживать. А так как ей свойственно было делать несчастными всех окружающих, когда несчастье поражало ее, то рабы ее сейчас имели достаточное основание горевать и оплакивать свою маленькую хозяйку, мягкое обхождение и великодушное заступничество которой не раз ограждали их от деспотизма ее матери.

Marie St. Clare felt the loss of Eva as deeply as she could feel anything; and, as she was a woman that had a great faculty of making everybody unhappy when she was, her immediate attendants had still stronger reason to regret the loss of their young mistress, whose winning ways and gentle intercessions had so often been a shield to them from the tyrannical and selfish exactions of her mother. Poor old Mammy, in particular, whose heart, severed from all natural domestic ties, had consoled itself with this one beautiful being, was almost heart-broken. She cried day and night, and was, from excess of sorrow, less skilful and alert in her ministrations of her mistress than usual, which drew down a constant storm of invectives on her defenceless head.

Мисс Офелия тоже по-своему болезненно ощущала потерю Евы. Но в ее честном и добром сердце горе приносило другие плоды: она стала покладистее и мягче. Так же ревностно относилась она к своим обязанностям, к любому делу, за которое бралась, но стала как-то спокойнее, сдержаннее.

Miss Ophelia felt the loss; but, in her good and honest heart, it bore fruit unto everlasting life. She was more softened, more gentle; and, though equally assiduous in every duty, it was with a chastened and quiet air, as one who communed with her own heart not in vain.

Офелия уделяла теперь большое внимание воспитанию Топси. Она уже не вздрагивала от отвращения при прикосновении к девочке, и ей не нужно было скрывать неприязнь, которую она уже не испытывала. Топси также изменилась к лучшему.

She was more diligent in teaching Topsy,-taught her mainly from the Bible,-did not any longer shrink from her touch, or manifest an ill-repressed disgust, because she felt none. She viewed her now through the softened medium that Eva's hand had first held before her eyes, and saw in her only an immortal creature, whom God had sent to be led by her to glory and virtue. Topsy did not become at once a saint; but the life and death of Eva did work a marked change in her. The callous indifference was gone; there was now sensibility, hope, desire, and the striving for good,-a strife irregular, interrupted, suspended oft, but yet renewed again. One day, when Topsy had been sent for by Miss Ophelia, she came, hastily thrusting something into her bosom. "What are you doing there, you limb? You've been stealing something, I'll be bound," said the imperious little Rosa, who had been sent to call her, seizing her, at the same time, roughly by the arm. "You go 'long, Miss Rosa!" said Topsy, pulling from her; "'tan't none o' your business!" "None o' your sa'ce!" said Rosa, "I saw you hiding something,-I know yer tricks," and Rosa seized her arm, and tried to force her hand into her bosom, while Topsy, enraged, kicked and fought valiantly for what she considered her rights. The clamor and confusion of the battle drew Miss Ophelia and St. Clare both to the spot. "She's been

stealing!" said Rosa. "I han't, neither!" vociferated Topsy, sobbing with passion. "Give me that, whatever it is!" said Miss Ophelia, firmly. Topsy hesitated; but, on a second order, pulled out of her bosom a little parcel done up in the foot of one of her own old stockings. Miss Ophelia turned it out. There was a small book, which had been given to Topsy by Eva, containing a single verse of Scripture, arranged for every day in the year, and in a paper the curl of hair that she had given her on that memorable day when she had taken her last farewell. St. Clare was a good deal affected at the sight of it; the little book had been rolled in a long strip of black crape, torn from the funeral weeds. "What did you wrap this round the book for?" said St. Clare, holding up the crape. "Cause,-cause,-cause 't was Miss Eva. O, don't take 'em away, please!" she said; and, sitting flat down on the floor, and putting her apron over her head, she began to sob vehemently. It was a curious mixture of the pathetic and the ludicrous,-the little old stockings,-black crape,-text-book,-fair, soft curl,-and Topsy's utter distress. St. Clare smiled; but there were tears in his eyes, as he said, "Come, come,-don't cry; you shall have them!" and, putting them together, he threw them into her lap, and drew Miss Ophelia with him into the parlor.

- Мне кажется, вам в самом деле удастся сделать из Топси человека, - сказал однажды Сен-Клер. -Не покидайте ее, Офелия...

"I really think you can make something of that concern," he said, pointing with his thumb backward over his shoulder. "Any mind that is capable of a real sorrow is capable of good. You must try and do something with her."

- Девочка делает успехи, - согласилась мисс Офелия. - Но, Огюстэн, - добавила она, касаясь руки Сен-Клера, - я хочу спросить вас об одной вещи... Кому принадлежит Топси - вам или мне?

"The child has improved greatly," said Miss Ophelia. "I have great hopes of her; but, Augustine," she said, laying her hand on his arm, "one thing I want to ask; whose is this child to be?-yours or mine?"

- Что за вопрос! Я подарил ее вам.

"Why, I gave her to you," said Augustine.

- Но не законным путем. Я хотела бы, чтобы она была моей легально.

"But not legally;-I want her to be mine legally," said Miss Ophelia.

- О-о, кузина!

"Whew! cousin," said Augustine.

А что скажет на это объединение аболиционистов?

"What will the Abolition Society think?

Вы в роли рабовладельца! Боюсь, что в покаяние за такой грех будет учрежден однодневный пост.

They'll have a day of fasting appointed for this backsliding, if you become a slaveholder!"

- Не говорите пустяков!

"O, nonsense!

Я хочу, чтобы Топси была моей для того, чтобы увезти ее в свободные штаты и там освободить. Тогда все сделанное мною не пропадет понапрасну.

I want her mine, that I may have a right to take her to the free States, and give her her liberty, that all I am trying to do be not undone."

- Кузина, кузина, планы у вас прямо бунтовщические!

"O, cousin, what an awful 'doing evil that good may come'!

Я не имею права поддерживать вас на этом пути.

I can't encourage it."

- Бросьте шутить, Огюстэн! Поговорим серьезно.

"I don't want you to joke, but to reason," said Miss Ophelia.

Все мои старания сделать из нее порядочную девушку пропадут даром, если мне не удастся оградить ее от роковых условий рабства. Если вы хотите, чтобы она действительно стала моей, составьте формальную дарственную, официальный акт.

"There is no use in my trying to make this child a Christian child, unless I save her from all the chances and reverses of slavery; and, if you really are willing I should have her, I want you to give me a deed of gift, or some legal paper."

- Хорошо, хорошо, обязательно сделаю. - И, усевшись в кресло, он спокойно развернул газету.

"Well, well," said St. Clare, "I will;" and he sat down, and unfolded a newspaper to read.

- Сделайте это сейчас! - попросила Офелия.

"But I want it done now," said Miss Ophelia.

- Что за поспешность?

"What's your hurry?"

- Сейчас как раз подходящий момент.

"Because now is the only time there ever is to do a thing in," said Miss Ophelia.

Вот вам перо, чернила, бумага... Пишите!

"Come, now, here's paper, pen, and ink; just write a paper."

Сен-Клер, как и большинство людей такого склада, не любил, чтобы его торопили с делом, спешность которого для него не была очевидной. Его раздражали педантичность и настойчивость мисс Офелии.

St. Clare, like most men of his class of mind, cordially hated the present tense of action, generally; and, therefore, he was considerably annoyed by Miss Ophelia's downrightness.

- Господи, не понимаю, неужели вам мало моего слова!

"Why, what's the matter?" said he. "Can't you take my word?

- Я хочу иметь полную уверенность, - сказала Офелия. - Вы можете умереть, разориться, и тогда, несмотря на все мои старания, Топси может быть продана с аукциона.

One would think you had taken lessons of the Jews, coming at a fellow so!" "I want to make sure of it," said Miss Ophelia. "You may die, or fail, and then Topsy be hustled off to auction, spite of all I can do."

- Какая предусмотрительность!

"Really, you are quite provident.

Ничего не поделаешь: раз уж я попал в вашу власть, мне остается только подчиниться. Сен-Клер быстро составил акт. Он был знаком с необходимыми формальностями, и это не представило для него трудности.

Well, seeing I'm in the hands of a Yankee, there is nothing for it but to concede;" and St. Clare rapidly wrote off a deed of gift, which, as he was well versed in the forms of law, he could easily do, and signed his name to it in sprawling capitals, concluding by a tremendous flourish.

- Вот, мисс Вермонт, все в порядке. - Он протянул ей бумагу.

"There, isn't that black and white, now, Miss Vermont?" he said, as he handed it to her.

- Давно бы так, - с улыбкой похвалила его Офелия. - Но разве не нужна еще подпись свидетеля?

"Good boy," said Miss Ophelia, smiling. "But must it not be witnessed?"

- Вы правы.

"O, bother!-yes.

Мари, - произнес он, приоткрывая дверь в комнату жены, - кузине хочется иметь ваш автограф. Не подпишете ли вы этот документ?

Here," he said, opening the door into Marie's apartment, "Marie, Cousin wants your autograph; just put your name down here."

- Что это? - спросила Мари, пробегая бумагу. - Да ведь это просто забавно!

"What's this?" said Marie, as she ran over the paper. "Ridiculous!

Я считала, что кузина такая противница рабства, и вдруг она допускает... Впрочем... - И она небрежно поставила на документе свое имя.

I thought Cousin was too pious for such horrid things," she added, as she carelessly wrote her name; "but, if she has a fancy for that article, I am sure she's welcome."

- Теперь она душой и телом принадлежит вам, -сказал Сен-Клер, подавая документ мисс Офелии.

"There, now, she's yours, body and soul," said St. Clare, handing the paper.

- Она принадлежит мне не более, чем принадлежала до этого, - сказала Офелия. - Но теперь я имею возможность защитить ее, если это будет нужно.

"No more mine now than she was before," Miss Ophelia. "Nobody but God has a right to give her to me; but I can protect her now."

- Она ваша по всем правилам закона, - сказал Сен-Клер и, вернувшись в гостиную, снова взялся за газету.

"Well, she's yours by a fiction of law, then," said St. Clare, as he turned back into the parlor, and sat down to his paper.

Мисс Офелия, избегавшая по возможности оставаться в обществе Мари, последовала за ним, не забыв, однако, убрать дарственную.

Miss Ophelia, who seldom sat much in Marie's company, followed him into the parlor, having first carefully laid away the paper.

Усевшись в кресло, она принялась за вязанье. -Огюстэн, - сказала она неожиданно, - сделали ли вы что-нибудь для ваших слуг на случай вашей смерти?

"Augustine," she said, suddenly, as she sat knitting, "have you ever made any provision for your servants, in case of your death?"

- Нет.

"No," said St. Clare, as he read on.

- Ведь может наступить момент, когда ваша снисходительность по отношению к ним принесет им большой вред...

"Then all your indulgence to them may prove a great cruelty, by and by."

Эта мысль не раз приходила самому Сен-Клеру, но он ответил небрежно, продолжая читать газету:

St. Clare had often thought the same thing himself; but he answered, negligently.

- Я займусь этим как-нибудь на днях...

"Well, I mean to make a provision, by and by."

- Когда?

"When?" said Miss Ophelia.

- Когда-нибудь... позже...

"O, one of these days."

- А если вы умрете до этого?

"What if you should die first?"

- Да что вы, кузина! Что это значит?

"Cousin, what's the matter?" said St. Clare, laying down his paper and looking at her.

Отложив газету, он вплотную подошел к ней и заглянул ей в глаза. - Не находите ли вы у меня признаков желтой лихорадки или холеры? -спросил он. - Почему вы так настойчиво хотите заставить меня заняться моими предсмертными делами?

"Do you think I show symptoms of yellow fever or cholera, that you are making post mortem arrangements with such zeal?"

- И в расцвете жизни смерть стоит у нас за плечами, - проговорила Офелия.

"'In the midst of life we are in death,'" said Miss Ophelia.

Сен-Клер прошелся по комнате и остановился у дверей, которые вели на веранду. Он хотел оборвать этот разговор, который был ему неприятен.

St. Clare rose up, and laying the paper down, carelessly, walked to the door that stood open on the verandah, to put an end to a conversation that was not agreeable to him.

Но про себя он все время машинально повторял: "Смерть!" Он оперся о балюстраду и остановил свой взор на струях фонтана, которые взлетали вверх и, рассыпавшись на тысячу сверкающих брызг, падали обратно в бассейн. Затем, словно сквозь густой туман, он увидел цветы, деревья, расставленные во дворе вазы. Снова он повторил это таинственное, пугающее слово "смерть".

Mechanically, he repeated the last word again,-"Death!"-and, as he leaned against the railings, and watched the sparkling water as it rose and fell in the fountain; and, as in a dim and dizzy haze, saw flowers and trees and vases of the courts, he repeated, again the mystic word so common in every mouth, yet of such fearful power,-"DEATH!" "Strange that there should be such a word," he said, "and such a thing, and we ever forget it; that one should be living, warm and beautiful, full of hopes, desires and wants, one day, and the next be gone, utterly gone, and forever!" It was a warm, golden evening; and, as he walked to the other end of the verandah, he saw Tom busily intent on his Bible, pointing, as he did so, with his finger to each successive word, and whispering them to himself with an earnest air. "Want me to read to you, Tom?" said St. Clare, seating himself carelessly by him. "If Mas'r pleases," said Tom, gratefully, "Mas'r makes it so much plainer." St. Clare took the book and glanced at the place, and began reading one of the passages which Tom had designated by the heavy marks around it. It ran as follows: "When the Son of man shall come in his glory, and all his holy angels with him, then shall he sit upon the throne of his glory: and before him shall be gathered all nations; and he shall separate them one from another, as a shepherd divideth his sheep from the goats." St. Clare read on in an animated voice, till he came to the last of the verses. "Then shall the king say unto him on his left hand, Depart from me, ye cursed, into everlasting fire: for I was an hungered, and ye gave me no meat: I was thirsty, and ye gave me no drink: I was a stranger, and ye took me not in: naked, and ye clothed me not: I was sick, and in prison, and ye visited me not. Then shall they answer unto Him, Lord when saw we thee an hungered, or athirst, or a stranger, or naked, or sick, or in prison, and did not minister unto thee? Then shall he say unto them, Inasmuch as ye did it not to one of the least of these my brethren, ye did it not to me." St. Clare seemed struck with this last passage, for he read it twice,-the second time slowly, and as if he were revolving the words in his mind. "Tom," he said, "these folks that get such hard measure seem to have been doing just what I have,-living good, easy, respectable lives; and not troubling themselves to inquire how many of their brethren were hungry or athirst, or sick, or in prison." Tom did not answer.

Долго просидел он на террасе. Затем встал и, углубившись в свои мысли, стал ходить взад и вперед по веранде. Казалось, он забыл обо всем окружающем, и Тому пришлось напомнить ему, что уже дважды звонили к чаю.

St. Clare rose up and walked thoughtfully up and down the verandah, seeming to forget everything in his own thoughts; so absorbed was he, that Tom had to remind him twice that the teabell had rung, before he could get his attention.

За столом Сен-Клер сидел все такой же задумчивый и рассеянный.

St. Clare was absent and thoughtful, all tea-time.

После чая Мари, Офелия и он перешли в гостиную. Никто не произносил ни слова.

After tea, he and Marie and Miss Ophelia took possession of the parlor almost in silence.

Мари улеглась на кушетку и вскоре уснула.

Marie disposed herself on a lounge, under a silken mosquito curtain, and was soon sound asleep.

Мисс Офелия вязала.

Miss Ophelia silently busied herself with her knitting.

Сен-Клер сел за рояль и сыграл несколько грустных мелодий.

St. Clare sat down to the piano, and began playing a soft and melancholy movement with the AEolian accompaniment. He seemed in a deep reverie, and to be soliloquizing to himself by music.

Спустя некоторое время он встал, выдвинул какой-то ящик и достал из него старую тетрадь нот с пожелтевшими листами. Опустившись на стул, он перелистал несколько страниц.

After a little, he opened one of the drawers, took out an old music-book whose leaves were yellow with age, and began turning it over.

- Взгляните, - сказал он мисс Офелии. - Эти ноты принадлежали моей матери. Посмотрите, вот это вписано ее рукой... Это выдержки из "Реквиема" Моцарта. Она переписала это сама.

"There," he said to Miss Ophelia, "this was one of my mother's books,-and here is her handwriting,-come and look at it. She copied and arranged this from Mozart's Requiem."

Мисс Офелия, поднявшись, подошла к нему и заглянула в ноты.

Miss Ophelia came accordingly.

- Она часто пела это, - сказал Сен-Клер. - Мне кажется, я и сейчас слышу ее...

"It was something she used to sing often," said St. Clare. "I think I can hear her now."

Он взял несколько торжественных аккордов и вполголоса запел.

He struck a few majestic chords, and began singing that grand old Latin piece, the "Dies Irae."

Услышав пение, Том вошел в гостиную и остановился у дверей.

Tom, who was listening in the outer verandah, was drawn by the sound to the very door, where he stood earnestly. He did not understand the words, of course; but the music and manner of singing appeared to affect him strongly, especially when St. Clare sang the more pathetic parts. Tom would have sympathized more heartily, if he had known the meaning of the beautiful words:- "Recordare Jesu pie Quod sum causa tuaer viae Ne me perdas, illa die Quaerens me sedisti lassus Redemisti crucem passus Tantus labor non sit cassus." [21]

Исполнение Сен-Клера было проникнуто страстью.

St. Clare threw a deep and pathetic expression into the words; for the shadowy veil of years seemed drawn away, and he seemed to hear his mother's voice leading his.

Голос и инструмент изливали поток глубокой и чарующей гармонии, тайну которой Моцарт гениально раскрыл в своем изумительном реквиеме.

Voice and instrument seemed both living, and threw out with vivid sympathy those strains which the ethereal Mozart first conceived as his own dying requiem.

Умолкнув, Сен-Клер некоторое время продолжал сидеть за роялем, опершись головой на руку. Затем он поднялся и зашагал взад и вперед по комнате.

When St. Clare had done singing, he sat leaning his head upon his hand a few moments, and then began walking up and down the floor. "What a sublime conception is that of a last judgment!" said he,-"a righting of all the wrongs of ages!-a solving of all moral problems, by an unanswerable wisdom! It is, indeed, a wonderful image." "It is a fearful one to us," said Miss Ophelia. "It ought to be to me, I suppose," said St. Clare stopping, thoughtfully. "I was reading to Tom, this afternoon, that chapter in Matthew that gives an account of it, and I have been quite struck with it. One should have expected some terrible enormities charged to those who are excluded from Heaven, as the reason; but no,-they are condemned for not doing positive good, as if that included every possible harm." "Perhaps," said Miss Ophelia, "it is impossible for a person who does no good not to do harm." "And what," said St. Clare, speaking abstractedly, but with deep feeling, "what shall be said of one whose own heart, whose education, and the wants of society, have called in vain to some noble purpose; who has floated on, a dreamy, neutral spectator of the struggles, agonies, and wrongs of man, when he should have been a worker?" "I should say," said Miss Ophelia, "that he ought to repent, and begin now." "Always practical and to the point!" said St. Clare, his face breaking out into a smile. "You never leave me any time for general reflections, Cousin; you always bring me short up against the actual present; you have a kind of eternal now, always in your mind." "Now is all the time I have anything to do with," said Miss Ophelia.

- Дорогая моя маленькая Ева! Бедная детка! -произнес он. - Это ты толкнула меня на путь больших перемен...

"Dear little Eva,-poor child!" said St. Clare, "she had set her little simple soul on a good work for me."

Впервые после смерти дочери он заговорил о ней, и видно было, что ему с трудом удавалось преодолеть волнение.

It was the first time since Eva's death that he had ever said as many words as these to her, and he spoke now evidently repressing very strong feeling.

- Вот, - продолжал он, - как я понимаю долг человека: он обязан отдать все силы свои и способности на борьбу с чудовищной системой подлости и несправедливости, на которой зиждется наш общественный порядок. Он обязан даже быть готовым к тому, чтобы пожертвовать своей жизнью, если это окажется необходимым.

"My view of Christianity is such," he added, "that I think no man can consistently profess it without throwing the whole weight of his being against this monstrous system of injustice that lies at the foundation of all our society; and, if need be, sacrificing himself in the battle. That is, I mean that I could not be a Christian otherwise, though I have certainly had intercourse with a great many enlightened and Christian people who did no such thing; and I confess that the apathy of religious people on this subject, their want of perception of wrongs that filled me with horror, have engendered in me more scepticism than any other thing."

- Почему же вы до сих пор бездействовали? - тихо спросила Офелия.

"If you knew all this," said Miss Ophelia, "why didn't you do it?"

- Потому, что благих намерений хватало только на то, чтобы лечь на кушетку и проклинать всех, в частности духовенство, за то, что они не способны на жертвы.

"O, because I have had only that kind of benevolence which consists in lying on a sofa, and cursing the church and clergy for not being martyrs and confessors.

Требовать же от других, чтобы они шли на мученичество, легче всего!

One can see, you know, very easily, how others ought to be martyrs."

- А теперь вы готовы действовать?

"Well, are you going to do differently now?" said Miss Ophelia.

- Никому не ведомо будущее... Я сейчас смелее, чем прежде. Я утратил все, а тот, кому нечего терять, спокойнее идет на риск.

"God only knows the future," said St. Clare. "I am braver than I was, because I have lost all; and he who has nothing to lose can afford all risks."

- Что же вы рассчитываете делать?

"And what are you going to do?"

- Выполнить свой долг по отношению к слабым и бедным так, как я его понимаю. Начну со своих слуг, для которых до сих пор ничего не делал. А позже, кто знает, я, может быть, постараюсь быть полезным целой категории людей... Попытаюсь сделать что-нибудь, чтобы спасти мою страну от позора, тяготеющего над ней.

"My duty, I hope, to the poor and lowly, as fast as I find it out," said St. Clare, "beginning with my own servants, for whom I have yet done nothing; and, perhaps, at some future day, it may appear that I can do something for a whole class; something to save my country from the disgrace of that false position in which she now stands before all civilized nations."

- Считаете ли вы возможным, чтобы все рабовладельцы согласились на освобождение своих невольников?

"Do you suppose it possible that a nation ever will voluntarily emancipate?" said Miss Ophelia.

- Не знаю... Но настало время решительных действий.

"I don't know," said St. Clare. "This is a day of great deeds.

То тут, то там на земном шаре проявляются героизм и готовность к жертвам.

Heroism and disinterestedness are rising up, here and there, in the earth.

Быть может, и среди нас найдутся благородные сердца, которые не будут расценивать людей в долларах и центах.

The Hungarian nobles set free millions of serfs, at an immense pecuniary loss; and, perhaps, among us may be found generous spirits, who do not estimate honor and justice by dollars and cents."

- Трудно этому поверить, - недоверчиво произнесла Офелия.

"I hardly think so," said Miss Ophelia.

- Но предположите, что в одно прекрасное утро мы возьмем да освободим тысячи наших рабов. Кто займется их воспитанием? Кто научит их правильно использовать свою свободу?

"But, suppose we should rise up tomorrow and emancipate, who would educate these millions, and teach them how to use their freedom?

Оставаясь среди нас, они ничему не научатся.

They never would rise to do much among us.

Мы, южане, сами слишком ленивы и неподвижны, чтобы воспитать в них энергию и работоспособность, без которых из них не выйдет настоящих людей.

The fact is, we are too lazy and unpractical, ourselves, ever to give them much of an idea of that industry and energy which is necessary to form them into men.

Они отправятся на Север, где труд в моде и все люди работают. Но скажите откровенно: достаточно ли сильно у вас на Севере чувство долга и любви к ближнему, чтобы вы согласились взять на себя роль опекунов и воспитателей?

They will have to go north, where labor is the fashion,-the universal custom; and tell me, now, is there enough Christian philanthropy, among your northern states, to bear with the process of their education and elevation?

Вы посылаете сотни тысяч долларов на содержание всяких миссионеров, но согласитесь ли вы на то, чтобы в ваши города и поселки хлынули эти чернокожие?

You send thousands of dollars to foreign missions; but could you endure to have the heathen sent into your towns and villages, and give your time, and thoughts, and money, to raise them to the Christian standard? That's what I want to know.

Если мы освободим их, займетесь ли вы их воспитанием?

If we emancipate, are you willing to educate?

Сколько семейств в ваших городах согласится приютить у себя семью негров?

How many families, in your town, would take a negro man and woman, teach them, bear with them, and seek to make them Christians?

Найдется ли хоть один коммерсант, который согласится принять к себе Адольфа, если я сделаю из него приказчика?

How many merchants would take Adolph, if I wanted to make him a clerk; or mechanics, if I wanted him taught a trade?

Если б я захотел поместить Джэн и Розу в школу, сколько школ в ваших свободных штатах согласится принять их? А между тем они по цвету своей кожи такие же белые, как многие наши северянки и южанки.

If I wanted to put Jane and Rosa to a school, how many schools are there in the northern states that would take them in? how many families that would board them? and yet they are as white as many a woman, north or south.

Вы видите, кузина, что я рассуждаю здраво.

You see, Cousin, I want justice done us.

Наше положение неприятно.

We are in a bad position.

Мы, южане, официальные угнетатели негров, но закоренелые предрассудки северян гнетут негров не менее жестоко.

We are the more obvious oppressors of the negro; but the unchristian prejudice of the north is an oppressor almost equally severe."

- Это правда, кузен. Это правда, и я испытывала это сама... Но я преодолела эти предрассудки, и мне кажется, что на Севере есть люди, которым достаточно будет разъяснить, в чем заключается их долг... Я думаю все же, что мы это сделаем.

"Well, Cousin, I know it is so," said Miss Ophelia,-"I know it was so with me, till I saw that it was my duty to overcome it; but, I trust I have overcome it; and I know there are many good people at the north, who in this matter need only to be taught what their duty is, to do it. It would certainly be a greater self-denial to receive heathen among us, than to send missionaries to them; but I think we would do it."

- Вы - безусловно! Я знаю, что вы сделаете все, что сочтете своим долгом.

"You would, I know," said St. Clare. "I'd like to see anything you wouldn't do, if you thought it your duty!"

- Господи боже мой, я уж вовсе не такая особенная, - сказала мисс Офелия. - Другие поступят так же, как я.

"Well, I'm not uncommonly good," said Miss Ophelia. "Others would, if they saw things as I do.

Например, я собираюсь взять Топси к себе домой... Кроме того, Огюстэн, мне известно, что на Севере есть много людей, которые стремятся именно к тому, о чем мы говорим.

I intend to take Topsy home, when I go. I suppose our folks will wonder, at first; but I think they will be brought to see as I do. Besides, I know there are many people at the north who do exactly what you said."

- Да, но их ничтожное меньшинство. А если число освобождаемых будет значительно, мы услышим, как они заговорят!

"Yes, but they are a minority; and, if we should begin to emancipate to any extent, we should soon hear from you."

Мисс Офелия ничего не ответила.

Miss Ophelia did not reply.

Несколько минут длилось молчание. Тень мрачной задумчивости лежала на лице Сен-Клера.

There was a pause of some moments; and St. Clare's countenance was overcast by a sad, dreamy expression.

- Не знаю, - произнес он наконец, - почему я сегодня все время вспоминаю свою мать... Как странно, что прошлое подчас встает перед нами, как живое.

"I don't know what makes me think of my mother so much, tonight," he said. "I have a strange kind of feeling, as if she were near me. I keep thinking of things she used to say. Strange, what brings these past things so vividly back to us, sometimes!"

Я, пожалуй, пройдусь немного, - сказал он вдруг, -и заодно посмотрю, что пишут в вечерних газетах.

St. Clare walked up and down the room for some minutes more, and then said, "I believe I'll go down street, a few moments, and hear the news, tonight."

Взяв шляпу, он вышел из комнаты.

He took his hat, and passed out.

Том последовал за ним до ворот и спросил, не желает ли хозяин, чтобы он сопровождал его.

Tom followed him to the passage, out of the court, and asked if he should attend him.

- Не нужно, друг мой, я вернусь через час.

"No, my boy," said St. Clare. "I shall be back in an hour."

Том уселся под навесом веранды.

Tom sat down in the verandah.

Вечер был ясный и теплый. Том глядел на фонтан, струи которого серебрились при свете луны, и прислушивался к журчанью воды.

It was a beautiful moonlight evening, and he sat watching the rising and falling spray of the fountain, and listening to its murmur.

Он думал о своем доме, о семье.

Tom thought of his home, and that he should soon be a free man, and able to return to it at will.

Ведь скоро он будет свободен, скоро увидится с ними.

He thought how he should work to buy his wife and boys.

Думал о том, как он будет работать, заработает деньги на то, чтобы выкупить жену и детей.

He felt the muscles of his brawny arms with a sort of joy, as he thought they would soon belong to himself, and how much they could do to work out the freedom of his family.

Затем он вспомнил Еву, и ему стало казаться, что прекрасное лицо ее и золотистые волосы мелькнули в сверкающей водяной пене.

Then he thought of his noble young master, and, ever second to that, came the habitual prayer that he had always offered for him; and then his thoughts passed on to the beautiful Eva, whom he now thought of among the angels; and he thought till he almost fancied that that bright face and golden hair were looking upon him, out of the spray of the fountain.

Он уснул, и ему приснилось, что она приближается к нему, воздушная и легкая, как при жизни... Тома разбудил громкий стук в ворота, шум голосов и шагов. Он бросился отпирать. Вошли какие-то незнакомые люди. Они внесли на носилках чье-то тело, закутанное в плащ.

And, so musing, he fell asleep, and dreamed he saw her coming bounding towards him, just as she used to come, with a wreath of jessamine in her hair, her cheeks bright, and her eyes radiant with delight; but, as he looked, she seemed to rise from the ground; her cheeks wore a paler hue,-her eyes had a deep, divine radiance, a golden halo seemed around her head,-and she vanished from his sight; and Tom was awakened by a loud knocking, and a sound of many voices at the gate. He hastened to undo it; and, with smothered voices and heavy tread, came several men, bringing a body, wrapped in a cloak, and lying on a shutter.

Свет фонаря резко осветил лицо лежащего. Том пронзительно вскрикнул. Это был крик отчаяния и ужаса. Люди с носилками двинулись к дому, достигли дверей гостиной, где сидела Офелия, занятая вязаньем...

The light of the lamp fell full on the face; and Tom gave a wild cry of amazement and despair, that rung through all the galleries, as the men advanced, with their burden, to the open parlor door, where Miss Ophelia still sat knitting.

Как узнали позже, Сен-Клер зашел в кафе, чтобы просмотреть вечернюю газету.

St. Clare had turned into a cafe, to look over an evening paper.

Пока он читал, в зале произошла драка.

As he was reading, an affray arose between two gentlemen in the room, who were both partially intoxicated.

Сен-Клер и кое-кто из сидевших за столиками бросились разнимать дерущихся, и Сен-Клер был ранен в бок кривым ножом, который он пытался отнять у одного из дерущихся.

St. Clare and one or two others made an effort to separate them, and St. Clare received a fatal stab in the side with a bowie-knife, which he was attempting to wrest from one of them.

Дом наполнился плачем и жалобами. Рабы в отчаянии бросались на землю, рвали на себе волосы, бесцельно бегали взад и вперед. Мари лежала в полуобморочном состоянии.

The house was full of cries and lamentations, shrieks and screams, servants frantically tearing their hair, throwing themselves on the ground, or running distractedly about, lamenting.

Только Том и мисс Офелия в какой-то степени сохраняли присутствие духа.

Tom and Miss Ophelia alone seemed to have any presence of mind; for Marie was in strong hysteric convulsions.

Мисс Офелия превратила одну из кушеток в постель. На ней уложили раненого, обливавшегося кровью.

At Miss Ophelia's direction, one of the lounges in the parlor was hastily prepared, and the bleeding form laid upon it.

Сен-Клер лишился чувств от боли и слабости. Кроме того, он потерял много крови. Мисс Офелия поднесла к его носу ароматическую соль. Сен-Клер пришел в себя, раскрыл глаза, обвел взглядом комнату и остановил его на портрете матери.

St. Clare had fainted, through pain and loss of blood; but, as Miss Ophelia applied restoratives, he revived, opened his eyes, looked fixedly on them, looked earnestly around the room, his eyes travelling wistfully over every object, and finally they rested on his mother's picture.

Приехал врач и, осмотрев больного с помощью мисс Офелии и Тома, тщательно наложил повязку.

The physician now arrived, and made his examination.

По его виду все поняли, что надежды нет. Рыдая, слуги толпились у дверей.

It was evident, from the expression of his face, that there was no hope; but he applied himself to dressing the wound, and he and Miss Ophelia and Tom proceeded composedly with this work, amid the lamentations and sobs and cries of the affrighted servants, who had clustered about the doors and windows of the verandah.

- Их необходимо удалить, - сказал доктор. -Помочь ему сейчас может лишь полный покой.

"Now," said the physician, "we must turn all these creatures out; all depends on his being kept quiet."

Сен-Клер открыл глаза и взглянул на людей, которых мисс Офелия и врач пытались выпроводить из комнаты.

St. Clare opened his eyes, and looked fixedly on the distressed beings, whom Miss Ophelia and the doctor were trying to urge from the apartment.

- Бедные... - проговорил он, и по лицу его скользнуло выражение раскаяния.

"Poor creatures!" he said, and an expression of bitter self-reproach passed over his face. Adolph absolutely refused to go. Terror had deprived him of all presence of mind; he threw himself along the floor, and nothing could persuade him to rise. The rest yielded to Miss Ophelia's urgent representations, that their master's safety depended on their stillness and obedience. St. Clare could say but little; he lay with his eyes shut, but it was evident that he wrestled with bitter thoughts.

Прошло некоторое время, вдруг Сен-Клер положил свою руку на руку Тома, стоявшего у его постели, и прошептал:

After a while, he laid his hand on Tom's, who was kneeling beside him, and said,

- Бедный Том... Я умираю...

"Tom! poor fellow!" "What, Mas'r?" said Tom, earnestly. "I am dying!" said St. Clare, pressing his hand; "pray!"

- Позвать священника? - спросил врач.

"If you would like a clergyman-" said the physician.

Сен-Клер отрицательно покачал головой. Губы его что-то беззвучно шептали.

St. Clare hastily shook his head, and said again to Tom, more earnestly, "Pray!" And Tom did pray, with all his mind and strength, for the soul that was passing,-the soul that seemed looking so steadily and mournfully from those large, melancholy blue eyes. It was literally prayer offered with strong crying and tears. When Tom ceased to speak, St. Clare reached out and took his hand, looking earnestly at him, but saying nothing. He closed his eyes, but still retained his hold; for, in the gates of eternity, the black hand and the white hold each other with an equal clasp. He murmured softly to himself, at broken intervals, "Recordare Jesu pie- * * * * Ne me perdas-illa die Quaerens me-sedisti lassus." It was evident that the words he had been singing that evening were passing through his mind,-words of entreaty addressed to Infinite Pity. His lips moved at intervals, as parts of the hymn fell brokenly from them.

- Сознание затемняется... - тихо произнес врач.

"His mind is wandering," said the doctor.

- Напротив, - с неожиданной энергией проговорил Сен-Клер. - Только сейчас оно прояснилось!

"No! it is coming HOME, at last!" said St. Clare, energetically; "at last! at last!" The effort of speaking exhausted him.

Смертельная бледность покрыла его лицо, и вместе с нею выражение умиротворенности и покоя появилось в его чертах, будто у засыпающего ребенка.

The sinking paleness of death fell on him; but with it there fell, as if shed from the wings of some pitying spirit, a beautiful expression of peace, like that of a wearied child who sleeps.

Несколько минут он лежал совершенно неподвижно.

So he lay for a few moments.

Том видел, что рука смерти опускается на чело его хозяина.

They saw that the mighty hand was on him.

Но Сен-Клер еще раз открыл глаза. Отсвет радости мелькнул в его глазах, той радости, которую испытывают при свидании с любимым человеком. "Мать моя..." - прошептал он, и все было кончено.

Just before the spirit parted, he opened his eyes, with a sudden light, as of joy and recognition, and said "Mother!" and then he was gone!

Глава XXIX

CHAPTER XXIX

Беззащитные

The Unprotected

Часто рассказывают об отчаянии негров, которые теряют доброго хозяина. Удивляться тут нечему. Нет на свете существа более несчастного и заслуживающего большего сострадания, чем раб при таких обстоятельствах.

We hear often of the distress of the negro servants, on the loss of a kind master; and with good reason, for no creature on God's earth is left more utterly unprotected and desolate than the slave in these circumstances.

Ребенок, потерявший отца, может рассчитывать на защиту закона, на поддержку со стороны друзей умершего. Он что-то представляет собой, на что-то может надеяться. Он занимает какое-то положение, имеет какие-то права. Раб - ничто!

The child who has lost a father has still the protection of friends, and of the law; he is something, and can do something,-has acknowledged rights and position; the slave has none.

Закон не признает за ним никаких прав. Это -товар.

The law regards him, in every respect, as devoid of rights as a bale of merchandise.

Если когда-либо за ним признавали право на какие-то человеческие желания и потребности, он был обязан этим лишь доброй воле своего хозяина. Не стало хозяина - и все идет прахом.

The only possible acknowledgment of any of the longings and wants of a human and immortal creature, which are given to him, comes to him through the sovereign and irresponsible will of his master; and when that master is stricken down, nothing remains.

Невелико число тех, кто своей неограниченной и безответственной властью умеет пользоваться человечно.

The number of those men who know how to use wholly irresponsible power humanely and generously is small.

Это известно всем, а рабу - лучше всех. Девяносто девять шансов за то, чтобы попасть в руки жестокого и деспотичного хозяина. Один шанс - встретить хозяина доброго и справедливого. Смерть доброго хозяина приходится долго и тяжко оплакивать.

Everybody knows this, and the slave knows it best of all; so that he feels that there are ten chances of his finding an abusive and tyrannical master, to one of his finding a considerate and kind one. Therefore is it that the wail over a kind master is loud and long, as well it may be.

Отчаяние и ужас охватили дом, когда скончался Сен-Клер. Он был скошен смертью в расцвете сил.

When St. Clare breathed his last, terror and consternation took hold of all his household. He had been stricken down so in a moment, in the flower and strength of his youth! Every room and gallery of the house resounded with sobs and shrieks of despair.

У Мари, пока длилась агония ее супруга, обморок следовал за обмороком, и тот, с кем она была связана узами брака, покинул ее навсегда, не обменявшись с нею даже единым прощальным словом.

Marie, whose nervous system had been enervated by a constant course of self-indulgence, had nothing to support the terror of the shock, and, at the time her husband breathed his last, was passing from one fainting fit to another; and he to whom she had been joined in the mysterious tie of marriage passed from her forever, without the possibility of even a parting word.

Мисс Офелия, со свойственной ей выдержкой и силой воли, до последней минуты не покидала своего кузена. Все внимание свое она сосредоточила на том, чтобы предупредить малейшее его желание и сделать все необходимое для него. Том также не отходил от постели умирающего.

Miss Ophelia, with characteristic strength and self-control, had remained with her kinsman to the last,-all eye, all ear, all attention; doing everything of the little that could be done, and joining with her whole soul in the tender and impassioned prayers which the poor slave had poured forth for the soul of his dying master. When they were arranging him for his last rest, they found upon his bosom a small, plain miniature case, opening with a spring. It was the miniature of a noble and beautiful female face; and on the reverse, under a crystal, a lock of dark hair. They laid them back on the lifeless breast,-dust to dust,-poor mournful relics of early dreams, which once made that cold heart beat so warmly!

Он был полон мыслями о безвременной кончине Сен-Клера и, отдавая последний долг праху своего господина, не задумывался над тем, что эта нежданная смерть обрекает на рабство, от которого ему уже не найти избавления.

Tom's whole soul was filled with thoughts of eternity; and while he ministered around the lifeless clay, he did not once think that the sudden stroke had left him in hopeless slavery. He felt at peace about his master; for in that hour, when he had poured forth his prayer into the bosom of his Father, he had found an answer of quietness and assurance springing up within himself. In the depths of his own affectionate nature, he felt able to perceive something of the fulness of Divine love; for an old oracle hath thus written,-"He that dwelleth in love dwelleth in God, and God in him." Tom hoped and trusted, and was at peace.

Похороны были обставлены со всей подобающей пышностью: торжественные лица и молитвы, креп и черные драпировки... Затем холодные, мутные волны повседневной жизни потекли по своему обычному руслу. Вскоре перед всеми встал печальный вопрос: что же делать дальше?

But the funeral passed, with all its pageant of black crape, and prayers, and solemn faces; and back rolled the cool, muddy waves of every-day life; and up came the everlasting hard inquiry of "What is to be done next?"

Этот вопрос задавала себе и Мари, которая, сидя в длинном траурном одеянии среди своих встревоженных рабов, рассматривала образцы крепа и всевозможных черных тканей.

It rose to the mind of Marie, as, dressed in loose morning-robes, and surrounded by anxious servants, she sat up in a great easy-chair, and inspected samples of crape and bombazine.

Этот же вопрос задавала себе и мисс Офелия, помыслы которой уже устремлялись к ее дому на Севере.

It rose to Miss Ophelia, who began to turn her thoughts towards her northern home.

Этот вопрос с ужасом задавали себе и невольники, хорошо знавшие жестокий и бесчувственный нрав госпожи, в руках которой они теперь находились.

It rose, in silent terrors, to the minds of the servants, who well knew the unfeeling, tyrannical character of the mistress in whose hands they were left.

Всем было известно, что снисходительность, до сих пор проявлявшаяся по отношению к ним, зависела не от хозяйки, а от хозяина, и что теперь, когда его не стало, ничто уже не оградит их от тирании этой женщины, которую горе еще более ожесточило.

All knew, very well, that the indulgences which had been accorded to them were not from their mistress, but from their master; and that, now he was gone, there would be no screen between them and every tyrannous infliction which a temper soured by affliction might devise.

Прошло недели две после похорон. Мисс Офелия работала у себя в комнате. Раздался робкий стук в дверь: вошла Роза, хорошенькая маленькая квартеронка, о которой мы уже неоднократно упоминали. Волосы ее были растрепаны, а глаза вспухли от слез.

It was about a fortnight after the funeral, that Miss Ophelia, busied one day in her apartment, heard a gentle tap at the door. She opened it, and there stood Rosa, the pretty young quadroon, whom we have before often noticed, her hair in disorder, and her eyes swelled with crying.

- О мисс Фили! - воскликнула она, падая на колени и хватаясь за складки платья Офелии. -Пойдите, пойдите к госпоже, заступитесь за меня! О, горе мне, горе! Она хочет отправить меня в исправительный дом, чтобы меня там выпороли... Вот, посмотрите! - И она протянула мисс Офелии какую-то бумажку.

"O, Miss Feeley," she said, falling on her knees, and catching the skirt of her dress, "do, do go to Miss Marie for me! do plead for me! She's goin' to send me out to be whipped-look there!" And she handed to Miss Ophelia a paper.

Это был приказ, написанный нежной и белой ручкой Мари и адресованный содержателю дома для бичевания рабов с требованием нанести предъявительнице пятнадцать ударов кнутом.

It was an order, written in Marie's delicate Italian hand, to the master of a whipping-establishment to give the bearer fifteen lashes.

- Что ты натворила? - спросила мисс Офелия.

"What have you been doing?" said Miss Ophelia.

- Вы ведь знаете, мисс Фили, у меня такой скверный характер... Я, конечно, виновата.

"You know, Miss Feely, I've got such a bad temper; it's very bad of me.

Я примеряла миссис Мари платье... Она дала мне пощечину. Я не удержалась и сказала... Я была невежлива... Она объявила, что сумеет справиться со мной и раз навсегда отучит слишком высоко поднимать голову. И она написала вот это и приказала отнести.

I was trying on Miss Marie's dress, and she slapped my face; and I spoke out before I thought, and was saucy; and she said that she'd bring me down, and have me know, once for all, that I wasn't going to be so topping as I had been; and she wrote this, and says I shall carry it.

Лучше уж меня убили бы на месте!

I'd rather she'd kill me, right out."

Мисс Офелия сидела, в нерешительности держа бумажку в руках.

Miss Ophelia stood considering, with the paper in her hand.

- Видите, мисс Фили, - продолжала между тем Роза срывающимся голосом, - я не кнута боюсь... если бы секли меня вы или миссис Мари... Но ведь пороть меня будет мужчина, да еще такой ужасный! О мисс Фили, стыд, стыд-то какой!

"You see, Miss Feely," said Rosa, "I don't mind the whipping so much, if Miss Marie or you was to do it; but, to be sent to a man! and such a horrid man,-the shame of it, Miss Feely!"

Мисс Офелии и до этого было известно, что существовал общепринятый обычай посылать женщин и даже молодых девушек в специальные заведения, где их пороли мужчины, достаточно подлые и гнусные, чтобы заниматься таким ремеслом.

Miss Ophelia well knew that it was the universal custom to send women and young girls to whipping-houses, to the hands of the lowest of men,-men vile enough to make this their profession,-there to be subjected to brutal exposure and shameful correction.

Поэтому, когда к ней прибежала Роза, в душе мисс Офелии вспыхнуло чувство оскорбленной женской чести.

She had known it before; but hitherto she had never realized it, till she saw the slender form of Rosa almost convulsed with distress.

Но, как всегда, осторожная и умеющая владеть собой, она сдержалась.

All the honest blood of womanhood, the strong New England blood of liberty, flushed to her cheeks, and throbbed bitterly in her indignant heart; but, with habitual prudence and self-control, she mastered herself, and, crushing the paper firmly in her hand, she merely said to Rosa,

- Побудь здесь, дитя мое, - сказала она внешне спокойно, скомкав в руке бумажку, - я попробую поговорить с твоей госпожой.

"Sit down, child, while I go to your mistress."

- Позор! Возмутительно, чудовищно! - шептала она, направляясь в комнату Мари.

"Shameful! monstrous! outrageous!" she said to herself, as she was crossing the parlor.

Она застала Мари сидящей в глубоком кресле. Мэмми расчесывала ей волосы, Джэн растирала ноги.

She found Marie sitting up in her easy-chair, with Mammy standing by her, combing her hair; Jane sat on the ground before her, busy in chafing her feet.

- Как вы чувствуете себя сегодня? - спросила мисс Офелия.

"How do you find yourself, today?" said Miss Ophelia.

Глубокий вздох, глаза полузакрылись - таков был первый ответ Мари.

A deep sigh, and a closing of the eyes, was the only reply, for a moment; and then Marie answered,

- О, я и сама не знаю, кузина, - томно произнесла она спустя несколько мгновений. - Не хуже, чем мне вообще дано себя чувствовать... - И она вытерла глаза батистовым платочком с черной каймой в палец шириной.

"O, I don't know, Cousin; I suppose I'm as well as I ever shall be!" and Marie wiped her eyes with a cambric handkerchief, bordered with an inch deep of black.

- Я зашла к вам, - начала мисс Офелия с тем легким и сухим покашливанием, которое нередко служит предисловием к затруднительному разговору, - я зашла к вам поговорить об этой несчастной Розе...

"I came," said Miss Ophelia, with a short, dry cough, such as commonly introduces a difficult subject,-"I came to speak with you about poor Rosa."

Глаза Мари широко раскрылись, кровь залила ее бледные щеки, и она резким тоном произнесла:

Marie's eyes were open wide enough now, and a flush rose to her sallow cheeks, as she answered, sharply,

- Не понимаю! В чем дело?

"Well, what about her?"

- Она раскаивается в своем проступке.

"She is very sorry for her fault."

- Неужели?

"She is, is she?

Она еще не так будет раскаиваться! Слишком долго я терпела наглость этой твари.

She'll be sorrier, before I've done with her! I've endured that child's impudence long enough; and now I'll bring her down,-I'll make her lie in the dust!"

- Но не можете ли вы наказать ее как-нибудь по-другому? Не так позорно?

"But could not you punish her some other way,-some way that would be less shameful?"

- Наоборот! Чем позорнее, тем лучше! Этого-то я и хочу.

"I mean to shame her; that's just what I want.

Всю жизнь она кичилась тем, какая она хрупкая, нежная, гордилась своей смазливой физиономией и господскими манерами. Она, в конце концов, совершенно забыла, кто она такая. Я дам ей такой урок, который сразу сломит ее гордость!

She has all her life presumed on her delicacy, and her good looks, and her lady-like airs, till she forgets who she is;-and I'll give her one lesson that will bring her down, I fancy!"

- Но, кузина, если вы уничтожите у молодой девушки чувство стыдливости, вы тем самым развратите ее...

"But, Cousin, consider that, if you destroy delicacy and a sense of shame in a young girl, you deprave her very fast."

- Стыдливость? - воскликнула Мари, презрительно засмеявшись. - Подходящее слово, нечего сказать, для такой твари!

"Delicacy!" said Marie, with a scornful laugh,-"a fine word for such as she!

Я заставлю ее понять, что она, несмотря на все свои ужимки, ничем не лучше любой потаскушки, которая в лохмотьях шатается по улицам... Не посмеет она больше задирать передо мной нос!

I'll teach her, with all her airs, that she's no better than the raggedest black wench that walks the streets! She'll take no more airs with me!"

- Я уверена, что потом вы пожалеете об этой жестокости, - все еще сдерживаясь, проговорила мисс Офелия.

"You will answer to God for such cruelty!" said Miss Ophelia, with energy.

- Хотела бы я знать, в чем здесь жестокость! -воскликнула Мари. - Я приказала нанести ей всего пятнадцать ударов и добавила, чтобы ее били не слишком сильно.

"Cruelty,-I'd like to know what the cruelty is! I wrote orders for only fifteen lashes, and told him to put them on lightly.

Какая же тут жестокость?

I'm sure there's no cruelty there!"

- Вы не видите здесь жестокости?

"No cruelty!" said Miss Ophelia.

Так будьте уверены: любая молодая девушка предпочтет смерть такому наказанию.

"I'm sure any girl might rather be killed outright!"

- Возможно, но только девушка, обладающая вашей чувствительностью. Эти твари к таким вещам привыкли. Нет другого способа справиться с ними.

"It might seem so to anybody with your feeling; but all these creatures get used to it; it's the only way they can be kept in order.

Дайте им только волю, и они так зазнаются, что с ними не будет никакого сладу. Это и случилось с моими рабами.

Once let them feel that they are to take any airs about delicacy, and all that, and they'll run all over you, just as my servants always have.

Но теперь я уже начинаю с ними справляться по-своему, и пусть они знают, что им грозит порка, если они не изменят своего поведения. Мари угрожающим взглядом обвела комнату.

I've begun now to bring them under; and I'll have them all to know that I'll send one out to be whipped, as soon as another, if they don't mind themselves!" said Marie, looking around her decidedly.

Джэн вздрогнула, склонив голову, словно понимая, что эта угроза относится и к ней.

Jane hung her head and cowered at this, for she felt as if it was particularly directed to her.

Мисс Офелия стояла с таким видом, будто проглотила какую-то смесь, готовую вот-вот взорваться.

Miss Ophelia sat for a moment, as if she had swallowed some explosive mixture, and were ready to burst.

Казалось, она не выдержит, но, понимая всю бесцельность спора с Мари, она постаралась овладеть собой и молча вышла из комнаты.

Then, recollecting the utter uselessness of contention with such a nature, she shut her lips resolutely, gathered herself up, and walked out of the room.

Как ни тяжело это было, но мисс Офелии предстояло сообщить Розе, что ничего не удалось сделать для облегчения ее участи. Не прошло и минуты, как вошел слуга и заявил, что хозяйка приказала немедленно отвести Розу в помещение для порки, и ее потащили туда, невзирая на слезы и сопротивление.

It was hard to go back and tell Rosa that she could do nothing for her; and, shortly after, one of the man-servants came to say that her mistress had ordered him to take Rosa with him to the whipping-house, whither she was hurried, in spite of her tears and entreaties.

Несколько дней спустя Том, задумавшись, стоял на веранде. К нему подошел Адольф, который со дня смерти своего хозяина находился в страшно подавленном состоянии.

A few days after, Tom was standing musing by the balconies, when he was joined by Adolph, who, since the death of his master, had been entirely crest-fallen and disconsolate.

Адольф хорошо знал, что хозяйка терпеть его не может, но при жизни хозяина он не обращал на это внимания.

Adolph knew that he had always been an object of dislike to Marie; but while his master lived he had paid but little attention to it.

Зато теперь он трепетал от страха, не зная, что его ожидает.

Now that he was gone, he had moved about in daily dread and trembling, not knowing what might befall him next.

Мари уже несколько раз совещалась со своим поверенным. Посоветовавшись еще с братом своего мужа, она решила продать дом и всех рабов, оставив только тех, кто принадлежал ей лично: их она предполагала увезти с собой на плантацию своего отца.

Marie had held several consultations with her lawyer; after communicating with St. Clare's brother, it was determined to sell the place, and all the servants, except her own personal property, and these she intended to take with her, and go back to her father's plantation.

- Знаешь ли ты, Том, - сказал Адольф, - что всех нас собираются продать?

"Do ye know, Tom, that we've all got to be sold?" said Adolph.

- Кто тебе сказал?

"How did you hear that?" said Tom.

- Я спрятался за портьерой, когда хозяйка беседовала со своим поверенным.

"I hid myself behind the curtains when Missis was talking with the lawyer.

Через несколько дней нас всех отправят на аукцион.

In a few days we shall be sent off to auction, Tom."

- Да исполнится воля всевышнего, - сказал Том, скрестив на груди руки и глубоко вздохнув.

"The Lord's will be done!" said Tom, folding his arms and sighing heavily.

- Никогда уж нам не найти такого хозяина! -робко проговорил Адольф. - Но уж лучше быть проданным, чем оставаться у нашей госпожи.

"We'll never get another such a master," said Adolph, apprehensively; "but I'd rather be sold than take my chance under Missis."

Том отвернулся, сердце его было полно тоской.

Tom turned away; his heart was full.

Надежда на свободу, смутная мечта о свидании с женой и детьми, картина встречи с ними возникали перед ним так, как моряку на идущем ко дну корабле мерещатся острый шпиль церкви и близкие сердцу крыши родной деревни.

The hope of liberty, the thought of distant wife and children, rose up before his patient soul, as to the mariner shipwrecked almost in port rises the vision of the church-spire and loving roofs of his native village, seen over the top of some black wave only for one last farewell.

Том крепче прижал руки к груди, стараясь подавить подступающие к горлу слезы и найти утешение в молитве; но чем настойчивее он заставлял себя повторять:

He drew his arms tightly over his bosom, and choked back the bitter tears, and tried to pray.

"Господи, да будет воля твоя!" - тем мучительнее становилось его отчаяние, тем сильнее он жаждал свободы.

The poor old soul had such a singular, unaccountable prejudice in favor of liberty, that it was a hard wrench for him; and the more he said, "Thy will be done," the worse he felt.

Он отправился к мисс Офелии, которая после смерти Евы особенно сердечно относилась к нему.

He sought Miss Ophelia, who, ever since Eva's death, had treated him with marked and respectful kindness.

- Мисс Фили, - сказал он, - мистер Сен-Клер обещал отпустить меня на свободу.

"Miss Feely," he said, "Mas'r St. Clare promised me my freedom.

Он даже предпринял кое-какие шаги для этого. И вот я хотел попросить вас быть такой доброй и поговорить с хозяйкой... Может быть, хозяйка доведет до конца... раз мистер Сен-Клер желал этого...

He told me that he had begun to take it out for me; and now, perhaps, if Miss Feely would be good enough to speak bout it to Missis, she would feel like goin' on with it, was it as Mas'r St. Clare's wish."

- Я поговорю с нею, Том. Но если это зависит от миссис Сен-Клер, у меня мало надежды на успех... Попытаться я все же попытаюсь.

"I'll speak for you, Tom, and do my best," said Miss Ophelia; "but, if it depends on Mrs. St. Clare, I can't hope much for you;-nevertheless, I will try."

Разговор этот произошел через несколько дней после истории с Розой и в то время, как мисс Офелия деятельно готовилась к отъезду.

This incident occurred a few days after that of Rosa, while Miss Ophelia was busied in preparations to return north.

Подумав хорошенько, мисс Офелия пришла к заключению, что при своем первом разговоре с Мари она проявила чрезмерную горячность, и решила на этот раз быть возможно сдержаннее и уступчивее.

Seriously reflecting within herself, she considered that perhaps she had shown too hasty a warmth of language in her former interview with Marie; and she resolved that she would now endeavor to moderate her zeal, and to be as conciliatory as possible.

Собравшись с духом, она взяла свое вязанье и направилась в комнату Мари с твердым намерением быть как можно любезнее и вести переговоры о Томе со всей дипломатической ловкостью, на какую только была способна.

So the good soul gathered herself up, and, taking her knitting, resolved to go into Marie's room, be as agreeable as possible, and negotiate Tom's case with all the diplomatic skill of which she was mistress.

Мари лежала, вытянувшись на кушетке. Джэн, ходившая в город по ее поручению, раскладывала перед ней образчики темных материй.

She found Marie reclining at length upon a lounge, supporting herself on one elbow by pillows, while Jane, who had been out shopping, was displaying before her certain samples of thin black stuffs.

- Вот это как раз то, что подошло бы мне, -произнесла Мари. - Но я не уверена, что это годится для траура.

"That will do," said Marie, selecting one; "only I'm not sure about its being properly mourning."

- Как же, миссис, - поспешила ответить Джэн. -Разумеется, подойдет!

"Laws, Missis," said Jane, volubly,

Вдова генерала Добернон носила платье из такой же материи прошлым летом после смерти своего мужа, и как это ей было к лицу!

"Mrs. General Derbennon wore just this very thing, after the General died, last summer; it makes up lovely!"

- А вы какого мнения, мисс Офелия?

"What do you think?" said Marie to Miss Ophelia.

- Это целиком зависит от моды, и вы больше знаете в этом толк, чем я.

"It's a matter of custom, I suppose," said Miss Ophelia. "You can judge about it better than I."

- Дело в том, - сказала Мари, - что мне просто нечего надеть. На будущей неделе я уезжаю. Нужно на чем-нибудь остановиться.

"The fact is," said Marie, "that I haven't a dress in the world that I can wear; and, as I am going to break up the establishment, and go off, next week, I must decide upon something."

- Вот как? Вы так скоро уезжаете?

"Are you going so soon?"

- Да, брат Сен-Клера писал мне. Он того же мнения, что и мой поверенный: нужно немедленно продать мебель и рабов. Что же касается дома, то лучше подождать подходящего случая.

"Yes. St. Clare's brother has written, and he and the lawyer think that the servants and furniture had better be put up at auction, and the place left with our lawyer."

- Мне хотелось бы поговорить с вами по одному вопросу, - начала мисс Офелия. - Огюстэн обещал Тому отпустить его на волю. Он начал даже хлопотать об этом.

"There's one thing I wanted to speak with you about," said Miss Ophelia. "Augustine promised Tom his liberty, and began the legal forms necessary to it.

Надеюсь, что вы доведете это дело до конца.

I hope you will use your influence to have it perfected."

- Я этого, разумеется, не сделаю, - резко возразила Мари. - Том - один из лучших наших рабов, и стоит он дороже всех. Нет, нет!

"Indeed, I shall do no such thing!" said Marie, sharply. "Tom is one of the most valuable servants on the place,-it couldn't be afforded, any way.

Да и на что ему нужна свобода?

Besides, what does he want of liberty?

Ему гораздо лучше в том положении, в каком он находится.

He's a great deal better off as he is."

- Но Огюстэн обещал ему свободу, и Том надеется, что его отпустят домой.

"But he does desire it, very earnestly, and his master promised it," said Miss Ophelia.

- Господи боже мой! Ну, конечно, все они желают, чтобы их отпустили! Уж такая это порода - вечно всем недовольны и всегда желают того, чего у них нет!

"I dare say he does want it," said Marie; "they all want it, just because they are a discontented set,-always wanting what they haven't got.

Да я принципиально, при всех условиях, против освобождения негров!

Now, I'm principled against emancipating, in any case.

Пока вы держите негра в рабстве - он работает и ведет себя прилично; отпустите его - и он сразу обленится, бросит работать, начнет пьянствовать... станет преступником! У меня перед глазами была сотня примеров.

Keep a negro under the care of a master, and he does well enough, and is respectable; but set them free, and they get lazy, and won't work, and take to drinking, and go all down to be mean, worthless fellows, I've seen it tried, hundreds of times.

Нет никакого смысла освобождать их!

It's no favor to set them free."

- Но Том, он такой работящий, такой преданный...

"But Tom is so steady, industrious, and pious."

- Не к чему мне об этом говорить!

"O, you needn't tell me!

Я видела сотни таких, как он.

I've see a hundred like him.

Он хорош, пока знает, что он раб. Вот и все.

He'll do very well, as long as he's taken care of,-that's all."

- Но если вы продадите его... если он попадет в руки к дурному хозяину?

"But, then, consider," said Miss Ophelia, "when you set him up for sale, the chances of his getting a bad master."

- Глупости! Один шанс против ста, чтобы хороший парень попал к дурному хозяину. Хозяева гораздо лучше, чем о них принято говорить.

"O, that's all humbug!" said Marie; "it isn't one time in a hundred that a good fellow gets a bad master; most masters are good, for all the talk that is made.

Я родилась и выросла на Юге. Мне никогда не приходилось встречать хозяина, который бы плохо обращался со своими рабами.

I've lived and grown up here, in the South, and I never yet was acquainted with a master that didn't treat his servants well,-quite as well as is worth while.

В этом отношении я вполне спокойна.

I don't feel any fears on that head."

- Пусть так, - с твердостью произнесла мисс Офелия, - но я знаю, что одним из последних желаний вашего мужа было отпустить Тома на волю. Он дал обещание сделать это у смертного одра нашей дорогой маленькой Евы... и я никак не думала, что вы пойдете наперекор...

"Well," said Miss Ophelia, energetically, "I know it was one of the last wishes of your husband that Tom should have his liberty; it was one of the promises that he made to dear little Eva on her death-bed, and I should not think you would feel at liberty to disregard it."

Мари при этих словах закрыла лицо платком и, рыдая, поднесла к носу флакон с нюхательной солью.

Marie had her face covered with her handkerchief at this appeal, and began sobbing and using her smelling-bottle, with great vehemence.

- Все, все против меня! - заныла она. - Никто не щадит меня.

"Everybody goes against me!" she said. "Everybody is so inconsiderate!

Я никак не подумала бы, что вы так безжалостно напомните мне о моих бедных умерших.

I shouldn't have expected that you would bring up all these remembrances of my troubles to me,-it's so inconsiderate!

Это так жестоко, так жестоко... Никто меня не жалеет!

But nobody ever does consider,-my trials are so peculiar!

О, как я несчастна! У меня была единственная дочь - я потеряла ее! У меня был муж, который вполне подходил мне, и мужа тоже уносит смерть!

It's so hard, that when I had only one daughter, she should have been taken!-and when I had a husband that just exactly suited me,-and I'm so hard to be suited!-he should be taken!

А вы так бессердечны, что напоминаете мне о них, хотя знаете, что эти воспоминания меня убивают... Да, конечно, у вас были добрые намерения, но вы поступили неосторожно, очень неосторожно!

And you seem to have so little feeling for me, and keep bringing it up to me so carelessly,-when you know how it overcomes me! I suppose you mean well; but it is very inconsiderate,-very!"

И Мари, рыдая, позвала Мэмми, чтобы та распахнула окно, подала бы ей флакон с камфарой.

And Marie sobbed, and gasped for breath, and called Mammy to open the window, and to bring her the camphor-bottle, and to bathe her head, and unhook her dress.

Воспользовавшись начавшейся суматохой, мисс Офелия вернулась к себе.

And, in the general confusion that ensued, Miss Ophelia made her escape to her apartment.

Она понимала, что все ее старания напрасны. У Мари всегда был наготове неистощимый запас нервных припадков и обмороков. К ним она теперь прибегала всякий раз, лишь только мисс Офелия пыталась упомянуть о предсмертных желаниях ее мужа или Евы.

She saw, at once, that it would do no good to say anything more; for Marie had an indefinite capacity for hysteric fits; and, after this, whenever her husband's or Eva's wishes with regard to the servants were alluded to, she always found it convenient to set one in operation.

Мисс Офелия прибегла к единственному выходу, остававшемуся ей: она написала миссис Шельби письмо, в котором, рассказав о несчастии, постигшем Тома, просила прийти ему на помощь и прислать как можно скорее деньги на его выкуп.

Miss Ophelia, therefore, did the next best thing she could for Tom,-she wrote a letter to Mrs. Shelby for him, stating his troubles, and urging them to send to his relief. The next day, Tom and Adolph, and some half a dozen other servants, were marched down to a slave-warehouse, to await the convenience of the trader, who was going to make up a lot for auction.

Глава XXX

CHAPTER XXX

Склад живого товара

The Slave Warehouse

Склад невольников!

A slave warehouse!

Одно это выражение, возможно, вызовет перед глазами некоторых из наших читателей страшную картину.

Perhaps some of my readers conjure up horrible visions of such a place.

Им будет мерещиться какое-то мрачное подобие ада, лишенное воздуха и света.

They fancy some foul, obscure den, some horrible Tartarus "informis, ingens, cui lumen ademptum."

Но нет, наивный читатель! В наши дни люди научились совершать преступления с большой ловкостью, без шума и так, чтобы не оскорблять зрения и слуха утонченных зрителей.

But no, innocent friend; in these days men have learned the art of sinning expertly and genteelly, so as not to shock the eyes and senses of respectable society.

Человеческий товар высоко ценится на рынке. Поэтому принимают меры, чтобы он был достаточно упитан, прилично одет, чтобы за ним был хороший уход и с ним хорошо обращались. Тогда он появится на рынке в таком виде, который произведет наиболее выгодное впечатление.

Human property is high in the market; and is, therefore, well fed, well cleaned, tended, and looked after, that it may come to sale sleek, and strong, and shining.

Склад невольников в Новом Орлеане ничем не отличается по внешнему виду от любого другого дома. Он содержится в чистоте. Только с наружной стороны на каком-то подобии крытой галереи ежедневно можно видеть выставленных напоказ мужчин, женщин и детей - образцы товара, имеющегося в продаже на том складе.

A slave-warehouse in New Orleans is a house externally not much unlike many others, kept with neatness; and where every day you may see arranged, under a sort of shed along the outside, rows of men and women, who stand there as a sign of the property sold within.

Вас учтиво приглашают войти и осмотреть товар. Вам сообщают, что вы найдете здесь большой выбор мужей, жен, братьев, сестер, отцов, матерей и малолетних детей, которых вы можете приобрести вместе или порознь, в полной зависимости от желания покупателя. Человека продают, закладывают, отдают внаем, обменивают в случае надобности на бакалейные товары или на любые другие, как пожелает торговец или как того потребуют его коммерческие интересы.

Then you shall be courteously entreated to call and examine, and shall find an abundance of husbands, wives, brothers, sisters, fathers, mothers, and young children, to be "sold separately, or in lots to suit the convenience of the purchaser;" and that soul immortal, once bought with blood and anguish by the Son of God, when the earth shook, and the rocks rent, and the graves were opened, can be sold, leased, mortgaged, exchanged for groceries or dry goods, to suit the phases of trade, or the fancy of the purchaser.

Дня через два после разговора между мисс Офелией и миссис Сен-Клер Том, Адольф и еще с полдюжины невольников, принадлежавших мистеру Сен-Клеру, были поручены вниманию и заботам некоего мистера Скеггса, содержателя склада невольников по улице Н*** в Новом Орлеане. Предполагалось, что они будут поставлены на аукцион на следующий день.

It was a day or two after the conversation between Marie and Miss Ophelia, that Tom, Adolph, and about half a dozen others of the St. Clare estate, were turned over to the loving kindness of Mr. Skeggs, the keeper of a depot on - street, to await the auction, next day.

У Тома, как и у некоторых других рабов, был с собою сундучок с его личными вещами.

Tom had with him quite a sizable trunk full of clothing, as had most others of them.

Вновь прибывших рабов поместили на ночь в длинной комнате, где находилось уже много мужчин самого различного возраста, роста и оттенков кожи. Весь вечер оттуда доносились взрывы хохота.

They were ushered, for the night, into a long room, where many other men, of all ages, sizes, and shades of complexion, were assembled, and from which roars of laughter and unthinking merriment were proceeding.

- Ага, отлично!

"Ah, ha! that's right.

Продолжайте, ребята! Продолжайте! - произнес мистер Скеггс, входя в помещение. - У меня неграм всегда весело... О господи!

Go it, boys,-go it!" said Mr. Skeggs, the keeper. "My people are always so merry!

Да это Сэмбо производит такой шум! Сэмбо был долговязый негр с подвижным лицом, веселивший остальных своими шутками.

Sambo, I see!" he said, speaking approvingly to a burly negro who was performing tricks of low buffoonery, which occasioned the shouts which Tom had heard.

Легко себе представить, что Том не был расположен разделять общее веселье. Он выбрал место подальше от шумной компании, собравшейся вокруг Сэмбо, и уселся на свой сундучок, прислонившись головой к стене.

As might be imagined, Tom was in no humor to join these proceedings; and, therefore, setting his trunk as far as possible from the noisy group, he sat down on it, and leaned his face against the wall.

Торговцы людьми всячески стараются поддерживать среди рабов веселое настроение; это - лучший способ заставить их забыть о своей судьбе и сделать нечувствительными к страданиям.

The dealers in the human article make scrupulous and systematic efforts to promote noisy mirth among them, as a means of drowning reflection, and rendering them insensible to their condition.

С первой минуты, как только торговец приобрел на северном рынке негра и доставил его на Юг, он задается целью убить в нем всякую чувствительность, развить грубость и тупое безразличие.

The whole object of the training to which the negro is put, from the time he is sold in the northern market till he arrives south, is systematically directed towards making him callous, unthinking, and brutal.

Торговец пополняет свою партию в Виргинии и Кентукки, затем везет ее в какую-нибудь здоровую местность, чтобы его негры поправились и растолстели.

The slave-dealer collects his gang in Virginia or Kentucky, and drives them to some convenient, healthy place,-often a watering place,-to be fattened.

Их кормят до отвала, и, чтобы никто из них не затосковал, торговец достает скрипку и дает им возможность поплясать. На того же, кто не хочет веселиться, кто слишком упорно вспоминает жену, детей и свой дом, смотрят как на опасного хитреца. На него обрушиваются все издевательства, какие только способен изобрести бессердечный и жестокий хозяин, который ни перед кем не отвечает за свои действия.

Here they are fed full daily; and, because some incline to pine, a fiddle is kept commonly going among them, and they are made to dance daily; and he who refuses to be merry-in whose soul thoughts of wife, or child, or home, are too strong for him to be gay-is marked as sullen and dangerous, and subjected to all the evils which the ill will of an utterly irresponsible and hardened man can inflict upon him.

Беззаботность, веселье, бодрость - вот что требуется от раба, особенно при посторонних. Таким путем он может надеяться найти хорошего покупателя, угодить торговцу и избежать наказания.

Briskness, alertness, and cheerfulness of appearance, especially before observers, are constantly enforced upon them, both by the hope of thereby getting a good master, and the fear of all that the driver may bring upon them if they prove unsalable.

- Что тут делает этот негр? - воскликнул Сэмбо, сразу же после ухода Скеггса направляясь к Тому.

"What dat ar nigger doin here?" said Sambo, coming up to Tom, after Mr. Skeggs had left the room.

Кожа Сэмбо по цвету напоминала черное дерево. Это был парень высокого роста, весельчак, способный без умолку болтать и сопровождавший свою болтовню уморительными гримасами и ужимками.

Sambo was a full black, of great size, very lively, voluble, and full of trick and grimace.

- Что ты тут делаешь? - обратился он к Тому, толкая его, в виде шутки, кулаком в бок. -Размечтался, что ли?

"What you doin here?" said Sambo, coming up to Tom, and poking him facetiously in the side. "Meditatin', eh?"

- Меня завтра продадут с аукциона, - спокойно ответил Том.

"I am to be sold at the auction tomorrow!" said Tom, quietly.

- Продадут с аукциона! Эй, мальчики, вот так штука!

"Sold at auction,-haw! haw! boys, an't this yer fun?

Хотел бы я быть на его месте! Эй, мальчики, поглядите, какой потешный!

I wish't I was gwine that ar way!-tell ye, wouldn't I make em laugh?

А вот этот тоже из вашей компании? - спросил Сэмбо, фамильярно кладя руку на плечо Адольфа. - И его тоже завтра ставят на аукцион?

But how is it,-dis yer whole lot gwine tomorrow?" said Sambo, laying his hand freely on Adolph's shoulder.

- Прошу вас оставить меня в покое! - проговорил Адольф, с явной брезгливостью отодвигаясь от него.

"Please to let me alone!" said Adolph, fiercely, straightening himself up, with extreme disgust.

- Эй, мальчики, полюбуйтесь! Перед вами настоящий образец белого негра! Белый, как сливки, а надушен-то как! - добавил он, подходя еще ближе к Адольфу и принюхиваясь. - Господи помилуй!

"Law, now, boys! dis yer's one o' yer white niggers,-kind o' cream color, ye know, scented!" said he, coming up to Adolph and snuffing.

Ему место в табачной лавочке: он весь товар продушил бы своими духами... Вся лавочка пропахла бы, честное слово!

"O Lor! he'd do for a tobaccer-shop; they could keep him to scent snuff! Lor, he'd keep a whole shope agwine,-he would!"

- Я уже сказал вам, чтобы вы оставили меня в покое! Слышите? - в ярости крикнул Адольф.

"I say, keep off, can't you?" said Adolph, enraged.

- Скажите, пожалуйста, какие вы нежные, вы, белые негры! Дотронуться не смей до вас!

"Lor, now, how touchy we is,-we white niggers!

Подумать только! И Сэмбо грубо передразнил Адольфа. - Подумаешь, сколько важности! -восклицал он. - Сразу видно, что мы из хорошего дома!

Look at us now!" and Sambo gave a ludicrous imitation of Adolph's manner; "here's de airs and graces. We's been in a good family, I specs."

- Да, да, у меня был хозяин, который мог всех вас скупить, как железный лом!

"Yes," said Adolph; "I had a master that could have bought you all for old truck!"

- Неужели?! Какой это, верно, был джентльмен!

"Laws, now, only think," said Sambo, "the gentlemens that we is!"

- Я принадлежал дому Сен-Клер, - с гордостью заявил Адольф.

"I belonged to the St. Clare family," said Adolph, proudly.

- В самом деле? - протянул Сэмбо. - Он, должно быть, очень счастлив, что избавился от тебя, твой хозяин!

"Lor, you did! Be hanged if they ar'n't lucky to get shet of ye.

Он, верно, продаст тебя с целой партией битой посуды! - закончил Сэмбо, сопровождая свои слова пренебрежительной гримасой.

Spects they's gwine to trade ye off with a lot o' cracked tea-pots and sich like!" said Sambo, with a provoking grin.

Взбешенный таким оскорблением, Адольф бросился, размахивая кулаками, на своего обидчика.

Adolph, enraged at this taunt, flew furiously at his adversary, swearing and striking on every side of him.

Вокруг послышался громкий хохот и аплодисменты. На шум появился хозяин.

The rest laughed and shouted, and the uproar brought the keeper to the door.

- Что такое?

"What now, boys?

Тише, тише, мальчики! - закричал он, размахивая бичом.

Order,-order!" he said, coming in and flourishing a large whip.

Невольники разбежались, спеша укрыться по углам. Один только Сэмбо, рассчитывая на свои преимущества всеми признанного шута, остался непоколебимо стоять на месте, втягивая голову в плечи, когда бич слишком близко свистел вокруг него.

All fled in different directions, except Sambo, who, presuming on the favor which the keeper had to him as a licensed wag, stood his ground, ducking his head with a facetious grin, whenever the master made a dive at him.

- Это не мы, хозяин, не мы! - твердил он. - Мы вели себя мирно. Это новенькие... Они пристают к нам! Покоя от них нет!

"Lor, Mas'r, 'tan't us,-we 's reglar stiddy,-it's these yer new hands; they 's real aggravatin',-kinder pickin' at us, all time!"

Хозяин повернулся к Тому и Адольфу и, не давая себе труда разобраться, кто являлся истинным виновником шума, наградил вновь прибывших здоровыми затрещинами, после чего удалился, приказав всем ложиться спать и не шуметь.

The keeper, at this, turned upon Tom and Adolph, and distributing a few kicks and cuffs without much inquiry, and leaving general orders for all to be good boys and go to sleep, left the apartment.

Заглянем теперь в комнату женщин. Они лежали на полу в самых различных позах.

While this scene was going on in the men's sleeping-room, the reader may be curious to take a peep at the corresponding apartment allotted to the women.

Здесь были негритянки всех цветов и оттенков -от темного цвета черного дерева до матовой белизны слоновой кости, всех возрастов - от детского и до самого преклонного.

Stretched out in various attitudes over the floor, he may see numberless sleeping forms of every shade of complexion, from the purest ebony to white, and of all years, from childhood to old age, lying now asleep.

Вот прелестная десятилетняя девочка. Ее мать продана вчера, и она уснула в слезах и горе, что некому больше оберегать ее сон.

Here is a fine bright girl, of ten years, whose mother was sold out yesterday, and who tonight cried herself to sleep when nobody was looking at her.

Вот старая, очень старая негритянка. Ее исхудалые плечи и мозолистые руки свидетельствуют о долгих годах тяжелого труда. Завтра ее отдадут, в придачу при какой-нибудь покупке, за любую цену. Не менее сорока или пятидесяти других женщин лежат где попало, закутавшись в тряпье.

Here, a worn old negress, whose thin arms and callous fingers tell of hard toil, waiting to be sold tomorrow, as a cast-off article, for what can be got for her; and some forty or fifty others, with heads variously enveloped in blankets or articles of clothing, lie stretched around them.

В стороне от других сидят две женщины.

But, in a corner, sitting apart from the rest, are two females of a more interesting appearance than common.

Одна из них - мулатка с мягким взором и привлекательным лицом. Ей лет сорок пять, а то и пятьдесят.

One of these is a respectably-dressed mulatto woman between forty and fifty, with soft eyes and a gentle and pleasing physiognomy.

На голове ее тюрбан из индийской ткани. Она одета чисто и опрятно. Очевидно, ее хозяева бережно относились к ней.

She has on her head a high-raised turban, made of a gay red Madras handkerchief, of the first quality, her dress is neatly fitted, and of good material, showing that she has been provided for with a careful hand.

Подле нее, прижавшись будто птенчик в гнезде, полулежит молоденькая, пятнадцатилетняя девушка, ее дочь.

By her side, and nestling closely to her, is a young girl of fifteen,-her daughter.

Она белее матери, сразу видно, что она квартеронка.

She is a quadroon, as may be seen from her fairer complexion, though her likeness to her mother is quite discernible.

Все же чертами лица она очень похожа на мать: те же кроткие, черные глаза, только ресницы длиннее. Вьющиеся волосы отливают золотистым блеском.

She has the same soft, dark eye, with longer lashes, and her curling hair is of a luxuriant brown.

Она тоже одета очень чисто. Ее маленькие белые ручки, по-видимому, незнакомы с черной работой.

She also is dressed with great neatness, and her white, delicate hands betray very little acquaintance with servile toil.

Обе они - мать и дочь - поступят в продажу завтра вместе с невольниками Сен-Клера. Джентльмен, владелец фирмы Б. и К°, которому они принадлежат и который положит в карман вырученные за них деньги, - член одной из церковных общин в Нью-Йорке. Да, он возьмет эти деньги и со спокойным сердцем отправится в церковь возносить молитву всевышнему и сразу же забудет о содеянном.

These two are to be sold tomorrow, in the same lot with the St. Clare servants; and the gentleman to whom they belong, and to whom the money for their sale is to be transmitted, is a member of a Christian church in New York, who will receive the money, and go thereafter to the sacrament of his Lord and theirs, and think no more of it.

Обе эти женщины, которых мы назовем Сусанной и Эмелиной, долго принадлежали одной очень милой и благочестивой даме, жившей в Новом Орлеане.

These two, whom we shall call Susan and Emmeline, had been the personal attendants of an amiable and pious lady of New Orleans, by whom they had been carefully and piously instructed and trained.

Она заботливо воспитала их, дала им даже возможность обучиться чтению и письму. В течение многих лет судьба их складывалась так счастливо, как только было возможно в их положении. Однако этому благополучию пришел конец.

They had been taught to read and write, diligently instructed in the truths of religion, and their lot had been as happy an one as in their condition it was possible to be.

Единственный сын их госпожи, самостоятельно управлявший делами и имуществом своей матери, то ли по неспособности, то ли по легкомыслию, запутался в долгах и в конце концов потерпел банкротство.

But the only son of their protectress had the management of her property; and, by carelessness and extravagance involved it to a large amount, and at last failed.

В числе самых значительных его кредиторов была фирма Б. иК° из Нью-Йорка.

One of the largest creditors was the respectable firm of B. & Co., in New York.

Б. иК° написали своему поверенному в Новом Орлеане. Поверенный наложил арест на имущество должника. Наиболее ценной частью этого имущества были эти две женщины и еще несколько невольников, работавших на плантации. Поверенный сообщил об этом в Нью-Йорк своим доверителям.

B. & Co. wrote to their lawyer in New Orleans, who attached the real estate (these two articles and a lot of plantation hands formed the most valuable part of it), and wrote word to that effect to New York.

Мистер Б., как мы уже упоминали, был христианин, гражданин свободных Штатов. Полученное от поверенного известие несколько смутило его.

Brother B., being, as we have said, a Christian man, and a resident in a free State, felt some uneasiness on the subject.

Ему не нравилась торговля людьми, безусловно, не нравилась. Он не желал заниматься такими делами, но дело шло о тридцати тысячах долларов. Не слишком ли высокая цена за какие-то принципы? Он подумал, поинтересовался мнением людей, мнение которых было ему хорошо известно заранее, затем написал своему поверенному, прося его действовать по собственному усмотрению, довести дело до конца и вырученные деньги переслать ему.

He didn't like trading in slaves and souls of men,-of course, he didn't; but, then, there were thirty thousand dollars in the case, and that was rather too much money to be lost for a principle; and so, after much considering, and asking advice from those that he knew would advise to suit him, Brother B. wrote to his lawyer to dispose of the business in the way that seemed to him the most suitable, and remit the proceeds.

Письмо прибыло в Новый Орлеан. На следующий же день Эмелина и Сусанна были отправлены на "склад", чтобы там дожидаться ближайшего аукциона. Они хорошо видны при слабом лунном свете, проникающем сквозь небольшие окна. Прислушаемся к их беседе.

The day after the letter arrived in New Orleans, Susan and Emmeline were attached, and sent to the depot to await a general auction on the following morning; and as they glimmer faintly upon us in the moonlight which steals through the grated window, we may listen to their conversation.

Обе они плачут, скрывая одна от другой свои слезы.

Both are weeping, but each quietly, that the other may not hear.

- Мама, положи голову ко мне на колени и постарайся уснуть, - ласково сказала девушка, стараясь казаться спокойной.

"Mother, just lay your head on my lap, and see if you can't sleep a little," says the girl, trying to appear calm.

- Не до сна мне, Лина... не могу. Ведь это последняя ночь, которую мы проводим вместе.

"I haven't any heart to sleep, Em; I can't; it's the last night we may be together!"

- Не говори так, мама! Может быть, нас продадут вместе, кто знает...

"O, mother, don't say so! perhaps we shall get sold together,-who knows?"

- Я могла бы так думать, Лина, если бы речь шла о других, но не о нас. Я так безумно боюсь потерять тебя, что мне мерещатся одни лишь опасности.

"If 't was anybody's else case, I should say so, too, Em," said the woman; "but I'm so feard of losin' you that I don't see anything but the danger."

- Торговец говорит, что у нас хороший вид и продать нас будет легко...

"Why, mother, the man said we were both likely, and would sell well."

Сусанне вспомнились взгляды этого человека и его слова.

Susan remembered the man's looks and words.

С ужасом глядела она, как он рассматривал руки Эмелины, приподнимал блестящие каштановые локоны и в конце концов сказал, что это "первосортный товар".

With a deadly sickness at her heart, she remembered how he had looked at Emmeline's hands, and lifted up her curly hair, and pronounced her a first-rate article. Susan had been trained as a Christian, brought up in the daily reading of the Bible, and had the same horror of her child's being sold to a life of shame that any other Christian mother might have; but she had no hope,-no protection.

- Будь уверена, мама, мы попадем в хороший дом, - твердила Лина. - Ты будешь поварихой, а я горничной или швеей. Постараемся быть как можно приветливее и веселее, перечислим все, что мы умеем. Вот увидишь, все будет хорошо.

"Mother, I think we might do first rate, if you could get a place as cook, and I as chambermaid or seamstress, in some family. I dare say we shall. Let's both look as bright and lively as we can, and tell all we can do, and perhaps we shall," said Emmeline.

- Завтра, Лина, я приглажу тебе волосы щеткой, чтобы они не завивались локонами...

"I want you to brush your hair all back straight, tomorrow," said Susan.

- Зачем, мама?

"What for, mother?

Ведь пышные волосы мне идут гораздо лучше!

I don't look near so well, that way."

- Возможно, но так тебе скорее удастся попасть в хорошие руки.

"Yes, but you'll sell better so."

- Не понимаю, почему, - сказала девушка.

"I don't see why!" said the child.

- Мне все это больше знакомо, чем тебе. Порядочные люди скорее решатся купить тебя, если вид у тебя будет скромный и приличный, чем если заметят, что ты чересчур заботишься о своей внешности.

"Respectable families would be more apt to buy you, if they saw you looked plain and decent, as if you wasn't trying to look handsome. I know their ways better 'n you do," said Susan.

- Хорошо, мама, пусть будет по-твоему.

"Well, mother, then I will."

- Эмелина, если нам суждено попасть в разные руки, помни все, чему я тебя учила. Будь хорошей, честной девушкой.

"And, Emmeline, if we shouldn't ever see each other again, after tomorrow,-if I'm sold way up on a plantation somewhere, and you somewhere else,-always remember how you've been brought up, and all Missis has told you; take your Bible with you, and your hymn-book; and if you're faithful to the Lord, he'll be faithful to you."

Так говорила эта несчастная женщина в своем беспредельном отчаянии. Она знала, что завтра первый встречный негодяй, грубый и безжалостный, может, если только у него хватит денег, стать полным и неограниченным властелином над ее дочерью.

So speaks the poor soul, in sore discouragement; for she knows that tomorrow any man, however vile and brutal, however godless and merciless, if he only has money to pay for her, may become owner of her daughter, body and soul; and then, how is the child to be faithful?

Она думала об этом, сжимая дочь в своих объятиях и жалея, что девушка так хороша собой и воспитана такой чистой и целомудренной.

She thinks of all this, as she holds her daughter in her arms, and wishes that she were not handsome and attractive. It seems almost an aggravation to her to remember how purely and piously, how much above the ordinary lot, she has been brought up. But she has no resort but to pray; and many such prayers to God have gone up from those same trim, neatly-arranged, respectable slave-prisons,-prayers which God has not forgotten, as a coming day shall show; for it is written, "Who causeth one of these little ones to offend, it were better for him that a millstone were hanged about his neck, and that he were drowned in the depths of the sea."

Лунный свет, мирный и спокойный, отбрасывал на тела спящих тени от решетки.

The soft, earnest, quiet moonbeam looks in fixedly, marking the bars of the grated windows on the prostrate, sleeping forms.

Мать и дочь запели печальную и протяжную песню, которую нередко приходится слышать, когда хоронят негров-рабов.

The mother and daughter are singing together a wild and melancholy dirge, common as a funeral hymn among the slaves: "O, where is weeping Mary? O, where is weeping Mary? 'Rived in the goodly land. She is dead and gone to Heaven; She is dead and gone to Heaven; 'Rived in the goodly land."

Страстной печалью звучала песня, исполняемая нежными, взволнованными голосами двух женщин, и казалось, что это стонет в муках сама земля. Строфа за строфой разносились по мрачной тюрьме, и печально повторялся припев: Умерла, умерла наша Мэри □ ПИ скрылась от нас навсегда...

These words, sung by voices of a peculiar and melancholy sweetness, in an air which seemed like the sighing of earthy despair after heavenly hope, floated through the dark prison rooms with a pathetic cadence, as verse after verse was breathed out: "O, where are Paul and Silas? O, where are Paul and Silas? Gone to the goodly land. They are dead and gone to Heaven; They are dead and gone to Heaven; 'Rived in the goodly land."

Пойте, пойте, несчастные!

Sing on poor souls!

Ночь коротка, а утро разлучит вас навсегда.

The night is short, and the morning will part you forever!

Но вот и утро. Все на ногах. Мистер Скеггс оживлен и взволнован. Нужно подготовить товар к аукциону.

But now it is morning, and everybody is astir; and the worthy Mr. Skeggs is busy and bright, for a lot of goods is to be fitted out for auction.

Нужно проверить внешний вид, одежду. Нужно, чтобы каждый сделал приятное лицо и хорошо вел себя. Их выстраивают полукругом для последнего осмотра, до вывода на площадку.

There is a brisk lookout on the toilet; injunctions passed around to every one to put on their best face and be spry; and now all are arranged in a circle for a last review, before they are marched up to the Bourse.

Мистер Скеггс, в пальметто на голове, с сигарой во рту, расхаживает среди них. Он дает последние указания.

Mr. Skeggs, with his palmetto on and his cigar in his mouth, walks around to put farewell touches on his wares.

- Это еще что такое? - восклицает он, останавливаясь перед Сусанной и Эмелиной. - А локоны? Где же твои локоны?

"How's this?" he said, stepping in front of Susan and Emmeline. "Where's your curls, gal?"

Девушка робко взглядывает на мать.

The girl looked timidly at her mother, who, with the smooth adroitness common among her class, answers,

- Это я велела ей пригладить волосы, - говорит она вкрадчиво, надеясь перехитрить его. - Я велела ей убрать локоны, чтобы выглядеть приличнее и скромнее.

"I was telling her, last night, to put up her hair smooth and neat, and not havin' it flying about in curls; looks more respectable so."

- Не выдумывай! - произнес торговец тоном, не допускающим возражений. Повернувшись к девушке, он добавил: - Скорей, скорей пойди завей волосы!

"Bother!" said the man, peremptorily, turning to the girl; "you go right along, and curl yourself real smart!" He added, giving a crack to a rattan he held in his hand,

Беги и немедленно возвращайся!

"And be back in quick time, too!"

А ты помоги ей, - приказал он матери, помахивая бамбуковой тростью. - Эти локоны увеличат продажную цену по меньшей мере на сто долларов, - пробормотал он, глядя им вслед.

"You go and help her," he added, to the mother. "Them curls may make a hundred dollars difference in the sale of her."

Защищенные от солнца роскошным куполом, по мраморным плитам пола расхаживают мужчины различных национальностей.

Beneath a splendid dome were men of all nations, moving to and fro, over the marble pave.

Вокруг площадки установлены трибуны для аукционистов.

On every side of the circular area were little tribunes, or stations, for the use of speakers and auctioneers.

Две из них, на противоположных концах, уже заняты блестящими и разговорчивыми джентльменами, которые, мешая французскую речь с английской, многословно выхваляют товар и стараются разжечь азарт покупателей.

Two of these, on opposite sides of the area, were now occupied by brilliant and talented gentlemen, enthusiastically forcing up, in English and French commingled, the bids of connoisseurs in their various wares. A third one, on the other side, still unoccupied, was surrounded by a group, waiting the moment of sale to begin.

Около одной из трибун столпились рабы Сен-Клера - Том, Адольф и остальные. Рядом с ними стоят Сусанна и Эмелина, опустив головы, печальные, встревоженные тяжелым предчувствием.

And here we may recognize the St. Clare servants,-Tom, Adolph, and others; and there, too, Susan and Emmeline, awaiting their turn with anxious and dejected faces.

Зрители, собирающиеся или не собирающиеся приобрести раба - это их личное дело, - тесным кольцом окружают группу невольников, щупают, разглядывают их, точь-в-точь как жокеи в день состязаний осматривают лошадей.

Various spectators, intending to purchase, or not intending, examining, and commenting on their various points and faces with the same freedom that a set of jockeys discuss the merits of a horse.

- Хэлло, Альфред! Что привело вас сюда? -восклицает молодой джентльмен, хлопнув по плечу другого, одетого с чрезвычайной изысканностью и внимательно, сквозь лорнет, рассматривающего Адольфа.

"Hulloa, Alf! what brings you here?" said a young exquisite, slapping the shoulder of a sprucely-dressed young man, who was examining Adolph through an eye-glass.

- Мне нужен камердинер... Я узнал, что будут продавать людей Сен-Клера, и подумал, не найдется ли здесь что-нибудь подходящее.

"Well! I was wanting a valet, and I heard that St. Clare's lot was going. I thought I'd just look at his-"

- Вот уж ни за что не стал бы покупать раба, принадлежавшего Сен-Клеру!

"Catch me ever buying any of St. Clare's people!

Все они недопустимо избалованы и нахальны, как черти.

Spoilt niggers, every one. Impudent as the devil!" said the other.

- О, будьте спокойны!

"Never fear that!" said the first.

Если куплю их я, то они быстро поймут, что имеют дело не с таким хозяином, как этот мсье Сен-Клер.

"If I get 'em, I'll soon have their airs out of them; they'll soon find that they've another kind of master to deal with than Monsieur St. Clare.

Честное слово, я куплю этого парня, мне нравится его фигура!

'Pon my word, I'll buy that fellow. I like the shape of him."

- Вот этого? Да что вы! Он мот, привык франтить, швырять деньгами.

"You'll find it'll take all you've got to keep him.

Он вас разорит!

He's deucedly extravagant!"

- Не разорит! Поймет, и очень скоро, что у меня ему не удастся так вести себя.

"Yes, but my lord will find that he can't be extravagant with me.

Разок-другой отправится в заведение для порки -и сразу излечится.

Just let him be sent to the calaboose a few times, and thoroughly dressed down! I'll tell you if it don't bring him to a sense of his ways!

Уж я-то его выправлю!

O, I'll reform him, up hill and down,-you'll see.

Нет, я обязательно куплю его, решено!

I buy him, that's flat!"

Том между тем, задумавшись, стоял среди других и, присматриваясь к лицам тех, кто толпился вокруг, задавал себе вопрос, кого бы из этих людей он желал иметь своим господином.

Tom had been standing wistfully examining the multitude of faces thronging around him, for one whom he would wish to call master.

Да, читатель, если бы вы когда-нибудь захотели среди двухсот человек выбрать того, кто должен стать вашим господином и повелителем, вы, наверно, так же, как и Том, пришли бы к заключению, что выбор опасен и труден.

And if you should ever be under the necessity, sir, of selecting, out of two hundred men, one who was to become your absolute owner and disposer, you would, perhaps, realize, just as Tom did, how few there were that you would feel at all comfortable in being made over to.

Том видел вокруг себя разных людей - больших и маленьких, толстых и худощавых, круглых и долговязых. Большинство из них были людьми неотесанными и грубыми, способными обращаться с себе подобными как со щенками: если вздумается - бросить в огонь или утопить.

Tom saw abundance of men,-great, burly, gruff men; little, chirping, dried men; long-favored, lank, hard men; and every variety of stubbed-looking, commonplace men, who pick up their fellow-men as one picks up chips, putting them into the fire or a basket with equal unconcern, according to their convenience; but he saw no St. Clare.

За несколько минут до открытия торгов сквозь толпу протискался мускулистый, коренастый человек в поношенной, расстегнутой на груди рубашке и в засаленных штанах. Он уверенно и решительно действовал локтями, как человек, который не любит даром тратить времени. Подойдя к группе невольников, он сразу приступил к осмотру.

A little before the sale commenced, a short, broad, muscular man, in a checked shirt considerably open at the bosom, and pantaloons much the worse for dirt and wear, elbowed his way through the crowd, like one who is going actively into a business; and, coming up to the group, began to examine them systematically.

С первого же взгляда Том почувствовал к нему непреодолимое отвращение. Это чувство усиливалось по мере того, как человек приближался к нему.

From the moment that Tom saw him approaching, he felt an immediate and revolting horror at him, that increased as he came near.

Он был невысокого роста, но в нем чувствовалась атлетическая сила.

He was evidently, though short, of gigantic strength.

Голова у него была круглая, как шар. Над серовато-зелеными глазами топорщились желтоватые густые брови. Волосы были жесткие и прямые, красновато-рыжего цвета. За щекой он держал табачную жвачку и время от времени энергично сплевывал густую, окрашенную табачным соком слюну. Руки у него были несоразмерно большие, грубые и волосатые, а ногти грязные и запущенные.

His round, bullet head, large, light-gray eyes, with their shaggy, sandy eyebrows, and stiff, wiry, sun-burned hair, were rather unprepossessing items, it is to be confessed; his large, coarse mouth was distended with tobacco, the juice of which, from time to time, he ejected from him with great decision and explosive force; his hands were immensely large, hairy, sun-burned, freckled, and very dirty, and garnished with long nails, in a very foul condition.

Этот человек без стеснения приступил к осмотру группы рабов, к которой принадлежал Том.

This man proceeded to a very free personal examination of the lot.

Взяв Тома за подбородок, он заставил его открыть рот, чтобы проверить зубы, вытянуть руки, чтобы показать мускулатуру, и сделать несколько прыжков вверх и вперед, чтобы убедиться в крепости его ног.

He seized Tom by the jaw, and pulled open his mouth to inspect his teeth; made him strip up his sleeve, to show his muscle; turned him round, made him jump and spring, to show his paces.

- Откуда родом? - спросил он резко.

"Where was you raised?" he added, briefly, to these investigations.

- Из Кентукки, - ответил Том, оглядываясь вокруг и словно ища спасения.

"In Kintuck, Mas'r," said Tom, looking about, as if for deliverance.

- Что ты там делал?

"What have you done?"

- Управлял фермой хозяина.

"Had care of Mas'r's farm," said Tom.

- Вот так штука! - буркнул покупатель и пошел дальше.

"Likely story!" said the other, shortly, as he passed on.

Остановившись около Адольфа, он сплюнул табачный сок прямо на его до блеска начищенные сапоги, пробормотал какое-то ругательство и прошел дальше.

He paused a moment before Dolph; then spitting a discharge of tobacco-juice on his well-blacked boots, and giving a contemptuous umph, he walked on.

Через несколько шагов он остановился против Сусанны и Эмелины.

Again he stopped before Susan and Emmeline.

Своей тяжелой, короткопалой лапой он притянул к себе девушку, провел этой лапой по ее шее, груди, ощупал плечи, осмотрел зубы. В конце концов он толкнул ее к матери, на лице которой отражались все муки, которые вызывало в ней поведение этого омерзительного человека.

He put out his heavy, dirty hand, and drew the girl towards him; passed it over her neck and bust, felt her arms, looked at her teeth, and then pushed her back against her mother, whose patient face showed the suffering she had been going through at every motion of the hideous stranger.

Испуганная девушка заплакала.

The girl was frightened, and began to cry.

- Эй ты, недотрога! Нечего хныкать! -прикрикнул на нее торговец. - Сейчас начнется аукцион.

"Stop that, you minx!" said the salesman; "no whimpering here,-the sale is going to begin."

Действительно, торги начинались.

And accordingly the sale begun.

Адольф был продан за довольно круглую сумму тому молодому человеку, который с самого начала высказал желание приобрести его. Остальные слуги Сен-Клера достались разным покупателям.

Adolph was knocked off, at a good sum, to the young gentlemen who had previously stated his intention of buying him; and the other servants of the St. Clare lot went to various bidders.

- Твоя очередь! Ты! - крикнул Тому продавец. -Поскорей, уснул, что ли?

"Now, up with you, boy! d'ye hear?" said the auctioneer to Tom.

Том поднялся на помост, бросая вокруг тревожные взгляды. До него доносился глухой шум и гул, в котором ничего нельзя было различить. Визгливые выкрики аукциониста, на французском и английском языках восхвалявшего его достоинства, смешивались с возгласами торгующихся. Вот в последний раз упал молоток. Четко прозвенел и повис в воздухе последний слог слова "доллар". Все было решено. Том был продан. У него был хозяин.

Tom stepped upon the block, gave a few anxious looks round; all seemed mingled in a common, indistinct noise,-the clatter of the salesman crying off his qualifications in French and English, the quick fire of French and English bids; and almost in a moment came the final thump of the hammer, and the clear ring on the last syllable of the word "dollars," as the auctioneer announced his price, and Tom was made over.-He had a master!

Когда Том спускался с помоста, коренастый человек с круглой головой грубо схватил его за плечо и, толкнув в угол, резким тоном приказал:

He was pushed from the block;-the short, bullet-headed man seizing him roughly by the shoulder, pushed him to one side, saying, in a harsh voice,

- Стой здесь!

"Stand there, you!"

Том уже ничего не замечал. Аукцион продолжался.

Tom hardly realized anything; but still the bidding went on,-ratting, clattering, now French, now English.

Снова опускается молоток. На этот раз продана Сусанна.

Down goes the hammer again,-Susan is sold!

Она сходит с помоста, останавливается, оглядывается назад. Дочь протягивает к ней руки.

She goes down from the block, stops, looks wistfully back,-her daughter stretches her hands towards her.

На лице матери смертная мука, с отчаянием глядит она на человека, купившего ее. Это человек средних лет, представительной наружности. У него доброе сердце...

She looks with agony in the face of the man who has bought her,-a respectable middle-aged man, of benevolent countenance.

- О, сударь, купите и мою дочь!

"O, Mas'r, please do buy my daughter!"

- Я охотно сделал бы это, но боюсь, что у меня не хватит средств, - отвечает он, глядя на Эмелину с сочувствием и жалостью. Робкая, трепещущая девушка, в свою очередь, поднимается на помост.

"I'd like to, but I'm afraid I can't afford it!" said the gentleman, looking, with painful interest, as the young girl mounted the block, and looked around her with a frightened and timid glance.

Кровь прилила к ее бледным щекам, в глазах лихорадочный жар. Мать испускает стон, видя, что она в эту минуту хороша, как никогда.

The blood flushes painfully in her otherwise colorless cheek, her eye has a feverish fire, and her mother groans to see that she looks more beautiful than she ever saw her before.

Аукционист все замечает, старается не упустить эти преимущества и красноречиво расхваливает достоинства девушки. Предлагаемые суммы растут и растут.

The auctioneer sees his advantage, and expatiates volubly in mingled French and English, and bids rise in rapid succession.

- Я сделаю все, что могу, - говорит новый хозяин Сусанны. Он, как и другие, повышает ставки.

"I'll do anything in reason," said the benevolent-looking gentleman, pressing in and joining with the bids.

Но скоро ему приходится выйти из игры.

In a few moments they have run beyond his purse.

Аукционист горячится. Число торгующихся все уменьшается.

He is silent; the auctioneer grows warmer; but bids gradually drop off.

Борьба продолжается между одним новоорлеанским старожилом, известным своими утонченными аристократическими замашками, и коренастым человеком с круглой головой.

It lies now between an aristocratic old citizen and our bullet-headed acquaintance.

Старый аристократ продолжает борьбу, с презрением поглядывая на своего противника. Но у коренастого человека двойное преимущество: упорство и деньги. Борьба заканчивается быстро. Молоток опускается. Молодая девушка стала собственностью этого человека с грубым лицом.

The citizen bids for a few turns, contemptuously measuring his opponent; but the bullet-head has the advantage over him, both in obstinacy and concealed length of purse, and the controversy lasts but a moment; the hammer falls,-he has got the girl, body and soul, unless God help her!

Нового хозяина зовут Сэймон Легри. Он владелец плантаций на берегу Красной реки.

Her master is Mr. Legree, who owns a cotton plantation on the Red River.

Эмелину присоединяют к группе, состоящей, кроме Тома, еще из двух невольников, недавно купленных Легри.

She is pushed along into the same lot with Tom and two other men, and goes off, weeping as she goes.

Добрый джентльмен огорчен. Но что поделаешь: такие случаи ведь происходят ежедневно.

The benevolent gentleman is sorry; but, then, the thing happens every day!

Да, на аукционах приходится видеть матерей, со слезами расстающихся со своими дочерьми и шепотом повторяющих слово: "Навсегда..." Нельзя этому помешать...

One sees girls and mothers crying, at these sales, always! it can't be helped, &c.; and he walks off, with his acquisition, in another direction.

Два дня спустя поверенный по делам торгового дома Б. и К° в Нью-Йорке отправил своим доверителям кругленькую сумму.

Two days after, the lawyer of the Christian firm of B. & Co., New York, send on their money to them. On the reverse of that draft, so obtained, let them write these words of the great Paymaster, to whom they shall make up their account in a future day: "When he maketh inquisition for blood, he forgetteth not the cry of the humble!"

Глава XXXI

CHAPTER XXXI

Путешествие по реке

The Middle Passage "Thou art of purer eyes than to behold evil, and canst not look upon iniquity: wherefore lookest thou upon them that deal treacherously, and holdest thy tongue when the wicked devoureth the man that is more righteous than he?"-HAB. 1: 13.

В трюме корабля, плывущего вверх по Красной реке, сидел Том в ручных и ножных кандалах. На сердце у него лежал холодный груз, более тяжелый, чем эти кандалы.

On the lower part of a small, mean boat, on the Red River, Tom sat,-chains on his wrists, chains on his feet, and a weight heavier than chains lay on his heart.

Для него угасли все небесные светила, померкли и луна и звезды. Подобно убегавшим вдаль деревьям на берегу, умчались и все мечты, так радовавшие его сердце: и ферма в Кентукки, и жена, дети, и добрые хозяева, и дом Сен-Клера, и золотистая головка маленькой Евы, ее нежный, ласковый взор, и сам Сен-Клер, красивый и гордый, иногда чересчур легкомысленный, но всегда снисходительный и добрый. Все это ушло навсегда. А взамен?..

All had faded from his sky,-moon and star; all had passed by him, as the trees and banks were now passing, to return no more. Kentucky home, with wife and children, and indulgent owners; St. Clare home, with all its refinements and splendors; the golden head of Eva, with its saint-like eyes; the proud, gay, handsome, seemingly careless, yet ever-kind St. Clare; hours of ease and indulgent leisure,-all gone! and in place thereof, what remains?

В законе говорится, что раб "может в качестве движимого имущества быть продан из рук в руки или с аукциона", - таков закон!

It is one of the bitterest apportionments of a lot of slavery, that the negro, sympathetic and assimilative, after acquiring, in a refined family, the tastes and feelings which form the atmosphere of such a place, is not the less liable to become the bond-slave of the coarsest and most brutal,-just as a chair or table, which once decorated the superb saloon, comes, at last, battered and defaced, to the barroom of some filthy tavern, or some low haunt of vulgar debauchery. The great difference is, that the table and chair cannot feel, and the man can; for even a legal enactment that he shall be "taken, reputed, adjudged in law, to be a chattel personal," cannot blot out his soul, with its own private little world of memories, hopes, loves, fears, and desires.

Скупив в разных местах в Новом Орлеане восемь невольников, мистер Легри, новый хозяин Тома, отвел их, в наручниках и скованных попарно, на стоявший в гавани пароход "Пират", готовый к отплытию вверх по Красной реке. Легри погрузил свой товар.

Mr. Simon Legree, Tom's master, had purchased slaves at one place and another, in New Orleans, to the number of eight, and driven them, handcuffed, in couples of two and two, down to the good steamer Pirate, which lay at the levee, ready for a trip up the Red River.

Пароход отчалил, и тогда Легри с обычной для него деловитостью решил произвести смотр своим невольникам.

Having got them fairly on board, and the boat being off, he came round, with that air of efficiency which ever characterized him, to take a review of them.

Он остановился против Тома. Перед аукционом Тому было приказано надеть свое лучшее платье. На нем была хорошая крахмальная сорочка, ботинки его были до блеска начищены.

Stopping opposite to Tom, who had been attired for sale in his best broadcloth suit, with well-starched linen and shining boots, he briefly expressed himself as follows:

- Встань! - приказал ему Легри.

"Stand up."

Том повиновался.

Tom stood up.

- Сними все это! Так как Том, стесненный наручниками, раздевался недостаточно быстро, Легри помог ему, сорвав с его шеи крахмальный воротничок, который он тут же засунул к себе в карман.

"Take off that stock!" and, as Tom, encumbered by his fetters, proceeded to do it, he assisted him, by pulling it, with no gentle hand, from his neck, and putting it in his pocket.

После этого он подошел к сундучку Тома, с содержимым которого успел уже ознакомиться. Легри вытащил из сундучка пару старых штанов и поношенную куртку, которую Том надевал, когда отправлялся в конюшню. Затем Легри снял с Тома кандалы и указал ему на какую-то щель, образовавшуюся между тюками.

Legree now turned to Tom's trunk, which, previous to this, he had been ransacking, and, taking from it a pair of old pantaloons and dilapidated coat, which Tom had been wont to put on about his stable-work, he said, liberating Tom's hands from the handcuffs, and pointing to a recess in among the boxes,

- Иди туда, - повелительно произнес он, - надень вот это.

"You go there, and put these on."

Том исполнил его приказание и вернулся на прежнее место.

Tom obeyed, and in a few moments returned.

- Сними ботинки! - приказал Легри.

"Take off your boots," said Mr. Legree.

Том снял.

Tom did so.

- Вот тебе! - крикнул Легри, бросая ему пару грубых, поношенных башмаков. - Походишь и в таких!

"There," said the former, throwing him a pair of coarse, stout shoes, such as were common among the slaves, "put these on."

Затем, снова надев на Тома наручники, Легри занялся осмотром снятой одежды.

In Tom's hurried exchange, he had not forgotten to transfer his cherished Bible to his pocket. It was well he did so; for Mr. Legree, having refitted Tom's handcuffs, proceeded deliberately to investigate the contents of his pockets.

Он вытащил из кармана шелковый платок, который тут же забрал себе.

He drew out a silk handkerchief, and put it into his own pocket.

Разные мелочи, которые Том хранил словно драгоценности, так как ими некогда забавлялась Ева, Легри с презрением выкинул в воду.

Several little trifles, which Tom had treasured, chiefly because they had amused Eva, he looked upon with a contemptuous grunt, and tossed them over his shoulder into the river.

В одном из карманов праздничной одежды Тома Легри обнаружил книжку методистских псалмов. Нахмурившись, он перелистал ее.

Tom's Methodist hymn-book, which, in his hurry, he had forgotten, he now held up and turned over.

- Вот как! Мы, оказывается, набожны!

Humph! pious, to be sure.

Ты принадлежишь к церковной общине?

So, what's yer name,-you belong to the church, eh?"

- Да, мастер, - твердо ответил Том.

"Yes, Mas'r," said Tom, firmly.

- Значит, ты скоро выйдешь из нее.

"Well, I'll soon have that out of you.

Не терплю у себя негров, которые молятся, распевают псалмы и воют!

I have none o' yer bawling, praying, singing niggers on my place; so remember.

Запомни это и берегись! - И, говоря это, он топнул ногой, вперив в Тома жестокий взгляд своих маленьких серых глаз. - Отныне я твоя церковь!

Now, mind yourself," he said, with a stamp and a fierce glance of his gray eye, directed at Tom, "I'm your church now!

Слышишь? Поступай, как я тебе приказываю!

You understand,-you've got to be as I say."

Том промолчал. Но какой-то внутренний голос твердил в его душе: "Нет!"

Something within the silent black man answered No! and, as if repeated by an invisible voice, came the words of an old prophetic scroll, as Eva had often read them to him,-"Fear not! for I have redeemed thee. I have called thee by name. Thou art MINE!" But Simon Legree heard no voice. That voice is one he never shall hear.

Мельком взглянув на опечаленное лицо Тома и захватив с собою сундучок, в котором был сложен весь запас чистой одежды Тома, Легри отправился на переднюю палубу, где вскоре вокруг него собрались матросы.

He only glared for a moment on the downcast face of Tom, and walked off. He took Tom's trunk, which contained a very neat and abundant wardrobe, to the forecastle, where it was soon surrounded by various hands of the boat.

Не скупясь на шутки по поводу негров, которые разыгрывают из себя господ, он распродал все содержимое сундучка Тома и в конце концов продал и самый сундучок.

With much laughing, at the expense of niggers who tried to be gentlemen, the articles very readily were sold to one and another, and the empty trunk finally put up at auction.

Он и покупатели были уверены, что сыграли веселую шутку; их забавляло, что Том грустными глазами провожал каждую из своих вещей, которые быстро расходились по чужим рукам.

It was a good joke, they all thought, especially to see how Tom looked after his things, as they were going this way and that; and then the auction of the trunk, that was funnier than all, and occasioned abundant witticisms. This little affair being over, Simon sauntered up again to his property.

- Вот видишь, любезный, - сказал Легри, подходя к Тому, - я избавил тебя от лишнего груза.

"Now, Tom, I've relieved you of any extra baggage, you see.

Береги свое платье, ты не скоро получишь другое.

Take mighty good care of them clothes. It'll be long enough 'fore you get more.

Я люблю, чтобы негры берегли свою одежду. У меня костюм носят не меньше года!

I go in for making niggers careful; one suit has to do for one year, on my place."

После этого Сэймон направился к Эмелине, скованной вместе с другой женщиной.

Simon next walked up to the place where Emmeline was sitting, chained to another woman.

- Ну, милая, - проговорил он, беря ее за подбородок, - веселей, веселей!

"Well, my dear," he said, chucking her under the chin, "keep up your spirits."

Эмелина бросила на него взгляд, полный отвращения и ужаса. Легри уловил этот взгляд, и брови его грозно сдвинулись.

The involuntary look of horror, fright and aversion, with which the girl regarded him, did not escape his eye. He frowned fiercely.

- Эй ты, девка! - резко сказал он. - Нужно быть приветливой, когда я с тобой разговариваю! Слышишь?

"None o' your shines, gal! you's got to keep a pleasant face, when I speak to ye,-d'ye hear?

А ты, старая желтая шкура, - добавил он, обращаясь к женщине, к которой была прикована Эмелина, - не строй такую похоронную рожу!

And you, you old yellow poco moonshine!" he said, giving a shove to the mulatto woman to whom Emmeline was chained, "don't you carry that sort of face!

Нужно глядеть веселей!

You's got to look chipper, I tell ye!"

Веселей! - крикнул он, отступая на шаг. -Посмотрите на меня! Прямо, прямо в глаза смотрите! Вот так!

"I say, all on ye," he said retreating a pace or two back, "look at me,-look at me,-look me right in the eye,-straight, now!" said he, stamping his foot at every pause. As by a fascination, every eye was now directed to the glaring greenish-gray eye of Simon.

А теперь, - гаркнул он, сжимая свой огромный кулак, походивший на кузнечный молот, - видите вы этот кулак?

"Now," said he, doubling his great, heavy fist into something resembling a blacksmith's hammer, "d'ye see this fist?

Проверьте-ка, сколько он весит! - И Легри с размаху опустил кулак на руку Тома.

Heft it!" he said, bringing it down on Tom's hand.

- Полюбуйтесь, какие кости!

"Look at these yer bones!

Предупреждаю вас, что этот кулак не уступит железному молоту, когда понадобится свалить негра.

Well, I tell ye this yer fist has got as hard as iron knocking down niggers.

Мне ни разу еще не попадался негр, которого бы я не свалил одним ударом. Он потряс кулаком у самого лица Тома, который отшатнулся, закрыв глаза.

I never see the nigger, yet, I couldn't bring down with one crack," said he, bringing his fist down so near to the face of Tom that he winked and drew back.

- Я не полагаюсь на надсмотрщиков. Я сам себе надсмотрщик!

"I don't keep none o' yer cussed overseers; I does my own overseeing; and I tell you things is seen to.

Предупреждаю вас: я вижу все! Слушаться! Не увиливать!

You's every one on ye got to toe the mark, I tell ye; quick,-straight,-the moment I speak.

Со мной это не пройдет.

That's the way to keep in with me.

Поблажки от меня не дождетесь!

Ye won't find no soft spot in me, nowhere.

Жалости я не знаю!

So, now, mind yerselves; for I don't show no mercy!"

Несчастные женщины не смели вздохнуть. Вся группа невольников в ужасе, с перекошенными от страха лицами, опустилась на пол.

The women involuntarily drew in their breath, and the whole gang sat with downcast, dejected faces.

Легри повернулся на каблуках и отправился в буфет, чтобы рюмочкой-другой подкрепить свои силы.

Meanwhile, Simon turned on his heel, and marched up to the bar of the boat for a dram.

- Вот как я начинаю знакомство с моими невольниками, - сказал он, обращаясь к молодому человеку весьма благородной наружности, который в течение всей этой сцены стоял недалеко от него. - Это мой способ! Нужно с самого начала проявить энергию, пусть знают, что? их ожидает.

"That's the way I begin with my niggers," he said, to a gentlemanly man, who had stood by him during his speech. "It's my system to begin strong,-just let 'em know what to expect."

- В самом деле? - протянул незнакомец, глядевший на Легри с тем любопытством, с каким естествоиспытатель рассматривает новую для него особь.

"Indeed!" said the stranger, looking upon him with the curiosity of a naturalist studying some out-of-the-way specimen.

- Да, в самом деле! - повторил Сэймон. - Я не похож на вас, плантаторов-аристократов с беленькими ручками, которых обкрадывают и обманывают проклятые управляющие.

"Yes, indeed. I'm none o' yer gentlemen planters, with lily fingers, to slop round and be cheated by some old cuss of an overseer!

Пощупайте-ка мои мускулы! Что? А кулак?

Just feel of my knuckles, now; look at my fist.

Полюбуйтесь! Кожа на нем затвердела, как камень. Затвердела от ударов по этим неграм. Пощупайте!

Tell ye, sir, the flesh on 't has come jest like a stone, practising on nigger-feel on it."

Незнакомец коснулся пальцем кулака Сэймона.

The stranger applied his fingers to the implement in question, and simply said,

- Действительно, довольно твердая, - сказал он просто. - У вас, наверно, и сердце от таких упражнений затвердело, - добавил он.

"'T is hard enough; and, I suppose," he added, "practice has made your heart just like it."

- Должен признаться, что так. Могу похвастаться! - со смехом ответил Сэймон. - Не знаю никого, кто был бы так неумолим, как я!

"Why, yes, I may say so," said Simon, with a hearty laugh. "I reckon there's as little soft in me as in any one going.

Нет, никого!

Tell you, nobody comes it over me!

Никому не удается провести или смягчить меня -ни криком, ни плачем, ни мольбами. Можете не сомневаться.

Niggers never gets round me, neither with squalling nor soft soap,-that's a fact."

- Вам удалось подобрать удачные экземпляры, -заметил незнакомец.

"You have a fine lot there."

- Правильно, - сказал Сэймон. - Вот хотя бы Том, тот, что стоит в стороне.

"Real," said Simon. "There's that Tom, they telled me he was suthin' uncommon.

Я, пожалуй, немного даже переплатил за него. Его расхваливали как редкостный экземпляр. Я думаю сделать из него кучера. Но сначала придется выбить из него дурь, которая засела у него в голове от того, что с ним обращались так, как никогда не следует обращаться с неграми.

I paid a little high for him, tendin' him for a driver and a managing chap; only get the notions out that he's larnt by bein' treated as niggers never ought to be, he'll do prime!

Но это пройдет... Вон та женщина с желтым лицом... По правде сказать, она не совсем здорова. Я купил ее, зная, чего она сто?ит. Она протянет год или два... Я ведь не прилагаю особенных усилий к тому, чтобы они долго жили.

The yellow woman I got took in on. I rayther think she's sickly, but I shall put her through for what she's worth; she may last a year or two. I don't go for savin' niggers.

Я выжимаю из них все, что можно, а потом покупаю новых. И хлопот и расходов меньше.

Use up, and buy more, 's my way;-makes you less trouble, and I'm quite sure it comes cheaper in the end;" and Simon sipped his glass.

- Сколько времени они в среднем могут протянуть у вас? - спросил незнакомец.

"And how long do they generally last?" said the stranger.

- Право, не берусь сказать. Все зависит от их здоровья.

"Well, donno; 'cordin' as their constitution is.

Крепкие, здоровые экземпляры могут протянуть шесть-семь лет. Более слабые уже через год-два сходят на нет.

Stout fellers last six or seven years; trashy ones gets worked up in two or three.

Когда-то я прилагал неимоверные усилия, чтобы сохранить их подольше. Я ухаживал за ними, когда они болели, снабжал их одеждой, одеялами - одним словом, всем!

I used to, when I fust begun, have considerable trouble fussin' with 'em and trying to make 'em hold out,-doctorin' on 'em up when they's sick, and givin' on 'em clothes and blankets, and what not, tryin' to keep 'em all sort o' decent and comfortable.

Все мои старания пропадали попусту. Я лез из кожи вон, и деньги шли прахом.

Law, 't wasn't no sort o' use; I lost money on 'em, and 't was heaps o' trouble.

Теперь для больных ли, для здоровых - порядок один.

Now, you see, I just put 'em straight through, sick or well.

Когда негр умирает, я покупаю другого. На мой взгляд, это обходится дешевле, и, уж во всяком случае, это много удобнее.

When one nigger's dead, I buy another; and I find it comes cheaper and easier, every way."

Когда Легри ушел, молодой человек уселся рядом с другим пассажиром, который с плохо скрываемым возмущением прислушивался к его разговору с Легри, и сказал:

The stranger turned away, and seated himself beside a gentleman, who had been listening to the conversation with repressed uneasiness.

- Не хотелось бы, чтобы у вас создалось впечатление, будто все наши южные плантаторы таковы, как этот парень.

"You must not take that fellow to be any specimen of Southern planters," said he.

Это гнусный и подлый мошенник!

"I should hope not," said the young gentleman, with emphasis. "He is a mean, low, brutal fellow!" said the other.

- Тем не менее ваши законы допускают, чтобы он владел человеческими существами, которые вынуждены полностью подчиняться его неограниченной воле, не находя нигде защиты от него!

"And yet your laws allow him to hold any number of human beings subject to his absolute will, without even a shadow of protection; and, low as he is, you cannot say that there are not many such."

Как он ни отвратителен, вы все же не решитесь сказать, что не найдутся тысячи таких, как он!

"Well," said the other, "there are also many considerate and humane men among planters." "Granted," said the young man; "but, in my opinion, it is you considerate, humane men, that are responsible for all the brutality and outrage wrought by these wretches; because, if it were not for your sanction and influence, the whole system could not keep foothold for an hour. If there were no planters except such as that one," said he, pointing with his finger to Legree, who stood with his back to them, "the whole thing would go down like a millstone. It is your respectability and humanity that licenses and protects his brutality." "You certainly have a high opinion of my good nature," said the planter, smiling, "but I advise you not to talk quite so loud, as there are people on board the boat who might not be quite so tolerant to opinion as I am. You had better wait till I get up to my plantation, and there you may abuse us all, quite at your leisure." The young gentleman colored and smiled, and the two were soon busy in a game of backgammon.

Совсем другого рода разговор происходил в это время между Эмелиной и мулаткой, с которой она была скована.

Meanwhile, another conversation was going on in the lower part of the boat, between Emmeline and the mulatto woman with whom she was confined.

Они рассказывали друг другу о своей прежней жизни. Что могло быть естественнее в их положении?..

As was natural, they were exchanging with each other some particulars of their history.

- Кому вы принадлежали? - спросила Эмелина.

"Who did you belong to?" said Emmeline.

- Моего хозяина звали мистер Эллис. Он жил на Леви-стрит.

"Well, my Mas'r was Mr. Ellis,-lived on Levee-street.

Ты, верно, видела его дом.

P'raps you've seen the house."

- Он был добр к вам?

"Was he good to you?" said Emmeline.

- Да, пока не заболел.

"Mostly, till he tuk sick.

А болел он больше полугода и стал страшно капризен.

He's lain sick, off and on, more than six months, and been orful oneasy.

Он не позволял нам спать ни днем ни ночью. Никто не мог на него угодить.

'Pears like he warnt willin' to have nobody rest, day or night; and got so curous, there couldn't nobody suit him.

День ото дня он становился все более требовательным. Он заставлял меня сидеть около него много, много ночей подряд. Я падала с ног от истощения. Однажды утром он увидел, что я уснула. Это привело его в такой гнев, что он решил продать меня самому жестокому хозяину, который подвернется. А между тем перед этим он мне обещал, что после его смерти я получу свободу.

'Pears like he just grew crosser, every day; kep me up nights till I got farly beat out, and couldn't keep awake no longer; and cause I got to sleep, one night, Lors, he talk so orful to me, and he tell me he'd sell me to just the hardest master he could find; and he'd promised me my freedom, too, when he died."

- Были у вас близкие?

"Had you any friends?" said Emmeline.

- У меня был муж, кузнец.

"Yes, my husband,-he's a blacksmith.

Хозяин сдавал его внаем на сторону.

Mas'r gen'ly hired him out.

Меня так внезапно увели, что я даже не успела повидаться с ним. У меня есть еще дети... четверо их... О боже мой, боже! Женщина закрыла лицо руками.

They took me off so quick, I didn't even have time to see him; and I's got four children. O, dear me!" said the woman, covering her face with her hands.

Слушая такие печальные повествования, обычно стараешься найти слово утешения.

It is a natural impulse, in every one, when they hear a tale of distress, to think of something to say by way of consolation.

Эмелина попыталась придумать что-нибудь, но не могла.

Emmeline wanted to say something, but she could not think of anything to say.

Да и что, в самом деле, можно было сказать?

What was there to be said?

Обе они, связанные общей судьбой, словно по уговору, рожденному страхом, не упоминали о своем новом хозяине.

As by a common consent, they both avoided, with fear and dread, all mention of the horrible man who was now their master. True, there is religious trust for even the darkest hour. The mulatto woman was a member of the Methodist church, and had an unenlightened but very sincere spirit of piety. Emmeline had been educated much more intelligently,-taught to read and write, and diligently instructed in the Bible, by the care of a faithful and pious mistress; yet, would it not try the faith of the firmest Christian, to find themselves abandoned, apparently, of God, in the grasp of ruthless violence? How much more must it shake the faith of Christ's poor little ones, weak in knowledge and tender in years!

Разрезая бурные мутные волны, пароход двигался вверх по течению, вдоль извилистых скалистых берегов Красной реки.

The boat moved on,-freighted with its weight of sorrow,-up the red, muddy, turbid current, through the abrupt tortuous windings of the Red river; and sad eyes gazed wearily on the steep red-clay banks, as they glided by in dreary sameness.

Наконец он остановился у какого-то маленького городка, и Легри со своим гуртом невольников высадился на берег.

At last the boat stopped at a small town, and Legree, with his party, disembarked.

Глава XXXII

CHAPTER XXXII

Мрачные края

Dark Places "The dark places of the earth are full of the habitations of cruelty." [22]

Том и его спутники выстроились позади тяжелого фургона и с трудом двинулись по изрытой выбоинами дороге.

Trailing wearily behind a rude wagon, and over a ruder road, Tom and his associates faced onward.

В фургоне на скамейке восседал Сэймон Легри, и на куче багажа полулежали, по-прежнему скованные вместе, обе женщины. Группа направилась к плантации Легри, расположенной на некотором расстоянии от пристани.

In the wagon was seated Simon Legree and the two women, still fettered together, were stowed away with some baggage in the back part of it, and the whole company were seeking Legree's plantation, which lay a good distance off.

Безлюдная, заброшенная дорога, бесконечно извиваясь, тянулась то сквозь сосновые рощи, где ветер свистел в высоких вершинах деревьев, то по болотам, где путь был выложен бревнами. Темные стволы сосен, опутанные гирляндами черного мха, поднимались из трясины. Кругом лежали стволы гигантских деревьев, гниющие в воде ветви и сучья. Изредка между ними проползали отвратительные на вид змеи.

It was a wild, forsaken road, now winding through dreary pine barrens, where the wind whispered mournfully, and now over log causeways, through long cypress swamps, the doleful trees rising out of the slimy, spongy ground, hung with long wreaths of funeral black moss, while ever and anon the loathsome form of the mocassin snake might be seen sliding among broken stumps and shattered branches that lay here and there, rotting in the water.

Печальный путь! Это ощущает даже свободный человек, скачущий по этой дороге на добром коне с туго набитым кошельком в кармане. Но какое тяжкое впечатление она должна производить на несчастных, которых каждый их шаг уводит навсегда от всего, что дорого человеку, о чем он с тоской вспоминает... Такая мысль пришла бы каждому, кто увидел бы исполненные безнадежного отчаяния лица рабов, когда перед ними открылась эта роковая дорога.

It is disconsolate enough, this riding, to the stranger, who, with well-filled pocket and well-appointed horse, threads the lonely way on some errand of business; but wilder, drearier, to the man enthralled, whom every weary step bears further from all that man loves and prays for. So one should have thought, that witnessed the sunken and dejected expression on those dark faces; the wistful, patient weariness with which those sad eyes rested on object after object that passed them in their sad journey.

Один только Легри, казалось, был весел. Время от времени он вытаскивал из кармана фляжку с водкой и прикладывался к ней.

Simon rode on, however, apparently well pleased, occasionally pulling away at a flask of spirit, which he kept in his pocket.

- Эй! - крикнул он, обернувшись и заметив печальное выражение на лицах рабов, шагавших позади его фургона. - Эй, мальчики, песню!

"I say, you!" he said, as he turned back and caught a glance at the dispirited faces behind him. "Strike up a song, boys,-come!"

Негры переглянулись. - Ну-ка, веселей! -крикнул Сэймон, щелкая бичом.

The men looked at each other, and the "come" was repeated, with a smart crack of the whip which the driver carried in his hands.

Том затянул одну из своих любимых старинных песен:

Tom began a Methodist hymn.

Скажи, где конец моим мукам □ ПИ скоро ли избавлюсь я от них?..

"Jerusalem, my happy home, Name ever dear to me! When shall my sorrows have an end, Thy joys when shall-" [23]

- Молчать, черномазая обезьяна! - заорал Легри. -Не думаешь ли ты, что я стану слушать твои проклятые методистские песни?

"Shut up, you black cuss!" roared Legree; "did ye think I wanted any o' yer infernal old Methodism?

Эй вы! Повеселей, говорят вам! Скорей!

I say, tune up, now, something real rowdy,-quick!"

Один из невольников запел бессмысленную песенку, довольно распространенную среди негров:

One of the other men struck up one of those unmeaning songs, common among the slaves.

Ах, вчера уж вечерело, □□ Зайца в роще я поймал, ППА хозяин увидал, ППКак взошла луна, □ ПДа, да! □ ППосмеялся он: ха! ха! О-ха-ха! И о-ха-ха! □ □Посмеялся он: ха! ха! □ □О-ха-ха! Ха-ха!..

"Mas'r see'd me cotch a coon, High boys, high! He laughed to split,-d'ye see the moon, Ho! ho! ho! boys, ho! Ho! yo! hi-e! oh!"

Певец считался не столько со смыслом, сколько с мелодией песни. Остальные подтягивали.

The singer appeared to make up the song to his own pleasure, generally hitting on rhyme, without much attempt at reason; and the party took up the chorus, at intervals, "Ho! ho! ho! boys, ho! High-e-oh! high-e-oh!"

Пели громко, во всю силу легких. Негры покорно соглашались веселиться. Но ни стоны отчаяния, ни самые страстные мольбы не могли бы так ярко выразить душевную муку и боль, как дикая мелодия, которую время от времени подхватывал хор пронзительных голосов.

It was sung very boisterouly, and with a forced attempt at merriment; but no wail of despair, no words of impassioned prayer, could have had such a depth of woe in them as the wild notes of the chorus.

Несчастные измученные сердца, пытающиеся в музыке излить свое горе!

As if the poor, dumb heart, threatened,-prisoned,-took refuge in that inarticulate sanctuary of music, and found there a language in which to breathe its prayer to God!

Да, даже в этой песне звучал призыв, мольба о помощи, которую не мог уловить Сэймон.

There was a prayer in it, which Simon could not hear.

Его слух различал лишь громкие звуки песни, которая была ему по душе потому, что поднимала, как он говорил, дух его негров.

He only heard the boys singing noisily, and was well pleased; he was making them "keep up their spirits."

- Ну вот, милая моя девочка, - сказал он вдруг, обращаясь к Эмелине и опуская ей на плечо руку, - вот мы скоро и дома!

"Well, my little dear," said he, turning to Emmeline, and laying his hand on her shoulder, "we're almost home!"

Грубость Легри приводила Эмелину в ужас, но, ощутив прикосновение его руки, готовой приласкать ее, она невольно подумала: "Лучше бы он избил меня!"

When Legree scolded and stormed, Emmeline was terrified; but when he laid his hand on her, and spoke as he now did, she felt as if she had rather he would strike her. The expression of his eyes made her soul sick, and her flesh creep. Involuntarily she clung closer to the mulatto woman by her side, as if she were her mother.

- Ты не носишь сережек? - спросил он, касаясь своими грубыми пальцами ее хорошенького ушка.

"You didn't ever wear ear-rings," he said, taking hold of her small ear with his coarse fingers.

- Нет, мастер, - прошептала Эмелина, опустив глаза и задрожав.

"No, Mas'r!" said Emmeline, trembling and looking down.

- Ну, тогда я тебе подарю пару серег, как только мы прибудем на место... если, конечно, ты будешь доброй девочкой.

"Well, I'll give you a pair, when we get home, if you're a good girl.

Да ты не бойся: я не заставлю тебя выполнять тяжелую работу, тебе у меня будет хорошо.

You needn't be so frightened; I don't mean to make you work very hard.

Ты будешь жить, как госпожа. Но надо быть доброй девочкой...

You'll have fine times with me, and live like a lady,-only be a good girl."

Вдали уже виднелась усадьба.

Legree had been drinking to that degree that he was inclining to be very gracious; and it was about this time that the enclosures of the plantation rose to view.

В прошлом она принадлежала богатому владельцу, обладавшему изысканным вкусом, который очень заботился об ее украшении.

The estate had formerly belonged to a gentleman of opulence and taste, who had bestowed some considerable attention to the adornment of his grounds.

Он умер, оставив большие долги. Легри приобрел плантацию и пользовался ею так же, как и всем, что попадало ему в руки: старался выжать из нее как можно больше денег.

Having died insolvent, it had been purchased, at a bargain, by Legree, who used it, as he did everything else, merely as an implement for money-making.

Плантация поэтому успела приобрести тот запущенный вид, который так быстро принимает любое владение, попадающее из заботливых рук в грубые и небрежные.

The place had that ragged, forlorn appearance, which is always produced by the evidence that the care of the former owner has been left to go to utter decay.

На лужайке перед домом, где прежде были красиво рассажены декоративные кусты и деревья, теперь буйно разрослась сорная трава, на которой валялись дырявые ведра, осколки битых бутылок, солома и всевозможные отбросы.

What was once a smooth-shaven lawn before the house, dotted here and there with ornamental shrubs, was now covered with frowsy tangled grass, with horseposts set up, here and there, in it, where the turf was stamped away, and the ground littered with broken pails, cobs of corn, and other slovenly remains.

Ползучий жасмин и жимолость свисали с покосившихся колонн, к которым теперь без стеснения привязывали лошадей.

Here and there, a mildewed jessamine or honeysuckle hung raggedly from some ornamental support, which had been pushed to one side by being used as a horse-post.

Обширный сад также порос сорными травами, над которыми кое-где одиноко поднималась головка редкого экзотического цветка.

What once was a large garden was now all grown over with weeds, through which, here and there, some solitary exotic reared its forsaken head.

Стекла теплиц были разбиты, и рамы поломаны. На прогнивших полках виднелись еще цветочные горшки. Увядшие стебли и мертвые листья одни лишь напоминали о том, что здесь были растения.

What had been a conservatory had now no window-shades, and on the mouldering shelves stood some dry, forsaken flower-pots, with sticks in them, whose dried leaves showed they had once been plants.

Фургон ехал по аллее, некогда посыпавшейся песком, а сейчас уже поросшей травой. По бокам в два ряда тянулись чудесные китайские деревья. Их изящная форма и вечнозеленая листва сохранились в полной красе, несмотря на отсутствие какого бы то ни было ухода.

The wagon rolled up a weedy gravel walk, under a noble avenue of China trees, whose graceful forms and ever-springing foliage seemed to be the only things there that neglect could not daunt or alter,-like noble spirits, so deeply rooted in goodness, as to flourish and grow stronger amid discouragement and decay.

Дом когда-то был красивый и обширный.

The house had been large and handsome.

Он был выстроен в стиле, обычном для этой части Америки. Со всех сторон его охватывала двухэтажная веранда, на которую выходили двери всех комнат.

It was built in a manner common at the South; a wide verandah of two stories running round every part of the house, into which every outer door opened, the lower tier being supported by brick pillars.

Дом производил грустное впечатление своей страшной запущенностью. Окна были забиты досками. Там, где на них сохранились ставни, они болтались на полусорванных петлях. Некоторые окна, за отсутствием стекол, были забиты всяким тряпьем. Все вместе не сулило ничего радостного.

But the place looked desolate and uncomfortable; some windows stopped up with boards, some with shattered panes, and shutters hanging by a single hinge,-all telling of coarse neglect and discomfort.

Всюду кругом валялась солома, поленья, обломки ящиков и разбитые бочки. Несколько свирепого вида псов, разбуженных стуком колес и готовых растерзать любого, бросилось навстречу прибывшим. Понадобились соединенные усилия местных слуг и Легри, чтобы отогнать их от Тома и его спутников.

Bits of board, straw, old decayed barrels and boxes, garnished the ground in all directions; and three or four ferocious-looking dogs, roused by the sound of the wagon-wheels, came tearing out, and were with difficulty restrained from laying hold of Tom and his companions, by the effort of the ragged servants who came after them.

- Вы видите, что? вас ожидает, - сказал Легри, с явным удовлетворением лаская собак и обращаясь к новым невольникам. - Эти псы натасканы для охоты на негров. Они загрызут любого из вас насмерть, если кто-либо вздумает бежать.

"Ye see what ye'd get!" said Legree, caressing the dogs with grim satisfaction, and turning to Tom and his companions. "Ye see what ye'd get, if ye try to run off. These yer dogs has been raised to track niggers; and they'd jest as soon chaw one on ye up as eat their supper.

Итак, берегитесь!

So, mind yerself!

Как дела, Сэмбо? - крикнул он, обращаясь к негру, одетому в какое-то отрепье, который вертелся около него.

How now, Sambo!" he said, to a ragged fellow, without any brim to his hat, who was officious in his attentions. "How have things been going?"

- Отлично! - ответил Сэмбо.

"Fust rate, Mas'r."

- Квимбо! - крикнул Легри, повернувшись к другому негру, всеми силами старавшемуся привлечь внимание своего хозяина. - Ты помнишь, что я тебе говорил?

"Quimbo," said Legree to another, who was making zealous demonstrations to attract his attention, "ye minded what I telled ye?"

- Еще бы, хозяин! Конечно, помню.

"Guess I did, didn't I?"

Эти двое негров после Легри были самыми значительными людьми на плантации.

These two colored men were the two principal hands on the plantation.

Легри долго и тщательно натаскивал их, как и своих псов, стараясь и тем и другим привить одинаковую свирепость и кровожадность. Его старания увенчались успехом: Сэмбо и Квимбо стали воплощением бессердечия и злобы.

Legree had trained them in savageness and brutality as systematically as he had his bull-dogs; and, by long practice in hardness and cruelty, brought their whole nature to about the same range of capacities. It is a common remark, and one that is thought to militate strongly against the character of the race, that the negro overseer is always more tyrannical and cruel than the white one. This is simply saying that the negro mind has been more crushed and debased than the white. It is no more true of this race than of every oppressed race, the world over. The slave is always a tyrant, if he can get a chance to be one.

Легри, как и многие тираны, о которых рассказывается в истории, управлял своими рабами, пользуясь, как одним из лучших средств, враждой между своими подручными.

Legree, like some potentates we read of in history, governed his plantation by a sort of resolution of forces.

Так, например, Сэмбо и Квимбо от всей души ненавидели друг друга, а их обоих ненавидели все остальные негры на плантации. Играя на этой взаимной вражде, заставляя одного доносить на другого, а всех остальных на этих двоих, Легри был спокоен, что ничего не произойдет на плантации, не став немедленно известным ему.

Sambo and Quimbo cordially hated each other; the plantation hands, one and all, cordially hated them; and, by playing off one against another, he was pretty sure, through one or the other of the three parties, to get informed of whatever was on foot in the place.

Человеку трудно жить, не сближаясь с людьми. Поэтому Легри допускал временами известную короткость в отношениях со своими двумя подручными - короткость, которая могла стать для них роковой, ибо в любую минуту по первому знаку хозяина каждый из них готов был перегрызть горло другому.

Nobody can live entirely without social intercourse; and Legree encouraged his two black satellites to a kind of coarse familiarity with him,-a familiarity, however, at any moment liable to get one or the other of them into trouble; for, on the slightest provocation, one of them always stood ready, at a nod, to be a minister of his vengeance on the other.

Их вид, когда они подобострастно кружили вокруг Легри, мог служить лучшим доказательством того, насколько жестокий и грубый человек стоит ниже зверя.

As they stood there now by Legree, they seemed an apt illustration of the fact that brutal men are lower even than animals.

Словно вырубленные топором черты лица, большие глаза, с завистливой злобой следившие за движением соперника, хриплые звериные голоса, свисавшая лохмотьями одежда - все это находилось в полном соответствии с местом, в котором развертывалось действие.

Their coarse, dark, heavy features; their great eyes, rolling enviously on each other; their barbarous, guttural, half-brute intonation; their dilapidated garments fluttering in the wind,-were all in admirable keeping with the vile and unwholesome character of everything about the place.

- Сэмбо! - приказал Легри. - Отведи этих негров в поселок. Вот женщина: я купил ее тебе в жены, -добавил он, отделяя мулатку от Эмелины и толкая ее к Сэмбо. - Я ведь обещал привезти тебе жену.

"Here, you Sambo," said Legree, "take these yer boys down to the quarters; and here's a gal I've got for you," said he, as he separated the mulatto woman from Emmeline, and pushed her towards him;-"I promised to bring you one, you know."

Женщина в волнении отскочила назад.

The woman gave a start, and drawing back, said, suddenly,

- О хозяин! - воскликнула она. - Ведь у меня в Новом Орлеане остался муж.

"O, Mas'r! I left my old man in New Orleans."

- Что ж такого? А здесь тебе разве не понадобится муж?

"What of that, you-; won't you want one here?

Молчи и убирайся! Легри щелкнул бичом.

None o' your words,-go long!" said Legree, raising his whip.

- А ты, красавица, пойдешь со мною в дом, -сказал он, взглянув на Эмелину.

"Come, mistress," he said to Emmeline, "you go in here with me."

В это самое мгновение в одном из окон появилось бледное, искаженное ненавистью лицо. Когда Легри открыл дверь, послышался резкий и властный голос женщины, произносившей какие-то слова.

A dark, wild face was seen, for a moment, to glance at the window of the house; and, as Legree opened the door, a female voice said something, in a quick, imperative tone.

Том, с искренним участием следивший взглядом за Эмелиной, услышал этот голос.

Tom, who was looking, with anxious interest, after Emmeline, as she went in, noticed this, and heard Legree answer, angrily,

- Молчи! - злобно прошипел Легри, обращаясь к говорившей. - Тебе назло сделаю все, что захочу!

"You may hold your tongue! I'll do as I please, for all you!"

Больше Тому ничего не удалось уловить: ему пришлось последовать за Сэмбо в поселок.

Tom heard no more; for he was soon following Sambo to the quarters.

Поселок представлял собою подобие длинной улицы, вдоль которой выстроились грубо сколоченные хижины. Он был расположен на некотором расстоянии от хозяйского дома.

The quarters was a little sort of street of rude shanties, in a row, in a part of the plantation, far off from the house.

Грязной и мертвой казалась эта улица, и отталкивающее, мрачное впечатление производили жилища.

They had a forlorn, brutal, forsaken air.

Том чувствовал, что ноги подгибаются под ним.

Tom's heart sunk when he saw them.

Он все время тешил себя мыслью, что у него будет хоть маленькая хижина, конечно, самая неприхотливая, но все же такая, которую он мог бы превратить в чистый и уютный уголок, -приют, куда он мог бы укрыться со своими мыслями после тяжелого трудового дня.

He had been comforting himself with the thought of a cottage, rude, indeed, but one which he might make neat and quiet, and where he might have a shelf for his Bible, and a place to be alone out of his laboring hours.

Он заглянул в несколько хижин. Они мало чем напоминали человеческое жилье. Не было никакой мебели. Ворохи грязной соломы на полу, затоптанном множеством ног, служили постелью.

He looked into several; they were mere rude shells, destitute of any species of furniture, except a heap of straw, foul with dirt, spread confusedly over the floor, which was merely the bare ground, trodden hard by the tramping of innumerable feet.

- В которой хижине мне устраиваться? - с мрачной покорностью спросил он Сэмбо.

"Which of these will be mine?" said he, to Sambo, submissively.

- Не знаю. Вот хотя бы в этой. Здесь, пожалуй, найдется еще место для одного. Повсюду набито множество негров. Даже не знаю, куда вас всех рассовать...

"Dunno; ken turn in here, I spose," said Sambo; "spects thar's room for another thar; thar's a pretty smart heap o' niggers to each on 'em, now; sure, I dunno what I 's to do with more."

Был поздний вечер, когда в поселок вернулась орава людей, и по жалким лачугам разбрелись мужчины и женщины в грязных лохмотьях, вряд ли готовые особенно охотно потесниться и предоставить место вновь прибывшим.

It was late in the evening when the weary occupants of the shanties came flocking home,-men and women, in soiled and tattered garments, surly and uncomfortable, and in no mood to look pleasantly on new-comers.

Шум слышался со всех сторон. Резкие гортанные крики и спор доносились с той стороны, где находилась ручная мельница. Все рабы были вынуждены сами молоть подгнившие кукурузные зерна, из которых затем они пекли лепешки, составлявшие их жалкий ужин.

The small village was alive with no inviting sounds; hoarse, guttural voices contending at the hand-mills where their morsel of hard corn was yet to be ground into meal, to fit it for the cake that was to constitute their only supper.

Весь день с раннего утра люди провели в поле, склонившись под неумолимым бичом надсмотрщика.

From the earliest dawn of the day, they had been in the fields, pressed to work under the driving lash of the overseers; for it was now in the very heat and hurry of the season, and no means was left untried to press every one up to the top of their capabilities.

"В чем дело? - спросит, быть может, какой-нибудь малоискушенный человек. - Разве так уж трудно собирать хлопок?"

"True," says the negligent lounger; "picking cotton isn't hard work."

Бесспорно, нет!

Isn't it?

Но ведь не так уж страшно терпеть, когда на голову капля по капле стекает вода. А между тем даже сама инквизиция не могла придумать более страшной пытки, чем эти капли, непрерывно, равномерно падающие на голову осужденного. Даже легкий сам по себе труд может стать нестерпимым в силу своей продолжительности и тоскливого однообразия и еще от сознания, что делается эта работа не по собственной воле.

And it isn't much inconvenience, either, to have one drop of water fall on your head; yet the worst torture of the inquisition is produced by drop after drop, drop after drop, falling moment after moment, with monotonous succession, on the same spot; and work, in itself not hard, becomes so, by being pressed, hour after hour, with unvarying, unrelenting sameness, with not even the consciousness of free-will to take from its tediousness.

Люди проходили мимо Тома, и он с тоской вглядывался в их лица, ища среди этой толпы хоть одно приветливое.

Tom looked in vain among the gang, as they poured along, for companionable faces.

Лица мужчин были изможденные, хмурые, отупевшие. Женщины выглядели слабыми и грустными, в их глазах отражалось безнадежное отчаяние.

He saw only sullen, scowling, imbruted men, and feeble, discouraged women, or women that were not women,-the strong pushing away the weak,-the gross, unrestricted animal selfishness of human beings, of whom nothing good was expected and desired; and who, treated in every way like brutes, had sunk as nearly to their level as it was possible for human beings to do.

Скрип мельничного жернова раздавался до поздней ночи. Жерновов было мало, и так как более сильные отгоняли слабых, то этим несчастным приходилось молоть свое зерно уже после всех остальных.

To a late hour in the night the sound of the grinding was protracted; for the mills were few in number compared with the grinders, and the weary and feeble ones were driven back by the strong, and came on last in their turn.

- Эй ты! - крикнул Сэмбо, подходя к мулатке и бросая перед ней на землю мешок маиса. - Как тебя зовут?

"Ho yo!" said Sambo, coming to the mulatto woman, and throwing down a bag of corn before her; "what a cuss yo name?"

- Люси, - ответила женщина.

"Lucy," said the woman.

- Так вот, Люси, ты теперь моя жена.

"Wal, Lucy, yo my woman now.

Смели это зерно и испеки из него лепешки.

Yo grind dis yer corn, and get my supper baked, ye har?"

- Я не жена тебе! - со смелостью, которую породило отчаяние, крикнула женщина. - Никогда я не буду твоей женой!

"I an't your woman, and I won't be!" said the woman, with the sharp, sudden courage of despair; "you go long!"

- Ах, вот ты какая! - рявкнул Сэмбо, взмахнув бичом и намереваясь нанести ей удар.

"I'll kick yo, then!" said Sambo, raising his foot threateningly.

- Убей меня, если хочешь! Убей! И чем скорее убьешь, тем лучше! - кричала женщина. - Я хочу, хочу умереть!

"Ye may kill me, if ye choose,-the sooner the better! Wish't I was dead!" said she.

- Эй ты, Сэмбо! - послышался голос Квимбо. -Если ты будешь калечить рабов, я пожалуюсь на тебя хозяину. - И Квимбо занялся мельницей, от которой он отогнал двух несчастных женщин.

"I say, Sambo, you go to spilin' the hands, I'll tell Mas'r o' you," said Quimbo, who was busy at the mill, from which he had viciously driven two or three tired women, who were waiting to grind their corn.

- А я, старая ты образина, а я скажу хозяину, что ты не подпускаешь к мельнице женщин.

"And, I'll tell him ye won't let the women come to the mills, yo old nigger!" said Sambo.

Ты обязан придерживаться очереди!

"Yo jes keep to yo own row."

Том от усталости, голода и истощения еле стоял на ногах.

Tom was hungry with his day's journey, and almost faint for want of food.

- Бери! - сказал ему Квимбо, швырнув к его ногам мешок маиса. - И береги его. До будущей недели тебе другого не дадут.

"Thar, yo!" said Quimbo, throwing down a coarse bag, which contained a peck of corn; "thar, nigger, grab, take car on 't,-yo won't get no more, dis yer week."

Тому пришлось долго ожидать, пока ему удалось добраться до мельницы. Увидев, как две несчастные, совершенно ослабевшие женщины тщетно пытаются повернуть колесо, он почувствовал сострадание к ним и смолол за них их зерно. Затем он раздул огонь и приготовил свой скудный ужин.

Tom waited till a late hour, to get a place at the mills; and then, moved by the utter weariness of two women, whom he saw trying to grind their corn there, he ground for them, put together the decaying brands of the fire, where many had baked cakes before them, and then went about getting his own supper.

Том сделал для этих женщин немного, но дружеская помощь, как ни была она ничтожна, явилась для них чем-то незнакомым и новым. Теплое сочувствие, сказавшееся в его поступке, задело в их сердцах какую-то им самим до сих пор неведомую струну. Выражение ласки засветилось на их лицах. Они сами вызвались замесить для него лепешки и испечь их. Том уселся у огня и погрузился в размышления.

It was a new kind of work there,-a deed of charity, small as it was; but it woke an answering touch in their hearts,-an expression of womanly kindness came over their hard faces; they mixed his cake for him, and tended its baking; and Tom sat down by the light of the fire, and drew out his Bible,-for he had need for comfort. "What's that?" said one of the woman. "A Bible," said Tom. "Good Lord! han't seen un since I was in Kentuck." "Was you raised in Kentuck?" said Tom, with interest. "Yes, and well raised, too; never 'spected to come to dis yer!" said the woman, sighing. "What's dat ar book, any way?" said the other woman.

- Откуда ты родом? - спросил Том одну из женщин.

"Why, the Bible." "Laws a me! what's dat?" said the woman. "Do tell! you never hearn on 't?" said the other woman.

- Я родилась и воспитывалась в Кентукки, -сказала она. - Я получила хорошее воспитание и никак не ожидала, что попаду в такое положение... Здесь не слышишь ничего, кроме брани и щелканья бича. - Женщина тяжело вздохнула. - Руки и ноги мои дрожат от усталости, - продолжала она. - Сэмбо постоянно преследует меня.

"I used to har Missis a readin' on 't, sometimes, in Kentuck; but, laws o' me! we don't har nothin' here but crackin' and swarin'." "Read a piece, anyways!" said the first woman, curiously, seeing Tom attentively poring over it. Tom read,-"Come unto Me, all ye that labor and are heavy laden, and I will give you rest." "Them's good words, enough," said the woman; "who says 'em?" "The Lord," said Tom. "I jest wish I know'd whar to find Him," said the woman. "I would go; 'pears like I never should get rested again.

Он говорит, что я недостаточно быстро собираю хлопок. Никогда не удается мне поужинать раньше полуночи, и чуть усну - уже звучит труба, и надо снова идти на работу.

My flesh is fairly sore, and I tremble all over, every day, and Sambo's allers a jawin' at me, 'cause I doesn't pick faster; and nights it's most midnight 'fore I can get my supper; and den 'pears like I don't turn over and shut my eyes, 'fore I hear de horn blow to get up, and at it agin in de mornin'. If I knew whar de Lor was, I'd tell him." "He's here, he's everywhere," said Tom. "Lor, you an't gwine to make me believe dat ar! I know de Lord an't here," said the woman; "'tan't no use talking, though.

Прощай! - утомленно закончила она. - Пойду лягу...

I's jest gwine to camp down, and sleep while I ken."

Женщины удалились в свою хижину, и Том остался один у очага, замирающий огонь которого отбрасывал красные отсветы на его лицо.

The women went off to their cabins, and Tom sat alone, by the smouldering fire, that flickered up redly in his face.

Тяжелая борьба происходила в его душе. От сознания, что впереди его ждут одни страдания, крушение всех дорогих его сердцу надежд, им овладело отчаяние.

The silver, fair-browed moon rose in the purple sky, and looked down, calm and silent, as God looks on the scene of misery and oppression,-looked calmly on the lone black man, as he sat, with his arms folded, and his Bible on his knee. "Is God HERE?" Ah, how is it possible for the untaught heart to keep its faith, unswerving, in the face of dire misrule, and palpable, unrebuked injustice? In that simple heart waged a fierce conflict; the crushing sense of wrong, the foreshadowing, of a whole life of future misery, the wreck of all past hopes, mournfully tossing in the soul's sight, like dead corpses of wife, and child, and friend, rising from the dark wave, and surging in the face of the half-drowned mariner! Ah, was it easy here to believe and hold fast the great password of Christian faith, that "God IS, and is the REWARDER of them that diligently seek Him"?

Том поднялся и направился в хижину, где ему было отведено место для жилья.

Tom rose, disconsolate, and stumbled into the cabin that had been allotted to him.

Едва он открыл дверь, как в лицо ему пахнуло спертым воздухом переполненного помещения. Земляной пол был завален телами спящих. Но ночная роса проникала сквозь одежду, и ледяной холод пронизывал тело. Смертельная усталость валила его с ног. Он закутался в какую-то рвань, заменявшую одеяло, и, растянувшись на соломе, уснул.

The floor was already strewn with weary sleepers, and the foul air of the place almost repelled him; but the heavy night-dews were chill, and his limbs weary, and, wrapping about him a tattered blanket, which formed his only bed-clothing, he stretched himself in the straw and fell asleep.

Ему приснилось, что он сидит в саду на дерновой скамейке, на берегу озера Поншартрена. Опустив не по-детски серьезные глаза, маленькая Ева читает ему вслух.

In dreams, a gentle voice came over his ear; he was sitting on the mossy seat in the garden by Lake Pontchartrain, and Eva, with her serious eyes bent downward, was reading to him from the Bible; and he heard her read. "When thou passest through the waters, I will be with thee, and the rivers they shall not overflow thee; when thou walkest through the fire, thou shalt not be burned, neither shall the flame kindle upon thee; for I am the Lord thy God, the Holy One of Israel, thy Saviour."

Слова постепенно тают, сливаясь в какую-то дивную мелодию. Девочка поднимает на него взгляд больших задумчивых глаз и ласково глядит на него. Из этих глаз словно исходят благотворные лучи и согревают его измученное сердце...

Gradually the words seemed to melt and fade, as in a divine music; the child raised her deep eyes, and fixed them lovingly on him, and rays of warmth and comfort seemed to go from them to his heart; and, as if wafted on the music, she seemed to rise on shining wings, from which flakes and spangles of gold fell off like stars, and she was gone. Tom woke. Was it a dream? Let it pass for one. But who shall say that that sweet young spirit, which in life so yearned to comfort and console the distressed, was forbidden of God to assume this ministry after death? It is a beautiful belief, That ever round our head Are hovering, on angel wings, The spirits of the dead.

Глава XXXIII

CHAPTER XXXIII

Касси

Cassy "And behold, the tears of such as were oppressed, and they had no comforter; and on the side of their oppressors there was power, but they had no comforter."-ECCL. 4:1

Очень быстро Том понял, чего он может ожидать и чего ему следует опасаться в тех условиях, в которых ему предстояло отныне существовать.

It took but a short time to familiarize Tom with all that was to be hoped or feared in his new way of life.

Он был опытным и умелым рабочим, которому все легко удавалось. Добросовестность и честность были для него делом и убеждения и привычки.

He was an expert and efficient workman in whatever he undertook; and was, both from habit and principle, prompt and faithful.

Спокойный и исполнительный, он надеялся, отдавая все силы работе, хотя бы отчасти избежать страданий, связанных с его положением.

Quiet and peaceable in his disposition, he hoped, by unremitting diligence, to avert from himself at least a portion of the evils of his condition.

Обиды и оскорбления обрушивались на него, но он решил все сносить терпеливо, твердо веря, что настанет время, когда виновным воздастся по заслугам. Он искал утешения в этой мысли, но одновременно где-то в глубине души теплилась надежда, что судьба еще предоставит ему случай спастись.

He saw enough of abuse and misery to make him sick and weary; but he determined to toil on, with religious patience, committing himself to Him that judgeth righteously, not without hope that some way of escape might yet be opened to him.

Легри по достоинству оценил Тома.

Legree took a silent note of Tom's availability.

Он видел, что Том отличный работник. Но он испытывал к этому негру непреодолимое отвращение, естественное отвращение негодяя к хорошему и честному человеку.

He rated him as a first-class hand; and yet he felt a secret dislike to him,-the native antipathy of bad to good.

Легри раздражало, что ни одна его грубая и безжалостная выходка, ни одна обида, творимая им над слабыми, не проходит незамеченной для Тома. Он видел, что Том осуждает его, и это молчаливое осуждение раздражало его и внушало ненависть к рабу.

He saw, plainly, that when, as was often the case, his violence and brutality fell on the helpless, Tom took notice of it; for, so subtle is the atmosphere of opinion, that it will make itself felt, without words; and the opinion even of a slave may annoy a master.

Сэймона Легри бесили и душевная мягкость Тома и участие, которое вызывали в нем страдания других рабов. Он видел также, что невольники угадывают это теплое участие, незнакомое им до сих пор.

Tom in various ways manifested a tenderness of feeling, a commiseration for his fellow-sufferers, strange and new to them, which was watched with a jealous eye by Legree.

Покупая Тома, Легри втайне надеялся сделать из него подобие надсмотрщика, который мог бы заменить его, когда он находился в отсутствии, но он был твердо убежден, что для выполнения таких обязанностей необходимо одно основное качество, а именно - жестокость. Том же не был жесток.

He had purchased Tom with a view of eventually making him a sort of overseer, with whom he might, at times, intrust his affairs, in short absences; and, in his view, the first, second, and third requisite for that place, was hardness.

Легри задался целью ожесточить его. Прошло несколько недель. Легри решил приступить к обучению Тома.

Legree made up his mind, that, as Tom was not hard to his hand, he would harden him forthwith; and some few weeks after Tom had been on the place, he determined to commence the process.

Однажды утром, когда партия невольников собиралась уже отправиться в поле, внимание Тома привлекла женщина, которую он видел здесь впервые. Тома поразили ее осанка и манера держаться.

One morning, when the hands were mustered for the field, Tom noticed, with surprise, a new comer among them, whose appearance excited his attention.

Это была высокая, стройная женщина. Руки и ноги ее отличались поразительной красотой формы. Одежда на ней была чистая и опрятная.

It was a woman, tall and slenderly formed, with remarkably delicate hands and feet, and dressed in neat and respectable garments.

Ей могло быть лет тридцать пять - сорок. Раз увидев это лицо, нельзя было его забыть: в нем было нечто такое, что говорило о пережитой любви, о мучительных страданиях, о слезах и ужасе.

By the appearance of her face, she might have been between thirty-five and forty; and it was a face that, once seen, could never be forgotten,-one of those that, at a glance, seem to convey to us an idea of a wild, painful, and romantic history.

У женщины был высокий лоб, безукоризненная линия бровей, прямой нос, тонко очерченный рот. Изящные контуры лица и шеи давали представление о том, как хороша она была когда-то. Но гордо скрываемая боль преждевременно избороздила ее лоб глубокими морщинами, щеки ввалились и покрылись нездоровой бледностью, черты заострились. Она сильно исхудала.

Her forehead was high, and her eyebrows marked with beautiful clearness. Her straight, well-formed nose, her finely-cut mouth, and the graceful contour of her head and neck, showed that she must once have been beautiful; but her face was deeply wrinkled with lines of pain, and of proud and bitter endurance. Her complexion was sallow and unhealthy, her cheeks thin, her features sharp, and her whole form emaciated.

В черных глазах, затененных густыми черными ресницами, застыло выражение дикого, безнадежного отчаяния.

But her eye was the most remarkable feature,-so large, so heavily black, overshadowed by long lashes of equal darkness, and so wildly, mournfully despairing.

В каждой черточке ее красиво изогнутых губ, в каждом движении ее сквозили гордость и смелость. Но в глазах, темных как ночь, затаилось безнадежное, безысходное горе, и странным казалось противоречие между выражением этих глаз и презрительной складкой около губ.

There was a fierce pride and defiance in every line of her face, in every curve of the flexible lip, in every motion of her body; but in her eye was a deep, settled night of anguish,-an expression so hopeless and unchanging as to contrast fearfully with the scorn and pride expressed by her whole demeanor.

Откуда она появилась? Кто она такая? Том этого не мог знать, - он видел ее впервые.

Where she came from, or who she was, Tom did not know.

Она шла рядом с ним, надменная и гордая, в тусклом свете нарождающегося дня.

The first he did know, she was walking by his side, erect and proud, in the dim gray of the dawn.

Остальные невольники, по-видимому, знали ее. Все взоры обратились к ней. Словно торжествующий шепот пробежал по рядам этих жалких, оборванных и голодных людей:

To the gang, however, she was known; for there was much looking and turning of heads, and a smothered yet apparent exultation among the miserable, ragged, half-starved creatures by whom she was surrounded.

- А! Вот она, наконец! Так ей и надо!

"Got to come to it, at last,-glad of it!" said one.

- Хи-хи-хи! Миссис! Сами увидите теперь, каково нам!

"He! he! he!" said another; "you'll know how good it is, Misse!"

- Посмотрим, как она примется за дело!

"We'll see her work!"

- Ого! И ее станут бить, как нас! - Хотел бы я знать, выдерут ли ее вечером!

"Wonder if she'll get a cutting up, at night, like the rest of us!" "I'd be glad to see her down for a flogging, I'll bound!" said another.

Женщина шла, словно не слыша насмешек, с выражением гневного презрения на лице.

The woman took no notice of these taunts, but walked on, with the same expression of angry scorn, as if she heard nothing. Tom had always lived among refined, and cultivated people, and he felt intuitively, from her air and bearing, that she belonged to that class; but how or why she could be fallen to those degrading circumstances, he could not tell.

Она не удостоила Тома ни словом, хотя он всю дорогу от поселка до поля шел бок о бок с нею.

The women neither looked at him nor spoke to him, though, all the way to the field, she kept close at his side.

Том принялся за работу с обычным усердием. Так как женщина работала поблизости, он изредка незаметно поглядывал на нее.

Tom was soon busy at his work; but, as the woman was at no great distance from him, he often glanced an eye to her, at her work.

Он видел, что гибкость и ловкость ее движений делают для нее работу более легкой, чем для многих других.

He saw, at a glance, that a native adroitness and handiness made the task to her an easier one than it proved to many.

Она собирала хлопок быстро, но все с тем же пренебрежительным видом, словно одинаково презирала и работу и обстоятельства, которые обрекли ее на такое положение.

She picked very fast and very clean, and with an air of scorn, as if she despised both the work and the disgrace and humiliation of the circumstances in which she was placed.

В течение дня Тому пришлось столкнуться с мулаткой, которая была куплена на аукционе вместе с ним.

In the course of the day, Tom was working near the mulatto woman who had been bought in the same lot with himself.

Женщина выглядела совсем больной. Том несколько раз слышал, как она шептала слова молитвы; она шаталась и, казалось, вот-вот готова была упасть.

She was evidently in a condition of great suffering, and Tom often heard her praying, as she wavered and trembled, and seemed about to fall down.

Поравнявшись с нею, Том молча вынул из своей корзинки несколько пригоршней хлопка и переложил в корзину женщины.

Tom silently as he came near to her, transferred several handfuls of cotton from his own sack to hers.

- О, не делай этого! - сказала мулатка, с удивлением глядя на него. - Ты наживешь неприятности!

"O, don't, don't!" said the woman, looking surprised; "it'll get you into trouble."

В тот же миг рядом с ними появился Сэмбо.

Just then Sambo came up.

Он ненавидел эту женщину. Плеть засвистела в его руке.

He seemed to have a special spite against this woman; and, flourishing his whip, said, in brutal, guttural tones,

- Вот как, Люси! Попалась на месте преступления! - крикнул он своим хриплым голосом. - Мошенничаешь! - И он ударил ее ногой, обутой в грубый, подкованный железом башмак, а Тома с силой хлестнул бичом по лицу.

"What dis yer, Luce,-foolin' a'" and, with the word, kicking the woman with his heavy cowhide shoe, he struck Tom across the face with his whip.

Том молча вернулся к своей работе, но женщина, и без того совершенно истощенная, упала без чувств.

Tom silently resumed his task; but the woman, before at the last point of exhaustion, fainted.

- Ничего, я приведу ее в сознание! - свирепо усмехаясь, проговорил Сэмбо. - У меня для этого есть средство получше камфары! - Вытащив из отворота своей куртки булавку, он до самой головки вонзил ее в тело несчастной.

"I'll bring her to!" said the driver, with a brutal grin. "I'll give her something better than camphire!" and, taking a pin from his coat-sleeve, he buried it to the head in her flesh.

Она застонала и сделала попытку подняться.

The woman groaned, and half rose.

- Встань, скотина! - орал он. - Слышишь? За работу, или я угощу тебя еще раз!

"Get up, you beast, and work, will yer, or I'll show yer a trick more!"

Женщина на мгновение напрягла все свои силы. Казалось, у нее появилась сверхъестественная энергия, и она принялась за работу с каким-то отчаянным усердием.

The woman seemed stimulated, for a few moments, to an unnatural strength, and worked with desperate eagerness.

- Смотри у меня! Не отлынивай! - покрикивал Сэмбо. - А не то разделаюсь с тобой так, что тебе жизнь будет немила!

"See that you keep to dat ar," said the man, "or yer'll wish yer's dead tonight, I reckin!"

- Она и так немила мне, - проговорила женщина.

"That I do now!"

Том слышал эти слова и слышал, как она затем прошептала:

Tom heard her say; and again he heard her say,

- О господи! До каких пор это будет продолжаться?

"O, Lord, how long!

Неужели ты не придешь нам на помощь?

O, Lord, why don't you help us?"

Том снова, не боясь навлечь на себя гнев надсмотрщика, подошел к несчастной и переложил в ее мешок весь собранный им хлопок.

At the risk of all that he might suffer, Tom came forward again, and put all the cotton in his sack into the woman's.

- О нет, нет! - твердила она. - Ты не знаешь, что они сделают с тобой!

"O, you mustn't! you donno what they'll do to ye!" said the woman.

- Мне легче будет перенести наказание, чем тебе. Том вернулся на свое место.

"I can bar it!" said Tom, "better 'n you;" and he was at his place again.

Все это заняло времени меньше минуты.

It passed in a moment.

Женщина, которая в паре с Томом шла на работу, оказалась поблизости от него. Она слышала его последние слова и взглянула на него своими огромными черными глазами. Несколько секунд не отводила она взгляда, а затем молча сунула в корзинку Тома несколько пригоршней своего хлопка.

Suddenly, the stranger woman whom we have described, and who had, in the course of her work, come near enough to hear Tom's last words, raised her heavy black eyes, and fixed them, for a second, on him; then, taking a quantity of cotton from her basket, she placed it in his.

- Ты не знаешь, где находишься, - сказала она. -Иначе ты не решился бы на такой поступок.

"You know nothing about this place," she said, "or you wouldn't have done that.

Когда ты побудешь здесь месяц, ты перестанешь даже думать о том, чтобы помогать другим. С тебя хватит заботы о том, как бы сохранить собственную шкуру.

When you've been here a month, you'll be done helping anybody; you'll find it hard enough to take care of your own skin!"

- Да оградит меня от этого бог, миссис! -проговорил Том, с невольным почтением обращаясь к этой рабыне.

"The Lord forbid, Missis!" said Tom, using instinctively to his field companion the respectful form proper to the high bred with whom he had lived.

- Бог? - переспросила женщина. - Бог не посещает этих мест, - добавила она с невыразимой горечью. Женщина быстро удалилась. На губах ее снова появилась та же презрительная улыбка.

"The Lord never visits these parts," said the woman, bitterly, as she went nimbly forward with her work; and again the scornful smile curled her lips.

Надсмотрщик издали наблюдал за этой сценой. Он подбежал к женщине, размахивая плетью.

But the action of the woman had been seen by the driver, across the field; and, flourishing his whip, he came up to her.

- Вот как! - орал он с торжествующим видом. - И ты тоже мошенничаешь?

"What! what!" he said to the woman, with an air of triumph, "You a foolin'?

Теперь ты в моей власти. Берегись, не то попляшешь у меня!

Go along! yer under me now,-mind yourself, or yer'll cotch it!"

Один лишь взгляд... словно молния сверкнула в черных глазах женщины. Губы ее дрогнули, ноздри раздулись, когда она, неожиданно повернувшись, вплотную подошла к Сэмбо и вперила в него свой гневный и презрительный взор.

A glance like sheet-lightning suddenly flashed from those black eyes; and, facing about, with quivering lip and dilated nostrils, she drew herself up, and fixed a glance, blazing with rage and scorn, on the driver.

- Пес! - произнесла она. - Прикоснись ко мне, если посмеешь!

"Dog!" she said, "touch me, if you dare!

У меня еще достаточно власти, чтобы бросить тебя на съедение собакам, изрубить на куски или сжечь живьем!

I've power enough, yet, to have you torn by the dogs, burnt alive, cut to inches!

Мне стоит для этого только слово вымолвить!

I've only to say the word!"

- Но тогда какого дьявола вы здесь очутились? -проговорил Сэмбо, оробев и отступая на шаг. - Я не желаю вам зла, мисс Касси.

"What de devil you here for, den?" said the man, evidently cowed, and sullenly retreating a step or two. "Didn't mean no harm, Misse Cassy!"

- Убирайся! - И женщина снова принялась за работу.

"Keep your distance, then!" said the woman. And, in truth, the man seemed greatly inclined to attend to something at the other end of the field, and started off in quick time. The woman suddenly turned to her work, and labored with a despatch that was perfectly astonishing to Tom.

Она работала с неслыханной быстротой. День еще не кончился, а корзина ее уже была полна до краев. Хлопок был плотно сложен и примят, а между тем она несколько раз успела прийти на помощь Тому.

She seemed to work by magic. Before the day was through, her basket was filled, crowded down, and piled, and she had several times put largely into Tom's.

Много времени спустя, после захода солнца, измученные рабы с корзинами на головах подошли к сараю, где взвешивался и хранился хлопок.

Long after dusk, the whole weary train, with their baskets on their heads, defiled up to the building appropriated to the storing and weighing the cotton.

Легри стоял у входа в сарай и слушал отчет своих подручных.

Legree was there, busily conversing with the two drivers.

- Том вносит смуту, - говорил Сэмбо. - Я поймал его сегодня, когда он совал хлопок в корзину Люси. Не сегодня-завтра, как только хозяин перестанет следить за ним, он начнет убеждать негров, что с ними недостаточно хорошо обращаются.

"Dat ar Tom's gwine to make a powerful deal o' trouble; kept a puttin' into Lucy's basket.-One o' these yer dat will get all der niggers to feelin' 'bused, if Masir don't watch him!" said Sambo.

- К черту проклятого негра! - проворчал Легри. -Нужно проучить его, не правда ли, мальчики?

"Hey-dey! The black cuss!" said Legree. "He'll have to get a breakin' in, won't he, boys?"

Лица надсмотрщиков исказились отвратительной гримасой.

Both negroes grinned a horrid grin, at this intimation.

- Да, да, никто не сумеет так проучить негра, как мастер Легри! - воскликнул Квимбо. - Сам дьявол с ним не сравняется!

"Ay, ay! Let Mas'r Legree alone, for breakin' in! De debil heself couldn't beat Mas'r at dat!" said Quimbo.

- Так вот, мальчики, лучший способ выбить дурь из его головы - это заставить его самого произвести порку.

"Wal, boys, the best way is to give him the flogging to do, till he gets over his notions.

Приведите его ко мне.

Break him in!"

- Вряд ли это удастся хозяину.

"Lord, Mas'r'll have hard work to get dat out o' him!"

- Заставлю, не беспокойтесь! - буркнул Легри, засовывая за щеку табачную жвачку.

"It'll have to come out of him, though!" said Legree, as he rolled his tobacco in his mouth.

- А вот и Люси, - проговорил со злобой Сэмбо. -Самое мерзкое, самое отвратительное создание на всей плантации!

"Now, dar's Lucy,-de aggravatinest, ugliest wench on de place!" pursued Sambo.

- Остерегись, Сэмбо, я догадываюсь, почему ты так ее ненавидишь!

"Take care, Sam; I shall begin to think what's the reason for your spite agin Lucy."

- Значит, хозяину известно, что она не захотела выполнить его волю и стать моей женой?

"Well, Mas'r knows she sot herself up agin Mas'r, and wouldn't have me, when he telled her to."

- Плетка заставит ее подчиниться, - сказал Легри и сплюнул. - Работа сейчас спешная, и бить ее до смерти не стоит... Она очень тощая, а эти тощие женщины готовы издохнуть под плеткой, лишь бы настоять на своем.

"I'd a flogged her into 't," said Legree, spitting, "only there's such a press o' work, it don't seem wuth a while to upset her jist now. She's slender; but these yer slender gals will bear half killin' to get their own way!"

- Эта Люси в самом деле подлая тварь, - настаивал Сэмбо. - Лентяйка, не желает работать! За нее сегодня работал Том.

"Wal, Lucy was real aggravatin' and lazy, sulkin' round; wouldn't do nothin,-and Tom he stuck up for her."

- Вот как!

"He did, eh!

Что ж, ему самому зато придется выдрать ее.

Wal, then, Tom shall have the pleasure of flogging her.

Это послужит ему уроком, а затем он все-таки не так сильно будет бить, как вы, проклятые дьяволы!

It'll be a good practice for him, and he won't put it on to the gal like you devils, neither."

Оба надсмотрщика засмеялись поистине дьявольским смехом. Легри назвал их самым подходящим для них именем.

"Ho, ho! haw! haw! haw!" laughed both the sooty wretches; and the diabolical sounds seemed, in truth, a not unapt expression of the fiendish character which Legree gave them.

- Вес хлопка, может быть, и окажется правильным, - сказал Сэмбо. - Том и мисс Касси наполнили ее корзинку.

"Wal, but, Mas'r, Tom and Misse Cassy, and dey among 'em, filled Lucy's basket. I ruther guess der weight 's in it, Mas'r!"

- Сегодня взвешивать буду я, - с ударением произнес Легри.

"I do the weighing!" said Legree, emphatically.

Надсмотрщики снова захихикали.

Both the drivers again laughed their diabolical laugh.

- Значит, Касси справилась со своей работой? -спросил Легри.

"So!" he added, "Misse Cassy did her day's work."

- Она работает, как сатана со всеми своими помощниками!

"She picks like de debil and all his angels!"

- В ней самой сидит сатана! - буркнул Легри и, грубо выругавшись, прошел в сарай, где происходило взвешивание.

"She's got 'em all in her, I believe!" said Legree; and, growling a brutal oath, he proceeded to the weighing-room.

Медленно, еле передвигая ноги и сгибаясь под тяжестью своей ноши, входили негры в сарай и боязливо ставили корзины на весы.

Slowly the weary, dispirited creatures, wound their way into the room, and, with crouching reluctance, presented their baskets to be weighed.

В руках Легри была дощечка, на которую был наклеен список имен. Против каждого имени он проставлял вес.

Legree noted on a slate, on the side of which was pasted a list of names, the amount.

Корзинка Тома весила столько, сколько полагалось. Но он с беспокойством оглянулся на несчастную мулатку.

Tom's basket was weighed and approved; and he looked, with an anxious glance, for the success of the woman he had befriended.

Страшно ослабевшая, Люси, шатаясь, подошла к весам и поставила свою корзинку.

Tottering with weakness, she came forward, and delivered her basket.

Вес был правильный, и Легри отлично видел это.

It was of full weight, as Legree well perceived; but, affecting anger, he said,

- Вот ты какая! - крикнул он с деланым гневом. -Проклятая лентяйка! Здесь не хватает веса! Отойди-ка в сторону, займемся тобой после!

"What, you lazy beast! short again! stand aside, you'll catch it, pretty soon!"

Женщина мучительно застонала и почти упала на скамью.

The woman gave a groan of utter despair, and sat down on a board.

К весам подошла Касси. Высокомерно и презрительно пододвинула она свою корзину.

The person who had been called Misse Cassy now came forward, and, with a haughty, negligent air, delivered her basket.

Легри с насмешкой поглядел ей прямо в глаза.

As she delivered it, Legree looked in her eyes with a sneering yet inquiring glance.

Но где-то в глубине его взгляда таился страх. Она не отвела своего взора. Губы ее зашевелились, и она произнесла несколько слов по-французски.

She fixed her black eyes steadily on him, her lips moved slightly, and she said something in French.

Что сказала она ему? Никто не понял ее слов. Но лицо Легри, когда она говорила, исказилось от ярости. Он замахнулся, словно для удара. Она видела это движение, но с дерзким пренебрежением отвернулась и медленно удалилась.

What it was, no one knew; but Legree's face became perfectly demoniacal in its expression, as she spoke; he half raised his hand, as if to strike,-a gesture which she regarded with fierce disdain, as she turned and walked away.

- А теперь, Том, подойди-ка сюда! - приказал Легри. Том повиновался.

"And now," said Legree, "come here, you Tom.

- Тебе известно, Том, - начал Легри, - что я купил тебя не для черной работы. Я уже говорил тебе это. Я решил дать тебе повышение. Ты будешь надсмотрщиком. С сегодняшнего вечера ты начнешь обучаться своему делу.

You see, I telled ye I didn't buy ye jest for the common work; I mean to promote ye, and make a driver of ye; and tonight ye may jest as well begin to get yer hand in.

Возьми эту женщину и отдери ее плетью. Ты знаешь, как это делается. Не раз, верно, видел на своем веку.

Now, ye jest take this yer gal and flog her; ye've seen enough on't to know how."

- Простите, мастер, надеюсь, вы не заставите меня выполнять такое дело... Я никогда этого не делал... Никогда... никогда... и не стану делать! Это невозможно, совсем невозможно!

"I beg Mas'r's pardon," said Tom; "hopes Mas'r won't set me at that. It's what I an't used to,-never did,-and can't do, no way possible."

- Ты еще многому научишься, чего не делал раньше! - крикнул Легри, хватая плетенный из бычьих жил хлыст и ударяя им Тома изо всей силы по лицу. За первым ударом последовал град других.

"Ye'll larn a pretty smart chance of things ye never did know, before I've done with ye!" said Legree, taking up a cowhide, and striking Tom a heavy blow cross the cheek, and following up the infliction by a shower of blows.

- Ну, как? - сказал Легри, утомившись. -Посмеешь еще повторить, что не можешь?

"There!" he said, as he stopped to rest; "now, will ye tell me ye can't do it?"

- Да, хозяин, - проговорил Том, утирая кровь, заливавшую ему лицо. - Да.

"Yes, Mas'r," said Tom, putting up his hand, to wipe the blood, that trickled down his face.

Я готов работать день и ночь, пока во мне останется хоть искорка жизни, но делать то, что велит мастер... Это несправедливо, и я никогда, никогда не стану этого делать!

"I'm willin' to work, night and day, and work while there's life and breath in me; but this yer thing I can't feel it right to do;-and, Mas'r, I never shall do it,-never!"

Голос у Тома был очень мягкий. Он держался спокойно и почтительно. Легри был уверен, что легко справится с ним.

Tom had a remarkably smooth, soft voice, and a habitually respectful manner, that had given Legree an idea that he would be cowardly, and easily subdued.

При последних словах Тома словно трепет пробежал по стоявшей кругом толпе, пораженной удивлением. Несчастная мулатка, сложив руки, воскликнула:

When he spoke these last words, a thrill of amazement went through every one; the poor woman clasped her hands, and said,

- Господи!.. Все остальные рабы стояли, затаив дыхание, словно в ожидании бури.

"O Lord!" and every one involuntarily looked at each other and drew in their breath, as if to prepare for the storm that was about to burst.

На мгновение Легри как будто растерялся. Но затем прорвалось сдерживаемое до сих пор бешенство. - Как?! Гнусная ты черная скотина! Ты считаешь, что выполнить мою волю несправедливо?

Legree looked stupefied and confounded; but at last burst forth,-"What! ye blasted black beast! tell me ye don't think it right to do what I tell ye!

Да разве стадо таких жалких животных, как вы все, знает, что справедливо и что нет?

What have any of you cussed cattle to do with thinking what's right?

Я сумею положить этому конец!

I'll put a stop to it!

Кто ты такой?

Why, what do ye think ye are?

Вы, верно, мистер Том, считаете себя джентльменом? Ах, так! Ты собираешься указывать своему хозяину, что справедливо и что нет?

May be ye think ye'r a gentleman master, Tom, to be a telling your master what's right, and what ain't!

Ты считаешь, значит, что пороть эту женщину нельзя?

So you pretend it's wrong to flog the gal!"

- Нельзя, хозяин. Эта несчастная больна и слаба. Жестоко было бы пороть ее, и поэтому я никогда не соглашусь сделать это.

"I think so, Mas'r," said Tom; "the poor crittur's sick and feeble; 't would be downright cruel, and it's what I never will do, nor begin to.

Если вам угодно убить меня - убейте. Но если вы думаете, что я хоть на кого-нибудь здесь подниму руку... Нет! Пусть лучше меня убьют!

Mas'r, if you mean to kill me, kill me; but, as to my raising my hand agin any one here, I never shall,-I'll die first!"

Том говорил все тем же своим мягким и добрым голосом, но теперь всякому должно было быть понятно, что решение его непоколебимо.

Tom spoke in a mild voice, but with a decision that could not be mistaken.

Легри трясся от бешенства. Его зеленоватые глаза метали искры. Каждый волосок в его бакенах поднимался словно щетина. Но, подобно некоторым хищным зверям, которые любят позабавиться своей жертвой раньше чем растерзать ее, он сдерживался, довольствуясь ехидными шутками.

Legree shook with anger; his greenish eyes glared fiercely, and his very whiskers seemed to curl with passion; but, like some ferocious beast, that plays with its victim before he devours it, he kept back his strong impulse to proceed to immediate violence, and broke out into bitter raillery.

- Представьте себе, - говорил он, - какой благочестивый пес попал к нам, грешным! Святой! Джентльмен!

"Well, here's a pious dog, at last, let down among us sinners!-a saint, a gentleman, and no less, to talk to us sinners about our sins!

О, это, вероятно, очень могущественный человек!

Powerful holy critter, he must be!

Сюда, негодяй! Вот как? Ты желаешь прослыть благочестивым человеком? Но ты, видимо, плохо знаешь Библию! Там говорится:

Here, you rascal, you make believe to be so pious,-didn't you never hear, out of yer Bible,

"Рабы, повинуйтесь господам вашим".

' Servants, obey yer masters'?

А разве я не господин твой?

An't I yer master?

Разве я не заплатил тысячу двести долларов за все, чем набита твоя проклятая черная шкура?

Didn't I pay down twelve hundred dollars, cash, for all there is inside yer old cussed black shell?

Не принадлежишь ты разве мне телом и душой? -И он изо всех сил ударил Тома ногой.

An't yer mine, now, body and soul?" he said, giving Tom a violent kick with his heavy boot; "tell me!"

Страдания и боль лишили Тома последних сил. Но вопрос этот будто оживил его.

In the very depth of physical suffering, bowed by brutal oppression, this question shot a gleam of joy and triumph through Tom's soul.

Он выпрямился во весь свой высокий рост и восторженно взглянул на небо. Слезы и кровь заливали его лицо, но голос прозвучал твердо, когда он сказал:

He suddenly stretched himself up, and, looking earnestly to heaven, while the tears and blood that flowed down his face mingled, he exclaimed,

- Нет, нет, душа моя не принадлежит вам, хозяин.

"No! no! no! my soul an't yours, Mas'r!

Вы не могли купить ее!

You haven't bought it,-ye can't buy it!

Вам нечем было бы уплатить за нее... Вы не можете причинить мне зла.

It's been bought and paid for, by one that is able to keep it;-no matter, no matter, you can't harm me!"

- Вот как! Не могу? - произнес Легри с дьявольским смехом. - Посмотрим!

"I can't!" said Legree, with a sneer; "we'll see,-we'll see!

Эй, Квимбо! Сэмбо! Сюда! Выдерите эту собаку так, чтобы она месяц не могла встать на ноги!

Here, Sambo, Quimbo, give this dog such a breakin' in as he won't get over, this month!"

Оба черных гиганта накинулись на Тома. Их лица выражали жестокую радость. Они походили в эту минуту на настоящих слуг ада.

The two gigantic negroes that now laid hold of Tom, with fiendish exultation in their faces, might have formed no unapt personification of powers of darkness.

Несчастная мулатка вскрикнула от ужаса. Все рабы в каком-то общем порыве поднялись на ноги. Квимбо и Сэмбо увели Тома. Он не сопротивлялся.

The poor woman screamed with apprehension, and all rose, as by a general impulse, while they dragged him unresisting from the place.

Глава XXXIV

CHAPTER XXXIV

История квартеронки

The Quadroon's Story And behold the tears of such as are oppressed; and on the side of their oppressors there was power. Wherefore I praised the dead that are already dead more than the living that are yet alive.-ECCL. 4:1.

Была уже поздняя ночь. Окровавленный и истерзанный, Том лежал в углу заброшенного склада. Вокруг были навалены груды сгнившего хлопка и всякого другого мусора.

It was late at night, and Tom lay groaning and bleeding alone, in an old forsaken room of the gin-house, among pieces of broken machinery, piles of damaged cotton, and other rubbish which had there accumulated.

Царила непроглядная тьма. В затхлом воздухе с жужжанием носились рои москитов. Жгучая жажда, самая мучительная из пыток, дополняла нестерпимые страдания Тома.

The night was damp and close, and the thick air swarmed with myriads of mosquitos, which increased the restless torture of his wounds; whilst a burning thirst-a torture beyond all others-filled up the uttermost measure of physical anguish.

- О господи! - шептал он. - Где взять мне силы перенести все страдания и не сдаться им?

"O, good Lord! Do look down,-give me the victory!-give me the victory over all!" prayed poor Tom, in his anguish.

Внезапно где-то позади него раздался звук шагов. Блеснул слабый луч света.

A footstep entered the room, behind him, and the light of a lantern flashed on his eyes.

- Кто здесь?

"Who's there?

Умоляю вас: пить, пить... глоток воды... Прошу вас, глоток воды...

O, for the Lord's massy, please give me some water!"

Касси - это была она - опустила на землю фонарь, налила из бутылки в кружку воды и, приподняв голову Тома, поднесла к его губам.

The woman Cassy-for it was she,-set down her lantern, and, pouring water from a bottle, raised his head, and gave him drink.

Сжигаемый лихорадкой, он опорожнил не одну кружку.

Another and another cup were drained, with feverish eagerness.

- Пей... пей... - приговаривала она. - Я ведь знала, что тебе захочется пить.

"Drink all ye want," she said; "I knew how it would be.

Не в первый раз я ночью выхожу, чтобы помочь несчастным, которым пришлось испытать то же, что и тебе.

It isn't the first time I've been out in the night, carrying water to such as you."

- Благодарю вас, миссис, - проговорил он, когда наконец немного утолил жажду.

"Thank you, Missis," said Tom, when he had done drinking.

- Не называй меня "миссис", - сказала она. - Я такая же жалкая невольница, как и ты, только во много раз несчастнее, чем ты можешь стать когда-либо. - В голосе ее прозвучала страшная горечь. - Но погоди, - продолжала она, возвращаясь к дверям и подтягивая поближе к Тому набитый соломой мешок, который она покрыла влажной простыней. - Постарайся, бедный друг мой, переползти сюда и лечь на этот мешок.

"Don't call me Missis! I'm a miserable slave, like yourself,-a lower one than you can ever be!" said she, bitterly; "but now," said she, going to the door, and dragging in a small pallaise, over which she had spread linen cloths wet with cold water, "try, my poor fellow, to roll yourself on to this."

Том был так изранен и избит, что ему с трудом удалось последовать ее совету. Но прикосновение холодной влажной простыни принесло ему заметное облегчение.

Stiff with wounds and bruises, Tom was a long time in accomplishing this movement; but, when done, he felt a sensible relief from the cooling application to his wounds.

Женщине не раз приходилось оказывать помощь жертвам Легри. Она искусно перевязала раны Тома, приложила к ним какие-то снадобья, и ему стало несколько легче.

The woman, whom long practice with the victims of brutality had made familiar with many healing arts, went on to make many applications to Tom's wounds, by means of which he was soon somewhat relieved.

- Вот так, - сказала она, подложив ему под голову вместо подушки тюк попорченного хлопка. - Это все, что я могу сделать для тебя.

"Now," said the woman, when she had raised his head on a roll of damaged cotton, which served for a pillow, "there's the best I can do for you."

Том поблагодарил ее. Женщина опустилась на пол около него, обхватив руками колени. Взгляд ее был устремлен вдаль.

Tom thanked her; and the woman, sitting down on the floor, drew up her knees, and embracing them with her arms, looked fixedly before her, with a bitter and painful expression of countenance.

Чепчик соскользнул с ее головы, и черные пышные волосы рассыпались вокруг ее гордого и бесконечно скорбного лица.

Her bonnet fell back, and long wavy streams of black hair fell around her singular and melancholy-face.

- То, что ты сделал, - заговорила она, - бесцельно и бесполезно.

"It's no use, my poor fellow!" she broke out, at last, "it's of no use, this you've been trying to do.

Ты честный человек, и справедливость была на твоей стороне. Но все бесполезно. Бесполезно бороться... Нужно уступить, покориться.

You were a brave fellow,-you had the right on your side; but it's all in vain, and out of the question, for you to struggle.

Ты попал в руки мерзавца. Сила на его стороне. Покориться!

You are in the devil's hands;-he is the strongest, and you must give up!"

Но разве человеческая слабость и нестерпимая мука не шептали ему на ухо это же слово?

Give up! and, had not human weakness and physical agony whispered that, before?

Том приподнялся.

Tom started; for the bitter woman, with her wild eyes and melancholy voice, seemed to him an embodiment of the temptation with which he had been wrestling.

- О боже, боже, - со стоном проговорил он, - как могу я покориться?

"O Lord! O Lord!" he groaned, "how can I give up?"

- Напрасно ты призываешь бога, - резко сказала женщина. - Мне кажется, что бога вовсе нет, а если есть, то и он против нас.

"There's no use calling on the Lord,-he never hears," said the woman, steadily; "there isn't any God, I believe; or, if there is, he's taken sides against us.

И небо, и земля - все против нас!

All goes against us, heaven and earth. Everything is pushing us into hell. Why shouldn't we go?"

Том содрогнулся и закрыл глаза, услышав эти слова, полные печальной безнадежности.

Tom closed his eyes, and shuddered at the dark, atheistic words.

- Вот видишь, - продолжала женщина, - тебе тут не разобраться... Зато мне все ясно.

"You see," said the woman, "you don't know anything about it-I do.

Вот уже пять лет, как я нахожусь здесь, во власти этого человека, которого я ненавижу!

I've been on this place five years, body and soul, under this man's foot; and I hate him as I do the devil!

Эта плантация находится в десяти милях от ближайшего человеческого жилья. Она затеряна среди болот. Здесь не найдется ни одного белого, который мог бы засвидетельствовать на суде, что тут заживо сожгли негра или растерзали его, содрали с него кожу, выбросили на съедение собакам или засекли насмерть.

Here you are, on a lone plantation, ten miles from any other, in the swamps; not a white person here, who could testify, if you were burned alive,-if you were scalded, cut into inch-pieces, set up for the dogs to tear, or hung up and whipped to death.

Здесь не существует закона ни божеского, ни человеческого, который мог бы помочь кому-либо из нас.

There's no law here, of God or man, that can do you, or any one of us, the least good; and, this man! there's no earthly thing that he's too good to do.

Если б я рассказала о том, что мне пришлось повидать и услышать здесь, у тебя волосы встали бы дыбом. Но борьба бесполезна... Разве я хотела жить с ним?

I could make any one's hair rise, and their teeth chatter, if I should only tell what I've seen and been knowing to, here,-and it's no use resisting! Did I want to live with him?

Я получила хорошее воспитание... А он! Господи милостивый, кто он и что он такое?

Wasn't I a woman delicately bred; and he,-God in heaven! what was he, and is he?

А между тем я прожила с ним пять лет, проклиная каждое мгновение моей жизни!

And yet, I've lived with him, these five years, and cursed every moment of my life,-night and day!

Теперь он привез другую... молоденькую, ей всего пятнадцать лет.

And now, he's got a new one,-a young thing, only fifteen, and she brought up, she says, piously.

Судя по ее словам, она воспитывалась в благочестии и нравственных правилах... К черту все эти правила! Женщина разразилась мучительным, полубезумным смехом, который странным, пугающим звуком пронесся под крышей сарая.

Her good mistress taught her to read the Bible; and she's brought her Bible here-to hell with her! "-and the woman laughed a wild and doleful laugh, that rung, with a strange, supernatural sound, through the old ruined shed.

Том закрыл глаза. Все вокруг наполнилось мраком и ужасом.

Tom folded his hands; all was darkness and horror.

- Что мне делать, что делать? - твердил он. - Где найти силы противостоять злу?

"O Jesus! Lord Jesus! have you quite forgot us poor critturs?" burst forth, at last;-"help, Lord, I perish!"

А женщина неумолимо продолжала:

The woman sternly continued:

- А кто они, эти несчастные, твои товарищи по работе, чтобы стоило за них обрекать себя на такие страдания?

"And what are these miserable low dogs you work with, that you should suffer on their account?

Среди них нет ни одного, который при первом удобном случае не обратился бы против тебя.

Every one of them would turn against you, the first time they got a chance.

Они пали так низко и так жестоки друг к другу, как это только возможно для человеческого существа. Страдать, как страдаешь ты, ради того, чтобы не причинить им зла, - поверь, это напрасно и бесцельно.

They are all of 'em as low and cruel to each other as they can be; there's no use in your suffering to keep from hurting them."

- Несчастные существа! - проговорил Том. - Кто же сделал их такими жестокими? Если я покорюсь, миссис, тогда и я постепенно стану таким же жестоким, как они.

"Poor critturs!" said Tom,-"what made 'em cruel?-and, if I give out, I shall get used to 't, and grow, little by little, just like 'em!

Нет, нет, миссис!

No, no, Missis!

Я все потерял: жену, детей, дом, доброго хозяина, который освободил бы меня, если бы прожил еще неделю... Я потерял, безвозвратно потерял все, что было мне дорого на этом свете. Нет, нет! Стать безжалостным... Нет, этого я не хочу!

I've lost everything,-wife, and children, and home, and a kind Mas'r,-and he would have set me free, if he'd only lived a week longer; I've lost everything in this world, and it's clean gone, forever,-and now I can't lose Heaven, too; no, I can't get to be wicked, besides all!"

- Не может быть, - сказала женщина, - чтобы нас осудили за этот грех. Мы вынуждены совершить его. Он ляжет на тех, кто принуждает нас к нему.

"But it can't be that the Lord will lay sin to our account," said the woman; "he won't charge it to us, when we're forced to it; he'll charge it to them that drove us to it."

- Да, разумеется, - промолвил Том. - Но все же это не помешает нам стать бессердечными и злыми... Вы подумайте, вдруг я стану таким жестоким, как Сэмбо? Не все ли равно тогда, каким путем я дошел до этого? Нет, мне именно это и страшно: стать таким, как они.

"Yes," said Tom; "but that won't keep us from growing wicked. If I get to be as hard-hearted as that ar' Sambo, and as wicked, it won't make much odds to me how I come so; it's the bein' so,-that ar's what I'm a dreadin'."

Женщина с испугом взглянула на Тома. Казалось, какая-то новая мысль поразила ее.

The woman fixed a wild and startled look on Tom, as if a new thought had struck her; and then, heavily groaning, said,

- Ты прав! - воскликнула она со стоном. - То, что ты сейчас сказал, правда.

"O God a' mercy! you speak the truth!

Увы, увы! Она упала на пол, словно пораженная болью, и извивалась в нестерпимой муке.

O-O-O!"-and, with groans, she fell on the floor, like one crushed and writhing under the extremity of mental anguish.

На минуту стало совсем тихо. В старом сарае слышны были лишь их тяжелые вздохи.

There was a silence, a while, in which the breathing of both parties could be heard, when Tom faintly said,

- Миссис... - проговорил наконец Том слабым голосом.

"O, please, Missis!"

Женщина резким движением поднялась на ноги.

The woman suddenly rose up, with her face composed to its usual stern, melancholy expression. "Please, Missis, I saw 'em throw my coat in that ar' corner, and in my coat-pocket is my Bible;-if Missis would please get it for me." Cassy went and got it. Tom opened, at once, to a heavily marked passage, much worn, of the last scenes in the life of Him by whose stripes we are healed. "If Missis would only be so good as read that ar',-it's better than water." Cassy took the book, with a dry, proud air, and looked over the passage. She then read aloud, in a soft voice, and with a beauty of intonation that was peculiar, that touching account of anguish and of glory. Often, as she read, her voice faltered, and sometimes failed her altogether, when she would stop, with an air of frigid composure, till she had mastered herself. When she came to the touching words, "Father forgive them, for they know not what they do," she threw down the book, and, burying her face in the heavy masses of her hair, she sobbed aloud, with a convulsive violence. Tom was weeping, also, and occasionally uttering a smothered ejaculation. "If we only could keep up to that ar'!" said Tom;-"it seemed to come so natural to him, and we have to fight so hard for 't! O Lord, help us! O blessed Lord Jesus, do help us!" "Missis," said Tom, after a while, "I can see that, some how, you're quite 'bove me in everything; but there's one thing Missis might learn even from poor Tom.

- Миссис, - повторил Том, - вы только что сказали, что бог против нас. Но это не так. Все дело в том, чтобы мы сами не поддавались искушению делать зло.

Ye said the Lord took sides against us, because he lets us be 'bused and knocked round; but ye see what come on his own Son,-the blessed Lord of Glory,-wan't he allays poor? and have we, any on us, yet come so low as he come? The Lord han't forgot us,-I'm sartin' o' that ar'. If we suffer with him, we shall also reign, Scripture says; but, if we deny Him, he also will deny us. Didn't they all suffer?-the Lord and all his? It tells how they was stoned and sawn asunder, and wandered about in sheep-skins and goat-skins, and was destitute, afflicted, tormented. Sufferin' an't no reason to make us think the Lord's turned agin us; but jest the contrary, if only we hold on to him, and doesn't give up to sin."

- Но ведь мы в таком положении, что не совершать зла невозможно!

"But why does he put us where we can't help but sin?" said the woman.

- Такой невозможности не должно быть!

"I think we can help it," said Tom.

- Ты убедишься сам, - сказала Касси. - Вот хотя бы ты... Что ты станешь делать?

"You'll see," said Cassy; "what'll you do?

Они завтра снова примутся за тебя!

Tomorrow they'll be at you again.

Я знаю их... Знаю, на что они способны. Я содрогаюсь при мысли о тех страданиях, которые они причинят тебе. Все равно они заставят тебя подчиниться.

I know 'em; I've seen all their doings; I can't bear to think of all they'll bring you to;-and they'll make you give out, at last!"

- Я верю, что у меня хватит силы устоять.

"Lord Jesus!" said Tom, "you will take care of my soul? O Lord, do!-don't let me give out!"

- Увы, - продолжала Касси, - мне знакомы все эти слова, я слышала их много раз. А в конце концов приходилось сдаться и подчиниться.

"O dear!" said Cassy; "I've heard all this crying and praying before; and yet, they've been broken down, and brought under.

Вот хотя бы Эмелина. Как и ты, она противится. К чему?

There's Emmeline, she's trying to hold on, and you're trying,-but what use?

Все равно придется сдаться... или умереть медленной смертью.

You must give up, or be killed by inches."

- Что ж, тогда я умру.

"Well, then, I will die!" said Tom.

Я согласен умереть, даже если они продлят мои пытки, они не смогут помешать мне в конце концов умереть. Умереть! Ведь тут они будут бессильны.

"Spin it out as long as they can, they can't help my dying, some time!-and, after that, they can't do no more. I'm clar, I'm set! I know the Lord'll help me, and bring me through."

Женщина не ответила. Темные глаза ее были устремлены в землю.

The woman did not answer; she sat with her black eyes intently fixed on the floor.

- Кто знает, - чуть слышно шептала она, - может быть, он прав... Но для тех, кто хоть раз покорился, все кончено. Для них нет надежды... нет, нет... Мы живем как во сне.

"May be it's the way," she murmured to herself; "but those that have given up, there's no hope for them!-none!

Мы внушаем отвращение всем, внушаем отвращение самим себе.

We live in filth, and grow loathsome, till we loathe ourselves!

Напрасно ждем смерти, не решаясь наложить на себя руки... Нет больше надежды, нет! Эта девушка... такая юная... Ей ровно столько лет, сколько было мне... Погляди на меня, - обратилась она вдруг к Тому с болезненным оживлением, -погляди на меня, такую, как я теперь.

And we long to die, and we don't dare to kill ourselves!-No hope! no hope! no hope?-this girl now,-just as old as I was! "You see me now," she said, speaking to Tom very rapidly; "see what I am!

А ведь я выросла в роскоши. Я помню себя девочкой, помню, как резвилась в нарядных гостиных. Меня одевали, как куклу. Гости, друзья, бывавшие в доме, восхищались моей внешностью, моим уменьем держаться.

Well, I was brought up in luxury; the first I remember is, playing about, when I was a child, in splendid parlors,-when I was kept dressed up like a doll, and company and visitors used to praise me.

Окна одной из гостиных выходили в сад... Я с сестрами и братьями играла в прятки под апельсиновыми деревьями в саду.

There was a garden opening from the saloon windows; and there I used to play hide-and-go-seek, under the orange-trees, with my brothers and sisters.

Меня отдали учиться в монастырь... меня учили музыке, французскому языку, рукоделиям... чему только меня не учили! Мне было четырнадцать лет, когда меня внезапно вызвали на похороны отца.

I went to a convent, and there I learned music, French and embroidery, and what not; and when I was fourteen, I came out to my father's funeral.

Он скончался совершенно неожиданно. Когда стали приводить в порядок дела, выяснилось, что оставшегося едва ли хватит на покрытие долгов. Кредиторы составили опись имущества. Я была внесена в эту опись.

He died very suddenly, and when the property came to be settled, they found that there was scarcely enough to cover the debts; and when the creditors took an inventory of the property, I was set down in it.

Моя мать была рабыней... Отец все собирался освободить меня, но так и не собрался.

My mother was a slave woman, and my father had always meant to set me free; but he had not done it, and so I was set down in the list.

Я и раньше знала, что я рабыня, но никогда об этом не задумывалась.

I'd always known who I was, but never thought much about it.

Разве придет когда-нибудь в голову, что человек, полный здоровья и сил, может умереть?

Nobody ever expects that a strong, healthy man is going to die.

Отец погиб в какие-нибудь три-четыре часа. Это был один из первых случаев холеры в Новом Орлеане.

My father was a well man only four hours before he died;-it was one of the first cholera cases in New Orleans.

На следующий день после похорон жена моего отца со своими детьми уехала на плантацию своих родителей.

The day after the funeral, my father's wife took her children, and went up to her father's plantation.

Мне казалось, что ко мне как-то странно относятся, но я не обращала на это внимания.

I thought they treated me strangely, but didn't know.

Делами по ликвидации имущества руководил адвокат. Он приезжал ежедневно, ходил по всему дому и очень учтиво разговаривал со мной.

There was a young lawyer who they left to settle the business; and he came every day, and was about the house, and spoke very politely to me.

Однажды он привез с собой какого-то молодого человека. Никогда не видела я такого красавца и никогда не забуду этого вечера.

He brought with him, one day, a young man, whom I thought the handsomest I had ever seen. I shall never forget that evening.

Мы гуляли с ним в саду.

I walked with him in the garden.

Я чувствовала себя одинокой и печальной, а Г енри был так нежен и ласков со мной. Он сказал мне, что видел меня еще до моего отъезда в монастырь, что любит меня и хочет стать моим другом и защитником. Одним словом, хотя он и не сказал мне, что уплатил за меня две тысячи долларов и что я - его собственность, все же я с радостью отдала ему себя, всю, все чувства мои без остатка, - ведь я любила его... Любила! -повторила она и на мгновение умолкла. - О, как я его любила!

I was lonesome and full of sorrow, and he was so kind and gentle to me; and he told me that he had seen me before I went to the convent, and that he had loved me a great while, and that he would be my friend and protector;-in short, though he didn't tell me, he had paid two thousand dollars for me, and I was his property,-I became his willingly, for I loved him. Loved!" said the woman, stopping. "O, how I did love that man!

Как люблю и буду любить его до последней минуты моей жизни!

How I love him now,-and always shall, while I breathe! He was so beautiful, so high, so noble!

Он предоставил в мое распоряжение роскошный дом, слуг, лошадей, экипажи, мебель, наряды -все, что можно приобрести за деньги.

He put me into a beautiful house, with servants, horses, and carriages, and furniture, and dresses. Everything that money could buy, he gave me; but I didn't set any value on all that,-I only cared for him.

Я любила только его одного, он был мне дороже всего на свете.

I loved him better than my God and my own soul, and, if I tried, I couldn't do any other way from what he wanted me to.

У меня была лишь одна мечта: чтобы он женился на мне.

"I wanted only one thing-I did want him to marry me.

Я думала, что если он действительно любит меня так сильно, как говорит, если я действительно была для него, как он уверял, всем, - он поспешит освободить меня из рабства и женится на мне.

I thought, if he loved me as he said he did, and if I was what he seemed to think I was, he would be willing to marry me and set me free.

Он объяснил мне, что это невозможно. Он говорил, что если мы будем верны друг другу, это и будет настоящий брак перед богом.

But he convinced me that it would be impossible; and he told me that, if we were only faithful to each other, it was marriage before God.

Ах, если это была правда, то разве не была я его настоящей женой?

If that is true, wasn't I that man's wife?

Разве я не была ему верна?

Wasn't I faithful?

В течение семи лет я ловила каждый его взгляд, каждое движение, каждым дыханием моим я стремилась угодить ему... Он заболел желтой лихорадкой. Двадцать дней и двадцать ночей я не отходила от его постели, я, я одна ухаживала за ним, делала все... Он называл меня своим добрым ангелом, говорил, что я спасла ему жизнь...Помолчав немного, Касси продолжала:

For seven years, didn't I study every look and motion, and only live and breathe to please him? He had the yellow fever, and for twenty days and nights I watched with him. I alone,-and gave him all his medicine, and did everything for him; and then he called me his good angel, and said I'd saved his life.

- У нас было двое детей.

We had two beautiful children.

Первым родился сын. Мы назвали его Генри.

The first was a boy, and we called him Henry.

Он был так похож на отца, у него были такие же прекрасные глаза, такой же лоб, и волосы густыми прядями обрамляли его лицо. Он был такой же умный, такой же одаренный, как отец.

He was the image of his father,-he had such beautiful eyes, such a forehead, and his hair hung all in curls around it; and he had all his father's spirit, and his talent, too.

Зато все говорили, что маленькая Элиза - вылитый мой портрет.

Little Elise, he said, looked like me.

Он так гордился мной и нашими детьми!

He used to tell me that I was the most beautiful woman in Louisiana, he was so proud of me and the children. He used to love to have me dress them up, and take them and me about in an open carriage, and hear the remarks that people would make on us; and he used to fill my ears constantly with the fine things that were said in praise of me and the children.

О, какие это были радостные дни!

O, those were happy days!

Я была счастлива, как только может быть счастлива женщина! Но потом пришли тяжелые времена... Один из его кузенов - Бэтлер, очень друживший с ним, приехал в Новый Орлеан. Генри считал его другом, но я... С первой минуты, как только увидела его, я стала его бояться. У меня было предчувствие, что этот человек навлечет на нас горе... Часто по вечерам они с Генри уходили куда-то и возвращались домой в два, в три часа ночи.

I thought I was as happy as any one could be; but then there came evil times. He had a cousin come to New Orleans, who was his particular friend,-he thought all the world of him;-but, from the first time I saw him, I couldn't tell why, I dreaded him; for I felt sure he was going to bring misery on us. He got Henry to going out with him, and often he would not come home nights till two or three o'clock.

Я ничего не смела сказать. Г енри был самолюбив и обидчив. Но страх не переставал терзать меня.

I did not dare say a word; for Henry was so high spirited, I was afraid to.

Оказалось, что кузен водил Генри в игорные дома, а характер у Генри был такой, что стоило ему сесть за карточный стол, как его уже никакими силами нельзя было оторвать.

He got him to the gaming-houses; and he was one of the sort that, when he once got a going there, there was no holding back.

Бэтлер познакомил Генри с другой женщиной... Очень скоро я почувствовала, что сердце Генри уже не принадлежит мне.

And then he introduced him to another lady, and I saw soon that his heart was gone from me.

О да, с каждым днем он уходил от меня все дальше и дальше. Сердце мое разрывалось на части... Его подлый друг предложил в конце концов продать ему меня и моих детей. Тогда он уплатит карточные долги Г енри. И Г енри продал нас... Он сказал мне, что уезжает по делам за город и пробудет там недели две-три.

He never told me, but I saw it,-I knew it, day after day,-I felt my heart breaking, but I could not say a word! At this, the wretch offered to buy me and the children of Henry, to clear off his gambling debts, which stood in the way of his marrying as he wished;-and he sold us. He told me, one day, that he had business in the country, and should be gone two or three weeks.

Он говорил со мной ласковее, чем в последнее время, уверял, что вернется... Но меня нельзя было обмануть.

He spoke kinder than usual, and said he should come back; but it didn't deceive me.

Я чувствовала, что пробил час. Я словно окаменела, не могла ни плакать, ни произнести ни слова... Он поцеловал меня, долго целовал детей и вышел.

I knew that the time had come; I was just like one turned into stone; I couldn't speak, nor shed a tear. He kissed me and kissed the children, a good many times, and went out.

Я видела, как он вскочил на коня. Я следила за ним глазами, пока он не скрылся из виду. Когда он исчез из моих глаз, я упала без чувств... Тогда явился тот негодяй. Он пришел, чтобы вступить во владение своей собственностью.

I saw him get on his horse, and I watched him till he was quite out of sight; and then I fell down, and fainted. "Then he came, the cursed wretch! he came to take possession.

Он сказал, что купил меня и моих детей. Он показал документы... Я осыпала его проклятиями и заявила, что скорее умру, чем соглашусь жить с ним.

He told me that he had bought me and my children; and showed me the papers. I cursed him before God, and told him I'd die sooner than live with him."

"Как вам будет угодно, - сказал он, - но если вы не будете рассудительны, я продам ваших детей и вы уже никогда не увидите их".

"'Just as you please,' said he; 'but, if you don't behave reasonably, I'll sell both the children, where you shall never see them again.'

Он сказал мне, что я давно ему нравилась, что он нарочно запутал Г енри в долгах, чтобы принудить его продать меня, что он намеренно свел Генри с другой женщиной и что, узнав все это, я должна понять, как мало тревожат его мои слезы... Пришлось подчиниться. Руки у меня были связаны: ведь дети мои были в его власти. При малейшем сопротивлении он грозил, что продаст моих детей. Таким путем он подчинил меня своим желаниям.

He told me that he always had meant to have me, from the first time he saw me; and that he had drawn Henry on, and got him in debt, on purpose to make him willing to sell me. That he got him in love with another woman; and that I might know, after all that, that he should not give up for a few airs and tears, and things of that sort. "I gave up, for my hands were tied. He had my children;-whenever I resisted his will anywhere, he would talk about selling them, and he made me as submissive as he desired.

О, что это была за жизнь! Жизнь, когда сердце твое топчут изо дня в день... Продолжать любить, хотя любовь и была источником твоих страданий, и быть прикованной к человеку, которого ненавидишь!

O, what a life it was! to live with my heart breaking, every day,-to keep on, on, on, loving, when it was only misery; and to be bound, body and soul, to one I hated.

Я любила когда-то читать Генри вслух, играть, петь, танцевать с ним. Но делать хоть что-нибудь для этого негодяя было для меня настоящей пыткой, и все же я ни в чем не смела отказать ему, иначе он был резок и груб с детьми.

I used to love to read to Henry, to play to him, to waltz with him, and sing to him; but everything I did for this one was a perfect drag,-yet I was afraid to refuse anything. He was very imperious, and harsh to the children.

Элиза была робким маленьким созданием, но сын мой, Генри, был смел и вспыльчив, как его отец. Он никогда и никому не подчинялся.

Elise was a timid little thing; but Henry was bold and high-spirited, like his father, and he had never been brought under, in the least, by any one.

Мой хозяин постоянно уличал мальчика в какой-нибудь провинности, постоянно ссорился с ним. Я жила в трепете и страхе, стараясь внушить мальчику уважение к хозяину, заставить его вести себя почтительно. Я старалась, чтобы дети не попадались ему на глаза. Все оказалось напрасным!

He was always finding fault, and quarrelling with him; and I used to live in daily fear and dread. I tried to make the child respectful;-I tried to keep them apart, for I held on to those children like death; but it did no good. He sold both those children.

Однажды он пригласил меня проехаться верхом. Вернувшись домой, я не нашла своих детей.

He took me to ride, one day, and when I came home, they were nowhere to be found!

Он сказал, что дети проданы. Показал мне деньги - цену их крови.

He told me he had sold them; he showed me the money, the price of their blood.

Все рушилось!

Then it seemed as if all good forsook me.

Я буйствовала, проклинала бога и людей. Он испугался, но не уступил, говоря, что хотя дети и проданы, но от меня будет зависеть возможность увидеться с ними, что если я буду дурно вести себя, это отзовется на их судьбе.

I raved and cursed,-cursed God and man; and, for a while, I believe, he really was afraid of me. But he didn't give up so. He told me that my children were sold, but whether I ever saw their faces again, depended on him; and that, if I wasn't quiet, they should smart for it. Well, you can do anything with a woman, when you've got her children.

Я покорилась, внешне успокоилась. Он намекнул мне, что когда-нибудь выкупит их... Так прошли недели две.

He made me submit; he made me be peaceable; he flattered me with hopes that, perhaps, he would buy them back; and so things went on, a week or two.

Однажды, гуляя, я проходила мимо арестного дома. У входа толпился народ. Мне послышался детский голосок. И вдруг Генри, мой маленький Генри, вырвавшись из рук каких-то мужчин, которые пытались удержать его, с криком бросился ко мне и ухватился за мое платье.

One day, I was out walking, and passed by the calaboose; I saw a crowd about the gate, and heard a child's voice,-and suddenly my Henry broke away from two or three men who were holding him, and ran, screaming, and caught my dress.

Мучители с бранью кинулись за ним, и один из них - о, никогда мне не забыть его лица! - крикнул Генри, что он все равно поймает его, отведет в тюрьму и так проучит, что у него раз и навсегда пропадет охота убегать... Я молила их, заклинала всем святым... Они же смеялись надо мной. Несчастный мальчик кричал, цеплялся за меня... В конце концов они вырвали его из моих объятий. А Генри не переставал кричать:

They came up to him, swearing dreadfully; and one man, whose face I shall never forget, told him that he wouldn't get away so; that he was going with him into the calaboose, and he'd get a lesson there he'd never forget. I tried to beg and plead,-they only laughed; the poor boy screamed and looked into my face, and held on to me, until, in tearing him off, they tore the skirt of my dress half away; and they carried him in, screaming

"Мама, мама, мама!"

'Mother! mother! mother!'

Лицо какого-то человека, стоявшего в толпе, как будто выражало сострадание... Я предложила ему все деньги, которые оказались при мне, умоляя вмешаться.

There was one man stood there seemed to pity me. I offered him all the money I had, if he'd only interfere.

Он отрицательно покачал головой и пояснил: хозяин моего сына жалуется, что с тех пор, как он приобрел Г енри, ребенок дерзко ему отвечает и не слушается, вот он и решил сломить упорство мальчика.

He shook his head, and said that the boy had been impudent and disobedient, ever since he bought him; that he was going to break him in, once for all.

Я бросилась домой. В ушах моих все еще звенел плач моего сына.

I turned and ran; and every step of the way, I thought that I heard him scream.

Задыхаясь, ворвалась я в гостиную, где застала Бэтлера.

I got into the house; ran, all out of breath, to the parlor, where I found Butler.

Я все рассказала ему и умоляла вступиться.

I told him, and begged him to go and interfere.

В ответ он только рассмеялся, сказав, что мальчишка получит по заслугам, что его необходимо выдрессировать.

He only laughed, and told me the boy had got his deserts. He'd got to be broken in,-the sooner the better; 'what did I expect?' he asked.

- В эту минуту мозг мой словно заволокло туманом.

"It seemed to me something in my head snapped, at that moment.

Я пришла в неистовство.

I felt dizzy and furious.

Помню только, что где-то поблизости я увидела большой нож с кривым лезвием... Кажется, я схватила его и бросилась на этого человека. Затем все смешалось... Больше я ничего не помню... Когда я пришла в себя, я находилась в хорошенькой комнатке, но это не была моя прежняя комната.

I remember seeing a great sharp bowie-knife on the table; I remember something about catching it, and flying upon him; and then all grew dark, and I didn't know any more,-not for days and days. "When I came to myself, I was in a nice room,-but not mine.

У моей постели сидела старая негритянка. Меня посещал врач. Я была окружена заботой.

An old black woman tended me; and a doctor came to see me, and there was a great deal of care taken of me.

Вскоре я узнала, что Бэтлер уехал и оставил меня здесь, чтобы продать.

After a while, I found that he had gone away, and left me at this house to be sold; and that's why they took such pains with me. "I didn't mean to get well, and hoped I shouldn't; but, in spite of me the fever went off and I grew healthy, and finally got up.

Этим и объяснялась забота обо мне... Каждый день меня наряжали, приходили хорошо одетые джентльмены, сидели в моей комнате, курили... Они глядели на меня, задавали мне вопросы, спорили между собой о том, сколько стоит за меня заплатить.

Then, they made me dress up, every day; and gentlemen used to come in and stand and smoke their cigars, and look at me, and ask questions, and debate my price.

Я была такой мрачной и замкнутой, что никто из них не решался купить меня.

I was so gloomy and silent, that none of them wanted me.

После их ухода мне грозили побоями, если я не буду более любезной и приветливой.

They threatened to whip me, if I wasn't gayer, and didn't take some pains to make myself agreeable.

Но вот однажды пришел человек по фамилии Стюарт.

At length, one day, came a gentleman named Stuart.

Казалось, он относился ко мне с некоторым участием. Он догадывался, что со мной произошло нечто ужасное. Он стал часто заходить ко мне, стараясь беседовать со мной с глазу на глаз, и в конце концов убедил меня поведать ему мою историю.

He seemed to have some feeling for me; he saw that something dreadful was on my heart, and he came to see me alone, a great many times, and finally persuaded me to tell him.

Кончилось тем, что он купил меня и обещал сделать все, что в его силах, чтобы разыскать моих детей и выкупить их.

He bought me, at last, and promised to do all he could to find and buy back my children.

Он отправился в дом, где находился одно время мой маленький Генри... Там ему сказали, что мальчика продали какому-то плантатору с Жемчужной реки. Это было последнее, что мне удалось услышать о нем.

He went to the hotel where my Henry was; they told him he had been sold to a planter up on Pearl River; that was the last that I ever heard.

Затем Стюарт узнал, где находится моя дочь. Она воспитывалась у какой-то пожилой женщины.

Then he found where my daughter was; an old woman was keeping her.

Он предложил за нее неимоверную сумму, но хозяева отказались продать ее.

He offered an immense sum for her, but they would not sell her.

Бэтлер узнал, что Стюарт хочет купить ее для меня, и просил передать, что я никогда ее не увижу... Капитан Стюарт был очень добр ко мне. У него была большая плантация, и он увез меня туда.

Butler found out that it was for me he wanted her; and he sent me word that I should never have her. Captain Stuart was very kind to me; he had a splendid plantation, and took me to it.

Прошло около года, и у меня родился сын.

In the course of a year, I had a son born.

Дорогое, бедное маленькое существо! Как я любила его!

O, that child!-how I loved it!

Я никак не могла избавиться от мысли, что не смогу вырастить ребенка.

How just like my poor Henry the little thing looked! But I had made up my mind,-yes, I had. I would never again let a child live to grow up!

Я взяла несчастного крошку на руки - ему было не более двух недель, - целовала его, целовала без конца, и слезы мои стекали на его личико... Потом я влила ему в рот настой опия и прижала его к своей груди. Так держала я его, пока он не уснул... сном смерти.

I took the little fellow in my arms, when he was two weeks old, and kissed him, and cried over him; and then I gave him laudanum, and held him close to my bosom, while he slept to death.

Какая мука! Сколько слез я пролила! Все думали, что я сделала это случайно, по ошибке... А знаешь, Том, ничем я так не горжусь, как этим поступком! Хоть этого одного удалось спасти от всех страданий. Несчастное дитя!

How I mourned and cried over it! and who ever dreamed that it was anything but a mistake, that had made me give it the laudanum? but it's one of the few things that I'm glad of, now. I am not sorry, to this day; he, at least, is out of pain.

Ничего лучшего, чем смерть, я не могла ему подарить... Вскоре вспыхнула холера. Капитан Стюарт умер. Да, умирали все, кому следовало жить! А я... я была на краю смерти и не умерла.

What better than death could I give him, poor child! After a while, the cholera came, and Captain Stuart died; everybody died that wanted to live,-and I,-I, though I went down to death's door,-I lived!

Я переходила из рук в руки, пока не превратилась в больную, увядшую женщину.

Then I was sold, and passed from hand to hand, till I grew faded and wrinkled, and I had a fever; and then this wretch bought me, and brought me here,-and here I am!"

Касси умолкла.

The woman stopped.

Она рассказывала эту историю с жаром, слова быстро срывались с ее уст. Лицо казалось полубезумным: она то обращалась к Тому, то говорила сама с собой.

She had hurried on through her story, with a wild, passionate utterance; sometimes seeming to address it to Tom, and sometimes speaking as in a soliloquy.

Впечатление от ее слов было так сильно, столько огня, столько боли было в них, что Том, слушая ее, забывал о своих ранах. Приподнявшись на локте, он следил глазами за женщиной, которая в возбуждении шагала по сараю, при каждом движении встряхивая густые темные волосы, ниспадающие на ее плечи.

So vehement and overpowering was the force with which she spoke, that, for a season, Tom was beguiled even from the pain of his wounds, and, raising himself on one elbow, watched her as she paced restlessly up and down, her long black hair swaying heavily about her, as she moved.

- Ты говорил мне, - начала она снова, - что нужно противиться злу.

"You tell me," she said, after a pause, "that there is a God,-a God that looks down and sees all these things.

Возможно!

May be it's so.

В монастыре сестры рассказывали мне о дне Страшного суда, когда все наши поступки раскроются. О, сколько страданий будет тогда отомщено!

The sisters in the convent used to tell me of a day of judgment, when everything is coming to light;-won't there be vengeance, then!

Нашим мучителям кажется, что страдания наши и наших детей - ничто.

"They think it's nothing, what we suffer,-nothing, what our children suffer!

Когда я, бывало, бегала по улицам в поисках своих детей, в душе моей жила такая ненависть, что ее, казалось мне, было достаточно, чтобы уничтожить целый город!

It's all a small matter; yet I've walked the streets when it seemed as if I had misery enough in my one heart to sink the city.

Я страстно желала, чтобы дома рухнули, чтобы мостовые разверзлись под моими ногами... О, как я жажду, чтобы был такой суд, на котором я могла бы свидетельствовать против тех, кто погубил меня и моих детей, погубил и душу мою, и тело!

I've wished the houses would fall on me, or the stones sink under me. Yes! and, in the judgment day, I will stand up before God, a witness against those that have ruined me and my children, body and soul!

Молодой девушкой я была благочестива и скромна, теперь я - погибший человек! Она сжала руки, словно сдавливая чье-то горло, и в глазах ее вспыхнул злой огонек.

"When I was a girl, I thought I was religious; I used to love God and prayer. Now, I'm a lost soul, pursued by devils that torment me day and night; they keep pushing me on and on-and I'll do it, too, some of these days!" she said, clenching her hand, while an insane light glanced in her heavy black eyes.

- Да, - проговорила она, - скоро я отправлю его... отправлю туда, где ему давно пора быть. Скоро! В одну из ближайших ночей... хоть бы меня за это сожгли живьем!

"I'll send him where he belongs,-a short way, too,-one of these nights, if they burn me alive for it!"

Она расхохоталась. Дикий и страшный этот смех долго звучал в полупустом сарае и перешел в рыдание. Упав на пол, женщина забилась в судорогах.

A wild, long laugh rang through the deserted room, and ended in a hysteric sob; she threw herself on the floor, in convulsive sobbing and struggles.

Но это длилось недолго. Она медленно поднялась, видимо стараясь овладеть собой.

In a few moments, the frenzy fit seemed to pass off; she rose slowly, and seemed to collect herself.

- Что я еще могу сделать для тебя, бедняга? -спросила она, подходя к Тому.

"Can I do anything more for you, my poor fellow?" she said, approaching where Tom lay; "shall I give you some more water?"

Сейчас в ее голосе звучали обаятельная мягкость и нежная ласка, составлявшие самый резкий контраст с ее обычной дикой необузданностью.

There was a graceful and compassionate sweetness in her voice and manner, as she said this, that formed a strange contrast with the former wildness.

Том отпил еще глоток воды и с признательностью посмотрел на нее.

Tom drank the water, and looked earnestly and pitifully into her face. "O, Missis, I wish you'd go to him that can give you living waters!" "Go to him! Where is he? Who is he?" said Cassy. "Him that you read of to me,-the Lord." "I used to see the picture of him, over the altar, when I was a girl," said Cassy, her dark eyes fixing themselves in an expression of mournful reverie; "but, he isn't here! there's nothing here, but sin and long, long, long despair! O!" She laid her land on her breast and drew in her breath, as if to lift a heavy weight.

Он хотел что-то сказать, но она прервала его:

Tom looked as if he would speak again; but she cut him short, with a decided gesture.

- Не говори, лежи спокойно и постарайся уснуть, если можешь...

"Don't talk, my poor fellow. Try to sleep, if you can."

Пододвинув поближе к нему кружку с водой и заботливо поправив мешок, на котором лежал Том, она удалилась.

And, placing water in his reach, and making whatever little arrangements for his comforts she could, Cassy left the shed.

Глава XXXV

CHAPTER XXXV

Прощальный дар

The Tokens "And slight, withal, may be the things that bring Back on the heart the weight which it would fling Aside forever; it may be a sound, A flower, the wind, the ocean, which shall wound,- Striking the electric chain wherewith we're darkly bound." CHILDE HAROLD'S PILGRIMAGE, CAN. 4.

Г остиная Сэймона Легри была длинная, просторная комната с большим камином.

The sitting-room of Legree's establishment was a large, long room, with a wide, ample fireplace.

Стены когда-то были оклеены красивыми и богатыми обоями. Теперь они, грязные, заплесневелые, свисали рваными клочьями.

It had once been hung with a showy and expensive paper, which now hung mouldering, torn and discolored, from the damp walls.

Воздух был пропитан тошнотворным запахом сырости, грязи и запустения.

The place had that peculiar sickening, unwholesome smell, compounded of mingled damp, dirt and decay, which one often notices in close old houses. The wall-paper was defaced, in spots, by slops of beer and wine; or garnished with chalk memorandums, and long sums footed up, as if somebody had been practising arithmetic there.

В камине тлел уголь. Хотя погода была не очень холодная, в этой большой комнате по вечерам бывало всегда сыро и холодно.

In the fireplace stood a brazier full of burning charcoal; for, though the weather was not cold, the evenings always seemed damp and chilly in that great room; and Legree, moreover, wanted a place to light his cigars, and heat his water for punch.

Красноватый отсвет углей еще больше подчеркивал нежилой и неуютный вид этого помещения: всюду валялись седла, скребки и щетки для чистки лошадей, сбруя, уздечки, плетки, плащи и всевозможная одежда - все это в самом невероятном беспорядке. Огромные псы, о которых мы уже упоминали, располагались здесь же.

The ruddy glare of the charcoal displayed the confused and unpromising aspect of the room,-saddles, bridles, several sorts of harness, riding-whips, overcoats, and various articles of clothing, scattered up and down the room in confused variety; and the dogs, of whom we have before spoken, had encamped themselves among them, to suit their own taste and convenience.

Легри был занят приготовлением грога. Он наливал в свою чашку горячую воду из кувшина с отбитым носиком.

Legree was just mixing himself a tumbler of punch, pouring his hot water from a cracked and broken-nosed pitcher, grumbling, as he did so,

- Мерзавец Сэмбо! - ворчал он. - Поссорил меня с моими новыми рабами... Том неделю будет непригоден для работы. И это когда время не терпит!

"Plague on that Sambo, to kick up this yer row between me and the new hands! The fellow won't be fit to work for a week, now,-right in the press of the season!"

- И поделом вам! - послышался голос за его спиной.

"Yes, just like you," said a voice, behind his chair.

Это был голос Касси, которая слышала его слова.

It was the woman Cassy, who had stolen upon his soliloquy.

- Ах, это ты, чертовка! Вернулась все-таки?

"Hah! you she-devil! you've come back, have you?"

- Да, - холодно ответила она. - Но действовать я буду по-своему.

"Yes, I have," she said, coolly; "come to have my own way, too!"

- Ошибаешься, старая ведьма!

"You lie, you jade!

Я свое слово сдержу.

I'll be up to my word.

Ты будешь вести себя, как я приказываю, или отправишься в поселок и будешь работать, как все.

Either behave yourself, or stay down to the quarters, and fare and work with the rest."

- Я в тысячу раз охотнее стала бы жить в поселке, в самой жалкой лачуге, чем оставаться в вашей подлой власти!

"I'd rather, ten thousand times," said the woman, "live in the dirtiest hole at the quarters, than be under your hoof!"

- Но ты все равно в моей власти, - сказал он, состроив отвратительную гримасу. - Утешься.

"But you are under my hoof, for all that," said he, turning upon her, with a savage grin; "that's one comfort.

Ну, подойди сюда, сядь ко мне на колени, и поговорим с тобой. Он взял ее за руку.

So, sit down here on my knee, my dear, and hear to reason," said he, laying hold on her wrist.

- Берегитесь, Сэймон Легри! - крикнула она. Легри невольно вздрогнул.

"Simon Legree, take care!" said the woman, with a sharp flash of her eye, a glance so wild and insane in its light as to be almost appalling.

- А, ты боишься меня, Сэймон! - продолжала она решительно. - И ты прав.

"You're afraid of me, Simon," she said, deliberately; "and you've reason to be!

Во мне сидит сатана!

But be careful, for I've got the devil in me!"

Последние слова она произнесла свистящим шепотом на ухо Легри.

The last words she whispered in a hissing tone, close to his ear.

- Ох, верю, верю! Отойди от меня! - отталкивая ее, проговорил Легри. - Впрочем, почему бы нам не быть друзьями, как прежде, Касси?

"Get out! I believe, to my soul, you have!" said Legree, pushing her from him, and looking uncomfortably at her. "After all, Cassy," he said, "why can't you be friends with me, as you used to?"

- Как прежде? - прошептала она с горечью, но тут же умолкла.

"Used to!" said she, bitterly.

Буря чувств, поднявшаяся в ее душе, не находила выхода в словах.

She stopped short,-a word of choking feelings, rising in her heart, kept her silent.

Касси в течение долгого времени пользовалась значительным влиянием на Легри, но последнее время она становилась все более и более раздражительной. Порой, тяготясь своим ненавистным и позорным ярмом, она приходила в неистовство, граничившее с безумием. Припадки эти приводили Легри в трепет: как и многие грубые и невежественные люди, он испытывал суеверный страх перед безумными.

Cassy had always kept over Legree the kind of influence that a strong, impassioned woman can ever keep over the most brutal man; but, of late, she had grown more and more irritable and restless, under the hideous yoke of her servitude, and her irritability, at times, broke out into raving insanity; and this liability made her a sort of object of dread to Legree, who had that superstitious horror of insane persons which is common to coarse and uninstructed minds.

Когда Легри привез Эмелину, в душе Касси внезапно пробудилось давно заглохшее чувство женской гордости. Она вступилась за девушку. На этой почве между ней и Легри произошла ссора.

When Legree brought Emmeline to the house, all the smouldering embers of womanly feeling flashed up in the worn heart of Cassy, and she took part with the girl; and a fierce quarrel ensued between her and Legree.

Легри поклялся, что если Касси не смирится, он отправит ее работать в поле.

Legree, in a fury, swore she should be put to field service, if she would not be peaceable.

Касси с презрением ответила, что пойдет на работу, и действительно проработала в поле целый день, чтобы показать свое пренебрежение к его угрозам.

Cassy, with proud scorn, declared she would go to the field. And she worked there one day, as we have described, to show how perfectly she scorned the threat.

Весь этот день Легри было как-то не по себе.

Legree was secretly uneasy, all day; for Cassy had an influence over him from which he could not free himself. When she presented her basket at the scales, he had hoped for some concession, and addressed her in a sort of half conciliatory, half scornful tone; and she had answered with the bitterest contempt. The outrageous treatment of poor Tom had roused her still more; and she had followed Legree to the house, with no particular intention, but to upbraid him for his brutality.

- Я требую, Касси, чтобы ты вела себя прилично, -помолчав, сказал Легри.

"I wish, Cassy," said Legree, "you'd behave yourself decently."

- Это вы-то говорите о приличном поведении!

"You talk about behaving decently!

А что вы только что сделали? Искалечили одного из лучших ваших рабочих, и это в самую горячую пору. Вечно даете волю вашему проклятому характеру!

And what have you been doing?-you, who haven't even sense enough to keep from spoiling one of your best hands, right in the most pressing season, just for your devilish temper!"

- Признаюсь, что я сделал глупость, доведя дело до столкновения. Но если раб осмеливается проявлять волю, ее нужно сломить.

"I was a fool, it's a fact, to let any such brangle come up," said Legree; "but, when the boy set up his will, he had to be broke in."

- Его-то вы не сломите, могу вас уверить!

"I reckon you won't break him in!"

- Кто? Я? - закричал Легри, в бешенстве вскакивая со стула. - Хотел бы я посмотреть, как это я не смогу справиться с рабом!

"Won't I?" said Legree, rising, passionately. "I'd like to know if I won't?

Это был бы первый случай.

He'll be the first nigger that ever came it round me!

Я переломаю ему все кости, но заставлю подчиниться!

I'll break every bone in his body, but he shall give up!"

В эту минуту в дверях показался Сэмбо.

Just then the door opened, and Sambo entered.

Он подошел ближе, не переставая кланяться, и протянул хозяину какой-то предмет, обернутый в бумагу.

He came forward, bowing, and holding out something in a paper.

- Что тебе, собака? - крикнул Легри.

"What's that, you dog?" said Legree.

- Колдовство, хозяин!

"It's a witch thing, Mas'r!"

- Что?!

"A what?"

- Такая штука, которую негры достают у колдуний... Когда эта штука при них, они не чувствуют боли, сколько бы их ни пороли.

"Something that niggers gets from witches. Keeps 'em from feelin' when they 's flogged.

У Тома эта вещь висела на шее на черном шнурке.

He had it tied round his neck, with a black string."

Легри, как все невежественные и жестокие люди, был суеверен.

Legree, like most godless and cruel men, was superstitious.

Он взял сверток и с опаской развернул его.

He took the paper, and opened it uneasily.

Из свертка выпал серебряный доллар и длинный золотисто-белокурый локон, который, будто живой, обвился вокруг пальцев Легри.

There dropped out of it a silver dollar, and a long, shining curl of fair hair,-hair which, like a living thing, twined itself round Legree's fingers.

- Проклятие! - заорал Легри, топая ногами и стряхивая с руки золотистую прядь, словно она жгла его. - Откуда это?

"Damnation!" he screamed, in sudden passion, stamping on the floor, and pulling furiously at the hair, as if it burned him. "Where did this come from?

Убери! Унеси поскорей! В огонь! Сожги, сожги, говорят тебе! - И он швырнул локон в огонь камина. - Зачем ты принес мне эту штуку?

Take it off!-burn it up!-burn it up!" he screamed, tearing it off, and throwing it into the charcoal. "What did you bring it to me for?"

Сэмбо стоял, разинув рот, остолбенев от удивления. Касси, собиравшаяся уже покинуть комнату, остановилась, глядя на Легри и стараясь угадать причину его испуга.

Sambo stood, with his heavy mouth wide open, and aghast with wonder; and Cassy, who was preparing to leave the apartment, stopped, and looked at him in perfect amazement.

- Никогда не смей приносить мне эти чертовские штуки! - продолжал кричать Легри, замахиваясь кулаком на Сэмбо, который поспешно отступил. Затем, подойдя к окну, он вышвырнул доллар.

"Don't you bring me any more of your devilish things!" said he, shaking his fist at Sambo, who retreated hastily towards the door; and, picking up the silver dollar, he sent it smashing through the window-pane, out into the darkness.

Сэмбо поспешил уйти.

Sambo was glad to make his escape.

Легри, казалось, был смущен проявленной им трусостью.

When he was gone, Legree seemed a little ashamed of his fit of alarm.

Он уселся в кресло с видом разозленного бульдога и молча стал потягивать грог.

He sat doggedly down in his chair, and began sullenly sipping his tumbler of punch.

Касси вышла незамеченная и, как мы уже знаем, отправилась в старый склад, чтобы оказать помощь Тому.

Cassy prepared herself for going out, unobserved by him; and slipped away to minister to poor Tom, as we have already related.

Что же произошло с Легри, какая сила таилась в этом белокуром женском локоне, которая привела в такое волнение человека, привыкшего давать полную волю самым жестоким своим порывам?

And what was the matter with Legree? and what was there in a simple curl of fair hair to appall that brutal man, familiar with every form of cruelty?

Чтобы ответить на этот вопрос, нам придется вместе с нашим читателем вернуться несколько назад.

To answer this, we must carry the reader backward in his history.

Как ни жесток, ни порочен, ни безжалостен стал этот человек, все же было когда-то далекое время, когда он засыпал у груди нежно любящей матери, когда его укачивали мягкие женские руки под звуки тихой колыбельной песни.

Hard and reprobate as the godless man seemed now, there had been a time when he had been rocked on the bosom of a mother,-cradled with prayers and pious hymns,-his now seared brow bedewed with the waters of holy baptism. In early childhood, a fair-haired woman had led him, at the sound of Sabbath bell, to worship and to pray.

Там, в далекой Новой Англии, белокурая мать растила своего единственного сына с самоотверженной любовью, которую ничто не могло угасить.

Far in New England that mother had trained her only son, with long, unwearied love, and patient prayers.

Но сын жестокосердого отца, на которого эта кроткая женщина напрасно потратила все сокровища своего сердца, пошел по проклятым стопам родителя.

Born of a hard-tempered sire, on whom that gentle woman had wasted a world of unvalued love, Legree had followed in the steps of his father.

Буйный, распущенный и властолюбивый, он пренебрегал советами матери и не желал терпеть ее упреков. Еще почти мальчиком он покинул ее и отправился искать счастья на море.

Boisterous, unruly, and tyrannical, he despised all her counsel, and would none of her reproof; and, at an early age, broke from her, to seek his fortunes at sea.

В родной дом он вернулся лишь однажды. Мать пыталась удержать его при себе, оторвать от порочной жизни, которую он вел, и направить на путь добра. Но ожесточенное сердце замкнулось в упорстве.

He never came home but once, after; and then, his mother, with the yearning of a heart that must love something, and has nothing else to love, clung to him, and sought, with passionate prayers and entreaties, to win him from a life of sin, to his soul's eternal good. That was Legree's day of grace; then good angels called him; then he was almost persuaded, and mercy held him by the hand. His heart inly relented,-there was a conflict,-but sin got the victory, and he set all the force of his rough nature against the conviction of his conscience. He drank and swore,-was wilder and more brutal than ever.

Когда мать, в порыве беспредельного отчаяния, с мольбой упала к его ногам, он отшвырнул ее и, оставив на полу без чувств, ругаясь, выбежал из дому и вернулся к себе на корабль.

And, one night, when his mother, in the last agony of her despair, knelt at his feet, he spurned her from him,-threw her senseless on the floor, and, with brutal curses, fled to his ship.

Легри успел забыть о матери, когда вдруг однажды ночью, во время разнузданного кутежа, ему подали письмо. Вокруг сидели отупевшие от пьянства собутыльники.

The next Legree heard of his mother was, when, one night, as he was carousing among drunken companions, a letter was put into his hand.

Он распечатал письмо. Из него выпал длинный белокурый локон, который так же обвился вокруг его пальцев.

He opened it, and a lock of long, curling hair fell from it, and twined about his fingers.

В письме сообщалось, что мать его умерла и, умирая, простила его.

The letter told him his mother was dead, and that, dying, she blest and forgave him.

Зло обладает роковой способностью даже самому чарующему и прекрасному придать уродливую и пугающую форму.

There is a dread, unhallowed necromancy of evil, that turns things sweetest and holiest to phantoms of horror and affright.

Туманный образ любящей матери, посылавшей ему свое последнее "прости", в порочном мозгу Легри вызывал лишь мрачное представление о Страшном суде и о вечном проклятии.

That pale, loving mother,-her dying prayers, her forgiving love,-wrought in that demoniac heart of sin only as a damning sentence, bringing with it a fearful looking for of judgment and fiery indignation.

Легри сжег письмо, сжег и присланный локон. Но, глядя на то, как волосы, сгорая, извивались в огне, он дрожал, представляя себе адское пламя.

Legree burned the hair, and burned the letter; and when he saw them hissing and crackling in the flame, inly shuddered as he thought of everlasting fires.

Тогда он стал пить еще больше, надеясь в вине утопить мучительное воспоминание. Случалось, глубокой ночью, когда торжественная тишина заставляет и злодея остаться наедине со своими мыслями, перед ним вдруг из тумана всплывал бледный образ матери, и он чувствовал, как вокруг пальцев обвивается ее белокурый локон. Холодный пот выступал у него на лбу, и в смертельном страхе он соскакивал с кровати.

He tried to drink, and revel, and swear away the memory; but often, in the deep night, whose solemn stillness arraigns the bad soul in forced communion with herself, he had seen that pale mother rising by his bedside, and felt the soft twining of that hair around his fingers, till the cold sweat would roll down his face, and he would spring from his bed in horror. Ye who have wondered to hear, in the same evangel, that God is love, and that God is a consuming fire, see ye not how, to the soul resolved in evil, perfect love is the most fearful torture, the seal and sentence of the direst despair?

- Проклятие! - бормотал Легри, опорожняя стакан. - Где он мог добыть этот локон?

"Blast it!" said Legree to himself, as he sipped his liquor; "where did he get that?

Совсем, совсем такой... Я думал, что забыл... Но разве можно забыть!

If it didn't look just like-whoo! I thought I'd forgot that.

Проклятие!

Curse me, if I think there's any such thing as forgetting anything, any how,-hang it!

Я один... Нужно позвать Эмелину.

I'm lonesome! I mean to call Em.

Она меня ненавидит, чертовка.

She hates me-the monkey!

Наплевать! Я заставлю ее спуститься сюда!

I don't care,-I'll make her come!"

Легри вышел в обширный вестибюль, откуда вела лестница в верхний этаж. Когда-то ступени этой роскошной витой лестницы были покрыты ковром. Сейчас лестничная клетка была завалена мусором и ломом.

Legree stepped out into a large entry, which went up stairs, by what had formerly been a superb winding staircase; but the passage-way was dirty and dreary, encumbered with boxes and unsightly litter.

Ковра и в помине не было. Повороты тонули во мраке, и ступени, казалось, вели неведомо куда.

The stairs, uncarpeted, seemed winding up, in the gloom, to nobody knew where!

Бледные лунные лучи пробивались сквозь стекла над входной дверью. Было сыро и холодно, как в погребе.

The pale moonlight streamed through a shattered fanlight over the door; the air was unwholesome and chilly, like that of a vault.

Легри остановился перед нижней ступенькой лестницы. До него донеслось чье-то пение.

Legree stopped at the foot of the stairs, and heard a voice singing.

Сначала ему почудилось, что это плод возбужденной фантазии.

It seemed strange and ghostlike in that dreary old house, perhaps because of the already tremulous state of his nerves.

- Хэлло! Кто там? - крикнул он.

Hark! what is it?

Трепетный голос с огромным чувством исполнял песню, очень распространенную среди рабов:

A wild, pathetic voice, chants a hymn common among the slaves:

Сколько слез, сколько слез и рыданий...

"O there'll be mourning, mourning, mourning, O there'll be mourning, at the judgment-seat of Christ!"

- Проклятая девка!

"Blast the girl!" said Legree.

Я задушу ее! - буркнул Легри и вдруг с бешенством заорал: - Лина!

"I'll choke her.-Em!

Лина! Но только эхо насмешливо повторило: "Лина... Лина..."

Em!" he called, harshly; but only a mocking echo from the walls answered him.

А нежный женский голос продолжал:

The sweet voice still sung on:

Нет, не может, не может быть прощения □ ПТем, кто страдания и горе причинял...

"Parents and children there shall part! Parents and children there shall part! Shall part to meet no more!" And clear and loud swelled through the empty halls the refrain, "O there'll be mourning, mourning, mourning, O there'll be mourning, at the judgment-seat of Christ!"

Легри сделал шаг вперед и снова остановился.

Legree stopped.

Ему стыдно было бы в этом признаться, но крупные капли пота выступили у него на лбу и сердце усиленно колотилось от страха. Ему показалось, что где-то впереди мелькнуло что-то белое, и он задрожал при мысли, что это, быть может, в тумане скользит тень его матери.

He would have been ashamed to tell of it, but large drops of sweat stood on his forehead, his heart beat heavy and thick with fear; he even thought he saw something white rising and glimmering in the gloom before him, and shuddered to think what if the form of his dead mother should suddenly appear to him.

- К черту! - выругался он, возвращаясь в гостиную. - Я знаю сейчас твердо: нужно оставить в покое этого негра.

"I know one thing," he said to himself, as he stumbled back in the sitting-room, and sat down; "I'll let that fellow alone, after this!

Мне кажется, меня околдовали. Да, да, именно так.

What did I want of his cussed paper? I b'lieve I am bewitched, sure enough!

Меня с той самой минуты знобит и бросает в пот.

I've been shivering and sweating, ever since!

Где он добыл этот локон?

Where did he get that hair?

Не может быть, чтобы это был тот самый... Да нет же, нет!

It couldn't have been that!

Я сжег его... Я отлично знаю, что сжег...

I burnt that up, I know I did! It would be a joke, if hair could rise from the dead!" Ah, Legree! that golden tress was charmed; each hair had in it a spell of terror and remorse for thee, and was used by a mightier power to bind thy cruel hands from inflicting uttermost evil on the helpless!

- Эй вы! - завопил Легри, топая ногой, и засвистел, подзывая собак. - Составьте хоть вы мне компанию! Но собаки только приоткрыли сонные глаза и сразу же снова уснули.

"I say," said Legree, stamping and whistling to the dogs, "wake up, some of you, and keep me company!" but the dogs only opened one eye at him, sleepily, and closed it again.

- Вот как? Тогда я позову Сэмбо и Квимбо. Пусть споют, пусть спляшут какой-нибудь из своих дьявольских танцев... Пусть отгонят эти страшные мысли!

"I'll have Sambo and Quimbo up here, to sing and dance one of their hell dances, and keep off these horrid notions," said Legree; and, putting on his hat, he went on to the verandah, and blew a horn, with which he commonly summoned his two sable drivers. Legree was often wont, when in a gracious humor, to get these two worthies into his sitting-room, and, after warming them up with whiskey, amuse himself by setting them to singing, dancing or fighting, as the humor took him.

...Было уже около двух часов ночи, когда Касси, возвращаясь из сарая, где лежал несчастный Том, услышала дикие взвизгивания, топот и собачий вой, сливавшиеся в какую-то адскую какофонию.

It was between one and two o'clock at night, as Cassy was returning from her ministrations to poor Tom, that she heard the sound of wild shrieking, whooping, halloing, and singing, from the sitting-room, mingled with the barking of dogs, and other symptoms of general uproar.

Подойдя к окну, Касси заглянула в комнату.

She came up on the verandah steps, and looked in.

Легри и оба надсмотрщика распевали песни, завывали, опрокидывали стулья и строили друг другу самые чудовищные гримасы.

Legree and both the drivers, in a state of furious intoxication, were singing, whooping, upsetting chairs, and making all manner of ludicrous and horrid grimaces at each other. She rested her small, slender hand on the window-blind, and looked fixedly at them;-there was a world of anguish, scorn, and fierce bitterness, in her black eyes, as she did so.

"Неужели, - подумала Касси, - было бы преступлением избавить мир от этих трех мерзавцев?"

"Would it be a sin to rid the world of such a wretch?" she said to herself.

Она поспешно отвернулась и, пройдя по черному ходу, побежала по лестнице наверх, в комнату Эмелины.

She turned hurriedly away, and, passing round to a back door, glided up stairs, and tapped at Emmeline's door.

Глава XXXVI

CHAPTER XXXVI

Эмелина и Касси

Emmeline and Cassy

Войдя в комнату, Касси увидела Эмелину, которая, бледная от ужаса, забилась в самый отдаленный угол комнаты.

Cassy entered the room, and found Emmeline sitting, pale with fear, in the furthest corner of it.

Услышав скрип дверей, она в испуге поднялась, но, увидев Касси, бросилась к ней навстречу и схватила ее за руку:

As she came in, the girl started up nervously; but, on seeing who it was, rushed forward, and catching her arm, said,

- О Касси, это ты!

"O Cassy, is it you?

Я так счастлива, что ты пришла!

I'm so glad you've come!

Я так боялась, что это... Ты не знаешь, как они всю ночь шумят там внизу...

I was afraid it was-. O, you don't know what a horrid noise there has been, down stairs, all this evening!"

- К сожалению, знаю, - сухо ответила Касси. -Сколько раз мне приходилось это слышать.

"I ought to know," said Cassy, dryly. "I've heard it often enough."

- Касси, милая, неужели нет возможности бежать?

"O Cassy! do tell me,-couldn't we get away from this place?

Все равно куда! В саванны, туда, где змеи... куда хочешь!

I don't care where,-into the swamp among the snakes,-anywhere!

Нельзя ли бежать хоть куда-нибудь, только бы подальше отсюда?

Couldn't we get somewhere away from here?" "Nowhere, but into our graves," said Cassy. "Did you ever try?" "I've seen enough of trying and what comes of it," said Cassy.

Я хотела бы жить в саваннах... грызть древесную кору... Мне приятнее было бы чувствовать подле себя змею, чем его.

"I'd be willing to live in the swamps, and gnaw the bark from trees. I an't afraid of snakes! I'd rather have one near me than him," said Emmeline, eagerly.

- Многие здесь думали так, как ты, и я знаю, чем это кончалось. Тебе не удалось бы остаться в саваннах. Тебя затравили бы собаками, вернули бы сюда и тогда... тогда...

"There have been a good many here of your opinion," said Cassy; "but you couldn't stay in the swamps,-you'd be tracked by the dogs, and brought back, and then-then-"

- Что бы он сделал? Девушка в страшном волнении, затаив дыхание, впилась взглядом в лицо Касси.

"What would he do?" said the girl, looking, with breathless interest, into her face.

- Уж лучше спроси: на какую жестокость и низость он не оказался бы способен!

"What wouldn't he do, you'd better ask," said Cassy.

Своему ремеслу он выучился от пиратов Вест-Индии.

"He's learned his trade well, among the pirates in the West Indies.

Ты навсегда утратила бы сон, если бы я рассказала тебе все, что мне довелось видеть и что он сам хвастливо рассказывает о себе.

You wouldn't sleep much, if I should tell you things I've seen,-things that he tells of, sometimes, for good jokes.

Я слышала здесь вопли, которые потом неделями звучали в моих ушах.

I've heard screams here that I haven't been able to get out of my head for weeks and weeks.

Погляди, вон там есть место, где стоит обуглившееся дерево с обгоревшей листвой. Земля вокруг него покрыта пеплом.

There's a place way out down by the quarters, where you can see a black, blasted tree, and the ground all covered with black ashes.

Спроси, что совершалось там, и увидишь, посмеют ли тебе ответить.

Ask anyone what was done there, and see if they will dare to tell you."

- О господи, что ты хочешь сказать?

"O! what do you mean?"

- Я ничего не хочу сказать.

"I won't tell you.

Мне страшно даже вспоминать об этом!

I hate to think of it.

Никому не ведомо, что? предстоит нам увидеть завтра, если несчастный Том будет упорствовать дальше.

And I tell you, the Lord only knows what we may see tomorrow, if that poor fellow holds out as he's begun."

- Но ведь это чудовищно! - воскликнула Эмелина. - О Касси, что мне делать? Посоветуй...

"Horrid!" said Emmeline, every drop of blood receding from her cheeks. "O, Cassy, do tell me what I shall do!"

- То, что делала я.

"What I've done.

Исполняй то, что требуют от тебя, хотя бы ненавидя и проклиная.

Do the best you can,-do what you must,-and make it up in hating and cursing."

- Он хотел заставить меня пить эту отвратительную водку... Я не переношу ее!

"He wanted to make me drink some of his hateful brandy," said Emmeline; "and I hate it so-"

- Лучше бы пила.

"You'd better drink," said Cassy.

Я тоже терпеть не могла водки, а теперь я не могу обходиться без нее.

"I hated it, too; and now I can't live without it.

Надо же иметь хоть какую-нибудь радость в жизни... Наше положение кажется нам менее ужасным, когда мы выпьем.

One must have something;-things don't look so dreadful, when you take that."

- Моя мать всегда твердила мне, чтобы я никогда не пробовала водки!

"Mother used to tell me never to touch any such thing," said Emmeline.

- Твоя мать... - прошептала Касси, и выражение глубокой печали легло на ее лицо. - Какое значение имеет то, что говорят матери?

"Mother told you!" said Cassy, with a thrilling and bitter emphasis on the word mother. "What use is it for mothers to say anything?

Тебя купили, за тебя заплачены деньги, и ты принадлежишь хозяину.

You are all to be bought and paid for, and your souls belong to whoever gets you.

Таков порядок здесь, в Америке.

That's the way it goes.

Пей водку, пей, чем больше, тем лучше! Тебе будет легче.

I say, drink brandy; drink all you can, and it'll make things come easier."

- Касси, Касси, сжалься надо мной!

"O, Cassy! do pity me!"

- Сжалиться над тобой? А разве я не жалею тебя?

"Pity you!-don't I?

Разве у меня не было дочери? Кто знает, где она теперь и кому принадлежит. Наверно, пошла по стопам своей матери, как и ее дети пойдут по ее стопам.

Haven't I a daughter,-Lord knows where she is, and whose she is, now,-going the way her mother went, before her, I suppose, and that her children must go, after her!

Не будет этому конца! Вечное проклятие тяготеет над нами.

There's no end to the curse-forever!"

- О, лучше бы я никогда не родилась! - вскричала Эмелина, заломив руки. - Да, я тоже не раз повторяла это, - сказала Касси. - Если б у меня хватило решимости, я наложила бы на себя руки.- Наложить на себя руки? Это большой грех... -проговорила Эмелина. - Не знаю, почему.

"I wish I'd never been born!" said Emmeline, wringing her hands. "That's an old wish with me," said Cassy. "I've got used to wishing that. I'd die, if I dared to," she said, looking out into the darkness, with that still, fixed despair which was the habitual expression of her face when at rest. "It would be wicked to kill one's self," said Emmeline.

Это было бы не более грешно, чем вести такую жизнь, как та, что ведем мы изо дня в день... Но в монастыре монахини рассказывали такие ужасы, которые заставляли бояться смерти.

"I don't know why,-no wickeder than things we live and do, day after day. But the sisters told me things, when I was in the convent, that make me afraid to die.

Если б только знать, что смерть - это действительно конец, конец всему...

If it would only be the end of us, why, then-"

Эмелина отвернулась и закрыла лицо руками.

Emmeline turned away, and hid her face in her hands.

В то время как в комнате Эмелины происходил этот разговор, Легри, пьяный, упал в кресло и погрузился в глубокий сон.

While this conversation was passing in the chamber, Legree, overcome with his carouse, had sunk to sleep in the room below.

Легри пьянел редко.

Legree was not an habitual drunkard.

Здоровый и крепко сложенный, он с легкостью переносил последствия излишеств, которые свалили бы любого другого.

His coarse, strong nature craved, and could endure, a continual stimulation, that would have utterly wrecked and crazed a finer one.

К тому же недоверие к окружающим заставляло его быть осторожным. Но если уж он напивался, то переставал походить на человека.

But a deep, underlying spirit of cautiousness prevented his often yielding to appetite in such measure as to lose control of himself.

В эту ночь, в стремлении заглушить голос совести, терзавший его, он выпил больше обыкновенного. Прогнав своих собутыльников, он растянулся в кресле, в котором сидел, и крепко уснул.

This night, however, in his feverish efforts to banish from his mind those fearful elements of woe and remorse which woke within him, he had indulged more than common; so that, when he had discharged his sable attendants, he fell heavily on a settle in the room, and was sound asleep.

Странные видения обступили Легри. Среди тяжелого, беспокойного сна к его изголовью приблизилась закутанная в покрывало женщина и остановилась подле него. Холодной рукой коснулась она его лба.

O! how dares the bad soul to enter the shadowy world of sleep?-that land whose dim outlines lie so fearfully near to the mystic scene of retribution! Legree dreamed. In his heavy and feverish sleep, a veiled form stood beside him, and laid a cold, soft hand upon him.

Ему чудилось, что он узнает ее, несмотря на покрывало, скрывавшее лицо. Легри затрепетал.

He thought he knew who it was; and shuddered, with creeping horror, though the face was veiled.

Снова показалось ему, что длинные волосы обвиваются вокруг его пальцев, затем они обхватили его шею, сжимая ее все крепче и крепче. Вот ему уже нечем дышать. Ему чудилось, что он слышит чьи-то голоса, и то, о чем они шептали, заставляло кровь леденеть в жилах.

Then he thought he felt that hair twining round his fingers; and then, that it slid smoothly round his neck, and tightened and tightened, and he could not draw his breath; and then he thought voices whispered to him,-whispers that chilled him with horror.

Потом ему померещилось, что он бредет по краю бездны, с трудом удерживая равновесие и борясь со смертельным страхом. Чьи-то черные руки хватали его, раскачивали и швыряли в пропасть. Тогда появлялась Касси. Она хохотала и толкала его в глубину.

Then it seemed to him he was on the edge of a frightful abyss, holding on and struggling in mortal fear, while dark hands stretched up, and were pulling him over; and Cassy came behind him laughing, and pushed him.

А женщина с закрытым лицом отбрасывала покрывало - это была его мать. Она отворачивалась от него, и он падал, в то время как со всех сторон слышался смутный шум: стоны, крики и дьявольский хохот. Легри проснулся.

And then rose up that solemn veiled figure, and drew aside the veil. It was his mother; and she turned away from him, and he fell down, down, down, amid a confused noise of shrieks, and groans, and shouts of demon laughter,-and Legree awoke.

Спокойные бледно-розовые лучи зари скользили по комнате.

Calmly the rosy hue of dawn was stealing into the room.

О, какая красота, какая свежесть окружают рождение каждого нового дня и словно говорят человеку: "Взгляни, вот еще одна возможность предоставлена тебе... Борись за правду, за любовь и добро!"

The morning star stood, with its solemn, holy eye of light, looking down on the man of sin, from out the brightening sky. O, with what freshness, what solemnity and beauty, is each new day born; as if to say to insensate man, "Behold! thou hast one more chance! Strive for immortal glory!"

Но грубый, опустившийся до уровня зверя Легри проснулся с проклятиями и ругательствами на устах.

There is no speech nor language where this voice is not heard; but the bold, bad man heard it not. He woke with an oath and a curse.

Какое значение имел для него алый багрянец -чудо, возобновляющееся каждое утро!

What to him was the gold and purple, the daily miracle of morning! What to him the sanctity of the star which the Son of God has hallowed as his own emblem?

Налив в стакан водки, он отпил до половины.

Brute-like, he saw without perceiving; and, stumbling forward, poured out a tumbler of brandy, and drank half of it.

В комнату вошла Касси. - Я провел ужасную ночь, - сказал Легри, обращаясь к ней.

"I've had a h-l of a night!" he said to Cassy, who just then entered from an opposite door.

- Вам еще не то придется пережить, - сухо ответила Касси.

"You'll get plenty of the same sort, by and by," said she, dryly.

- Что ты хочешь этим сказать, дрянь?

"What do you mean, you minx?"

- Увидите сами, скоро увидите... А теперь, Сэймон, я хочу вам дать добрый совет.

"You'll find out, one of these days," returned Cassy, in the same tone. "Now Simon, I've one piece of advice to give you."

- К черту!

"The devil, you have!"

- Мой совет, - продолжала она невозмутимо, прибирая разбросанные по комнате вещи, - мой совет: оставить Тома в покое.

"My advice is," said Cassy, steadily, as she began adjusting some things about the room, "that you let Tom alone."

- А тебе что за дело?

"What business is 't of yours?"

- Мне, конечно, все равно. Если вы платите за негра тысячу двести долларов и калечите его, да еще в самое горячее время, мне это, конечно, безразлично! Я постаралась вылечить его. -Послушай, скажи правду: почему ты вмешиваешься в мои дела? - И в самом деле, почему?

"What? To be sure, I don't know what it should be. If you want to pay twelve hundred for a fellow, and use him right up in the press of the season, just to serve your own spite, it's no business of mine, I've done what I could for him." "You have? What business have you meddling in my matters?" "None, to be sure.

Я сберегла вам несколько тысяч долларов тем, что заботилась о ваших рабах. И вот благодарность!

I've saved you some thousands of dollars, at different times, by taking care of your hands,-that's all the thanks I get.

Если ваш урожай будет ниже, чем у других, вы проиграете пари.

If your crop comes shorter into market than any of theirs, you won't lose your bet, I suppose?

Томпкинс одержит верх, и вы расплатитесь, как того заслужили. Вот и все!

Tompkins won't lord it over you, I suppose,-and you'll pay down your money like a lady, won't you?

Воображаю, как глупо вы тогда будете выглядеть!

I think I see you doing it!"

У Легри, как и у многих плантаторов, была одна честолюбивая мечта - собрать самый большой урожай в округе. Он заключил в соседнем городке множество пари, что его урожай будет выше, чем у соседей, и Касси умело коснулась этой единственной струнки, способной прозвучать.

Legree, like many other planters, had but one form of ambition,-to have in the heaviest crop of the season,-and he had several bets on this very present season pending in the next town. Cassy, therefore, with woman's tact, touched the only string that could be made to vibrate.

- Пусть так. Согласен. Но пусть он попросит у меня прощения и даст обещание впредь вести себя лучше.

"Well, I'll let him off at what he's got," said Legree; "but he shall beg my pardon, and promise better fashions."

- Он этого не сделает.

"That he won't do," said Cassy.

- Вот как!

"Won't,-eh?"

Не сделает? - Нет!

"No, he won't," said Cassy.

- Почему же, сударыня? - с пренебрежительной улыбкой спросил Легри.

"I'd like to know why, Mistress," said Legree, in the extreme of scorn.

- Потому что он прав, потому что он знает это и не согласится признать, что ошибался.

"Because he's done right, and he knows it, and won't say he's done wrong."

- Пусть этот пес думает, что ему угодно, но он скажет то, что я пожелаю, или...

"Who a cuss cares what he knows? The nigger shall say what I please, or-"

- Или вы погубите урожай, не дав ему возможности работать в такое время, когда дорога каждая минута!

"Or, you'll lose your bet on the cotton crop, by keeping him out of the field, just at this very press."

- Но он покорится, говорю тебе! Или я не знаю, что такое негр?

"But he will give up,-course, he will; don't I know what niggers is?

Сегодня же утром он будет ползать у моих ног, как собака!

He'll beg like a dog, this morning."

- Нет, Сэймон, людей такого сорта вы не знаете.

"He won't, Simon; you don't know this kind.

Вы можете убить его, но не заставите его признать себя виновным.

You may kill him by inches,-you won't get the first word of confession out of him."

- Посмотрим! - резко проговорил Легри, направляясь к выходу. - Где он находится?

"We'll see,-where is he?" said Legree, going out.

- В старом складе.

"In the waste-room of the gin-house," said Cassy.

Несмотря на решительный тон, каким он говорил с Касси, Легри, однако, ощущал какое-то внутреннее беспокойство.

Legree, though he talked so stoutly to Cassy, still sallied forth from the house with a degree of misgiving which was not common with him.

Ночные видения и советы Касси быть осторожным произвели на него сильное впечатление.

His dreams of the past night, mingled with Cassy's prudential suggestions, considerably affected his mind.

Он не желал поэтому, чтобы кто-нибудь присутствовал при его разговоре с Томом. Он собирался, в случае, если угрозы не окажут нужного действия, отложить свою месть до более удобного времени.

He resolved that nobody should be witness of his encounter with Tom; and determined, if he could not subdue him by bullying, to defer his vengeance, to be wreaked in a more convenient season.

Ласковые лучи утренней звезды проникли и в жалкое убежище раба, и в душу его снизошел покой.

The solemn light of dawn-the angelic glory of the morning-star-had looked in through the rude window of the shed where Tom was lying; and, as if descending on that star-beam, came the solemn words, "I am the root and offspring of David, and the bright and morning star."

Советы и предупреждения Касси не только не поколебали его решимости, но, наоборот, заставили его встрепенуться.

The mysterious warnings and intimations of Cassy, so far from discouraging his soul, in the end had roused it as with a heavenly call.

Том говорил себе, что этот нарождающийся день, может быть, станет его последним днем.

He did not know but that the day of his death was dawning in the sky; and his heart throbbed with solemn throes of joy and desire, as he thought that the wondrous all, of which he had often pondered,-the great white throne, with its ever radiant rainbow; the white-robed multitude, with voices as many waters; the crowns, the palms, the harps,-might all break upon his vision before that sun should set again.

Поэтому он был полон торжественного покоя, и шаги его мучителя не пробудили в нем страха.

And, therefore, without shuddering or trembling, he heard the voice of his persecutor, as he drew near.

- Ну, парень, - сказал Легри, презрительно пнув его ногой, - как поживаешь?

"Well, my boy," said Legree, with a contemptuous kick, "how do you find yourself?

Не говорил я разве, что кое-чему тебя научу?

Didn't I tell yer I could larn yer a thing or two?

Что скажешь?

How do yer like it-eh?

Урок подействовал?

How did yer whaling agree with yer, Tom?

Не собираешься ли ты угостить бедного грешника подходящей проповедью?

An't quite so crank as ye was last night. Ye couldn't treat a poor sinner, now, to a bit of sermon, could ye,-eh?"

Том не ответил.

Tom answered nothing.

- Эй ты, скотина, встань! - крикнул Легри, вторично толкнув его ногой.

"Get up, you beast!" said Legree, kicking him again.

Человеку в таком состоянии, в каком был Том, встать было очень трудно. Том сделал тщетную попытку подняться. Легри грубо захохотал.

This was a difficult matter for one so bruised and faint; and, as Tom made efforts to do so, Legree laughed brutally.

- Что-то ты не слишком проворен, Том! -продолжал он насмехаться. - Не простудился ли вчера вечером?

"What makes ye so spry, this morning, Tom? Cotched cold, may be, last night."

Но Тому все же удалось подняться, и он со спокойным и ясным лицом стоял перед своим хозяином.

Tom by this time had gained his feet, and was confronting his master with a steady, unmoved front.

- Ах, черт! Ты все-таки встал? - крикнул Легри. -Значит, мало тебе всыпали вчера!

"The devil, you can!" said Legree, looking him over. "I believe you haven't got enough yet.

На колени, Том! Проси прощения за твои вчерашние ответы!

Now, Tom, get right down on yer knees and beg my pardon, for yer shines last night."

Том не шевельнулся.

Tom did not move.

- На колени, пес! - заорал Легри, ударив его плетью.

"Down, you dog!" said Legree, striking him with his riding-whip.

- Мистер Легри, - проговорил Том, - я этого не сделаю.

"Mas'r Legree," said Tom, "I can't do it.

Я поступил так, как считал справедливым.

I did only what I thought was right.

И так я буду поступать всегда.

I shall do just so again, if ever the time comes.

Я никогда не совершу дурного дела, а там - будь что будет!

I never will do a cruel thing, come what may."

- Что будет?! Ты не знаешь, что будет, мистер Том!

"Yes, but ye don't know what may come, Master Tom.

Ты рассчитываешь отделаться кнутом, как вчера?

Ye think what you've got is something.

Это ерунда, пустяк, и больше ничего!

I tell you 'tan't anything,-nothing 't all.

Не хочется ли тебе, чтобы тебя привязали к дереву и вокруг разложили небольшой огонек? Может быть, это будет тебе приятно, Том? Как ты находишь?

How would ye like to be tied to a tree, and have a slow fire lit up around ye;-wouldn't that be pleasant,-eh, Tom?"

- Хозяин, я знаю, что вы способны на страшные вещи, но... Том выпрямился и сложил руки, словно для молитвы. - Но когда вы убьете плоть мою, вы будете бессильны.

"Mas'r," said Tom, "I know ye can do dreadful things; but,"-he stretched himself upward and clasped his hands,-"but, after ye've killed the body, there an't no more ye can do.

Дальше наступит вечность... Вечность! Слово это наполнило силой и радостью душу несчастного раба. Легри показалось, что его ужалил скорпион.

And O, there's all ETERNITY to come, after that!" ETERNITY,-the word thrilled through the black man's soul with light and power, as he spoke; it thrilled through the sinner's soul, too, like the bite of a scorpion.

Он скрипнул зубами, но ярость помешала ему произнести хотя бы слово. А Том, словно человек, освободившийся от связывающих его пут, заговорил радостным голосом:

Legree gnashed on him with his teeth, but rage kept him silent; and Tom, like a man disenthralled, spoke, in a clear and cheerful voice,

- Вы купили меня, мистер Легри, и я буду вам добрым слугой.

"Mas'r Legree, as ye bought me, I'll be a true and faithful servant to ye.

Я буду отдавать вам всю силу моих рук, все мое время, все старания. Но веления моей совести я ставлю выше всего - выше жизни, выше смерти.

I'll give ye all the work of my hands, all my time, all my strength; but my soul I won't give up to mortal man. I will hold on to the Lord, and put his commands before all,-die or live; you may be sure on 't.

Вы можете поверить мне, мистер Легри: я нисколько не боюсь смерти!

Mas'r Legree, I ain't a grain afeard to die.

Я жду ее в любое время.

I'd as soon die as not.

Вы можете наказать меня кнутом, заморить голодом, сжечь... Вы только поможете мне раньше положенного срока отправиться туда, куда мне и без того суждено отправиться.

Ye may whip me, starve me, burn me,-it'll only send me sooner where I want to go."

- Но до этого ты покоришься мне! - в ярости прошипел Легри.

"I'll make ye give out, though, 'fore I've done!" said Legree, in a rage.

- Нет, - спокойно ответил Том.

"I shall have help," said Tom; "you'll never do it." "Who the devil's going to help you?" said Legree, scornfully. "The Lord Almighty," said Tom.

- Проклятие! - закричал Легри и одним ударом кулака свалил Тома с ног.

"D-n you!" said Legree, as with one blow of his fist he felled Tom to the earth.

Маленькая холодная рука легла на плечо Легри.

A cold soft hand fell on Legree's at this moment.

Легри обернулся. Это была рука Касси. Это прикосновение сразу пробудило в нем воспоминание о ночном видении; слышанные во сне грозные слова снова прозвучали в его мозгу, и трепет ужаса пробежал по его телу.

He turned,-it was Cassy's; but the cold soft touch recalled his dream of the night before, and, flashing through the chambers of his brain, came all the fearful images of the night-watches, with a portion of the horror that accompanied them.

- Вы опять принялись за свое! - сказала Касси по-французски. - Бросьте!

"Will you be a fool?" said Cassy, in French. "Let him go!

Предоставьте его мне. Я приведу его в такое состояние, чтобы он мог вернуться на работу в поле.

Let me alone to get him fit to be in the field again.

Послушайтесь меня!

Isn't it just as I told you?"

Говорят, что даже у крокодила и носорога, которых природа снабдила крепкой броней, все же есть уязвимая точка. Уязвимой точкой у таких злодеев, как Легри, обычно оказывается суеверие.

They say the alligator, the rhinoceros, though enclosed in bullet-proof mail, have each a spot where they are vulnerable; and fierce, reckless, unbelieving reprobates, have commonly this point in superstitious dread.

Легри отвернулся от Тома и сказал с обычной грубостью:

Legree turned away, determined to let the point go for the time.

- Хорошо, пусть будет по-твоему!

"Well, have it your own way," he said, doggedly, to Cassy.

А ты берегись, - добавил он, обращаясь к Тому. -Я оставлю тебя в покое потому, что работа не ждет и мне дороги рабочие руки. Но я никогда ничего не забываю.

"Hark, ye!" he said to Tom; "I won't deal with ye now, because the business is pressing, and I want all my hands; but I never forget.

Я запишу эту историю за тобой, а расчет произведем на твоей черной шкуре. Запомни!

I'll score it against ye, and sometime I'll have my pay out o' yer old black hide,-mind ye!"

С этими словами Легри вышел.

Legree turned, and went out.

- Ничего, и тебе придется расплатиться! -проговорила Касси, мрачно глядя ему вслед. Затем она повернулась к Тому: - Как ты чувствуешь себя, бедняга? - спросила она мягко.

"There you go," said Cassy, looking darkly after him; "your reckoning's to come, yet!-My poor fellow, how are you?"

- Бог послал мне одного из своих ангелов, и он заставил льва умолкнуть, - ответил негр.

"The Lord God hath sent his angel, and shut the lion's mouth, for this time," said Tom.

- Умолкнуть на время, - проговорила Касси. - Но он возненавидел тебя. Его злоба будет преследовать тебя, как пес, изо дня в день, будет хватать тебя за горло и капля по капле пить твою кровь.

"For this time, to be sure," said Cassy; "but now you've got his ill will upon you, to follow you day in, day out, hanging like a dog on your throat,-sucking your blood, bleeding away your life, drop by drop.

Я хорошо знаю этого человека!

I know the man."

Глава XXXVII

CHAPTER XXXVII

Свобода

Liberty "No matter with what solemnities he may have been devoted upon the altar of slavery, the moment he touches the sacred soil of Britain, the altar and the God sink together in the dust, and he stands redeemed, regenerated, and disenthralled, by the irresistible genius of universal emancipation." CURRAN. [24]

Как ни тяжко положение Тома, мы все же на время оставим его и посмотрим, что сталось с Джорджем и его женой, которых мы покинули на ферме у проезжей дороги, в кругу преданных друзей.

A while we must leave Tom in the hands of his persecutors, while we turn to pursue the fortunes of George and his wife, whom we left in friendly hands, in a farmhouse on the road-side.

Том Локер, охая, метался на белоснежной постели, окруженный материнской заботой старушки Доркас, и был столь же терпеливым и покладистым пациентом, каким был бы, вероятно, большой буйвол.

Tom Loker we left groaning and touzling in a most immaculately clean Quaker bed, under the motherly supervision of Aunt Dorcas, who found him to the full as tractable a patient as a sick bison.

Вообразите себе высокую, полную достоинства женщину, сдержанную и в то же время приветливую.

Imagine a tall, dignified, spiritual woman, whose clear muslin cap shades waves of silvery hair, parted on a broad, clear forehead, which overarches thoughtful gray eyes.

Кисейный чепец наполовину прикрывает разделенные пробором серебристые вьющиеся волосы, обрамляющие высокий лоб. Серые глаза глядят умно и рассудительно. Гладкая белоснежная косынка целомудренно скрещивается на груди. Коричневое шелковое платье миролюбиво шуршит, когда она проходит по комнате.

A snowy handkerchief of lisse crape is folded neatly across her bosom; her glossy brown silk dress rustles peacefully, as she glides up and down the chamber.

- У, черт! - рычит Том Локер, ударяя кулаком по одеялу.

"The devil!" says Tom Loker, giving a great throw to the bedclothes.

- Я вынуждена просить тебя, Томас, не употреблять таких выражений, - говорит тетушка Доркас, спокойно оправляя одеяло.

"I must request thee, Thomas, not to use such language," says Aunt Dorcas, as she quietly rearranged the bed.

- Хорошо, старуха, больше не буду... если только удержусь. Но жара такая, что поневоле будешь ругаться.

"Well, I won't, granny, if I can help it," says Tom; "but it is enough to make a fellow swear,-so cursedly hot!"

Тетушка Доркас снимает с ног больного добавочное покрывало и снова подворачивает одеяло так, что Том становится похож на кокон. Делая все это, тетушка Доркас спокойно говорит:

Dorcas removed a comforter from the bed, straightened the clothes again, and tucked them in till Tom looked something like a chrysalis; remarking, as she did so,

- Мне очень хотелось бы, друг, чтобы ты хоть немного перестал ворчать и ругаться.

"I wish, friend, thee would leave off cursing and swearing, and think upon thy ways."

Последи хоть сколько-нибудь за своим поведением.

"What the devil," said Tom, "should I think of them for?

- Мое поведение! Это последнее, что меня беспокоит! Гром и молния!

Last thing ever I want to think of-hang it all!"

Том Локер так подскочил, что сразу же сбилось одеяло и вся постель пришла в беспорядок.

And Tom flounced over, untucking and disarranging everything, in a manner frightful to behold.

- Тот мужчина и женщина находятся здесь? -спросил он неожиданно.

"That fellow and gal are here, I s'pose," said he, sullenly, after a pause.

- Да, здесь, - ответила Доркас.

"They are so," said Dorcas.

- Пусть они переправляются на ту сторону озера, и чем скорее, тем лучше.

"They'd better be off up to the lake," said Tom; "the quicker the better."

- Так они, должно быть, и сделают, - сказала тетушка Доркас, спокойно продолжая вязать.

"Probably they will do so," said Aunt Dorcas, knitting peacefully.

- Вот что, - проговорил Локер, - у нас в Сандуски есть агенты. Они следят за всеми прибывающими пароходами.

"And hark ye," said Tom; "we've got correspondents in Sandusky, that watch the boats for us.

Теперь я уж могу тебе все сказать... Мне хотелось бы, чтобы им удалось удрать, хотя бы назло этому дьяволу Мэрксу. Подлый трус!

I don't care if I tell, now. I hope they will get away, just to spite Marks,-the cursed puppy!-d-n him!"

- Томас! Томас!

"Thomas!" said Dorcas.

- Что же делать, старуха: бутылка лопнет, если ее слишком крепко закупорить.

"I tell you, granny, if you bottle a fellow up too tight, I shall split," said Tom.

Что касается женщины... посоветуй ей переодеться.

"But about the gal,-tell 'em to dress her up some way, so's to alter her.

Ее приметы сообщены в Сандуски.

Her description's out in Sandusky."

- Хорошо, постараюсь, - с неизменным спокойствием отвечала Доркас.

"We will attend to that matter," said Dorcas, with characteristic composure.

Том Локер, с которым мы уже в дальнейшем больше не встретимся, пролежал три недели у квакеров. Он заболел ревматической лихорадкой, которая присоединилась к страданиям, которые ему причиняла рана. Он встал с постели несколько менее веселый, но зато более рассудительный, чем был до болезни. Вместо охоты за рабами он занялся охотой на медведей и волков в одном из малообитаемых районов страны и заслужил даже некоторую славу в этой области.

As we at this place take leave of Tom Loker, we may as well say, that, having lain three weeks at the Quaker dwelling, sick with a rheumatic fever, which set in, in company with his other afflictions, Tom arose from his bed a somewhat sadder and wiser man; and, in place of slave-catching, betook himself to life in one of the new settlements, where his talents developed themselves more happily in trapping bears, wolves, and other inhabitants of the forest, in which he made himself quite a name in the land.

О квакерах он с тех пор всегда отзывался с уважением.

Tom always spoke reverently of the Quakers.

- Хорошие люди, - говорил он о них. - Хорошие люди! Пытались обратить меня на путь истинный. Это им не вполне удалось.

"Nice people," he would say; "wanted to convert me, but couldn't come it, exactly.

Но запомните, чужестранцы: за больным они умеют ухаживать, как никто! Да, замечательно!

But, tell ye what, stranger, they do fix up a sick fellow first rate,-no mistake.

И никто так, как они, не умеет печь пироги и всякие там штуки...

Make jist the tallest kind o' broth and knicknacks."

Узнав, что их поджидают в Сандуски, наши беглецы решили разделиться.

As Tom had informed them that their party would be looked for in Sandusky, it was thought prudent to divide them.

Джим и его старуха мать двинулись вперед в качестве авангарда. Двумя днями позже в Сандуски тайно переправили Джорджа и Элизу с ребенком. До посадки на пароход они нашли приют под одним гостеприимным кровом.

Jim, with his old mother, was forwarded separately; and a night or two after, George and Eliza, with their child, were driven privately into Sandusky, and lodged beneath a hospital roof, preparatory to taking their last passage on the lake.

Ночь подходила к концу. Утренняя звезда в дивном сиянии вставала перед путниками. Свобода! Волшебное слово!

Their night was now far spent, and the morning star of liberty rose fair before them!-electric word!

Какая сила кроется в тебе? Что такое свобода для Джорджа Гарриса?

What is it? Is there anything more in it than a name-a rhetorical flourish? Why, men and women of America, does your heart's blood thrill at that word, for which your fathers bled, and your braver mothers were willing that their noblest and best should die? Is there anything in it glorious and dear for a nation, that is not also glorious and dear for a man? What is freedom to a nation, but freedom to the individuals in it? What is freedom to that young man, who sits there, with his arms folded over his broad chest, the tint of African blood in his cheek, its dark fires in his eyes,-what is freedom to George Harris? To your fathers, freedom was the right of a nation to be a nation.

Свобода для него - это право человека быть человеком, а не рабочим скотом; право назвать любимую женщину своей женой; право защищать ее от всяких насилий и посягательств; право защищать и воспитывать своих детей; право иметь свой дом, свою веру, свои взгляды, независимо от воли другого.

To him, it is the right of a man to be a man, and not a brute; the right to call the wife of his bosom his wife, and to protect her from lawless violence; the right to protect and educate his child; the right to have a home of his own, a religion of his own, a character of his own, unsubject to the will of another.

Таковы были мысли, заставлявшие бурно вздыматься грудь Джорджа, который сидел, подпирая голову руками, следя за тем, как его жена облачалась в мужское платье, надеясь таким образом легче сбить своих преследователей с толку.

All these thoughts were rolling and seething in George's breast, as he was pensively leaning his head on his hand, watching his wife, as she was adapting to her slender and pretty form the articles of man's attire, in which it was deemed safest she should make her escape.

- Теперь очередь за ними... - сказала Элиза, стоя перед зеркалом и распуская свои длинные черные шелковистые волосы. - Жаль немного... -проговорила она, перебирая темные пряди. -Правда, жаль срезать их?

"Now for it," said she, as she stood before the glass, and shook down her silky abundance of black curly hair. "I say, George, it's almost a pity, isn't it," she said, as she held up some of it, playfully,-"pity it's all got to come off?"

Джордж грустно улыбнулся, но ничего не ответил.

George smiled sadly, and made no answer.

Элиза снова повернулась к зеркалу, и в руках ее блеснули ножницы. Один локон за другим падали на пол.

Eliza turned to the glass, and the scissors glittered as one long lock after another was detached from her head.

- Свершилось! - шутливо произнесла она, беря в руки гребень. - Теперь нужно причесаться.

"There, now, that'll do," she said, taking up a hair-brush; "now for a few fancy touches."

Вот так... Ну, разве я не хорошенький мальчик? -добавила она, обернувшись к мужу.

"There, an't I a pretty young fellow?" she said, turning around to her husband, laughing and blushing at the same time.

- Ты прелестна в любом наряде, Элиза, -проговорил Джордж с нежностью.

"You always will be pretty, do what you will," said George.

- Но почему ты так печален? - спросила Элиза, опускаясь на колени и положив руку на плечо мужа. - Говорят, что до Канады осталось не более суток пути.

"What does make you so sober?" said Eliza, kneeling on one knee, and laying her hand on his. "We are only within twenty-four hours of Canada, they say.

Одну лишь ночь и день на озере, а там... там...

Only a day and a night on the lake, and then-oh, then!-"

- Вот в этом-то и все дело! - воскликнул Джордж, обняв жену. - В этом-то и все дело!

"O, Eliza!" said George, drawing her towards him; "that is it!

Судьба наша решается.

Now my fate is all narrowing down to a point.

Быть так близко к цели, и вдруг потерять все!

To come so near, to be almost in sight, and then lose all.

О, я бы не пережил этого!

I should never live under it, Eliza."

- Не страшись ничего, - проговорила Элиза, душа которой была полна надежды. - Я чувствую, что все кончится благополучно, Джордж!

"Don't fear," said his wife, hopefully. "The good Lord would not have brought us so far, if he didn't mean to carry us through. I seem to feel him with us, George."

- Хорошо, если ты окажешься права, Элиза, -прошептал Джордж, судорожно прижимая ее к себе. - Но доживем ли мы до такого великого счастья?

"You are a blessed woman, Eliza!" said George, clasping her with a convulsive grasp. "But,-oh, tell me! can this great mercy be for us?

Неужели действительно наступит конец нашим страданиям и мы будем свободны?

Will these years and years of misery come to an end?-shall we be free?

- Я уверена в этом! - с воодушевлением воскликнула Элиза, и слезы блеснули на ее длинных черных ресницах. - Сегодня, еще сегодня, страна рабства останется позади!

"I am sure of it, George," said Eliza, looking upward, while tears of hope and enthusiasm shone on her long, dark lashes. "I feel it in me, that God is going to bring us out of bondage, this very day."

- Я верю, что будет так, дорогая! - сказал Джордж, вскакивая на ноги. - Да, верю! Едем!

"I will believe you, Eliza," said George, rising suddenly up, "I will believe,-come let's be off.

И в самом деле, - добавил он, отстраняя ее от себя, но не выпуская ее руки из своей и с восхищением глядя на нее, - и в самом деле ты очаровательный юноша!

Well, indeed," said he, holding her off at arm's length, and looking admiringly at her, "you are a pretty little fellow.

Эти коротенькие кудряшки удивительно тебе к лицу.

That crop of little, short curls, is quite becoming.

Где же твоя шапка?

Put on your cap.

Так... немножечко набок... Никогда, кажется, ты не была еще так прелестна!

So-a little to one side. I never saw you look quite so pretty.

Но уже время, сейчас подъедет повозка... Позаботилась ли миссис Смит о платье для Генри?

But, it's almost time for the carriage;-I wonder if Mrs. Smyth has got Harry rigged?"

Дверь распахнулась. Вошла пожилая, почтенного вида дама, ведя за руку Г енри, переодетого девочкой.

The door opened, and a respectable, middle-aged woman entered, leading little Harry, dressed in girl's clothes.

- Какая чудесная маленькая девочка! - с восхищением говорила Элиза, разглядывая ребенка со всех сторон. - Мы назовем ее Генриеттой. Разве не прекрасное имя?

"What a pretty girl he makes," said Eliza, turning him round. "We call him Harriet, you see;-don't the name come nicely?"

Ребенок в смущении молчал. Он глядел на мать сквозь свисавшие на глаза кудри, с трудом узнавая ее в этом одеянии. Иногда он глубоко вздыхал.

The child stood gravely regarding his mother in her new and strange attire, observing a profound silence, and occasionally drawing deep sighs, and peeping at her from under his dark curls.

- Узнает Генри свою маму? - спросила Элиза, протягивая ему руки.

"Does Harry know mamma?" said Eliza, stretching her hands toward him.

Ребенок испуганно ухватился за платье женщины, которая привела его.

The child clung shyly to the woman.

- Полно, Элиза. Не нужно ласкать его. Ведь ты знаешь, что ему нельзя оставаться с нами.

"Come Eliza, why do you try to coax him, when you know that he has got to be kept away from you?"

- Я и сама знаю, что это глупо, но мне нестерпимо тяжело видеть его с другой женщиной... -проговорила Элиза. - Но идем! Где же мой плащ?

"I know it's foolish," said Eliza; "yet, I can't bear to have him turn away from me. But come,-where's my cloak?

Джордж, покажи мне, как мужчины накидывают плащ.

Here,-how is it men put on cloaks, George?"

- Вот так, - сказал Джордж, накидывая ей плащ на плечи.

"You must wear it so," said her husband, throwing it over his shoulders.

- Вот так, - повторила Элиза, подражая его движению. - И я должна топать ногой, широко шагать и иметь самый дерзкий вид?

"So, then," said Eliza, imitating the motion,-"and I must stamp, and take long steps, and try to look saucy."

- В последнем нет необходимости, ведь еще попадаются скромные молодые люди.

"Don't exert yourself," said George. "There is, now and then, a modest young man; and I think it would be easier for you to act that character."

- Ах, эти перчатки! Господи, мои руки тонут в них!

"And these gloves! mercy upon us!" said Eliza; "why, my hands are lost in them."

- Все-таки я советую тебе их не снимать.

"I advise you to keep them on pretty strictly," said George.

Этих крохотных лапок достаточно, чтобы выдать нас всех... Миссис Смит, вы поручены нашим заботам. Вы наша кузина, помните?

"Your slender paw might bring us all out. Now, Mrs. Smyth, you are to go under our charge, and be our aunty,-you mind."

- Мне говорили, - сказала миссис Смит, - что туда прибыли люди, которые сообщили капитанам всех судов приметы мужчины, женщины и маленького мальчика.

"I've heard," said Mrs. Smyth, "that there have been men down, warning all the packet captains against a man and woman, with a little boy."

- Я знаю, - гневно сказал Джордж.

"They have!" said George. "Well, if we see any such people, we can tell them."

У крыльца остановилась повозка, и добрые люди, приютившие беглецов, столпились вокруг них, осыпая ласковыми напутствиями.

A hack now drove to the door, and the friendly family who had received the fugitives crowded around them with farewell greetings. The disguises the party had assumed were in accordance with the hints of Tom Loker.

Миссис Смит, почтенная канадская гражданка, возвращалась домой и согласилась разыграть роль тетушки маленького Генри. В последние два дня только она и ухаживала за ним, а дополнительная порция пирожков, лепешек и леденцов укрепила дружбу между ней и мальчиком.

Mrs. Smyth, a respectable woman from the settlement in Canada, whither they were fleeing, being fortunately about crossing the lake to return thither, had consented to appear as the aunt of little Harry; and, in order to attach him to her, he had been allowed to remain, the two last days, under her sole charge; and an extra amount of petting, jointed to an indefinite amount of seed-cakes and candy, had cemented a very close attachment on the part of the young gentleman.

Повозка остановилась на набережной.

The hack drove to the wharf.

Оба молодых человека прошли по мосткам на пароход. Элиза вела под руку миссис Смит. Джордж наблюдал за погрузкой багажа.

The two young men, as they appeared, walked up the plank into the boat, Eliza gallantly giving her arm to Mrs. Smyth, and George attending to their baggage.

Находясь в капитанской каюте и расплачиваясь за проезд всей компании, Джордж неожиданно услышал разговор двух мужчин, стоявших поблизости.

George was standing at the captain's office, settling for his party, when he overheard two men talking by his side.

- Я внимательно следил за всеми, кто прошел на пароход, - говорил один из собеседников, - и совершенно уверен, что их не было среди проходивших.

"I've watched every one that came on board," said one, "and I know they're not on this boat."

Г оворивший был служащий пароходной компании, и обращался он к нашему старому знакомому Мэрксу, который с обычной для него настойчивостью в погоне за своей добычей добрался до Сандуски.

The voice was that of the clerk of the boat. The speaker whom he addressed was our sometime friend Marks, who, with that valuable perseverance which characterized him, had come on to Sandusky, seeking whom he might devour.

- Женщину трудно отличить от белой, - сказал Мэркс. - Мужчина несколько более смуглый. На руке у него клеймо.

"You would scarcely know the woman from a white one," said Marks. "The man is a very light mulatto; he has a brand in one of his hands."

Рука Джорджа, протянутая им за билетами и сдачей, слегка дрогнула. Он медленно повернулся, и спокойный, равнодушный взгляд его скользнул по лицам говоривших. Затем он пошел искать Элизу, которая ожидала его на противоположном конце парохода.

The hand with which George was taking the tickets and change trembled a little; but he turned coolly around, fixed an unconcerned glance on the face of the speaker, and walked leisurely toward another part of the boat, where Eliza stood waiting for him.

Миссис Смит и Генри заняли места в дамской каюте, где смуглая красота ребенка вызвала бурные восторги пассажирок, которые осыпали его ласками.

Mrs. Smyth, with little Harry, sought the seclusion of the ladies' cabin, where the dark beauty of the supposed little girl drew many flattering comments from the passengers.

Прозвучал последний звонок. Джордж с радостью увидел, как Мэркс сошел с парохода на берег. Глубокий вздох облегчения вырвался из его груди, когда первые же повороты колеса удалили пароход от берега на такое расстояние, которое было непреодолимо для его преследователей.

George had the satisfaction, as the bell rang out its farewell peal, to see Marks walk down the plank to the shore; and drew a long sigh of relief, when the boat had put a returnless distance between them.

Был чудесный день.

It was a superb day.

Лазурные волны озера переливались, сверкая под ослепительными лучами солнца.

The blue waves of Lake Erie danced, rippling and sparkling, in the sun-light.

С берега дул свежий ветерок, и корабль гордо плыл вперед, оставляя за собой пенистый след.

A fresh breeze blew from the shore, and the lordly boat ploughed her way right gallantly onward. O, what an untold world there is in one human heart! Who thought, as George walked calmly up and down the deck of the steamer, with his shy companion at his side, of all that was burning in his bosom? The mighty good that seemed approaching seemed too good, too fair, even to be a reality; and he felt a jealous dread, every moment of the day, that something would rise to snatch it from him. But the boat swept on.

Шли часы, и наконец, ясно видимый, уже недалекий, показался берег Канады.

Hours fleeted, and, at last, clear and full rose the blessed English shores; shores charmed by a mighty spell,-with one touch to dissolve every incantation of slavery, no matter in what language pronounced, or by what national power confirmed.

Корабль приближался к маленькому городку Амхертсберг. Джордж взял руку своей жены.

George and his wife stood arm in arm, as the boat neared the small town of Amherstberg, in Canada.

Он задыхался от волнения, глаза его заволокло туманом.

His breath grew thick and short; a mist gathered before his eyes; he silently pressed the little hand that lay trembling on his arm.

Прозвучал колокол, и судно пришвартовалось к пристани.

The bell rang; the boat stopped.

Джордж двигался как во сне; он собрал вещи, разыскал миссис Смит и Генри, и все они высадились на берег.

Scarcely seeing what he did, he looked out his baggage, and gathered his little party. The little company were landed on the shore. They stood still till the boat had cleared; and then, with tears and embracings, the husband and wife, with their wondering child in their arms, knelt down and lifted up their hearts to God! "'T was something like the burst from death to life; From the grave's cerements to the robes of heaven; From sin's dominion, and from passion's strife, To the pure freedom of a soul forgiven; Where all the bonds of death and hell are riven, And mortal puts on immortality, When Mercy's hand hath turned the golden key, And Mercy's voice hath said, Rejoice, thy soul is free."

Миссис Смит отвела их в дом одного миссионера[27 - Миссионер - религиозный проповедник в колониальных странах (от латинского слова "миссио" - поручение).], который никогда не отказывал в приюте несчастным, искавшим спасения у этих берегов.

The little party were soon guided, by Mrs. Smyth, to the hospitable abode of a good missionary, whom Christian charity has placed here as a shepherd to the outcast and wandering, who are constantly finding an asylum on this shore.

Кто сможет описать блаженство этого первого дня свободы!

Who can speak the blessedness of that first day of freedom?

Существует шестое чувство - чувство свободы, во сто крат благороднее и возвышеннее остальных.

Is not the sense of liberty a higher and a finer one than any of the five?

Передвигаться, говорить, дышать, ходить, не отдавая никому отчета в своих действиях, не подвергаясь опасности!

To move, speak and breathe,-go out and come in unwatched, and free from danger! Who can speak the blessings of that rest which comes down on the free man's pillow, under laws which insure to him the rights that God has given to man?

Каким прекрасным казалось матери личико уснувшего ребенка, которого воспоминание о недавней опасности делало еще дороже и ближе ее сердцу!

How fair and precious to that mother was that sleeping child's face, endeared by the memory of a thousand dangers!

Счастье было так велико, что они не могли уснуть.

How impossible was it to sleep, in the exuberant possession of such blessedness!

А ведь не было ни дюйма земли, принадлежащей им, не было собственной крыши над головой. Они истратили все свои деньги до последнего доллара и были не богаче птицы, парящей под облаками.

And yet, these two had not one acre of ground,-not a roof that they could call their own,-they had spent their all, to the last dollar. They had nothing more than the birds of the air, or the flowers of the field,-yet they could not sleep for joy. "O, ye who take freedom from man, with what words shall ye answer it to God?"

Глава XXXVIII

CHAPTER XXXVIII

Победа

The Victory "Thanks be unto God, who giveth us the victory." [25]

Часто случается, что, измученный тягостью своего жизненного пути, человек приходит к выводу, что умереть легче, чем жить.

Have not many of us, in the weary way of life, felt, in some hours, how far easier it were to die than to live? The martyr, when faced even by a death of bodily anguish and horror, finds in the very terror of his doom a strong stimulant and tonic. There is a vivid excitement, a thrill and fervor, which may carry through any crisis of suffering that is the birth-hour of eternal glory and rest. But to live,-to wear on, day after day, of mean, bitter, low, harassing servitude, every nerve dampened and depressed, every power of feeling gradually smothered,-this long and wasting heart-martyrdom, this slow, daily bleeding away of the inward life, drop by drop, hour after hour,-this is the true searching test of what there may be in man or woman.

Когда Том стоял лицом к лицу со своим мучителем, слышал его угрозы и думал, что настал его последний час, сердце его смело и радостно заколотилось в груди. Он чувствовал, что вынесет любые пытки. Но когда палач вышел, когда временное возбуждение улеглось, проснулась боль. Тогда только он ощутил, что все тело его разбито, только тогда понял он, как одинок он и унижен, как безнадежно и тяжко его положение. День тянулся мучительно долго.

When Tom stood face to face with his persecutor, and heard his threats, and thought in his very soul that his hour was come, his heart swelled bravely in him, and he thought he could bear torture and fire, bear anything, with the vision of Jesus and heaven but just a step beyond; but, when he was gone, and the present excitement passed off, came back the pain of his bruised and weary limbs,-came back the sense of his utterly degraded, hopeless, forlorn estate; and the day passed wearily enough.

Много раньше, чем зажили раны Тома, Легри потребовал, чтобы он вернулся на работу в поле. Оскорбления, обиды и несправедливость, все, что только мог изобрести жестокий и грубый человек, - все обрушилось на голову Тома.

Long before his wounds were healed, Legree insisted that he should be put to the regular field-work; and then came day after day of pain and weariness, aggravated by every kind of injustice and indignity that the ill-will of a mean and malicious mind could devise.

Каждый из нас, испытавший тяжелое горе, знает, что даже и в нашем, несравнимо лучшем, положении мы становимся в такие минуты особенно раздражительными и восприимчивыми к обидам.

Whoever, in our circumstances, has made trial of pain, even with all the alleviations which, for us, usually attend it, must know the irritation that comes with it.

Тома уже не удивляла мрачная угрюмость его товарищей по работе. Он чувствовал, как его покидают спокойное добродушие и мягкая покорность судьбе, уступая место безнадежному отчаянию, которое он наблюдал у других.

Tom no longer wondered at the habitual surliness of his associates; nay, he found the placid, sunny temper, which had been the habitude of his life, broken in on, and sorely strained, by the inroads of the same thing.

Он надеялся вначале, что в свободные минуты будет иметь возможность спокойно подумать, вспомнить о прошлом.

He had flattered himself on leisure to read his Bible; but there was no such thing as leisure there.

Но скоро он понял, что у Легри свободных минут не бывает. Когда наступало горячее время, Легри заставлял своих негров работать и в праздничные дни.

In the height of the season, Legree did not hesitate to press all his hands through, Sundays and week-days alike.

Да и почему бы ему этого не делать? Это был лучший способ собрать больше хлопка и выиграть пари. При этом, разумеется, могло погибнуть несколько рабов, но зато он получал возможность купить новых и даже лучших.

Why shouldn't he?-he made more cotton by it, and gained his wager; and if it wore out a few more hands, he could buy better ones.

В первое время своего пребывания на плантации Том по вечерам, вернувшись с работы, при мигающем свете очага прочитывал одну-другую страницу из Библии, но после тех истязаний, которым он подвергся, он очень ослабел и вынужден был бросить чтение: в голове у него стоял звон, в глазах мутилось, и он, обессиленный, валился на пол рядом со своими товарищами.

At first, Tom used to read a verse or two of his Bible, by the flicker of the fire, after he had returned from his daily toil; but, after the cruel treatment he received, he used to come home so exhausted, that his head swam and his eyes failed when he tried to read; and he was fain to stretch himself down, with the others, in utter exhaustion. Is it strange that the religious peace and trust, which had upborne him hitherto, should give way to tossings of soul and despondent darkness? The gloomiest problem of this mysterious life was constantly before his eyes,-souls crushed and ruined, evil triumphant, and God silent. It was weeks and months that Tom wrestled, in his own soul, in darkness and sorrow. He thought of Miss Ophelia's letter to his Kentucky friends, and would pray earnestly that God would send him deliverance. And then he would watch, day after day, in the vague hope of seeing somebody sent to redeem him; and, when nobody came, he would crush back to his soul bitter thoughts,-that it was vain to serve God, that God had forgotten him.

Иногда ему удавалось увидеть Касси. Иногда его зачем-нибудь звали в дом, и тогда ему случалось встретить и Эмелину, осунувшуюся и бледную. Но ему не удавалось поговорить с ними, да и до разговоров ли было!

He sometimes saw Cassy; and sometimes, when summoned to the house, caught a glimpse of the dejected form of Emmeline, but held very little communion with either; in fact, there was no time for him to commune with anybody.

Однажды вечером, утомленный и измученный, он сидел около догорающих углей, на которых варился его жалкий ужин.

One evening, he was sitting, in utter dejection and prostration, by a few decaying brands, where his coarse supper was baking.

Он подбросил в огонь немного хворосту.

He put a few bits of brushwood on the fire, and strove to raise the light, and then drew his worn Bible from his pocket. There were all the marked passages, which had thrilled his soul so often,-words of patriarchs and seers, poets and sages, who from early time had spoken courage to man,-voices from the great cloud of witnesses who ever surround us in the race of life. Had the word lost its power, or could the failing eye and weary sense no longer answer to the touch of that mighty inspiration? Heavily sighing, he put it in his pocket.

Вдруг чей-то грубый хохот заставил его поднять голову. Рядом с ним стоял Легри.

A coarse laugh roused him; he looked up,-Legree was standing opposite to him.

- Ну как, старик, понял наконец, что напрасно упорствовать?

"Well, old boy," he said, "you find your religion don't work, it seems!

Я так и знал, что в конце концов вобью это в твою баранью башку!

I thought I should get that through your wool, at last!"

Эта насмешка причинила Тому более острое страдание, чем голод, холод и все перенесенные лишения.

The cruel taunt was more than hunger and cold and nakedness.

Он промолчал.

Tom was silent.

- Ты дурак! - продолжал Легри. - У меня, когда я купил тебя, были на твой счет самые добрые намерения.

"You were a fool," said Legree; "for I meant to do well by you, when I bought you.

Ты мог бы занять здесь гораздо лучшее положение, чем Квимбо или Сэмбо. Жилось бы тебе неплохо. Вместо того чтобы каждый день или через день терпеть порку, ты порол бы других. Ты бы повсюду свободно разгуливал, а иногда мог бы согреться стаканом пунша или виски.

You might have been better off than Sambo, or Quimbo either, and had easy times; and, instead of getting cut up and thrashed, every day or two, ye might have had liberty to lord it round, and cut up the other niggers; and ye might have had, now and then, a good warming of whiskey punch.

Скажи сам, разве это не было бы благоразумнее с твоей стороны? Послушайся меня: брось все свои глупости и подчинись.

Come, Tom, don't you think you'd better be reasonable?-heave that ar old pack of trash in the fire, and join my church!"

- Никогда, никогда этого не будет! - с жаром воскликнул Том.

"The Lord forbid!" said Tom, fervently.

- Ты же видишь, к чему тебя привело упрямство, -сказал Легри. - Лучше быть моим верным слугой. Я кое-что да значу и могу сделать все, что захочу!

"You see the Lord an't going to help you; if he had been, he wouldn't have let me get you! This yer religion is all a mess of lying trumpery, Tom. I know all about it. Ye'd better hold to me; I'm somebody, and can do something!"

- Нет, мастер, нет, - сказал Том. - Я останусь верен своей совести и по вашему пути не пойду.

"No, Mas'r," said Tom; "I'll hold on. The Lord may help me, or not help; but I'll hold to him, and believe him to the last!"

- Значит, ты просто болван, - произнес Легри, презрительно плюнув прямо на него и оттолкнув его ногой. - Все равно я заставлю тебя покориться. Увидишь! Легри удалился.

"The more fool you!" said Legree, spitting scornfully at him, and spurning him with his foot. "Never mind; I'll chase you down, yet, and bring you under,-you'll see!" and Legree turned away. When a heavy weight presses the soul to the lowest level at which endurance is possible, there is an instant and desperate effort of every physical and moral nerve to throw off the weight; and hence the heaviest anguish often precedes a return tide of joy and courage. So was it now with Tom. The atheistic taunts of his cruel master sunk his before dejected soul to the lowest ebb; and, though the hand of faith still held to the eternal rock, it was a numb, despairing grasp.

Долго еще сидел Том у угасшего костра.

Tom sat, like one stunned, at the fire.

Когда он поднялся, путь его был ясен для него. Бледный свет утра призвал невольников на работу.

Suddenly everything around him seemed to fade, and a vision rose before him of one crowned with thorns, buffeted and bleeding. Tom gazed, in awe and wonder, at the majestic patience of the face; the deep, pathetic eyes thrilled him to his inmost heart; his soul woke, as, with floods of emotion, he stretched out his hands and fell upon his knees,-when, gradually, the vision changed: the sharp thorns became rays of glory; and, in splendor inconceivable, he saw that same face bending compassionately towards him, and a voice said, "He that overcometh shall sit down with me on my throne, even as I also overcome, and am set down with my Father on his throne." How long Tom lay there, he knew not. When he came to himself, the fire was gone out, his clothes were wet with the chill and drenching dews; but the dread soul-crisis was past, and, in the joy that filled him, he no longer felt hunger, cold, degradation, disappointment, wretchedness. From his deepest soul, he that hour loosed and parted from every hope in life that now is, and offered his own will an unquestioning sacrifice to the Infinite. Tom looked up to the silent, ever-living stars,-types of the angelic hosts who ever look down on man; and the solitude of the night rung with the triumphant words of a hymn, which he had sung often in happier days, but never with such feeling as now: "The earth shall be dissolved like snow, The sun shall cease to shine; But God, who called me here below, Shall be forever mine. "And when this mortal life shall fail, And flesh and sense shall cease, I shall possess within the veil A life of joy and peace. "When we've been there ten thousand years, Bright shining like the sun, We've no less days to sing God's praise Than when we first begun." Those who have been familiar with the religious histories of the slave population know that relations like what we have narrated are very common among them. We have heard some from their own lips, of a very touching and affecting character. The psychologist tells us of a state, in which the affections and images of the mind become so dominant and overpowering, that they press into their service the outward imagining. Who shall measure what an all-pervading Spirit may do with these capabilities of our mortality, or the ways in which He may encourage the desponding souls of the desolate? If the poor forgotten slave believes that Jesus hath appeared and spoken to him, who shall contradict him? Did He not say that his mission, in all ages, was to bind up the broken-hearted, and set at liberty them that are bruised?

Среди этих несчастных, шагавших нетвердой поступью, подавленных и слабых, лишь один шел с высоко поднятой головой.

When the dim gray of dawn woke the slumberers to go forth to the field, there was among those tattered and shivering wretches one who walked with an exultant tread; for firmer than the ground he trod on was his strong faith in Almighty, eternal love.

Ах, Легри, пробуй теперь свои силы, спеши!

Ah, Legree, try all your forces now!

Ведь горе, унижения, обиды, потеря всего дорогого лишь ускорят его вступление на путь, где его ждет конец всех страданий, полный покой.

Utmost agony, woe, degradation, want, and loss of all things, shall only hasten on the process by which he shall be made a king and a priest unto God!

С этой ночи кончились его колебания между надеждой и безнадежностью, исчезли страх и сомнения.

From this time, an inviolable sphere of peace encompassed the lowly heart of the oppressed one,-an ever-present Saviour hallowed it as a temple. Past now the bleeding of earthly regrets; past its fluctuations of hope, and fear, and desire; the human will, bent, and bleeding, and struggling long, was now entirely merged in the Divine. So short now seemed the remaining voyage of life,-so near, so vivid, seemed eternal blessedness,-that life's uttermost woes fell from him unharming.

Перемена, происшедшая в нем, не могла ускользнуть от окружающих.

All noticed the change in his appearance.

К нему вернулись веселость и жизнерадостность, которых не могли уже нарушить ни издевательства, ни оскорбления.

Cheerfulness and alertness seemed to return to him, and a quietness which no insult or injury could ruffle seemed to possess him.

- Что с этим проклятым Томом? - спрашивал Легри своих приспешников. - Всего несколько дней тому назад он был убит и подавлен, а сейчас весел, как птица!

"What the devil's got into Tom?" Legree said to Sambo. "A while ago he was all down in the mouth, and now he's peart as a cricket."

- Кто его знает, мастер! Может быть, собирается бежать?

"Dunno, Mas'r; gwine to run off, mebbe."

- Пусть попробует, - с злорадной усмешкой сказал Легри. - Как ты думаешь, Сэмбо?

"Like to see him try that," said Legree, with a savage grin, "wouldn't we, Sambo?"

Пусть-ка попробует!

"Guess we would!

- Хи-хи-хи, вот бы ловко! - подобострастно захихикал подлый палач. - Вот-то забавно будет поглядеть, как он начнет вязнуть в болоте, прорываться сквозь заросли!

Haw! haw! ho!" said the sooty gnome, laughing obsequiously. "Lord, de fun!

А собаки, собаки следом за ним!

To see him stickin' in de mud,-chasin' and tarin' through de bushes, dogs a holdin' on to him!

Смеху-то будет, как в тот раз, когда мы изловили Молли!

Lord, I laughed fit to split, dat ar time we cotched Molly.

Я думал, собаки разорвут ее раньше, чем я успею их остановить.

I thought they'd a had her all stripped up afore I could get 'em off.

У нее до сих пор остались следы их укусов.

She car's de marks o' dat ar spree yet."

- И останутся до самой смерти, - сказал Легри. -Только не прозевай, Сэмбо!

"I reckon she will, to her grave," said Legree. "But now, Sambo, you look sharp.

Если негр соберется бежать, хватай его!

If the nigger's got anything of this sort going, trip him up."

- Положитесь на меня, мастер, - ответил Сэмбо. -Я уж поймаю зайца, будьте спокойны!

"Mas'r, let me lone for dat," said Sambo, "I'll tree de coon. Ho, ho, ho!"

Разговор этот произошел в ту минуту, когда Легри садился на лошадь, собираясь съездить в город.

This was spoken as Legree was getting on his horse, to go to the neighboring town.

Возвращаясь ночью домой, он решил сделать круг и заглянуть в поселок.

That night, as he was returning, he thought he would turn his horse and ride round the quarters, and see if all was safe.

Ночь была необычно хороша. Светила луна. Удлиненные тени прекрасных китайских деревьев ложились на дорожки. Кругом была глубокая, торжественная тишина.

It was a superb moonlight night, and the shadows of the graceful China trees lay minutely pencilled on the turf below, and there was that transparent stillness in the air which it seems almost unholy to disturb.

Подъезжая к поселку, Легри услышал пение.

Legree was a little distance from the quarters, when he heard the voice of some one singing.

Редко можно было слышать пение в этих местах! Легри остановил коня и прислушался.

It was not a usual sound there, and he paused to listen.

Мягко звучал чей-то тенор:

A musical tenor voice sang,

Не боюсь страны я искушений, □ ПИ даже ад не страшен мне... □□ Найду я в правде утешенье, □ □Покой найду я в вечном сне...

"When I can read my title clear To mansions in the skies, I'll bid farewell to every fear, And wipe my weeping eyes "Should earth against my soul engage, And hellish darts be hurled, Then I can smile at Satan's rage, And face a frowning world."Let cares like a wild deluge come, And storms of sorrow fall, May I but safely reach my home, My God, my Heaven, my All." [26]

- Черт, - проворчал Легри, - неужели он верит этому?

"So ho!" said Legree to himself, "he thinks so, does he?

Неужели верит в какую-то там правду?

How I hate these cursed Methodist hymns!

Сюда, негр! - заорал он, замахиваясь хлыстом. -Как ты смеешь болтаться здесь, когда тебе полагается спать?

Here, you nigger," said he, coming suddenly out upon Tom, and raising his riding-whip, "how dare you be gettin' up this yer row, when you ought to be in bed?

Заткни свою гнусную черную глотку и убирайся к себе.

Shut yer old black gash, and get along in with you!"

- Хорошо, мастер, - произнес Том предупредительно и, повернувшись, собрался войти в хижину.

"Yes, Mas'r," said Tom, with ready cheerfulness, as he rose to go in.

Спокойное выражение лица Тома привело Легри в ярость. Он подъехал к негру, и на плечи и на голову Тома посыпался град ударов.

Legree was provoked beyond measure by Tom's evident happiness; and riding up to him, belabored him over his head and shoulders.

- Вот тебе, пес! Ты и теперь все так же ничего не боишься?

"There, you dog," he said, "see if you'll feel so comfortable, after that!"

Но удары причиняли лишь внешнюю боль, они не терзали сердца, как прежде.

But the blows fell now only on the outer man, and not, as before, on the heart.

Том был все так же спокоен и послушен, и Легри чувствовал, как власть над этим человеком ускользает от него.

Tom stood perfectly submissive; and yet Legree could not hide from himself that his power over his bond thrall was somehow gone.

Когда Том скрылся в хижине, Легри резко повернул лошадь и поскакал к дому. Душа Тома была переполнена теплом и жалостью к несчастным, окружавшим его. Ему казалось, что для него самого миновало время тоски и горя, и он стремился по дороге в поле или на обратном пути в поселок подбодрить добрым словом слабых и отчаявшихся.

And, as Tom disappeared in his cabin, and he wheeled his horse suddenly round, there passed through his mind one of those vivid flashes that often send the lightning of conscience across the dark and wicked soul. He understood full well that it was GOD who was standing between him and his victim, and he blasphemed him. That submissive and silent man, whom taunts, nor threats, nor stripes, nor cruelties, could disturb, roused a voice within him, such as of old his Master roused in the demoniac soul, saying, "What have we to do with thee, thou Jesus of Nazareth?-art thou come to torment us before the time?" Tom's whole soul overflowed with compassion and sympathy for the poor wretches by whom he was surrounded. To him it seemed as if his life-sorrows were now over, and as if, out of that strange treasury of peace and joy, with which he had been endowed from above, he longed to pour out something for the relief of their woes. It is true, opportunities were scanty; but, on the way to the fields, and back again, and during the hours of labor, chances fell in his way of extending a helping-hand to the weary, the disheartened and discouraged.

Эти отупевшие от страданий люди не могли понять такого поведения Тома, но его заботливость и доброта, не иссякавшие, несмотря ни на что, на протяжении долгих недель и месяцев, заставили зазвучать в их сердцах самые сокровенные струны.

The poor, worn-down, brutalized creatures, at first, could scarce comprehend this; but, when it was continued week after week, and month after month, it began to awaken long-silent chords in their benumbed hearts.

Постепенно этот странный, молчаливый человек, всегда терпеливый, готовый помочь другому и не требующий помощи для себя, уступавший в холодные ночи свое жалкое одеяло какой-нибудь больной женщине, а в поле подкладывавший свой хлопок в корзину более слабого, рискуя навлечь на себя гнев надсмотрщиков, - этот человек постепенно завоевал среди своих товарищей по несчастью огромное влияние. Когда горячка в поле несколько улеглась, по воскресеньям невольники собирались вокруг Тома, внимательно слушая его рассказы.

Gradually and imperceptibly the strange, silent, patient man, who was ready to bear every one's burden, and sought help from none,-who stood aside for all, and came last, and took least, yet was foremost to share his little all with any who needed,-the man who, in cold nights, would give up his tattered blanket to add to the comfort of some woman who shivered with sickness, and who filled the baskets of the weaker ones in the field, at the terrible risk of coming short in his own measure,-and who, though pursued with unrelenting cruelty by their common tyrant, never joined in uttering a word of reviling or cursing,-this man, at last, began to have a strange power over them; and, when the more pressing season was past, and they were allowed again their Sundays for their own use, many would gather together to hear from him of Jesus.

Они нередко советовались с ним о своих житейских делах. Но Легри злобно разгонял такие сборища. Даже Касси, встречаясь с Томом, обретала некоторый покой.

They would gladly have met to hear, and pray, and sing, in some place, together; but Legree would not permit it, and more than once broke up such attempts, with oaths and brutal execrations,-so that the blessed news had to circulate from individual to individual. Yet who can speak the simple joy with which some of those poor outcasts, to whom life was a joyless journey to a dark unknown, heard of a compassionate Redeemer and a heavenly home? It is the statement of missionaries, that, of all races of the earth, none have received the Gospel with such eager docility as the African. The principle of reliance and unquestioning faith, which is its foundation, is more a native element in this race than any other; and it has often been found among them, that a stray seed of truth, borne on some breeze of accident into hearts the most ignorant, has sprung up into fruit, whose abundance has shamed that of higher and more skilful culture. The poor mulatto woman, whose simple faith had been well-nigh crushed and overwhelmed, by the avalanche of cruelty and wrong which had fallen upon her, felt her soul raised up by the hymns and passages of Holy Writ, which this lowly missionary breathed into her ear in intervals, as they were going to and returning from work; and even the half-crazed and wandering mind of Cassy was soothed and calmed by his simple and unobtrusive influences.

Доведенная до отчаяния, раздраженная страданиями, искалечившими ее жизнь, Касси задумала отомстить за все ужасы, свидетельницей или жертвой которых ей пришлось быть за годы жизни у Легри.

Stung to madness and despair by the crushing agonies of a life, Cassy had often resolved in her soul an hour of retribution, when her hand should avenge on her oppressor all the injustice and cruelty to which she had been witness, or which she had in her own person suffered.

Однажды ночью, когда в хижине Тома все спали, легкий шорох разбудил его. В отверстии, заменявшем окно, показалось лицо Касси.

One night, after all in Tom's cabin were sunk in sleep, he was suddenly aroused by seeing her face at the hole between the logs, that served for a window.

Молчаливым жестом она позвала его.

She made a silent gesture for him to come out.

Том вышел.

Tom came out the door.

Стояла тихая ночь. Все кругом было залито лунным светом.

It was between one and two o'clock at night,-broad, calm, still moonlight.

Лицо Касси поразило Тома: ее глаза горели каким-то странным огнем.

Tom remarked, as the light of the moon fell upon Cassy's large, black eyes, that there was a wild and peculiar glare in them, unlike their wonted fixed despair.

- Подойди сюда, дядя Том, - прошептала она, положив руку на его плечо. - Подойди сюда... я хочу тебе сообщить кое-что.

"Come here, Father Tom," she said, laying her small hand on his wrist, and drawing him forward with a force as if the hand were of steel; "come here,-I've news for you."

- В чем дело, миссис Касси? - проговорил Том с волнением.

"What, Misse Cassy?" said Tom, anxiously.

- Том, хочешь ты стать свободным?

"Tom, wouldn't you like your liberty?"

- Я буду свободен, миссис, когда настанет время.

"I shall have it, Misse, in God's time," said Tom.

- Ты можешь освободиться сегодня же ночью! - И снова по лицу Касси словно полыхнула молния. -Идем!

"Ay, but you may have it tonight," said Cassy, with a flash of sudden energy. "Come on."

Том стоял в нерешительности.

Tom hesitated.

- Идем! - снова шепотом заговорила она, не сводя с него пристального взгляда своих больших глаз. -Идем!

"Come!" said she, in a whisper, fixing her black eyes on him. "Come along!

Он крепко спит.

He's asleep-sound.

Я положила в его виски достаточно этого снадобья, чтобы он проснулся не скоро.

I put enough into his brandy to keep him so.

Будь у меня его больше, мне не понадобилась бы твоя помощь.

I wish I'd had more,-I shouldn't have wanted you.

Но идем... Дверь, которая выходит на черное крыльцо, открыта. Около дверей лежит топор... Я сама положила его туда. Дверь в его комнату отперта, я проведу тебя.

But come, the back door is unlocked; there's an axe there, I put it there,-his room door is open; I'll show you the way.

Я бы сделала все сама, но у меня уже нет сил... Идем же, идем скорее!

I'd a done it myself, only my arms are so weak. Come along!"

- Нет, миссис! Ни за какие блага в мире я не сделаю этого, - твердо сказал Том, отступая на шаг, несмотря на все усилия Касси удержать его.

"Not for ten thousand worlds, Misse!" said Tom, firmly, stopping and holding her back, as she was pressing forward.

- Том, подумай обо всех этих несчастных!

"But think of all these poor creatures," said Cassy.

Мы освободим их! Мы отправимся куда-нибудь в саванны, найдем там остров и будем жить независимо. Иногда это удается.

"We might set them all free, and go somewhere in the swamps, and find an island, and live by ourselves; I've heard of its being done.

Пойми, любая жизнь будет лучше той, которую мы ведем здесь!

Any life is better than this."

- Нет, - сказал Том. - Зло не может породить добра.

"No!" said Tom, firmly. "No! good never comes of wickedness.

Я готов лучше отрубить себе собственную руку.

I'd sooner chop my right hand off!"

- Хорошо, - промолвила Касси, - тогда я сделаю все сама!

"Then I shall do it," said Cassy, turning.

- О миссис Касси! - воскликнул Том. - Во имя всего, что вам дорого, молю вас: не совершайте такого дела!

"O, Misse Cassy!" said Tom, throwing himself before her, "for the dear Lord's sake that died for ye, don't sell your precious soul to the devil, that way!

Все это породит одно лишь зло.

Nothing but evil will come of it.

Нельзя совершать убийства, нужно ждать, терпеть и ждать!

The Lord hasn't called us to wrath. We must suffer, and wait his time."

- Ждать? - вскрикнула Касси. - Ждать!

"Wait!" said Cassy.

Но разве не ждала я столько, что сердце у меня выболело и разум помутился?

"Haven't I waited?-waited till my head is dizzy and my heart sick?

Каких только страданий он не заставил меня вынести, меня и всех этих несчастных.

What has he made me suffer? What has he made hundreds of poor creatures suffer?

А ты сам, Том? Разве не высасывает он из тебя всю кровь, капля за каплей?

Isn't he wringing the life-blood out of you?

Да, я должна, должна отомстить!

I'm called on; they call me!

Настал и его черед, пусть прольется и его кровь!

His time's come, and I'll have his heart's blood!"

- Нет, нет! - сказал Том, хватая ее руки. - Ничего, кроме беды, не получится из этого. Нельзя проливать кровь! Не берите на себя такой грех!

"No, no, no!" said Tom, holding her small hands, which were clenched with spasmodic violence. "No, ye poor, lost soul, that ye mustn't do. The dear, blessed Lord never shed no blood but his own, and that he poured out for us when we was enemies. Lord, help us to follow his steps, and love our enemies." "Love!" said Cassy, with a fierce glare; "love such enemies! It isn't in flesh and blood." "No, Misse, it isn't," said Tom, looking up; "but He gives it to us, and that's the victory. When we can love and pray over all and through all, the battle's past, and the victory's come,-glory be to God!" And, with streaming eyes and choking voice, the black man looked up to heaven. And this, oh Africa! latest called of nations,-called to the crown of thorns, the scourge, the bloody sweat, the cross of agony,-this is to be thy victory; by this shalt thou reign with Christ when his kingdom shall come on earth.

Ласковый голос Тома, слезы, сверкавшие в его глазах словно утренняя роса, успокаивали истерзанную душу несчастной женщины.

The deep fervor of Tom's feelings, the softness of his voice, his tears, fell like dew on the wild, unsettled spirit of the poor woman.

Том почувствовал, как слабеют ее судорожно сжатые руки.

A softness gathered over the lurid fires of her eye; she looked down, and Tom could feel the relaxing muscles of her hands, as she said,

- Ведь я говорила тебе, Том, - тихо сказала она, -что меня преследуют злые мысли... О дядя Том!

"Didn't I tell you that evil spirits followed me? O!

Ведь я не могу найти себе покоя, не могу даже плакать.

Father Tom, I can't pray,-I wish I could.

Я не плакала с того самого дня, как продали моих детей.

I never have prayed since my children were sold!

То, что ты говоришь, справедливо. Да, возможно, что справедливо... Но я не могу терпеть и прощать, как ты. Я могу лишь ненавидеть и проклинать!

What you say must be right, I know it must; but when I try to pray, I can only hate and curse. I can't pray!"

- Бедная женщина! - с волнением произнес Том, глядя на нее. - А что, если бы вам попробовать бежать отсюда вместе с Эмелиной? Если бы вам удалось это сделать, не совершив убийства? Только так...

"Poor soul!" said Tom, compassionately. "Satan desires to have ye, and sift ye as wheat. I pray the Lord for ye. O! Misse Cassy, turn to the dear Lord Jesus. He came to bind up the broken-hearted, and comfort all that mourn." Cassy stood silent, while large, heavy tears dropped from her downcast eyes. "Misse Cassy," said Tom, in a hesitating tone, after surveying her in silence, "if ye only could get away from here,-if the thing was possible,-I'd 'vise ye and Emmeline to do it; that is, if ye could go without blood-guiltiness,-not otherwise."

- А ты, дядя Том, пойдешь ли ты с нами?

"Would you try it with us, Father Tom?"

- Нет. Было время, когда я готов был сделать это. Но я не имею права оставить этих несчастных. Я останусь с ними до конца.

"No," said Tom; "time was when I would; but the Lord's given me a work among these yer poor souls, and I'll stay with 'em and bear my cross with 'em till the end.

Вы - другое дело. Слишком страшен для вас здесь соблазн... Вы можете не устоять, для вас лучше уйти... если только это возможно.

It's different with you; it's a snare to you,-it's more'n you can stand,-and you'd better go, if you can."

- Не знаю я отсюда иного пути, кроме как в могилу!

"I know no way but through the grave," said Cassy.

Нет такого живого существа на земле или в воде, которое не имело бы приюта: змея, аллигатор, и те имеют место, где могут спокойно уснуть. Для нас одних нет ни норы, ни берлоги.

"There's no beast or bird but can find a home some where; even the snakes and the alligators have their places to lie down and be quiet; but there's no place for us.

Там, в самой гуще болотных кустарников, собаки разыщут нас... Все, все против нас, даже животные! Куда мне идти?

Down in the darkest swamps, their dogs will hunt us out, and find us. Everybody and everything is against us; even the very beasts side against us,-and where shall we go?"

Том не находил слов для ответа.

Tom stood silent; at length he said, "Him that saved Daniel in the den of lions,-that saved the children in the fiery furnace,-Him that walked on the sea, and bade the winds be still,-He's alive yet; and I've faith to believe he can deliver you.

- Попытайтесь... - прошептал он наконец. - А я мысленно буду с вами и всем сердцем буду желать успеха...

Try it, and I'll pray, with all my might, for you." By what strange law of mind is it that an idea long overlooked, and trodden under foot as a useless stone, suddenly sparkles out in new light, as a discovered diamond?

Касси долгими часами обдумывала всевозможные планы побега и отбрасывала их один за другим, как неосуществимые. А теперь вдруг в мозгу ее возникла мысль, такая простая и осуществимая, что в душе сразу ожила надежда.

Cassy had often revolved, for hours, all possible or probable schemes of escape, and dismissed them all, as hopeless and impracticable; but at this moment there flashed through her mind a plan, so simple and feasible in all its details, as to awaken an instant hope.

- Я попробую, дядя Том, - сказала она.

"Father Tom, I'll try it!" she said, suddenly.

- Верю, что вас ждет удача, - проговорил Том.

"Amen!" said Tom; "the Lord help ye!"

Глава XXXIX

CHAPTER XXXIX

Стратегический план

The Stratagem "The way of the wicked is as darkness; he knoweth not at what he stumbleth." [27]

Чердак в доме Сэймона Легри был, как и большинство чердаков, обширен, пуст, затянут паутиной, запылен и служил складом для всякого хлама.

The garret of the house that Legree occupied, like most other garrets, was a great, desolate space, dusty, hung with cobwebs, and littered with cast-off lumber.

Богатая семья, занимавшая этот дом во времена своего благоденствия, привезла с собой много роскошной мебели. Часть мебели потом увезли, а то, что осталось, забытое и заброшенное, покрывалось плесенью в комнатах или валялось на чердаке, где стояли и два огромных ящика.

The opulent family that had inhabited the house in the days of its splendor had imported a great deal of splendid furniture, some of which they had taken away with them, while some remained standing desolate in mouldering, unoccupied rooms, or stored away in this place. One or two immense packing-boxes, in which this furniture was brought, stood against the sides of the garret.

Сквозь мутное и грязное стекло единственного оконца на чердак еле проникал скудный свет, вырывавший из мрака кресла с высокими спинками и запыленные столы, имевшие когда-то более подходящее назначение.

There was a small window there, which let in, through its dingy, dusty panes, a scanty, uncertain light on the tall, high-backed chairs and dusty tables, that had once seen better days.

Чердак невольно вызывал мысли о злых духах и призраках. С ним были связаны и легенды, еще усиливавшие суеверный страх негров.

Altogether, it was a weird and ghostly place; but, ghostly as it was, it wanted not in legends among the superstitious negroes, to increase its terrors.

Несколько лет тому назад на этом чердаке была заперта негритянка, попавшая в немилость к Легри. Она пробыла там несколько недель.

Some few years before, a negro woman, who had incurred Legree's displeasure, was confined there for several weeks.

Что там произошло? Мы не сумеем этого сказать. Но однажды оттуда вынесли труп этой несчастной и поспешно зарыли в яму. С тех пор стали говорить, что на чердаке слышатся брань, проклятья вперемежку с тяжкими стонами и жалобами.

What passed there, we do not say; the negroes used to whisper darkly to each other; but it was known that the body of the unfortunate creature was one day taken down from there, and buried; and, after that, it was said that oaths and cursings, and the sound of violent blows, used to ring through that old garret, and mingled with wailings and groans of despair.

Слухи эти дошли до Легри. Он рассвирепел, пришел в бешенство и поклялся, что первый же, кто осмелится повторить эти россказни, будет иметь случай сам проверить их правдоподобность. Легри грозил заковать виновного в цепи и на целую неделю посадить на чердак.

Once, when Legree chanced to overhear something of this kind, he flew into a violent passion, and swore that the next one that told stories about that garret should have an opportunity of knowing what was there, for he would chain them up there for a week.

Угроза не поколебала веру негров в привидения, но заставила их молчать.

This hint was enough to repress talking, though, of course, it did not disturb the credit of the story in the least.

Понемногу и лестница, ведущая на чердак, и даже вестибюль, откуда поднималась эта лестница, были всеми заброшены, а о легенде с течением времени забыли.

Gradually, the staircase that led to the garret, and even the passage-way to the staircase, were avoided by every one in the house, from every one fearing to speak of it, and the legend was gradually falling into desuetude.

У Касси возникла мысль воспользоваться этим суеверным страхом и заставить его послужить ее целям.

It had suddenly occurred to Cassy to make use of the superstitious excitability, which was so great in Legree, for the purpose of her liberation, and that of her fellow-sufferer.

Комната Касси была расположена под самым чердаком.

The sleeping-room of Cassy was directly under the garret.

В один прекрасный день, не спросив разрешения у Легри, она заставила перенести всю свою мебель и вещи в другую комнату, находившуюся в противоположном конце дома.

One day, without consulting Legree, she suddenly took it upon her, with some considerable ostentation, to change all the furniture and appurtenances of the room to one at some considerable distance.

Негры, занятые переноской, громко разговаривали и шумели. В это время домой вернулся Легри.

The under-servants, who were called on to effect this movement, were running and bustling about with great zeal and confusion, when Legree returned from a ride.

- В чем дело, Касси? Что случилось? - спросил он. - Откуда дует ветер?

"Hallo! you Cass!" said Legree, "what's in the wind now?"

- Перебираюсь в другую комнату, - сухо ответила Касси.

"Nothing; only I choose to have another room," said Cassy, doggedly.

- Почему, разреши узнать?

"And what for, pray?" said Legree.

- Мне так нравится.

"I choose to," said Cassy.

- Черт тебя дери! Я спрашиваю: почему?

"The devil you do! and what for?"

- Господи, хочу хоть иногда иметь возможность вздремнуть!

"I'd like to get some sleep, now and then."

- Вздремнуть? А кто тебе мешает?

"Sleep! well, what hinders your sleeping?"

- Я готова сказать вам, если вы согласны слушать.

"I could tell, I suppose, if you want to hear," said Cassy, dryly.

- Говори, дрянь!

"Speak out, you minx!" said Legree.

- Я знаю, конечно, что вас это не испугало бы... Рыдания какие-то, удары, кто-то падает, катается по полу чердака... И так добрую половину ночи... От полуночи до утра.

"O! nothing. I suppose it wouldn't disturb you! Only groans, and people scuffing, and rolling round on the garret floor, half the night, from twelve to morning!"

- Люди на чердаке? - воскликнул Легри, делано смеясь. - Что же это за люди, Касси?

"People up garret!" said Legree, uneasily, but forcing a laugh; "who are they, Cassy?"

Касси пристально взглянула на него и ответила тоном, от которого мурашки пробежали по его телу:

Cassy raised her sharp, black eyes, and looked in the face of Legree, with an expression that went through his bones, as she said,

- В самом деле, Сэймон, вы спрашиваете, что это за люди?

"To be sure, Simon, who are they?

Вы! Вы лучше всех могли бы ответить, какие это люди.

I'd like to have you tell me.

Или, может быть, вы не знаете?

You don't know, I suppose!"

Легри выругался и замахнулся на нее хлыстом. Но Касси быстро вошла в свою комнату и заперлась на ключ.

With an oath, Legree struck at her with his riding-whip; but she glided to one side, and passed through the door, and looking back, said,

- Переночуйте разок в той комнате, - крикнула она из-за двери. - Тогда сами увидите!

"If you'll sleep in that room, you'll know all about it.

Советую вам попробовать!

Perhaps you'd better try it!" and then immediately she shut and locked the door.

Легри шумел, ругался. Затем, несколько овладев собой, отправился в гостиную.

Legree blustered and swore, and threatened to break down the door; but apparently thought better of it, and walked uneasily into the sitting-room.

Касси поняла, что стрела попала в цель, и с этого дня не переставала поддерживать суеверный ужас своего мучителя.

Cassy perceived that her shaft had struck home; and, from that hour, with the most exquisite address, she never ceased to continue the train of influences she had begun.

Она засунула в щель на крыше отбитое горлышко бутылки. При самом легком дуновении ветра эта стеклянная трубка издавала звук, похожий на жалостный стон, а если ветер крепчал, то сверху доносилось подобие рыданий.

In a knot-hole of the garret, that had opened, she had inserted the neck of an old bottle, in such a manner that when there was the least wind, most doleful and lugubrious wailing sounds proceeded from it, which, in a high wind, increased to a perfect shriek, such as to credulous and superstitious ears might easily seem to be that of horror and despair.

Случалось, что и негры слышали эти страшные звуки, и тогда вновь воскресала память о забытой легенде.

These sounds were, from time to time, heard by the servants, and revived in full force the memory of the old ghost legend.

Постепенно какой-то таинственный ужас овладел жителями дома. В присутствии Легри никто не осмеливался заикнуться о происходящем, но атмосфера непреодолимого страха захватила и его.

A superstitious creeping horror seemed to fill the house; and though no one dared to breathe it to Legree, he found himself encompassed by it, as by an atmosphere. No one is so thoroughly superstitious as the godless man. The Christian is composed by the belief of a wise, all-ruling Father, whose presence fills the void unknown with light and order; but to the man who has dethroned God, the spirit-land is, indeed, in the words of the Hebrew poet, "a land of darkness and the shadow of death," without any order, where the light is as darkness. Life and death to him are haunted grounds, filled with goblin forms of vague and shadowy dread. Legree had had the slumbering moral elements in him roused by his encounters with Tom,-roused, only to be resisted by the determinate force of evil; but still there was a thrill and commotion of the dark, inner world, produced by every word, or prayer, or hymn, that reacted in superstitious dread. The influence of Cassy over him was of a strange and singular kind. He was her owner, her tyrant and tormentor. She was, as he knew, wholly, and without any possibility of help or redress, in his hands; and yet so it is, that the most brutal man cannot live in constant association with a strong female influence, and not be greatly controlled by it. When he first bought her, she was, as she said, a woman delicately bred; and then he crushed her, without scruple, beneath the foot of his brutality. But, as time, and debasing influences, and despair, hardened womanhood within her, and waked the fires of fiercer passions, she had become in a measure his mistress, and he alternately tyrannized over and dreaded her. This influence had become more harassing and decided, since partial insanity had given a strange, weird, unsettled cast to all her words and language.

Однажды Легри сидел в старой гостиной у камина. Догорающие дрова бросали колеблющийся свет на окружающие предметы.

A night or two after this, Legree was sitting in the old sitting-room, by the side of a flickering wood fire, that threw uncertain glances round the room.

Это была одна из тех ночей, когда буря и ветер наполняют старые, разрушающиеся здания целым полчищем самых разнообразных звуков.

It was a stormy, windy night, such as raises whole squadrons of nondescript noises in rickety old houses.

Трещали оконные рамы, хлопали ставни, ветер выл и стонал, обрушиваясь в трубу камина, он выкидывал в комнату золу и дым, словно в топке забавлялся целый сонм чертенят.

Windows were rattling, shutters flapping, and wind carousing, rumbling, and tumbling down the chimney, and, every once in a while, puffing out smoke and ashes, as if a legion of spirits were coming after them.

Легри сначала занимался счетами, затем прочел газету. Касси сидела в углу, мрачно глядя на огонь.

Legree had been casting up accounts and reading newspapers for some hours, while Cassy sat in the corner; sullenly looking into the fire.

Откинув газету, Легри взял в руки книгу, лежавшую на столе. Книгу эту читала Касси. Легри принялся ее перелистывать.

Legree laid down his paper, and seeing an old book lying on the table, which he had noticed Cassy reading, the first part of the evening, took it up, and began to turn it over.

Это был какой-то отвратительный сборник страшных рассказов о кровавых убийствах, привидениях и мертвецах. Неряшливо отпечатанный, иллюстрированный ярко раскрашенными картинками, он, как и большинство таких книжек, был способен поразить воображение неискушенного читателя.

It was one of those collections of stories of bloody murders, ghostly legends, and supernatural visitations, which, coarsely got up and illustrated, have a strange fascination for one who once begins to read them.

Легри бросил несколько пренебрежительных и брезгливых замечаний по поводу книги, но продолжал перелистывать страницу за страницей. Почитав некоторое время, он швырнул книгу в сторону и выругался.

Legree poohed and pished, but read, turning page after page, till, finally, after reading some way, he threw down the book, with an oath.

- Ты ведь не веришь в духов, Касси? Не правда ли? - спросил он и, взяв каминные щипцы, разгреб уголь. - Я думал, что ты достаточно умна, чтобы не пугаться какого-то шума!

"You don't believe in ghosts, do you, Cass?" said he, taking the tongs and settling the fire. "I thought you'd more sense than to let noises scare you."

- А не все ли вам равно, верю я или нет? - угрюмо ответила Касси.

"No matter what I believe," said Cassy, sullenly.

- Когда я ходил в море, - продолжал Легри, - меня тоже пытались запугать всякими страшными сказками, но я на них и внимания не обращал.

"Fellows used to try to frighten me with their yarns at sea," said Legree. "Never come it round me that way.

Меня не так-то легко испугать. Слышишь?

I'm too tough for any such trash, tell ye."

Касси, сидя в углу, не сводила с него глаз.

Cassy sat looking intensely at him in the shadow of the corner.

В ее взгляде мерцал тот странный блеск, который всегда смущал его.

There was that strange light in her eyes that always impressed Legree with uneasiness.

- Этот шум... его производили крысы. Крысы и ветер.

"Them noises was nothing but rats and the wind," said Legree.

Крысы всегда чертовски шумят.

"Rats will make a devil of a noise.

Я часто слышал, как они скреблись в корабельном трюме. А что до ветра, - наплевать мне на ветер!

I used to hear 'em sometimes down in the hold of the ship; and wind,-Lord's sake! ye can make anything out o' wind."

Касси отлично знала, какое впечатление производит на Легри ее взгляд. Но она молча продолжала сидеть в своем углу, не отводя от него своих темных глаз, в которых вспыхивали странные огоньки.

Cassy knew Legree was uneasy under her eyes, and, therefore, she made no answer, but sat fixing them on him, with that strange, unearthly expression, as before.

- Да говори же ты, женщина! - крикнул, наконец не выдержав, Легри. - Разве ты не согласна со мной?

"Come, speak out, woman,-don't you think so?" said Legree.

- Разве могут крысы спуститься по лестнице, пройти через вестибюль и открыть дверь, которую вы перед тем заперли на задвижку да еще заставили стулом. Разве могут крысы неслышно подобраться к вашей кровати и коснуться вас рукой... вот так?

"Can rats walk down stairs, and come walking through the entry, and open a door when you've locked it and set a chair against it?" said Cassy; "and come walk, walk, walking right up to your bed, and put out their hand, so?"

И Касси, поднявшись, подошла к Легри и положила на него свою холодную как лед руку. Легри вскочил на ноги и отступил, как человек, находящийся во власти страшного кошмара.

Cassy kept her glittering eyes fixed on Legree, as she spoke, and he stared at her like a man in the nightmare, till, when she finished by laying her hand, icy cold, on his, he sprung back, with an oath.

- Что же хочешь сказать, женщина?

"Woman! what do you mean?

Этого не было с тобой?!

Nobody did?"

- Разумеется, нет... Разве я что-нибудь сказала? Нет, нет... - ответила Касси, улыбаясь с холодным пренебрежением.

"O, no,-of course not,-did I say they did?" said Cassy, with a smile of chilling derision.

- Как? Было?! Ты сама видела? В самом деле? Да говори же, Касси! Расскажи мне все!

"But-did-have you really seen?-Come, Cass, what is it, now,-speak out!"

- Пойдите наверх и проведите там ночь, тогда все узнаете.

"You may sleep there, yourself," said Cassy, "if you want to know."

- Оно спускалось с чердака?

"Did it come from the garret, Cassy?"

- Оно? Что за "оно"?

"It,-what?" said Cassy.

- То, о чем ты говоришь?

"Why, what you told of-"

- Я? Я ничего не говорила! - резко оборвала его Касси.

"I didn't tell you anything," said Cassy, with dogged sullenness.

Легри, все больше волнуясь, зашагал взад и вперед по комнате.

Legree walked up and down the room, uneasily.

- Я должен проверить это! - произнес он. -Сегодня же!

"I'll have this yer thing examined. I'll look into it, this very night.

Я возьму с собой пистолеты.

I'll take my pistols-"

- Советую вам действовать именно так. Лягте в моей бывшей комнате и приготовьтесь стрелять.

"Do," said Cassy; "sleep in that room. I'd like to see you doing it. Fire your pistols,-do!"

Легри топнул ногой и выругался.

Legree stamped his foot, and swore violently.

- Не ругайтесь, - остановила его Касси. -Неизвестно, кто может вас услышать... Ах, что это?

"Don't swear," said Cassy; "nobody knows who may be hearing you. Hark!

- В чем дело?

What was that?"

Что случилось?

"What?" said Legree, starting.

Стоявшие в углу старинные голландские часы медленно пробили двенадцать.

A heavy old Dutch clock, that stood in the corner of the room, began, and slowly struck twelve.

Легри замер в неподвижности. Касси считала удары.

For some reason or other, Legree neither spoke nor moved; a vague horror fell on him; while Cassy, with a keen, sneering glitter in her eyes, stood looking at him, counting the strokes.

- Полночь! - сказала она. - Вот теперь посмотрим. Повернувшись, она распахнула дверь в вестибюль и остановилась на пороге, точно прислушиваясь.

"Twelve o'clock; well now we'll see," said she, turning, and opening the door into the passage-way, and standing as if listening.

- Тише... - проговорила она, поднося к губам палец.

"Hark! What's that?" said she, raising her finger.

- Это только ветер, - сказал Легри. - Разве ты не слышишь, как он бесится?

"It's only the wind," said Legree. "Don't you hear how cursedly it blows?"

- Сэймон, сюда! - прошептала Касси и, схватив его за руку, подтащила к самой лестнице. - Вы знаете, что это такое?

"Simon, come here," said Cassy, in a whisper, laying her hand on his, and leading him to the foot of the stairs: "do you know what that is? Hark!"

Дикий вопль, несшийся с чердака, повторяемый многоголосым эхо, прокатился по лестнице.

A wild shriek came pealing down the stairway. It came from the garret.

У Легри затряслись колени. Лицо его от ужаса посерело.

Legree's knees knocked together; his face grew white with fear.

- Где же ваши пистолеты? - спросила Касси с ледяной иронией. - Самое время проверить их, как вы говорили.

"Hadn't you better get your pistols?" said Cassy, with a sneer that froze Legree's blood. "It's time this thing was looked into, you know.

- Не пойду я туда! - буркнул Легри и выругался.

I'd like to have you go up now; they're at it." "I won't go!" said Legree, with an oath.

- Но почему же? - настаивала Касси. - Привидений не существует, вы ведь это сами знаете.

"Why not? There an't any such thing as ghosts, you know!

Так идемте же, идемте! - Касси стала подниматься по лестнице, смеясь и оборачиваясь к Легри. -Идем! Идем! - продолжала она звать его.

Come!" and Cassy flitted up the winding stairway, laughing, and looking back after him. "Come on."

- Ты настоящий дьявол, - в бешенстве бормотал Легри. - Вернись, дрянь! Слышишь, Касси, вернись, я не хочу, чтобы ты лезла туда!

"I believe you are the devil!" said Legree. "Come back you hag,-come back, Cass! You shan't go!"

Но Касси, заливаясь безумным смехом, будто на крыльях летела вверх по ступенькам.

But Cassy laughed wildly, and fled on.

Сэймон слышал, как она отпирала дверь чердака, и в ту же минуту вихрь с диким шумом ворвался в пролет лестницы.

He heard her open the entry doors that led to the garret. A wild gust of wind swept down, extinguishing the candle he held in his hand, and with it the fearful, unearthly screams; they seemed to be shrieked in his very ear.

Погасла свеча, которую Сэймон держал в руке, и он поспешил укрыться в гостиной. Вскоре к нему присоединилась и Касси. Она была бледна, спокойна и холодна. Казалось, это был сам дух мести.

Legree fled frantically into the parlor, whither, in a few moments, he was followed by Cassy, pale, calm, cold as an avenging spirit, and with that same fearful light in her eye.

- Надеюсь, вы удовлетворены? - спросила она.

"I hope you are satisfied," said she.

- Чтоб тебя черт побрал!

"Blast you, Cass!" said Legree.

- Не понимаю, в чем дело... Да, я поднялась туда и прикрыла двери, вот и все.

"What for?" said Cassy. "I only went up and shut the doors.

Что же, по-вашему, происходит там, на чердаке?

What's the matter with that garret, Simon, do you suppose?" said she.

- Не твое дело!

"None of your business!" said Legree.

- Неужели?

"O, it an't?

Что ж, я, во всяком случае, довольна уже тем, что мне не придется ночевать в прежней комнате.

Well," said Cassy, "at any rate, I'm glad I don't sleep under it."

Все объяснялось очень просто. Предвидя ветреную ночь, Касси заблаговременно открыла окно на чердаке.

Anticipating the rising of the wind, that very evening, Cassy had been up and opened the garret window.

В ту минуту, когда она распахнула дверь, ветер, вырвавшись на лестницу, погасил свечу в руках Легри.

Of course, the moment the doors were opened, the wind had drafted down, and extinguished the light.

Все произошло так, как хотела Касси. Легри предпочел бы теперь скорее вложить руку в пасть льва, чем обыскать чердак в собственном доме.

This may serve as a specimen of the game that Cassy played with Legree, until he would sooner have put his head into a lion's mouth than to have explored that garret.

По ночам, когда в доме все засыпали, Касси перетаскивала на чердак всевозможную провизию. Она перенесла туда также часть своих платьев и вещи Эмелины.

Meanwhile, in the night, when everybody else was asleep, Cassy slowly and carefully accumulated there a stock of provisions sufficient to afford subsistence for some time; she transferred, article by article, a greater part of her own and Emmeline's wardrobe.

Все было готово, и она ждала только подходящего случая.

All things being arranged, they only waited a fitting opportunity to put their plan in execution.

Однажды, проявив к Легри непривычную ласковость и внимание, она добилась, чтобы он взял ее с собою в городок, куда он изредка ездил. Городок был расположен на берегу Красной реки.

By cajoling Legree, and taking advantage of a good-natured interval, Cassy had got him to take her with him to the neighboring town, which was situated directly on the Red River.

Касси обладала необычайной памятью. Она постаралась запомнить все особенности пути и тщательно рассчитала, сколько времени понадобится, чтобы добраться до реки.

With a memory sharpened to almost preternatural clearness, she remarked every turn in the road, and formed a mental estimate of the time to be occupied in traversing it.

Пришло время осуществить задуманное.

At the time when all was matured for action, our readers may, perhaps, like to look behind the scenes, and see the final coup d'etat.

Однажды вечером Легри не было дома, он отправился осмотреть одну из своих ферм.

It was now near evening, Legree had been absent, on a ride to a neighboring farm. For many days Cassy had been unusually gracious and accommodating in her humors; and Legree and she had been, apparently, on the best of terms.

Касси прошла в комнату Эмелины. Обе они собрали вещи и связали их в два небольших узла.

At present, we may behold her and Emmeline in the room of the latter, busy in sorting and arranging two small bundles.

- Хватит, - сказала Касси. - Надень шляпу, и пойдем.

"There, these will be large enough," said Cassy. "Now put on your bonnet, and let's start; it's just about the right time."

- Нас еще могут заметить.

"Why, they can see us yet," said Emmeline.

- Разумеется, могут, - ответила Касси. - Но разве ты не понимаешь, что охотиться за нами станут при всех условиях.

"I mean they shall," said Cassy, coolly. "Don't you know that they must have their chase after us, at any rate?

Мы избрали самый лучший способ. Мы выйдем по черному ходу и доберемся до края поселка.

The way of the thing is to be just this:-We will steal out of the back door, and run down by the quarters.

Сэмбо и Квимбо заметят нас и пустятся в погоню.

Sambo or Quimbo will be sure to see us.

Мы удерем в саванны, зайдем в болото. Им понадобится время на то, чтобы созвать людей, отвязать псов, пустить их по следу. Это даст нам возможность выиграть время. Пока они будут кричать и спорить, как делают всегда, мы дойдем до конца канала, который тянется вдоль дома. Затем повернем обратно к дому и по воде дойдем до дверей.

They will give chase, and we will get into the swamp; then, they can't follow us any further till they go up and give the alarm, and turn out the dogs, and so on; and, while they are blundering round, and tumbling over each other, as they always do, you and I will slip along to the creek, that runs back of the house, and wade along in it, till we get opposite the back door.

Собаки потеряют наш след: вода собьет их с толку.

That will put the dogs all at fault; for scent won't lie in the water.

По черному ходу мы проникнем в дом и поднимемся на чердак. Там, в большом ящике, я приготовила отличную постель.

Every one will run out of the house to look after us, and then we'll whip in at the back door, and up into the garret, where I've got a nice bed made up in one of the great boxes.

Некоторое время придется прожить на чердаке. Чтобы разыскать нас, Легри перевернет небо и землю.

We must stay in that garret a good while, for, I tell you, he will raise heaven and earth after us.

Он соберет самых ловких надсмотрщиков с других плантаций. Обыщут каждый клочок земли в саваннах.

He'll muster some of those old overseers on the other plantations, and have a great hunt; and they'll go over every inch of ground in that swamp.

Ведь он всегда хвастался, что никому и никогда не удавалось убежать от него.

He makes it his boast that nobody ever got away from him.

Вот мы и дадим ему поохотиться вволю!

So let him hunt at his leisure."

- Какой замечательный план, Касси!

"Cassy, how well you have planned it!" said Emmeline.

Только ты одна могла придумать нечто подобное!

"Who ever would have thought of it, but you?"

В глазах Касси не было ни радости, ни увлечения - одна лишь решимость отчаяния.

There was neither pleasure nor exultation in Cassy's eyes,-only a despairing firmness.

- Идем! - сказала она, беря Эмелину за руку.

"Come," she said, reaching her hand to Emmeline.

Обе беглянки без шума выбрались из дому и, скрытые уже сгустившимся мраком, дошли до поселка.

The two fugitives glided noiselessly from the house, and flitted, through the gathering shadows of evening, along by the quarters.

Месяц, сиявший на небе, задерживал наступление полной темноты.

The crescent moon, set like a silver signet in the western sky, delayed a little the approach of night.

Они уже приближались к краю саванны, широким кольцом окружавшей плантацию, когда услышали голос, звавший их.

As Cassy expected, when quite near the verge of the swamps that encircled the plantation, they heard a voice calling to them to stop.

Но это был не Сэмбо, а Легри, который сыпал проклятиями и приказывал им остановиться.

It was not Sambo, however, but Legree, who was pursuing them with violent execrations.

Эмелина при звуке этого голоса сразу же ослабела, ноги у нее готовы были подкоситься. Она схватила Касси за руку. - О Касси, -проговорила она, - я теряю сознание!

At the sound, the feebler spirit of Emmeline gave way; and, laying hold of Cassy's arm, she said, "O, Cassy, I'm going to faint!"

- Если ты упадешь, я убью тебя! Касси вытащила маленький кинжал, острие которого сверкнуло перед глазами молодой девушки.

"If you do, I'll kill you!" said Cassy, drawing a small, glittering stiletto, and flashing it before the eyes of the girl.

Эта угроза возымела желанное действие.

The diversion accomplished the purpose.

Эмелина не лишилась чувств, а вместе с Касси скользнула в болотистую поросль саванны, такую густую и темную, что разыскивать их без собак было бы бесполезно.

Emmeline did not faint, and succeeded in plunging, with Cassy, into a part of the labyrinth of swamp, so deep and dark that it was perfectly hopeless for Legree to think of following them, without assistance.

- Ничего, все идет отлично! - со злой усмешкой пробормотал Легри. - Они сами залезли в западню, подлые девки!

"Well," said he, chuckling brutally; "at any rate, they've got themselves into a trap now-the baggage!

Не уйдут от меня, придется им попотеть!

They're safe enough. They shall sweat for it!"

- Хэлло! Сюда, Сэмбо! Квимбо, сюда! - заорал Легри, появляясь в поселке, куда только что вернулись с работы все мужчины и женщины. - В болотах скрываются две беглянки.

"Hulloa, there! Sambo! Quimbo! All hands!" called Legree, coming to the quarters, when the men and women were just returning from work. "There's two runaways in the swamps.

Пять долларов тому негру, который поймает их.

I'll give five dollars to any nigger as catches 'em.

Спустите собак, спустите Тигра, Фурию, всех спустите!

Turn out the dogs! Turn out Tiger, and Fury, and the rest!"

Известие о побеге произвело ошеломляющее впечатление. Поднялась страшная суматоха.

The sensation produced by this news was immediate.

Люди бегали взад и вперед, зажигали смоляные факелы, спускали с цепи собак, яростный лай которых еще усиливал оглушительный шум, царивший вокруг.

Many of the men sprang forward, officiously, to offer their services, either from the hope of the reward, or from that cringing subserviency which is one of the most baleful effects of slavery. Some ran one way, and some another. Some were for getting flambeaux of pine-knots. Some were uncoupling the dogs, whose hoarse, savage bay added not a little to the animation of the scene.

- Хозяин, как прикажете: стрелять в них, если не удастся захватить? - спросил Сэмбо, которому хозяин вручил карабин.

"Mas'r, shall we shoot 'em, if can't cotch 'em?" said Sambo, to whom his master brought out a rifle.

- Можешь, если хочешь, стрелять в Касси. Пора ей отправиться к дьяволу! Там ей и место! В молоденькую же стрелять не смей!

"You may fire on Cass, if you like; it's time she was gone to the devil, where she belongs; but the gal, not," said Legree.

Эй, мальчики, вперед! И поживей!

"And now, boys, be spry and smart.

Тому, кто их поймает, пять долларов! Остальным, чем бы ни кончилось, по рюмке водки!

Five dollars for him that gets 'em; and a glass of spirits to every one of you, anyhow."

Вся эта свора людей и собак, освещенная огнем факелов, с диким воем, улюлюканьем и лаем ринулась к болотам. Остальные следовали на некотором расстоянии.

The whole band, with the glare of blazing torches, and whoop, and shout, and savage yell, of man and beast, proceeded down to the swamp, followed, at some distance, by every servant in the house.

Дом, когда Эмелина и Касси вернулись туда, был пуст.

The establishment was, of a consequence, wholly deserted, when Cassy and Emmeline glided into it the back way.

Вдали слышались крики их преследователей. Из окон гостиной обе женщины видели огни факелов, рассыпавшиеся по краю болота.

The whooping and shouts of their pursuers were still filling the air; and, looking from the sitting-room windows, Cassy and Emmeline could see the troop, with their flambeaux, just dispersing themselves along the edge of the swamp.

- Смотри, - сказала Эмелина, - охота начинается!

"See there!" said Emmeline, pointing to Cassy; "the hunt is begun!

Смотри, как бегут и пляшут огни!

Look how those lights dance about!

А собаки!

Hark! the dogs!

Ты слышишь, как они лают?

Don't you hear?

Если б мы оказались там, мы были бы обречены на гибель... О, ради бога, спрячемся скорее!

If we were only there, our chances wouldn't be worth a picayune. O, for pity's sake, do let's hide ourselves. Quick!"

- Нам незачем спешить, - спокойно ответила Касси. - Все они заняты сейчас охотой. Этого развлечения им хватит на весь вечер.

"There's no occasion for hurry," said Cassy, coolly; "they are all out after the hunt,-that's the amusement of the evening!

Поднимемся тихонечко наверх.

We'll go up stairs, by and by.

Впрочем, - добавила она, решительно вытаскивая ключ из кармана куртки, которую Легри в спешке сбросил с себя, - впрочем, я возьму здесь кое-что, чем можно будет заплатить за наш переезд.

Meanwhile," said she, deliberately taking a key from the pocket of a coat that Legree had thrown down in his hurry, "meanwhile I shall take something to pay our passage."

Касси отперла шкаф и достала из него пачку кредиток, которые тут же быстро пересчитала.

She unlocked the desk, took from it a roll of bills, which she counted over rapidly.

- О нет, не надо! - воскликнула Эмелина. - Мы не должны этого делать!

"O, don't let's do that!" said Emmeline.

- Неужели? - насмешливо процедила Касси. -Интересно знать, почему это нельзя?

"Don't!" said Cassy; "why not?

Неужели лучше умереть с голоду в болотах, чем иметь вот это на уплату за проезд в свободные штаты?

Would you have us starve in the swamps, or have that that will pay our way to the free states.

Деньги - великая вещь, девушка!

Money will do anything, girl."

Касси засунула деньги в лиф.

And, as she spoke, she put the money in her bosom.

- Господи, но ведь это же кража! - прошептала Эмелина.

"It would be stealing," said Emmeline, in a distressed whisper.

- Кража? - презрительно засмеявшись, повторила Касси. - В чем смеют они упрекнуть нас, они, укравшие у нас и тело, и душу?

"Stealing!" said Cassy, with a scornful laugh. "They who steal body and soul needn't talk to us.

Каждая из этих бумажек также украдена у кого-нибудь из несчастных, которых гонят в пекло ради выгоды Сэймона Легри!

Every one of these bills is stolen,-stolen from poor, starving, sweating creatures, who must go to the devil at last, for his profit.

Хотела бы я послушать, как он заговорит о воровстве!

Let him talk about stealing!

Да, именно он! Но пойдем наверх. Там у меня запас свечей и книг, чтобы коротать время.

But come, we may as well go up garret; I've got a stock of candles there, and some books to pass away the time.

Можешь быть спокойна, они не пойдут искать нас на чердаке!

You may be pretty sure they won't come there to inquire after us.

А если явятся, я сыграю для развлечения роль призрака.

If they do, I'll play ghost for them."

Поднявшись на чердак, Эмелина увидела огромный ящик, служивший некогда для упаковки мебели. Ящик был повален на бок таким образом, что открытая сторона приходилась против ската крыши.

When Emmeline reached the garret, she found an immense box, in which some heavy pieces of furniture had once been brought, turned on its side, so that the opening faced the wall, or rather the eaves.

Касси зажгла маленькую лампочку, и обе женщины почти ползком забрались в ящик, где находились матрац и подушки. В другом ящике была сложена одежда и провизия на дорогу. Касси подвесила лампочку на крючке, заранее вбитом ею в одну из стенок ящика.

Cassy lit a small lamp, and creeping round under the eaves, they established themselves in it. It was spread with a couple of small mattresses and some pillows; a box near by was plentifully stored with candles, provisions, and all the clothing necessary to their journey, which Cassy had arranged into bundles of an astonishingly small compass.

- Вот наше жилище, - сказала она. - Как оно тебе нравится?

"There," said Cassy, as she fixed the lamp into a small hook, which she had driven into the side of the box for that purpose; "this is to be our home for the present. How do you like it?"

- Ты уверена, что они не станут нас искать на чердаке?

"Are you sure they won't come and search the garret?"

- Хотела бы я видеть, как Сэймон Легри осмелится сунуться сюда!

"I'd like to see Simon Legree doing that," said Cassy.

Живо бы он унес ноги!

"No, indeed; he will be too glad to keep away.

Что до негров, то любой из них скорее даст себя растерзать, чем полезет на чердак.

As to the servants, they would any of them stand and be shot, sooner than show their faces here."

Несколько успокоенная, Эмелина оперлась локтем на подушку.

Somewhat reassured, Emmeline settled herself back on her pillow.

- Скажи мне, Касси, - проговорила она, - ты и в самом деле собиралась убить меня, когда там, в болоте, пригрозила мне кинжалом?

"What did you mean, Cassy, by saying you would kill me?" she said, simply.

- Я хотела, чтобы ты не упала обморок, и это мне, как видишь, удалось.

"I meant to stop your fainting," said Cassy, "and I did do it.

А теперь помни, Эмелина: надо отучиться падать в обморок. Это никогда никакой пользы не приносит.

And now I tell you, Emmeline, you must make up your mind not to faint, let what will come; there's no sort of need of it.

Если б я там в болоте не помешала тебе, ты теперь была бы во власти этого негодяя.

If I had not stopped you, that wretch might have had his hands on you now."

Эмелина содрогнулась.

Emmeline shuddered.

Женщины умолкли.

The two remained some time in silence.

Касси читала книгу. Измученная всем пережитым, Эмелина задремала.

Cassy busied herself with a French book; Emmeline, overcome with the exhaustion, fell into a doze, and slept some time.

Ее разбудили громкие крики, конский топот и лай разъяренных псов.

She was awakened by loud shouts and outcries, the tramp of horses' feet, and the baying of dogs.

У нее вырвался заглушенный крик.

She started up, with a faint shriek.

- Возвращаются с охоты, - холодно пояснила Касси. - Не бойся ничего.

"Only the hunt coming back," said Cassy, coolly; "never fear.

Погляди в это окошечко.

Look out of this knot-hole.

Не видишь ты разве, все они там, внизу?

Don't you see 'em all down there?

На эту ночь Сэймону Легри придется отказаться от продолжения охоты.

Simon has to give up, for this night.

Его лошадь вся в грязи; немало, видно, пришлось ей скакать по болотам! Собаки тоже совсем обессилели... Да, мистер Легри, вам порядочно еще придется поохотиться! Дичь не там, где вы ее ищете!

Look, how muddy his horse is, flouncing about in the swamp; the dogs, too, look rather crestfallen. Ah, my good sir, you'll have to try the race again and again,-the game isn't there."

- Умоляю тебя, замолчи! - прошептала Эмелина. -Вдруг он услышит?

"O, don't speak a word!" said Emmeline; "what if they should hear you?"

- Если услышит, я так припугну их, что они все равно не решатся сюда подняться.

"If they do hear anything, it will make them very particular to keep away," said Cassy.

Успокойся, мы можем шуметь сколько угодно. Это только полезно.

"No danger; we may make any noise we please, and it will only add to the effect."

Наконец полуночная тишина окутала дом.

At length the stillness of midnight settled down over the house.

Проклиная свою неудачу и придумывая самые ужасные способы мести, Легри улегся спать.

Legree, cursing his ill luck, and vowing dire vengeance on the morrow, went to bed.

Глава XL

CHAPTER XL

Жертва

The Martyr "Deem not the just by Heaven forgot! Though life its common gifts deny,- Though, with a crushed and bleeding heart, And spurned of man, he goes to die! For God hath marked each sorrowing day, And numbered every bitter tear, And heaven's long years of bliss shall pay For all his children suffer here." BRYANT. [28]The longest way must have its close,-the gloomiest night will wear on to a morning. An eternal, inexorable lapse of moments is ever hurrying the day of the evil to an eternal night, and the night of the just to an eternal day. We have walked with our humble friend thus far in the valley of slavery; first through flowery fields of ease and indulgence, then through heart-breaking separations from all that man holds dear. Again, we have waited with him in a sunny island, where generous hands concealed his chains with flowers; and, lastly, we have followed him when the last ray of earthly hope went out in night, and seen how, in the blackness of earthly darkness, the firmament of the unseen has blazed with stars of new and significant lustre. The morning-star now stands over the tops of the mountains, and gales and breezes, not of earth, show that the gates of day are unclosing.

Побег Эмелины и Касси привел Легри в величайшее раздражение. Как и можно было ожидать, вся сила его гнева обрушилась на беззащитную голову Тома.

The escape of Cassy and Emmeline irritated the before surly temper of Legree to the last degree; and his fury, as was to be expected, fell upon the defenceless head of Tom.

Когда Легри объявил рабам о побеге обеих женщин, в глазах Тома блеснул огонек, руки его потянулись к небу.

When he hurriedly announced the tidings among his hands, there was a sudden light in Tom's eye, a sudden upraising of his hands, that did not escape him.

Все это видел Легри. Он заметил и то, что Том не присоединился к своре преследователей.

He saw that he did not join the muster of the pursuers.

Он хотел было принудить его, но, зная упорство Тома, когда дело касалось его убеждений, отказался от своего намерения. Он спешил, и не стоило сейчас вступать в борьбу с этим негром. Таким образом, Том остался в поселке вместе с немногими другими невольниками.

He thought of forcing him to do it; but, having had, of old, experience of his inflexibility when commanded to take part in any deed of inhumanity, he would not, in his hurry, stop to enter into any conflict with him. Tom, therefore, remained behind, with a few who had learned of him to pray, and offered up prayers for the escape of the fugitives.

После того как Легри, взбешенный и разочарованный, вернулся с безуспешной охоты, злоба, давно накапливавшаяся у него против Тома, превратилась в безумную ярость. Этот негр, не издевался ли он над ним? Издевался с первой же минуты, как Легри купил его!

When Legree returned, baffled and disappointed, all the long-working hatred of his soul towards his slave began to gather in a deadly and desperate form. Had not this man braved him,-steadily, powerfully, resistlessly,-ever since he bought him?

И не чувствовалась разве в нем какая-то скрытая сила, безмолвная, но обжигающая, как адское пламя?

Was there not a spirit in him which, silent as it was, burned on him like the fires of perdition?

- Я ненавижу его! - бормотал Легри, сидя на краю своей постели. - Я ненавижу его, а он принадлежит мне.

"I hate him!" said Legree, that night, as he sat up in his bed; "I hate him! And isn't he MINE?

Не могу я разве сделать с ним все, что захочу?

Can't I do what I like with him?

Хотел бы я посмотреть, кто мне помешает!

Who's to hinder, I wonder?"

Легри сжал кулаки, словно он держал в них какую-то вещь, которую хотел раздавить.

And Legree clenched his fist, and shook it, as if he had something in his hands that he could rend in pieces.

Но Том был верный и честный слуга, и хотя Легри за это ненавидел его еще больше, но все же это соображение несколько сдерживало его.

But, then, Tom was a faithful, valuable servant; and, although Legree hated him the more for that, yet the consideration was still somewhat of a restraint to him.

На следующий день он решил созвать соседних плантаторов с собаками и ружьями, чтобы устроить в саваннах облаву и предпринять настоящую охоту по всем правилам.

The next morning, he determined to say nothing, as yet; to assemble a party, from some neighboring plantations, with dogs and guns; to surround the swamp, and go about the hunt systematically.

Если он добьется удачи - хорошо; если нет - он вызовет к себе Тома, и тогда... При одной мысли об этом он скрипел зубами и кровь закипала в его жилах. Тогда он сломит его или... У него мелькнула адская мысль, и он с радостью остановился на ней.

If it succeeded, well and good; if not, he would summon Tom before him, and-his teeth clenched and his blood boiled-then he would break the fellow down, or-there was a dire inward whisper, to which his soul assented. Ye say that the interest of the master is a sufficient safeguard for the slave. In the fury of man's mad will, he will wittingly, and with open eye, sell his own soul to the devil to gain his ends; and will he be more careful of his neighbor's body?

- Отлично, - сказала Касси, выглядывая в окошко. - Охота возобновляется!

"Well," said Cassy, the next day, from the garret, as she reconnoitred through the knot-hole, "the hunt's going to begin again, today!"

Несколько всадников уже гарцевали у крыльца, и какие-то чужие псы рвались на привязи. Они лаяли и грызлись между собой.

Three or four mounted horsemen were curvetting about, on the space in front of the house; and one or two leashes of strange dogs were struggling with the negroes who held them, baying and barking at each other.

Двое из этих людей были надсмотрщиками с соседних плантаций. Остальные были приятели и собутыльники Легри по городским тавернам. Они присоединились к охоте в качестве любителей.

The men are, two of them, overseers of plantations in the vicinity; and others were some of Legree's associates at the tavern-bar of a neighboring city, who had come for the interest of the sport.

Трудно вообразить более отвратительную банду.

A more hard-favored set, perhaps, could not be imagined.

Водка лилась рекой. Легри угощал и рабов, прибывших с соседних плантаций. Таков был обычай: охота на беглых рабов превращалась в праздник для негров, участвующих в преследовании.

Legree was serving brandy, profusely, round among them, as also among the negroes, who had been detailed from the various plantations for this service; for it was an object to make every service of this kind, among the negroes, as much of a holiday as possible.

Касси прислушалась, прижавшись к оконцу. Свежий утренний ветерок доносил до нее разговоры охотников.

Cassy placed her ear at the knot-hole; and, as the morning air blew directly towards the house, she could overhear a good deal of the conversation.

Услышав, как они распределяют участки охоты, спорят о достоинствах своих собак, решают, когда следует стрелять, и заранее смакуют, как они расправятся с каждой из беглянок в отдельности, Касси откинулась назад, сжав руки и подняв глаза к небу.

A grave sneer overcast the dark, severe gravity of her face, as she listened, and heard them divide out the ground, discuss the rival merits of the dogs, give orders about firing, and the treatment of each, in case of capture. Cassy drew back; and, clasping her hands, looked upward, and said,

- О господи! - воскликнула она. - Что совершили мы такого, чтобы с нами так обращались!

"O, great Almighty God! we are all sinners; but what have we done, more than all the rest of the world, that we should be treated so?"

В голосе ее прозвучало страшное волнение.

There was a terrible earnestness in her face and voice, as she spoke.

- Если б не ты, дитя мое, - продолжала она, повернувшись к Эмелине, - я вышла бы к ним и была бы благодарна тому, кто пристрелил бы меня. К чему мне свобода?

"If it wasn't for you, child," she said, looking at Emmeline, "I'd go out to them; and I'd thank any one of them that would shoot me down; for what use will freedom be to me?

Разве вернет она мне моих детей? Сделает меня снова такой, какой я была?

Can it give me back my children, or make me what I used to be?"

Молодую девушку с ее детской непосредственностью испугало мрачное отчаяние Касси.

Emmeline, in her child-like simplicity, was half afraid of the dark moods of Cassy.

Она робко взглянула на нее и с нежной лаской сжала ее руку.

She looked perplexed, but made no answer. She only took her hand, with a gentle, caressing movement. "Don't!" said Cassy, trying to draw it away; "you'll get me to loving you; and I never mean to love anything, again!"

- Бедная Касси! - прошептала она. - Отгони от себя такие мысли.

"Poor Cassy!" said Emmeline, "don't feel so!

Кто знает, если ты вернешь себе свободу, быть может, тебе удастся найти и дочь. Я, во всяком случае, всегда буду тебе дочерью.

If the Lord gives us liberty, perhaps he'll give you back your daughter; at any rate, I'll be like a daughter to you.

Я знаю, увы, что мне уже никогда не придется встретиться с моей несчастной матерью... Я буду любить тебя, Касси, даже если ты не станешь меня любить.

I know I'll never see my poor old mother again! I shall love you, Cassy, whether you love me or not!"

Эта тихая девичья нежность смягчила ожесточившееся сердце Касси.

The gentle, child-like spirit conquered.

Она уселась возле Эмелины и, обняв ее за плечи, стала гладить ее блестящие темные волосы.

Cassy sat down by her, put her arm round her neck, stroked her soft, brown hair; and Emmeline then wondered at the beauty of her magnificent eyes, now soft with tears.

- О Лина, девочка моя, - говорила Касси, - я ощущала голод вместе с моими детьми, я вместе с ними терпела жажду, и глаза мои от слез утратили свой блеск.

"O, Em!" said Cassy, "I've hungered for my children, and thirsted for them, and my eyes fail with longing for them!

Вот здесь, здесь... - добавила она, ударяя себя в грудь, - стало пусто, совсем пусто. Одно лишь отчаяние живет в моей груди.

Here! here!" she said, striking her breast, "it's all desolate, all empty!

О, если бы я могла найти моих детей, тогда растаял бы лед, который давит на мое сердце...

If God would give me back my children, then I could pray." "You must trust him, Cassy," said Emmeline; "he is our Father!" "His wrath is upon us," said Cassy; "he has turned away in anger." "No, Cassy! He will be good to us!

- Нужно надеяться, - прошептала Эмелина. -Нужно надеяться, Касси...

Let us hope in Him," said Emmeline,-"I always have had hope."

Охота длилась долго и была полна оживления, но результатов все же не дала. Касси из своего убежища с насмешливым торжеством глядела на Легри, который вечером соскочил с лошади, усталый и раздосадованный.

The hunt was long, animated, and thorough, but unsuccessful; and, with grave, ironic exultation, Cassy looked down on Legree, as, weary and dispirited, he alighted from his horse.

- А теперь, Квимбо, - приказал он, во всю длину растянувшись в гостиной на диване, - иди и приведи сюда этого Тома. Да поскорей!

"Now, Quimbo," said Legree, as he stretched himself down in the sitting-room, "you jest go and walk that Tom up here, right away!

Старый пес все знает. Я выколочу тайну из его черной шкуры.

The old cuss is at the bottom of this yer whole matter; and I'll have it out of his old black hide, or I'll know the reason why!"

Сэмбо и Квимбо терпеть не могли друг друга. Сходились они только в своей общей ненависти к Тому.

Sambo and Quimbo, both, though hating each other, were joined in one mind by a no less cordial hatred of Tom.

Легри вначале объявил им, что купил Тома с целью сделать из него старшего надсмотрщика; отсюда и родилась их вражда к нему. Эта враждебность еще усилилась, как только они заметили, что Том впал в немилость. У таких хитрых и вероломных людей, какими стали они, это вполне естественно.

Legree had told them, at first, that he had bought him for a general overseer, in his absence; and this had begun an ill will, on their part, which had increased, in their debased and servile natures, as they saw him becoming obnoxious to their master's displeasure.

Поэтому понятно, с какой охотой Квимбо выполнил приказание Саймона.

Quimbo, therefore, departed, with a will, to execute his orders.

В душе Тома, когда он узнал, что его зовет Легри, мелькнуло предчувствие. Ему был известен план беглянок, он знал также, где они сейчас находятся. Ему знаком был страшный нрав человека, с которым ему предстояло вступить в борьбу. Знал он и то, какой неограниченной властью над ним обладал его противник.

Tom heard the message with a forewarning heart; for he knew all the plan of the fugitives' escape, and the place of their present concealment;-he knew the deadly character of the man he had to deal with, and his despotic power.

Но он твердо решил, что у него хватит силы умереть и он не предаст несчастных и слабых.

But he felt strong in God to meet death, rather than betray the helpless.

Опустив на землю корзину, он без сопротивления отдался в грубые руки Квимбо.

He sat his basket down by the row, and, looking up, said, "Into thy hands I commend my spirit! Thou hast redeemed me, oh Lord God of truth!" and then quietly yielded himself to the rough, brutal grasp with which Quimbo seized him.

- Так, так! - приговаривал черный гигант, волоча его за собой. - Попадет же тебе!

"Ay, ay!" said the giant, as he dragged him along; "ye'll cotch it, now!

Хозяин у тебя в долгу, все припомнит! Научит тебя, как помогать хозяйским неграм удирать от него!

I'll boun' Mas'r's back 's up high! No sneaking out, now! Tell ye, ye'll get it, and no mistake! See how ye'll look, now, helpin' Mas'r's niggers to run away! See what ye'll get!"

Ни одно из этих жестоких слов не коснулось слуха Тома.

The savage words none of them reached that ear!-a higher voice there was saying, "Fear not them that kill the body, and, after that, have no more that they can do." Nerve and bone of that poor man's body vibrated to those words, as if touched by the finger of God; and he felt the strength of a thousand souls in one.

Он шел вслед за Квимбо, и мимо проносились деревья, кусты, хижины рабов, они скользили перед глазами, как затянутый туманом ландшафт мимо быстро мчащегося экипажа.

As he passed along, the trees and bushes, the huts of his servitude, the whole scene of his degradation, seemed to whirl by him as the landscape by the rushing ear.

Сердце его билось сильнее обычного. Он понимал, что приближается роковой час.

His soul throbbed,-his home was in sight,-and the hour of release seemed at hand.

Легри поднялся навстречу Тому и, стиснув зубы от ярости, грубо схватил его за ворот куртки. -Итак, Том, - проговорил он, задыхаясь от бешенства, - известно ли тебе, что я решил тебя убить?

"Well, Tom!" said Legree, walking up, and seizing him grimly by the collar of his coat, and speaking through his teeth, in a paroxysm of determined rage, "do you know I've made up my mind to KILL YOU?"

- Это вполне возможно, сэр, - сказал Том совершенно спокойно.

"It's very likely, Mas'r," said Tom, calmly.

- Да, я решил... убить... тебя, - повторил Легри с расстановкой и делая ударение на каждом слове, -если ты не скажешь мне все, что знаешь. Эти женщины... где они?

"I have," said Legree, with a grim, terrible calmness, "done-just-that-thing, Tom, unless you'll tell me what you know about these yer gals!"

Том молчал.

Tom stood silent.

- Слышишь, ты! - топая ногами, прорычал, словно разъяренный лев, Легри. - Говори!

"D'ye hear?" said Legree, stamping, with a roar like that of an incensed lion. "Speak!"

- Мне нечего сказать вам, хозяин, - медленно, спокойно и решительно проговорил Том.

"I han't got nothing to tell, Mas'r," said Tom, with a slow, firm, deliberate utterance.

- Как ты смеешь мне так отвечать, старый пес?! -закричал Легри. - Итак, ты ничего не знаешь?

"Do you dare to tell me, ye old black Christian, ye don't know?" said Legree.

Том продолжал молчать.

Tom was silent.

- Говори! - заорал Легри громовым голосом и ударил его изо всех сил. - Ты что-нибудь знаешь об этих женщинах?

"Speak!" thundered Legree, striking him furiously. "Do you know anything?"

- Знаю, но ничего сказать не могу.

"I know, Mas'r; but I can't tell anything.

Я могу умереть.

I can die!"

Легри с трудом перевел дух. Сдерживая бешенство, он схватил Тома за плечи, приблизил свое лицо к его лицу и со страшной угрозой в голосе произнес:

Legree drew in a long breath; and, suppressing his rage, took Tom by the arm, and, approaching his face almost to his, said, in a terrible voice,

- Послушай, ты вообразил, что если я один раз помиловал тебя, то и теперь не выполню свою угрозу. Но на этот раз я твердо решил.

"Hark 'e, Tom!-ye think, 'cause I've let you off before, I don't mean what I say; but, this time, I've made up my mind, and counted the cost.

Ты с первого дня не пожелал подчиниться мне. Так вот, теперь решено: я заставлю тебя покориться или убью! Либо одно, либо другое.

You've always stood it out again' me: now, I'll conquer ye, or kill ye!-one or t' other.

Я выпущу всю кровь твою по каплям... Я выцежу эти капли одну за другой, пока ты не сдашься!

I'll count every drop of blood there is in you, and take 'em, one by one, till ye give up!" Tom looked up to his master, and answered, "Mas'r, if you was sick, or in trouble, or dying, and I could save ye, I'd give ye my heart's blood; and, if taking every drop of blood in this poor old body would save your precious soul, I'd give 'em freely, as the Lord gave his for me. O, Mas'r! don't bring this great sin on your soul! It will hurt you more than 't will me! Do the worst you can, my troubles'll be over soon; but, if ye don't repent, yours won't never end!" Like a strange snatch of heavenly music, heard in the lull of a tempest, this burst of feeling made a moment's blank pause.

Том молчал. Тишина была так глубока, что ясно слышалось тиканье старинных часов.

Legree stood aghast, and looked at Tom; and there was such a silence, that the tick of the old clock could be heard, measuring, with silent touch, the last moments of mercy and probation to that hardened heart.

Но она длилась недолго.

It was but a moment.

В глазах Легри мелькнули сомнение, нерешительность. Затем злоба одержала верх, и Легри в неистовом бешенстве бросился на Тома и ударом кулака свалил его на пол.

There was one hesitating pause,-one irresolute, relenting thrill,-and the spirit of evil came back, with seven-fold vehemence; and Legree, foaming with rage, smote his victim to the ground.

Описание жестокостей возмущает нас.

Scenes of blood and cruelty are shocking to our ear and heart.

Оно может взволновать нас, смутить наш душевный покой!

What man has nerve to do, man has not nerve to hear. What brother-man and brother-Christian must suffer, cannot be told us, even in our secret chamber, it so harrows the soul!

А между тем все это происходит в моей стране, совершается каждый день, о Америка, под защитой твоих законов!

And yet, oh my country! these things are done under the shadow of thy laws!

И церковь является свидетельницей совершаемого, видит все и... молчит! ...Истязание длилось долго.

O, Christ! thy church sees them, almost in silence! But, of old, there was One whose suffering changed an instrument of torture, degradation and shame, into a symbol of glory, honor, and immortal life; and, where His spirit is, neither degrading stripes, nor blood, nor insults, can make the Christian's last struggle less than glorious. Was he alone, that long night, whose brave, loving spirit was bearing up, in that old shed, against buffeting and brutal stripes? Nay! There stood by him ONE,-seen by him alone,-"like unto the Son of God." The tempter stood by him, too,-blinded by furious, despotic will,-every moment pressing him to shun that agony by the betrayal of the innocent. But the brave, true heart was firm on the Eternal Rock. Like his Master, he knew that, if he saved others, himself he could not save; nor could utmost extremity wring from him words, save of prayers and holy trust.

- Он кончается, хозяин, - проговорил Сэмбо, невольно тронутый покорностью Тома.

"He's most gone, Mas'r," said Sambo, touched, in spite of himself, by the patience of his victim.

- Еще! Еще! Надбавь, пока он не уступит! -вопил Легри. - Или он признается, или я выпущу из него последние капли крови!

"Pay away, till he gives up! Give it to him!-give it to him!" shouted Legree. "I'll take every drop of blood he has, unless he confesses!"

Том приоткрыл глаза и взглянул на своего мучителя.

Tom opened his eyes, and looked upon his master.

-Несчастный... - проговорил он.- Ты ничего больше не можешь мне сделать! - И он потерял сознание.

"Ye poor miserable critter!" he said, "there ain't no more ye can do! I forgive ye, with all my soul!" and he fainted entirely away.

- Клянусь своей душой, он, кажется, издох! -сказал Легри, подойдя ближе, чтобы посмотреть на свою жертву. - Да, мертв!

"I b'lieve, my soul, he's done for, finally," said Legree, stepping forward, to look at him. "Yes, he is!

Навсегда закрылась его проклятая глотка. И то хорошо!

Well, his mouth's shut up, at last,-that's one comfort!"

Да, Легри, эти уста умолкли. Но кто заставит умолкнуть голос, проснувшийся в твоей душе, -голос твоей совести? Но нет, тебе не дано услышать этот голос!

Yes, Legree; but who shall shut up that voice in thy soul? that soul, past repentance, past prayer, past hope, in whom the fire that never shall be quenched is already burning!

Том был еще жив.

Yet Tom was not quite gone.

Его мужество и проявленное во время истязаний терпение произвели глубокое впечатление на обоих негодяев, которые, подчиняясь воле хозяина, пытали его. После ухода Легри они сделали все, чтобы привести Тома в сознание.

His wondrous words and pious prayers had struck upon the hearts of the imbruted blacks, who had been the instruments of cruelty upon him; and, the instant Legree withdrew, they took him down, and, in their ignorance, sought to call him back to life,-as if that were any favor to him.

- Мы совершили злое дело, - сказал наконец Сэмбо. - Надеюсь, что оно на том свете будет записано на счет хозяина, а не на наш!

"Sartin, we 's been doin' a drefful wicked thing!" said Sambo; "hopes Mas'r'll have to 'count for it, and not we."

Они обмыли его раны и постелили постель из подгнившего хлопка. Один из них побежал в дом и выпросил там, будто для себя, стакан водки.

They washed his wounds,-they provided a rude bed, of some refuse cotton, for him to lie down on; and one of them, stealing up to the house, begged a drink of brandy of Legree, pretending that he was tired, and wanted it for himself.

Он влил несколько капель в рот Тома.

He brought it back, and poured it down Tom's throat.

- Том, мы виноваты перед тобой! - сказал Квимбо.

"O, Tom!" said Quimbo, "we's been awful wicked to ye!"

- Прощаю вам от всего сердца... - проговорил умирающий. - Вы сделали это не по своей воле...

"I forgive ye, with all my heart!" said Tom, faintly. "O, Tom! do tell us who is Jesus, anyhow?" said Sambo;-"Jesus, that's been a standin' by you so, all this night!-Who is he?" The word roused the failing, fainting spirit. He poured forth a few energetic sentences of that wondrous One,-his life, his death, his everlasting presence, and power to save.

Тогда оба эти человека, не знавшие жалости, почувствовали, что слезы навернулись у них на глазах.

They wept,-both the two savage men. "Why didn't I never hear this before?" said Sambo; "but I do believe!-I can't help it! Lord Jesus, have mercy on us!" "Poor critters!" said Tom, "I'd be willing to bar all I have, if it'll only bring ye to Christ! O, Lord! give me these two more souls, I pray!" That prayer was answered!

Глава XLI

CHAPTER XLI

Молодой хозяин

The Young Master

Два дня спустя по аллее, вдоль которой росли китайские деревья, легкий экипаж подкатил к дому Легри. Молодой человек, бросив вожжи на спину лошадей, торопливо соскочил с подножки и спросил, где ему найти хозяина дома.

Two days after, a young man drove a light wagon up through the avenue of China trees, and, throwing the reins hastily on the horse's neck, sprang out and inquired for the owner of the place.

Это был не кто иной, как Джордж Шельби. Чтобы понять, каким образом он оказался здесь, нам необходимо вернуться несколько назад.

It was George Shelby; and, to show how he came to be there, we must go back in our story.

Письмо, написанное мисс Офелией и адресованное миссис Шельби, по несчастной случайности провалялось около двух месяцев на почте. За это время Том, как мы уже знаем, был продан и увезен в болота Красной реки.

The letter of Miss Ophelia to Mrs. Shelby had, by some unfortunate accident, been detained, for a month or two, at some remote post-office, before it reached its destination; and, of course, before it was received, Tom was already lost to view among the distant swamps of the Red River.

Миссис Шельби прочла письмо с глубоким огорчением. Но предпринять в те дни она ничего не могла.

Mrs. Shelby read the intelligence with the deepest concern; but any immediate action upon it was an impossibility.

Муж ее был тяжко болен, лежал в горячке, и она не отходила от его постели.

She was then in attendance on the sick-bed of her husband, who lay delirious in the crisis of a fever.

Джордж Шельби был уже взрослым юношей, он помогал матери в управлении делами отца.

Master George Shelby, who, in the interval, had changed from a boy to a tall young man, was her constant and faithful assistant, and her only reliance in superintending his father's affairs.

Мисс Офелия, к счастью, указала в письме адрес адвоката, который вел дела Сен-Клера. Джордж написал ему и попросил сообщить все, что известно о Томе. Положение, в котором находилась семья Шельби, не давало возможности сделать большего.

Miss Ophelia had taken the precaution to send them the name of the lawyer who did business for the St. Clares; and the most that, in the emergency, could be done, was to address a letter of inquiry to him.

Смерть мистера Шельби навлекла на семью множество тяжелых забот.

The sudden death of Mr. Shelby, a few days after, brought, of course, an absorbing pressure of other interests, for a season.

Мистер Шельби проявил неограниченное доверие к деловым способностям своей жены, завещав ей распоряжаться всеми своими денежными делами. Но это значило и возложить на нее очень трудные обязанности.

Mr. Shelby showed his confidence in his wife's ability, by appointing her sole executrix upon his estates; and thus immediately a large and complicated amount of business was brought upon her hands.

Со свойственной ей энергией миссис Шельби принялась распутывать денежные дела своего покойного мужа. С помощью Джорджа она прежде всего взялась за проверку счетов. Миссис Шельби решилась кое-что продать, лишь бы покрыть долги и внести ясность в их положение.

Mrs. Shelby, with characteristic energy, applied herself to the work of straightening the entangled web of affairs; and she and George were for some time occupied with collecting and examining accounts, selling property and settling debts; for Mrs. Shelby was determined that everything should be brought into tangible and recognizable shape, let the consequences to her prove what they might.

Именно в этот период, когда она и Джордж были заняты продажей участков и деловыми переговорами, пришел ответ от доверенного Сен-Клеров. Он сообщал, что ему ничего не известно, кроме того, что Том продан с аукциона.

In the mean time, they received a letter from the lawyer to whom Miss Ophelia had referred them, saying that he knew nothing of the matter; that the man was sold at a public auction, and that, beyond receiving the money, he knew nothing of the affair.

Ни Джордж, ни миссис Шельби не могли удовлетвориться таким ответом. Полгода спустя Джорджу пришлось отправиться в низовья Огайо. Он решил заехать в Новый Орлеан и навести справки о несчастном Томе.

Neither George nor Mrs. Shelby could be easy at this result; and, accordingly, some six months after, the latter, having business for his mother, down the river, resolved to visit New Orleans, in person, and push his inquiries, in hopes of discovering Tom's whereabouts, and restoring him.

После долгих и бесплодных поисков Джордж столкнулся с человеком из Нового Орлеана, который сообщил ему все нужные сведения. Запасшись необходимыми деньгами, он отправился на Красную реку с твердым намерением выкупить своего старого друга.

After some months of unsuccessful search, by the merest accident, George fell in with a man, in New Orleans, who happened to be possessed of the desired information; and with his money in his pocket, our hero took steamboat for Red River, resolving to find out and re-purchase his old friend.

Его провели в дом. Легри сидел в гостиной.

He was soon introduced into the house, where he found Legree in the sitting-room.

Он принял молодого человека с грубоватой любезностью.

Legree received the stranger with a kind of surly hospitality,

- Я узнал, - сказал Джордж, - что вы купили в Новом Орлеане негра по имени Том.

"I understand," said the young man, "that you bought, in New Orleans, a boy, named Tom.

Он принадлежал моему отцу, и я приехал узнать, нельзя ли его выкупить.

He used to be on my father's place, and I came to see if I couldn't buy him back."

Легри нахмурился. - Да, - ответил он, - я действительно купил раба с такой кличкой. И потерпел на этой покупке чертовский убыток.

Legree's brow grew dark, and he broke out, passionately: "Yes, I did buy such a fellow,-and a h-l of a bargain I had of it, too!

Наглый пес, негодяй, который по всякому поводу готов был бунтовать!

The most rebellious, saucy, impudent dog!

Он подбивал моих негров к побегу. Он помог удрать двум женщинам, которым цена была тысяча долларов штука.

Set up my niggers to run away; got off two gals, worth eight hundred or a thousand apiece.

Он не отрицает этого. А когда я велел ему сказать, где они находятся, он гордо заявил, что хотя ему это и известно, но он ничего не скажет. И уперся на своем, хоть его и пороли по моему приказу, и как следует пороли!

He owned to that, and, when I bid him tell me where they was, he up and said he knew, but he wouldn't tell; and stood to it, though I gave him the cussedest flogging I ever gave nigger yet.

Мне кажется, что сейчас он пытается сдохнуть, но не знаю, удастся ли ему это.

I b'lieve he's trying to die; but I don't know as he'll make it out."

- Где он? - вскричал Джордж. - Где он?

"Where is he?" said George, impetuously.

Я хочу его видеть!

"Let me see him."

Щеки молодого человека вспыхнули, но он еще сдерживался.

The cheeks of the young man were crimson, and his eyes flashed fire; but he prudently said nothing, as yet.

- Он там, вон в том сарае, - сказал негритенок, державший под уздцы лошадь Джорджа.

"He's in dat ar shed," said a little fellow, who stood holding George's horse.

Легри обругал мальчугана и пнул его ногой. Джордж, не произнеся ни слова, бросился к складу.

Legree kicked the boy, and swore at him; but George, without saying another word, turned and strode to the spot.

После той страшной ночи прошло уже двое суток. Том лежал неподвижно. Он не чувствовал боли, так как нервы его после бесчеловечных истязаний утратили чувствительность. Он находился в каком-то глубоком забытьи.

Tom had been lying two days since the fatal night, not suffering, for every nerve of suffering was blunted and destroyed. He lay, for the most part, in a quiet stupor; for the laws of a powerful and well-knit frame would not at once release the imprisoned spirit.

Иногда ночью к нему пробирался кто-нибудь из негров, урывая хоть несколько минут от кратких часов своего отдыха.

By stealth, there had been there, in the darkness of the night, poor desolated creatures, who stole from their scanty hours' rest, that they might repay to him some of those ministrations of love in which he had always been so abundant.

Бедные люди, что могли они ему дать? Глоток воды? Но подносили они ему этот глоток от сердца, переполненного жалостью к его страданиям.

Truly, those poor disciples had little to give,-only the cup of cold water; but it was given with full hearts.

На лицо Тома капали их слезы, слезы сострадания и благодарности.

Tears had fallen on that honest, insensible face,-tears of late repentance in the poor, ignorant heathen, whom his dying love and patience had awakened to repentance, and bitter prayers, breathed over him to a late-found Saviour, of whom they scarce knew more than the name, but whom the yearning ignorant heart of man never implores in vain.

В одну из ночей Касси выскользнула из своего убежища и, невзирая на опасность, пробралась в сарай, где, как она узнала из случайно услышанного разговора, лежал умирающий Том, принесший себя в жертву ради нее и Эмелины. Ее тронули последние слова, слова любви и жалости к своим несчастным товарищам, которые произносили холодеющие уста Тома. Впервые за долгие годы эта суровая и гордая женщина изливала свое горе в слезах.

Cassy, who had glided out of her place of concealment, and, by overhearing, learned the sacrifice that had been made for her and Emmeline, had been there, the night before, defying the danger of detection; and, moved by the last few words which the affectionate soul had yet strength to breathe, the long winter of despair, the ice of years, had given way, and the dark, despairing woman had wept and prayed.

Войдя в сарай, Джордж почувствовал, что у него кружится голова.

When George entered the shed, he felt his head giddy and his heart sick.

- Возможно ли?! Возможно ли, мой дорогой дядя Том! Старый мой дядя Том! - проговорил он, опускаясь на колени около своего старого друга.

"Is it possible,-is it possible?" said he, kneeling down by him. "Uncle Tom, my poor, poor old friend!"

В этом голосе было нечто такое, что проникло в душу умирающего.

Something in the voice penetrated to the ear of the dying.

Том повернул голову и прошептал:

He moved his head gently, smiled, and said,

- Смертное ложе мое, по воле господней, стало мягче пуха...

"Jesus can make a dying-bed Feel soft as down pillows are."

Джордж склонился к бедному рабу, и из глаз его хлынули слезы, делавшие честь его мужественному сердцу.

Tears which did honor to his manly heart fell from the young man's eyes, as he bent over his poor friend.

- Дядя Том, дорогой друг мой! Очнись! Скажи хоть что-нибудь... Взгляни на меня!

"O, dear Uncle Tom! do wake,-do speak once more! Look up!

Ведь это я, Джордж, около тебя... Я, твой маленький Джордж!

Here's Mas'r George,-your own little Mas'r George.

Неужели ты не узнаешь меня?

Don't you know me?"

- Мастер Джордж... - проговорил Том почти угасшим голосом и приоткрыл глаза.

"Mas'r George!" said Tom, opening his eyes, and speaking in a feeble voice; "Mas'r George!"

Казалось, сознание оставило его.

He looked bewildered.

Затем медленно, постепенно мысли его стали проясняться. Блуждающий взгляд остановился на лице юноши, мозолистые руки сплелись, и по щекам его покатились слезы.

Slowly the idea seemed to fill his soul; and the vacant eye became fixed and brightened, the whole face lighted up, the hard hands clasped, and tears ran down the cheeks.

- Свершилось... свершилось желанное, -прошептал он. - Они не забыли меня... Легче стало у меня на сердце... Теперь я могу спокойно умереть...

"Bless the Lord! it is,-it is,-it's all I wanted! They haven't forgot me. It warms my soul; it does my heart good! Now I shall die content! Bless the Lord, on my soul!"

- Нет, нет! Ты не умрешь! Ты не должен умереть! Не смей даже думать об этом!

"You shan't die! you mustn't die, nor think of it!

Я приехал, чтобы выкупить тебя и увезти домой! -воскликнул Джордж в горячем порыве.

I've come to buy you, and take you home," said George, with impetuous vehemence.

- Ах, мастер Джордж, вы опоздали... Меня уже ждет смерть...

"O, Mas'r George, ye're too late. The Lord's bought me, and is going to take me home,-and I long to go. Heaven is better than Kintuck."

- Том, милый, не умирай!

"O, don't die!

От одной только мысли о том, что? ты перенес, у меня сердце готово разорваться!

It'll kill me!-it'll break my heart to think what you've suffered,-and lying in this old shed, here!

А видеть тебя лежащим в этой дыре... Бедный, бедный мой дядя Том!

Poor, poor fellow!"

- О нет, не бедный, - торжественно произнес Том. - Я был бедный, но это время миновало... О мастер Джордж, я не поддался соблазну, не выдал несчастных... Я победил...

"Don't call me poor fellow!" said Tom, solemnly, "I have been poor fellow; but that's all past and gone, now. I'm right in the door, going into glory! O, Mas'r George! Heaven has come! I've got the victory!-the Lord Jesus has given it to me! Glory be to His name!"

Джордж был поражен, слыша, с какой силой были произнесены эти слова, хотя голос и прерывался от слабости.

George was awe-struck at the force, the vehemence, the power, with which these broken sentences were uttered.

Он благоговейно молчал.

He sat gazing in silence.

Том сжал руку своего молодого хозяина. -Только не говорите Хлое, в каком виде вы застали меня... - тихо сказал он. - Бедная моя жена... она не снесла бы такого удара.

Tom grasped his hand, and continued,-"Ye mustn't, now, tell Chloe, poor soul! how ye found me;-'t would be so drefful to her.

Скажите ей только, что видели меня.

Only tell her ye found me going into glory; and that I couldn't stay for no one.

Бедные детки мои... бедная маленькая крошка... девочка моя.

And tell her the Lord's stood by me everywhere and al'ays, and made everything light and easy.

Мое сердце разрывалось, когда я думал о них.

And oh, the poor chil'en, and the baby;-my old heart's been most broke for 'em, time and agin!

Передайте хозяину и доброй нашей хозяйке, что я сохранил горячую привязанность к ним.

Tell 'em all to follow me-follow me!

Всем, всем передайте дома, что я очень любил их...

Give my love to Mas'r, and dear good Missis, and everybody in the place! Ye don't know! 'Pears like I loves 'em all! I loves every creature everywhar!-it's nothing but love! O, Mas'r George! what a thing 't is to be a Christian!"

В эту минуту к дверям сарая подошел Легри. С досадой и деланым безразличием он заглянул внутрь.

At this moment, Legree sauntered up to the door of the shed, looked in, with a dogged air of affected carelessness, and turned away.

- Негодяй! - с возмущением проговорил Джордж. - Я радуюсь мысли, что когда-нибудь дьявол расквитается с ним за все его дела!

"The old Satan!" said George, in his indignation. "It's a comfort to think the devil will pay him for this, some of these days!"

- О нет, не надо так говорить, - сказал Том. - Кто знает, быть может, он еще раскается...

"O, don't!-oh, ye mustn't!" said Tom, grasping his hand; "he's a poor mis'able critter! it's awful to think on 't! Oh, if he only could repent, the Lord would forgive him now; but I'm 'feared he never will!" "I hope he won't!" said George; "I never want to see him in heaven!" "Hush, Mas'r George!-it worries me! Don't feel so! He an't done me no real harm,-only opened the gate of the kingdom for me; that's all!"

Силы, которые радость встречи с молодым хозяином придала Тому, быстро таяли, уступая место страшной слабости. Глаза его закрылись, в чертах произошла таинственная перемена, возвещающая о приближении конца.

At this moment, the sudden flush of strength which the joy of meeting his young master had infused into the dying man gave way. A sudden sinking fell upon him; he closed his eyes; and that mysterious and sublime change passed over his face, that told the approach of other worlds.

Дыхание замедлилось, стало коротким и трудным. Широкая грудь тяжело поднималась и опускалась.

He began to draw his breath with long, deep inspirations; and his broad chest rose and fell, heavily.

Но лицо сохраняло выражение торжественного покоя. Еще несколько мгновений, и он уснул с улыбкой на устах.

The expression of his face was that of a conqueror. "Who,-who,-who shall separate us from the love of Christ?" he said, in a voice that contended with mortal weakness; and, with a smile, he fell asleep.

Джордж сел подле него, полный молчаливого благоговения.

George sat fixed with solemn awe.

Место, где скончался Том, казалось ему священным. Он закрыл угасшие навсегда глаза, затем медленно поднялся.

It seemed to him that the place was holy; and, as he closed the lifeless eyes, and rose up from the dead, only one thought possessed him,-that expressed by his simple old friend,-"What a thing it is to be a Christian!"

Повернувшись, он увидел, что за его спиной стоит Легри. Лицо его было угрюмо.

He turned: Legree was standing, sullenly, behind him.

Смерть, свидетелем которой был Джордж, на время подавила его буйный юношеский гнев, но присутствие Легри было ему невыносимо. Он стремился уйти, по возможности не вступая с ним в лишние разговоры.

Something in that dying scene had checked the natural fierceness of youthful passion. The presence of the man was simply loathsome to George; and he felt only an impulse to get away from him, with as few words as possible. Fixing his keen dark eyes on Legree, he simply said, pointing to the dead,

- Вы выжали из Тома все, что могли, - сказал он. -Сколько вы возьмете с меня за его тело?

"You have got all you ever can of him. What shall I pay you for the body?

Я хочу увезти его и похоронить по-настоящему.

I will take it away, and bury it decently."

- Дохлыми неграми я не торгую, - резко ответил Легри. - Можете хоронить его, где и когда хотите.

"I don't sell dead niggers," said Legree, doggedly. "You are welcome to bury him where and when you like."

- Ребята, - повелительным тоном обратился Джордж к неграм, которые толпились вокруг. -Помогите мне поднять его и отнести ко мне в экипаж. Затем достаньте лопату.

"Boys," said George, in an authoritative tone, to two or three negroes, who were looking at the body, "help me lift him up, and carry him to my wagon; and get me a spade."

Один из негров побежал за лопатой, двое других помогли Джорджу уложить тело Тома в экипаж.

One of them ran for a spade; the other two assisted George to carry the body to the wagon.

При всем этом Джордж не удостоил Легри ни словом, ни взглядом. Легри молчал, предоставив Джорджу распоряжаться по своему усмотрению. Насвистывая с деланым равнодушием, он последовал за Джорджем до экипажа.

George neither spoke to nor looked at Legree, who did not countermand his orders, but stood, whistling, with an air of forced unconcern. He sulkily followed them to where the wagon stood at the door.

Джордж отодвинул сиденье, чтобы освободить место, разостлал по дну экипажа свой плащ и бережно уложил тело Тома.

George spread his cloak in the wagon, and had the body carefully disposed of in it,-moving the seat, so as to give it room.

Затем, повернувшись, он посмотрел в лицо Легри и, с трудом владея собой, проговорил:

Then he turned, fixed his eyes on Legree, and said, with forced composure,

- Я еще не высказал вам, что думаю о совершенной вами гнусности. Сейчас не время и не место для этого.

"I have not, as yet, said to you what I think of this most atrocious affair;-this is not the time and place.

Но запомните: эта кровь будет отомщена.

But, sir, this innocent blood shall have justice.

Я предам это преступление самой широкой огласке.

I will proclaim this murder.

В ближайшем городе я заявлю о совершенном вами убийстве.

I will go to the very first magistrate, and expose you."

- Сделайте одолжение, заявляйте! - ответил Легри, презрительно щелкнув пальцами. - Заявляйте!

"Do!" said Legree, snapping his fingers, scornfully.

Хотел бы я только знать, чем вы подтвердите ваше обвинение?

"I'd like to see you doing it.

Где у вас свидетели? Где доказательства?

Where you going to get witnesses?-how you going to prove it?-Come, now!"

Джордж не мог не согласиться, что, к сожалению, Легри прав.

George saw, at once, the force of this defiance.

На плантации не было ни одного белого, а для суда в Америке показания цветных недействительны.

There was not a white person on the place; and, in all southern courts, the testimony of colored blood is nothing. He felt, at that moment, as if he could have rent the heavens with his heart's indignant cry for justice; but in vain.

- А в общем, - сказал Легри, - сколько шума из-за какого-то дохлого негра!

"After all, what a fuss, for a dead nigger!" said Legree.

Эти слова подействовали как искра, попавшая в бочку с порохом.

The word was as a spark to a powder magazine.

Сдержанность не принадлежала к числу главных качеств Джорджа.

Prudence was never a cardinal virtue of the Kentucky boy.

Он резко обернулся и мощным ударом, нанесенным Легри прямо в лицо, свалил его наземь.

George turned, and, with one indignant blow, knocked Legree flat upon his face; and, as he stood over him, blazing with wrath and defiance, he would have formed no bad personification of his great namesake triumphing over the dragon.

Есть люди, которым побои, несомненно, идут на пользу.

Some men, however, are decidedly bettered by being knocked down.

Ткните их носом в грязь, и они проникнутся к вам уважением. Легри принадлежал именно к такому сорту людей.

If a man lays them fairly flat in the dust, they seem immediately to conceive a respect for him; and Legree was one of this sort.

Он поднялся, стряхнул пыль, приставшую к его одежде, и проводил взглядом медленно удалявшийся экипаж. Видно было, что он исполнен уважения к Джорджу. Он не раскрыл рта, пока экипаж и следовавшие за ним люди не скрылись из глаз.

As he rose, therefore, and brushed the dust from his clothes, he eyed the slowly-retreating wagon with some evident consideration; nor did he open his mouth till it was out of sight.

Миновав границу плантации, Джордж остановился у небольшого песчаного холма, вокруг которого росли деревья. Это место запомнилось ему, когда он ехал на плантацию. Здесь он вырыл могилу для своего друга.

Beyond the boundaries of the plantation, George had noticed a dry, sandy knoll, shaded by a few trees; there they made the grave.

- Хозяин, - спросили негры, когда все было готово, - что же делать с плащом?

"Shall we take off the cloak, Mas'r?" said the negroes, when the grave was ready.

- Похороним его завернутым в плащ, - сказал Джордж. - Бедный Том, это единственное, что я могу теперь дать тебе... Но хоть это будет твоим...

"No, no,-bury it with him! It's all I can give you, now, poor Tom, and you shall have it."

Тело молча опустили в могилу.

They laid him in; and the men shovelled away, silently.

Засыпав ее, негры покрыли могилу дерном.

They banked it up, and laid green turf over it.

- А теперь, ребята, можете идти, - сказал Джордж, сунув каждому из них в руку по четверть доллара. Затем Джордж опустился на колени у могилы своего старого друга.

"You may go, boys," said George, slipping a quarter into the hand of each. They lingered about, however. "If young Mas'r would please buy us-" said one. "We'd serve him so faithful!" said the other. "Hard times here, Mas'r!" said the first. "Do, Mas'r, buy us, please!" "I can't!-I can't!" said George, with difficulty, motioning them off; "it's impossible!" The poor fellows looked dejected, and walked off in silence.

- Здесь, у твоей могилы, - проговорил он, -клянусь сделать все, что только будет в моих силах, чтобы смыть с моей страны проклятое клеймо рабства!

"Witness, eternal God!" said George, kneeling on the grave of his poor friend; "oh, witness, that, from this hour, I will do what one man can to drive out this curse of slavery from my land!" There is no monument to mark the last resting-place of our friend. He needs none! His Lord knows where he lies, and will raise him up, immortal, to appear with him when he shall appear in his glory. Pity him not! Such a life and death is not for pity! Not in the riches of omnipotence is the chief glory of God; but in self-denying, suffering love! And blessed are the men whom he calls to fellowship with him, bearing their cross after him with patience. Of such it is written, "Blessed are they that mourn, for they shall be comforted."

Глава XLII

CHAPTER XLII

История одного привидения

An Authentic Ghost Story

Легко себе представить, как много на плантации Легри ходило всевозможных рассказов о призраках и привидениях.

For some remarkable reason, ghostly legends were uncommonly rife, about this time, among the servants on Legree's place.

Люди на ухо передавали друг другу, что по ночам в доме слышится шум шагов, кто-то спускается вниз по лестнице и бродит по всему дому.

It was whisperingly asserted that footsteps, in the dead of night, had been heard descending the garret stairs, and patrolling the house.

Напрасно запирали на замок верхний этаж. У призрака был, по-видимому, второй ключ, или он пользовался старинной привилегией всех привидений - проникал сквозь замочную скважину и разгуливал по дому так свободно, что это хоть кого могло привести в отчаяние.

In vain the doors of the upper entry had been locked; the ghost either carried a duplicate key in its pocket, or availed itself of a ghost's immemorial privilege of coming through the keyhole, and promenaded as before, with a freedom that was alarming.

Знатоки расходились в своих суждениях о внешности привидения. Негры, так же, впрочем, как и белые, имеют обыкновение зажмуривать глаза и прикрывать голову одеялом или любой подходящей для этого одеждой, как только мелькнет хоть какое-нибудь подобие привидения.

Authorities were somewhat divided, as to the outward form of the spirit, owing to a custom quite prevalent among negroes,-and, for aught we know, among whites, too,-of invariably shutting the eyes, and covering up heads under blankets, petticoats, or whatever else might come in use for a shelter, on these occasions.

Возможно, что именно поэтому во всех хижинах по-разному рисовали портрет привидения. Хоть подлинность каждого из них и была подтверждена уверениями и клятвами, все же, как часто случается с портретами, ни один не походил на другой. Впрочем, я ошибаюсь: один признак, неотъемлемый для любого привидения, упоминался всеми, а именно - длинный белый саван, заменявший призраку одежду.

Of course, as everybody knows, when the bodily eyes are thus out of the lists, the spiritual eyes are uncommonly vivacious and perspicuous; and, therefore, there were abundance of full-length portraits of the ghost, abundantly sworn and testified to, which, as if often the case with portraits, agreed with each other in no particular, except the common family peculiarity of the ghost tribe,-the wearing of a white sheet.

Эти бедные, невежественные люди не были знакомы с историей и не могли знать, что все подробности этого костюма подтверждены даже авторитетом великого Шекспира, который сказал:

The poor souls were not versed in ancient history, and did not know that Shakspeare had authenticated this costume, by telling how

И мертвые в саване белом □ □ По улицам Рима бредут...

"The sheeted dead Did squeak and gibber in the streets of Rome." [29]

Как бы то ни было, но у нас есть особые основания верить тому, что в час, положенный для привидений, какая-то высокая фигура, укутанная в белое, разгуливала по дому Легри, открывала двери, беспрепятственно бродила по комнатам. Она то появлялась, то исчезала, скользила вверх по пустынной лестнице, скрывалась на чердаке, а между тем утром двери оказывались запертыми и закрытыми крепко и основательно. Отзвуки этих разговоров достигали до слуха Легри. Чем тщательнее старались скрыть от него происходящее, тем сильнее было впечатление, которое на него производили эти слухи.

And, therefore, their all hitting upon this is a striking fact in pneumatology, which we recommend to the attention of spiritual media generally. Be it as it may, we have private reasons for knowing that a tall figure in a white sheet did walk, at the most approved ghostly hours, around the Legree premises,-pass out the doors, glide about the house,-disappear at intervals, and, reappearing, pass up the silent stairway, into that fatal garret; and that, in the morning, the entry doors were all found shut and locked as firm as ever. Legree could not help overhearing this whispering; and it was all the more exciting to him, from the pains that were taken to conceal it from him.

Он стал больше пить, постоянно бывал пьян, ругался еще грубее, чем раньше, но только днем. Ночью ему снились сны, и сны эти делались все менее приятными.

He drank more brandy than usual; held up his head briskly, and swore louder than ever in the daytime; but he had bad dreams, and the visions of his head on his bed were anything but agreeable.

В ночь, последовавшую за погребением Тома, он отправился в ближайший город, чтобы как следует напиться. Вернулся он поздно, запер дверь комнаты и даже заставил ее стулом. Он поставил у изголовья лампочку и положил рядом с собой пистолет. Вынув ключ из замочной скважины, он улегся в постель и уснул.

The night after Tom's body had been carried away, he rode to the next town for a carouse, and had a high one. Got home late and tired; locked his door, took out the key, and went to bed. After all, let a man take what pains he may to hush it down, a human soul is an awful ghostly, unquiet possession, for a bad man to have. Who knows the metes and bounds of it? Who knows all its awful perhapses,-those shudderings and tremblings, which it can no more live down than it can outlive its own eternity! What a fool is he who locks his door to keep out spirits, who has in his own bosom a spirit he dares not meet alone,-whose voice, smothered far down, and piled over with mountains of earthliness, is yet like the forewarning trumpet of doom! But Legree locked his door and set a chair against it; he set a night-lamp at the head of his bed; and put his pistols there. He examined the catches and fastenings of the windows, and then swore he "didn't care for the devil and all his angels," and went to sleep.

Он был утомлен и некоторое время спал крепко.

Well, he slept, for he was tired,-slept soundly.

Затем сквозь сон он ощутил приближение чего-то неизъяснимо страшного. По комнате скользила какая-то тень.

But, finally, there came over his sleep a shadow, a horror, an apprehension of something dreadful hanging over him.

Легри почудилось, что он узнает саван своей матери, но им размахивает Касси. Нет, она одета в этот саван, она показывает его Легри.

It was his mother's shroud, he thought; but Cassy had it, holding it up, and showing it to him.

Он слышал неясный шум, стоны и плач. Он понимал, что спит, и делал нечеловеческие усилия, чтобы проснуться. Это ему наполовину удалось.

He heard a confused noise of screams and groanings; and, with it all, he knew he was asleep, and he struggled to wake himself. He was half awake. He was sure something was coming into his room.

Он знал, что дверь раскрыта, но не в силах был шевельнуть ни ногой, ни рукой.

He knew the door was opening, but he could not stir hand or foot.

Наконец он сразу, рывком, обернулся. Дверь была действительно раскрыта. Он видел руку, которая погасила лампу.

At last he turned, with a start; the door was open, and he saw a hand putting out his light.

Луна была скрыта облаками и туманом, и все же он видел нечто белое, скользившее по комнате.

It was a cloudy, misty moonlight, and there he saw it!-something white, gliding in!

Он услышал шуршание савана, облекавшего привидение.

He heard the still rustle of its ghostly garments.

Привидение остановилось у его изголовья. Сильная рука трижды коснулась его руки, и чей-то голос почти шепотом трижды произнес:

It stood still by his bed;-a cold hand touched his; a voice said, three times, in a low, fearful whisper,

"Идем! Идем! Идем!"

"Come! come! come!"

Легри от страха вспотел. Затем - он не знал, когда и как это случилось, - видение исчезло.

And, while he lay sweating with terror, he knew not when or how, the thing was gone.

Вскочив с кровати, Легри бросился к двери.

He sprang out of bed, and pulled at the door.

Она была заперта на ключ. Легри лишился чувств.

It was shut and locked, and the man fell down in a swoon.

С этой ночи он запил, как никогда.

After this, Legree became a harder drinker than ever before.

Он пил с яростью, с бешенством, беспросыпно.

He no longer drank cautiously, prudently, but imprudently and recklessly.

Вскоре по всей округе распространился слух, что Легри заболел, затем - что Легри при смерти.

There were reports around the country, soon after that he was sick and dying.

Его невоздержанность привела к страшной болезни.

Excess had brought on that frightful disease that seems to throw the lurid shadows of a coming retribution back into the present life.

Никто не в силах был глядеть на его предсмертную агонию: он кричал, плакал, ругался. От рассказов о том, что ему мерещилось, кровь застывала в жилах. У его ложа стояла фигура женщины и неумолимо твердила:

None could bear the horrors of that sick room, when he raved and screamed, and spoke of sights which almost stopped the blood of those who heard him; and, at his dying bed, stood a stern, white, inexorable figure, saying,

"Идем! Идем! Идем!"

"Come! come! come!"

По странной случайности, в ту ночь, когда видение явилось ему в последний раз, утром все двери дома оказались широко раскрытыми. Кое-кто из негров утверждал, что они видели, как между деревьями аллеи скользили две женские фигуры, укутанные в белое, и что они скрылись в направлении большой дороги.

By a singular coincidence, on the very night that this vision appeared to Legree, the house-door was found open in the morning, and some of the negroes had seen two white figures gliding down the avenue towards the high-road.

Всходило солнце. Касси и Эмелина остановились на поросшем деревьями холме вблизи города.

It was near sunrise when Cassy and Emmeline paused, for a moment, in a little knot of trees near the town.

Касси, по обычаю испанских креолок, была вся в черном.

Cassy was dressed after the manner of the Creole Spanish ladies,-wholly in black.

Маленькая шляпка и густая черная вуаль полностью скрывали ее лицо.

A small black bonnet on her head, covered by a veil thick with embroidery, concealed her face.

Обдумывая план побега, она заранее распределила роли: она разыграет госпожу, а Эмелина служанку.

It had been agreed that, in their escape, she was to personate the character of a Creole lady, and Emmeline that of her servant.

Остатки некогда роскошного гардероба и то, что сохранилось из ее драгоценностей, позволяли ей одеться в соответствии со взятой на себя ролью.

Brought up, from early life, in connection with the highest society, the language, movements and air of Cassy, were all in agreement with this idea; and she had still enough remaining with her, of a once splendid wardrobe, and sets of jewels, to enable her to personate the thing to advantage.

Беглянки остановились в пригородной гостинице. Там Касси приобрела чемодан и наняла человека, который нес его за нею.

She stopped in the outskirts of the town, where she had noticed trunks for sale, and purchased a handsome one. This she requested the man to send along with her.

В городе она наняла еще носильщика, который вместе с Эмелиной нес ее покупки. Все принимали ее за путешествующую аристократку.

And, accordingly, thus escorted by a boy wheeling her trunk, and Emmeline behind her, carrying her carpet-bag and sundry bundles, she made her appearance at the small tavern, like a lady of consideration.

Первый, кого она встретила в городской гостинице, был Джордж Шельби, ожидавший здесь парохода.

The first person that struck her, after her arrival, was George Shelby, who was staying there, awaiting the next boat.

Касси с чердака в доме Легри успела разглядеть молодого человека. Она видела, как он увез тело Тома, и была незримой свидетельницей столкновения между Джорджем и Легри.

Cassy had remarked the young man from her loophole in the garret, and seen him bear away the body of Tom, and observed with secret exultation, his rencontre with Legree.

Касси слышала все, что говорили о нем негры, она знала, кто он такой и какое отношение имел к Тому.

Subsequently she had gathered, from the conversations she had overheard among the negroes, as she glided about in her ghostly disguise, after nightfall, who he was, and in what relation he stood to Tom.

Узнав, что он, так же как она, ждет парохода, Касси сразу почувствовала себя как-то увереннее.

She, therefore, felt an immediate accession of confidence, when she found that he was, like herself, awaiting the next boat.

Внешний вид, поведение Касси, ее речь и деньги, которыми она сорила, исключали возможность подозрений, которые могли бы возникнуть у служащих гостиницы.

Cassy's air and manner, address, and evident command of money, prevented any rising disposition to suspicion in the hotel.

Разве придет в голову подозревать щедрого постояльца? Щедрость - это основное! Касси это знала, и кошелек ее всегда был раскрыт для вознаграждения за маленькие услуги.

People never inquire too closely into those who are fair on the main point, of paying well,-a thing which Cassy had foreseen when she provided herself with money.

К вечеру пришел пароход. Джордж Шельби предложил Касси опереться на его руку. Он любезно проводил ее на пароход и позаботился, чтобы ей была отведена удобная каюта.

In the edge of the evening, a boat was heard coming along, and George Shelby handed Cassy aboard, with the politeness which comes naturally to every Kentuckian, and exerted himself to provide her with a good state-room.

Сославшись на нездоровье, Касси пролежала в постели все время, пока они плыли по Красной реке. За нею преданно ухаживала и неотлучно находилась при ней молоденькая горничная.

Cassy kept her room and bed, on pretext of illness, during the whole time they were on Red River; and was waited on, with obsequious devotion, by her attendant.

Когда они добрались до Миссисипи, Джордж, узнав, что незнакомка, так же как и он, собирается ехать дальше, предложил достать для нее каюту на том самом пароходе, на который должен был пересесть и он. Следуя порывам своего доброго сердца, он преисполнился сочувствия к ее слабому здоровью и окружил Касси заботой и вниманием.

When they arrived at the Mississippi river, George, having learned that the course of the strange lady was upward, like his own, proposed to take a state-room for her on the same boat with himself,-good-naturedly compassionating her feeble health, and desirous to do what he could to assist her.

Итак, наши три путешественника находятся на борту прекрасного парохода "Цинциннати", и могучая сила пара уносит их вверх по реке.

Behold, therefore, the whole party safely transferred to the good steamer Cincinnati, and sweeping up the river under a powerful head of steam.

Здоровье Касси восстанавливалось, время от времени она стала выходить на палубу подышать воздухом. Пассажиры говорили о ней как о женщине, которая в молодости была, вероятно, изумительно красива.

Cassy's health was much better. She sat upon the guards, came to the table, and was remarked upon in the boat as a lady that must have been very handsome.

С первой минуты, как только Джордж увидел ее лицо, его поразило какое-то смутное и неуловимое сходство с кем-то хорошо ему знакомым. Но он не мог вспомнить, с кем именно. Такое ощущение хоть раз в жизни приходилось переживать каждому из нас.

From the moment that George got the first glimpse of her face, he was troubled with one of those fleeting and indefinite likenesses, which almost every body can remember, and has been, at times, perplexed with.

Он не мог отвести от нее глаз и упорно следил за нею.

He could not keep himself from looking at her, and watching her perpetually.

Будь то за столом или когда она сидела у дверей своей каюты, она постоянно, лишь только поднимала глаза, встречала взгляд юноши, устремленный на нее. Правда, всякий раз он поспешно отворачивался, видя, что такая настойчивость ей неприятна.

At table, or sitting at her state-room door, still she would encounter the young man's eyes fixed on her, and politely withdrawn, when she showed, by her countenance, that she was sensible to the observation.

Касси делалось не по себе: она подумала, что Джордж что-то заподозрил, и решила наконец положиться на его благородство и рассказать ему все о себе и Эмелине.

Cassy became uneasy. She began to think that he suspected something; and finally resolved to throw herself entirely on his generosity, and intrusted him with her whole history.

Джордж не мог не загореться самой горячей симпатией к человеку, которому удалось вырваться из лап Легри. Он не мог спокойно вспоминать эту плантацию, хладнокровно говорить о ней. Со свойственной его возрасту пылкостью, не задумываясь о последствиях, он обещал ей сделать все, что в его силах, чтобы спасти их.

George was heartily disposed to sympathize with any one who had escaped from Legree's plantation,-a place that he could not remember or speak of with patience,-and, with the courageous disregard of consequences which is characteristic of his age and state, he assured her that he would do all in his power to protect and bring them through.

Каюта, находившаяся рядом с каютой Касси, была занята француженкой - некоей мадам де Ту. Она ехала в сопровождении своей очаровательной маленькой дочки, которой едва исполнилось двенадцать лет.

The next state-room to Cassy's was occupied by a French lady, named De Thoux, who was accompanied by a fine little daughter, a child of some twelve summers.

Дама, узнав, что Джордж родом из Кентукки, пожелала завязать с ним знакомство. Осуществить это ей помогла ее прелестная веселая девочка, развлекавшая пассажиров во время скучного двухнедельного путешествия.

This lady, having gathered, from George's conversation, that he was from Kentucky, seemed evidently disposed to cultivate his acquaintance; in which design she was seconded by the graces of her little girl, who was about as pretty a plaything as ever diverted the weariness of a fortnight's trip on a steamboat.

Джордж часто усаживался у дверей каюты мадам де Ту, и Касси могла слышать их разговор.

George's chair was often placed at her state-room door; and Cassy, as she sat upon the guards, could hear their conversation.

Мадам де Ту интересовалась всеми мельчайшими подробностями жизни в Кентукки, где она, по ее словам, жила в раннем детстве.

Madame de Thoux was very minute in her inquiries as to Kentucky, where she said she had resided in a former period of her life.

Джордж был поражен, узнав, что она жила по соседству с ним. Не менее удивило его и то, что она, по-видимому, была хорошо знакома и с людьми, и с условиями жизни в этих краях.

George discovered, to his surprise, that her former residence must have been in his own vicinity; and her inquiries showed a knowledge of people and things in his vicinity, that was perfectly surprising to him.

- Знаете ли вы, - спросила однажды мадам де Ту, -человека по фамилии Гаррис?

"Do you know," said Madame de Thoux to him, one day, "of any man, in your neighborhood, of the name of Harris?"

У него была ферма где-то поблизости от вас. -Да, есть такой негодяй, и живет он недалеко.

"There is an old fellow, of that name, lives not far from my father's place," said George.

Но наша семья никогда не поддерживала с ним отношений.

"We never have had much intercourse with him, though."

- Если не ошибаюсь, это богатый рабовладелец? Мадам де Ту, задавая этот вопрос, проявила более горячий интерес, чем сама хотела бы показать.

"He is a large slave-owner, I believe," said Madame de Thoux, with a manner which seemed to betray more interest than she was exactly willing to show.

- Да, - с удивлением ответил Джордж.

"He is," said George, looking rather surprised at her manner.

- Тогда вы можете... вы должны знать, был ли среди его рабов мулат по имени Джордж?

"Did you ever know of his having-perhaps, you may have heard of his having a mulatto boy, named George?"

- Да, конечно, Джордж Гаррис... Я его хорошо знаю. Он женился на одной из невольниц моей матери... Он бежал в Канаду.

"O, certainly,-George Harris,-I know him well; he married a servant of my mother's, but has escaped, now, to Canada."

- Бежал? - воскликнула мадам де Ту. - Бежал?

"He has?" said Madame de Thoux, quickly.

Благодарю тебя, господи!

"Thank God!"

Во взгляде Джорджа как бы мелькнул вопрос, но он промолчал.

George looked a surprised inquiry, but said nothing.

Мадам де Ту оперлась головой на руку, и слезы хлынули из ее глаз.

Madame de Thoux leaned her head on her hand, and burst into tears.

- Джордж Гаррис - мой брат, - проговорила она.

"He is my brother," she said.

- Неужели? - с величайшим удивлением воскликнул Джордж.

"Madame!" said George, with a strong accent of surprise.

- Да, - ответила мадам де Ту, подняв голову и вытирая глаза, - да, мистер Шельби, Джордж Гаррис - мой брат.

"Yes," said Madame de Thoux, lifting her head, proudly, and wiping her tears, "Mr. Shelby, George Harris is my brother!"

- Неужели? - повторил Джордж, чуть отодвинув свой стул, чтобы лучше разглядеть лицо собеседницы.

"I am perfectly astonished," said George, pushing back his chair a pace or two, and looking at Madame de Thoux.

- Меня продали еще ребенком и отправили на Юг, где впоследствии я попала к доброму человеку.

"I was sold to the South when he was a boy," said she. "I was bought by a good and generous man.

Он увез меня в Западную Индию, освободил и женился на мне.

He took me with him to the West Indies, set me free, and married me.

Недавно он умер... Я ехала в Кентукки, намереваясь разыскать брата и выкупить его.

It is but lately that he died; and I was going up to Kentucky, to see if I could find and redeem my brother."

- Я слышал, как он рассказывал о своей сестре, -сказал Джордж. - Ее звали Эмилия...

"I heard him speak of a sister Emily, that was sold South," said George.

- Это я... Но прошу вас, скажите, мой брат... какой он?

"Yes, indeed! I am the one," said Madame de Thoux;-"tell me what sort of a-"

- Он дельный человек, человек высоких душевных качеств.

"A very fine young man," said George, "notwithstanding the curse of slavery that lay on him.

Умный, честный, благородный.

He sustained a first rate character, both for intelligence and principle.

Я хорошо знаю его.

I know, you see," he said; "because he married in our family."

- А какова его жена?

"What sort of a girl?" said Madame de Thoux, eagerly.

- Настоящее сокровище! Красавица, умница, приветливая.

"A treasure," said George; "a beautiful, intelligent, amiable girl. Very pious.

Ее воспитала моя мать.

My mother had brought her up, and trained her as carefully, almost, as a daughter.

Она умеет читать, писать, вышивает, к тому же прелестно поет.

She could read and write, embroider and sew, beautifully; and was a beautiful singer."

- Она родилась у вас в доме?

"Was she born in your house?" said Madame de Thoux.

- Нет, отец мой купил ее во время одной из своих поездок в Новый Орлеан и привез в подарок моей матери.

"No. Father bought her once, in one of his trips to New Orleans, and brought her up as a present to mother.

Ей было тогда лет восемь или девять.

She was about eight or nine years old, then.

Отец ни за что не хотел сказать, сколько заплатил за нее, но недавно, разбирая его бумаги, мы нашли акт продажи.

Father would never tell mother what he gave for her; but, the other day, in looking over his old papers, we came across the bill of sale.

Сумма неслыханная, но девочка была так хороша собой!

He paid an extravagant sum for her, to be sure. I suppose, on account of her extraordinary beauty."

Джордж сидел спиной к Касси. Он не видел, с каким напряжением она ловила все подробности его рассказа.

George sat with his back to Cassy, and did not see the absorbed expression of her countenance, as he was giving these details.

Но только сейчас, когда он сказал о красоте девочки, Касси вдруг коснулась его руки. -Имя! Знаете ли вы имя продавца? - прошептала она, страшно побледнев от волнения.

At this point in the story, she touched his arm, and, with a face perfectly white with interest, said, "Do you know the names of the people he bought her of?"

- Саймонс, если не ошибаюсь... Мне кажется, этим именем подписан акт о продаже.

"A man of the name of Simmons, I think, was the principal in the transaction. At least, I think that was the name on the bill of sale."

- Боже! Касси без чувств рухнула на пол.

"O, my God!" said Cassy, and fell insensible on the floor of the cabin.

Джордж и мадам де Ту бросились к ней.

George was wide awake now, and so was Madame de Thoux.

Они проявили обычное при таких обстоятельствах беспокойство, но ни тот, ни другая не догадывались о причинах случившегося. Джордж от избытка усердия опрокинул кувшин с водой и разбил две вазы.

Though neither of them could conjecture what was the cause of Cassy's fainting, still they made all the tumult which is proper in such cases;-George upsetting a wash-pitcher, and breaking two tumblers, in the warmth of his humanity; and various ladies in the cabin, hearing that somebody had fainted, crowded the state-room door, and kept out all the air they possibly could, so that, on the whole, everything was done that could be expected.

Бедная Касси, придя в себя, повернулась к стене и долго рыдала, как ребенок. Вы, матери, читающие эти строки, вы, вероятно, легче всего угадаете, каковы были ее мысли!

Poor Cassy! when she recovered, turned her face to the wall, and wept and sobbed like a child,-perhaps, mother, you can tell what she was thinking of!

А может быть, и не угадаете... Но в эту минуту она почувствовала, что судьба наконец сжалилась над нею и ей суждено увидеть свою дочь. В самом деле, месяц спустя... Но не будем предвосхищать событий.

Perhaps you cannot,-but she felt as sure, in that hour, that God had had mercy on her, and that she should see her daughter,-as she did, months afterwards,-when-but we anticipate.

Глава XLIII

CHAPTER XLIII

Месяц спустя

Results

Остальное рассказать недолго.

The rest of our story is soon told.

Джорджа Шельби страшно увлекла романтическая окраска происшедшего. К тому же он от природы был отзывчив и добр. Он доставил Касси акт, на основании которого Элиза ребенком перешла в собственность семьи Шельби. Дата, имя - все совпадало. Уже не могло быть сомнений в том, что речь идет о ее ребенке.

George Shelby, interested, as any other young man might be, by the romance of the incident, no less than by feelings of humanity, was at the pains to send to Cassy the bill of sale of Eliza; whose date and name all corresponded with her own knowledge of facts, and felt no doubt upon her mind as to the identity of her child.

Единственное, что оставалось сделать, - это разыскать след беглецов.

It remained now only for her to trace out the path of the fugitives.

Касси и мадам де Ту, с которой ее объединило сходство их судьбы, немедленно отправились в Канаду и посетили все поселки, где обычно находили приют те, кому удавалось перебраться через границу.

Madame de Thoux and she, thus drawn together by the singular coincidence of their fortunes, proceeded immediately to Canada, and began a tour of inquiry among the stations, where the numerous fugitives from slavery are located.

В Амхертсберге они разыскали миссионера, который приютил у себя Элизу и Джорджа сразу после их прибытия. Благодаря его указаниям им удалось проследить путь беглецов до Монреаля[28 - Монреаль - большой город в Канаде.].

At Amherstberg they found the missionary with whom George and Eliza had taken shelter, on their first arrival in Canada; and through him were enabled to trace the family to Montreal.

Вот уже пять лет, как Джордж и Элиза свободны.

George and Eliza had now been five years free.

Джордж постоянно работает в мастерской одного почтенного механика, и заработка его вполне хватает на безбедное существование его семьи, которая сейчас еще увеличилась благодаря появлению на свет маленькой дочки.

George had found constant occupation in the shop of a worthy machinist, where he had been earning a competent support for his family, which, in the mean time, had been increased by the addition of another daughter.

Генри - чудесный мальчик. Он уже ходит в школу и делает большие успехи.

Little Harry-a fine bright boy-had been put to a good school, and was making rapid proficiency in knowledge.

Почтенный миссионер из Амхертсберга был так заинтересован успехами поисков, что, уступив просьбам Касси и мадам де Ту, согласился сопровождать их до Монреаля. И вот мы находимся в прелестном домике, расположенном в пригороде Монреаля. Вечереет.

The worthy pastor of the station, in Amherstberg, where George had first landed, was so much interested in the statements of Madame de Thoux and Cassy, that he yielded to the solicitations of the former, to accompany them to Montreal, in their search,-she bearing all the expense of the expedition. The scene now changes to a small, neat tenement, in the outskirts of Montreal; the time, evening.

В очаге пылает огонь. Стол накрыт к вечернему чаю. Скатерть сверкает белизной.

A cheerful fire blazes on the hearth; a tea-table, covered with a snowy cloth, stands prepared for the evening meal.

В противоположном углу комнаты виднеется другой стол, покрытый зеленым сукном. На нем письменные принадлежности, тут и перья и бумага. Над столом полка с маленькой библиотечкой хорошо подобранных книг.

In one corner of the room was a table covered with a green cloth, where was an open writing-desk, pens, paper, and over it a shelf of well-selected books.

Этот уголок заменяет Джорджу кабинет.

This was George's study.

Жажда знаний, заставившая Джорджа в той тяжелой обстановке, в которой протекало его детство, стремиться проникнуть в тайну чтения и письма, эта жажда и теперь заставляет его беспрерывно учиться.

The same zeal for self-improvement, which led him to steal the much coveted arts of reading and writing, amid all the toil and discouragements of his early life, still led him to devote all his leisure time to self-cultivation. At this present time, he is seated at the table, making notes from a volume of the family library he has been reading.

- Джордж, довольно, брось книги, поболтай со мной, пока я приготовлю все к чаю, - говорит Элиза. - Ведь целый день тебя не было дома... Да ну же!

"Come, George," says Eliza, "you've been gone all day. Do put down that book, and let's talk, while I'm getting tea,-do."

Малютка Элиза, желая помочь матери, попыталась вырвать из рук отца книжку и вскарабкаться к нему на колени.

And little Eliza seconds the effort, by toddling up to her father, and trying to pull the book out of his hand, and install herself on his knee as a substitute.

- Маленькая фея! - проговорил Джордж. Он сдался. Что же делать нежному отцу и мужу в подобном случае!

"O, you little witch!" says George, yielding, as, in such circumstances, man always must.

- Вот и хорошо! - одобрительно заметила Элиза, отрезая ломоть хлеба.

"That's right," says Eliza, as she begins to cut a loaf of bread.

Элиза уже не выглядит такой юной, какой мы знали ее в доме Шельби. Она немного пополнела, строже стала прическа. Но она кажется такой счастливой, такой удовлетворенной своей жизнью...

A little older she looks; her form a little fuller; her air more matronly than of yore; but evidently contented and happy as woman need be.

- Генри, мой мальчик, как ты сегодня решил задачу? - спрашивает Джордж, положив руку на голову сына.

"Harry, my boy, how did you come on in that sum, today?" says George, as he laid his hand on his son's head. Harry has lost his long curls; but he can never lose those eyes and eyelashes, and that fine, bold brow, that flushes with triumph, as he answers,

- Я решил ее сам, мне никто не помогал!

"I did it, every bit of it, myself, father; and nobody helped me!"

У Генри уже нет длинных локонов, но большие глаза все так же хороши. - Молодец! - говорит Джордж. - Учись, учись, мой сын.

"That's right," says his father; "depend on yourself, my son.

Ты счастливее, чем был в твои годы твой отец...

You have a better chance than ever your poor father had."

В эту минуту в дверь постучались. Элиза пошла открывать.

At this moment, there is a rap at the door; and Eliza goes and opens it.

Радостный возглас: "Неужели вы?!" - привлек внимание Джорджа. Доброго пастора из Амхертсберга встречают приветливо и ласково.

The delighted-"Why! this you?"-calls up her husband; and the good pastor of Amherstberg is welcomed.

Его сопровождают две женщины. Элиза приглашает их сесть.

There are two more women with him, and Eliza asks them to sit down.

Нужно признаться, что добрый старик заранее продумал, как должна произойти эта встреча. По дороге он наставлял обеих женщин, как им следует вести себя.

Now, if the truth must be told, the honest pastor had arranged a little programme, according to which this affair was to develop itself; and, on the way up, all had very cautiously and prudently exhorted each other not to let things out, except according to previous arrangement.

Каково же было его огорчение, когда, усадив обеих женщин, достав платок и собираясь утереть губы и дать волю своему красноречию, он увидел, как мадам де Ту, нарушив все его указания, неожиданно бросилась обнимать Джорджа, не переставая при этом твердить:

What was the good man's consternation, therefore, just as he had motioned to the ladies to be seated, and was taking out his pocket-handkerchief to wipe his mouth, so as to proceed to his introductory speech in good order, when Madame de Thoux upset the whole plan, by throwing her arms around George's neck, and letting all out at once, by saying,

- Джордж! Ты не узнаешь меня?

"O, George! don't you know me?

Твоя сестра, я твоя сестра Эмилия!

I'm your sister Emily."

Касси, наоборот, сидела внешне спокойная. Но внезапно она увидела маленькую Элизу - это была точная копия ее маленькой Элизы: лицо, манера держаться, каждая черточка, каждый локон... И крошечная девочка так пристально глядела на нее. Касси не могла совладать с собой: она схватила ее в объятия и, прижимая к сердцу, воскликнула:

Cassy had seated herself more composedly, and would have carried on her part very well, had not little Eliza suddenly appeared before her in exact shape and form, every outline and curl, just as her daughter was when she saw her last. The little thing peered up in her face; and Cassy caught her up in her arms, pressed her to her bosom, saying, what, at the moment she really believed,

- Крошка дорогая моя!

"Darling, I'm your mother!"

Да, действительно, трудно было следовать плану старого джентльмена. Все же ему удалось всех успокоить и произнести краткую речь, подготовленную им заранее. Он произнес ее с таким чувством, что все всплакнули. Слез было достаточно, чтобы вполне удовлетворить оратора.

In fact, it was a troublesome matter to do up exactly in proper order; but the good pastor, at last, succeeded in getting everybody quiet, and delivering the speech with which he had intended to open the exercises; and in which, at last, he succeeded so well, that his whole audience were sobbing about him in a manner that ought to satisfy any orator, ancient or modern. They knelt together, and the good man prayed,-for there are some feelings so agitated and tumultuous, that they can find rest only by being poured into the bosom of Almighty love,-and then, rising up, the new-found family embraced each other, with a holy trust in Him, who from such peril and dangers, and by such unknown ways, had brought them together.

В записях миссионеров, сталкивавшихся с беглецами, нашедшими приют в Канаде, нередко можно найти рассказы, кажущиеся более невероятными, чем любой вымысел.

The note-book of a missionary, among the Canadian fugitives, contains truth stranger than fiction.

Может ли быть иначе, пока существует система рабства, раздробляющая семьи и разбрасывающая отдельных членов ее, как осенний ветер разбрасывает и рассеивает пожелтевшие листья?

How can it be otherwise, when a system prevails which whirls families and scatters their members, as the wind whirls and scatters the leaves of autumn?

На канадском берегу, дающем приют несчастным, спасшимся от рабства, нередко с безмерной радостью собираются близкие, потерявшие всякую надежду на свидание и горько оплакивавшие друг друга.

These shores of refuge, like the eternal shore, often unite again, in glad communion, hearts that for long years have mourned each other as lost.

Трудно подыскать слова, чтобы описать трогательный прием, который оказывают прибывшие сюда ранее каждому новому беглецу. От него надеются узнать хоть что-нибудь о судьбе матери, сестры, отца или ребенка, которых ушедшие потеряли из виду во мраке рабства. Беглецы нередко совершают героические поступки, далеко оставляющие за собой все созданное фантазией писателя и поэта.

And affecting beyond expression is the earnestness with which every new arrival among them is met, if, perchance, it may bring tidings of mother, sister, child or wife, still lost to view in the shadows of slavery.

Известно немало случаев, когда, рискуя жизнью, не страшась мучений и пыток, они пускались в обратный путь, через все ужасы, которыми грозил им проклятый край, ради того, чтобы попытаться вывезти оттуда мать, сестру или жену.

Deeds of heroism are wrought here more than those of romance, when defying torture, and braving death itself, the fugitive voluntarily threads his way back to the terrors and perils of that dark land, that he may bring out his sister, or mother, or wife.

Один молодой человек (историю эту рассказал нам старик миссионер) был дважды пойман, подвергся самым ужасающим пыткам и снова бежал. В письме, показанном нам, он сообщал друзьям, что намеревается в третий раз сделать попытку пробраться назад, чтобы освободить свою сестру.

One young man, of whom a missionary has told us, twice re-captured, and suffering shameful stripes for his heroism, had escaped again; and, in a letter which we heard read, tells his friends that he is going back a third time, that he may, at last, bring away his sister. My good sir, is this man a hero, or a criminal? Would not you do as much for your sister? And can you blame him?

Но вернемся к нашим друзьям. Прошло несколько дней, но какая перемена произошла со всеми героями нашего повествования! Вот они сидят все вместе за семейным столом, радостные и счастливые. Только Касси иногда с такой страстностью прижимает к себе маленькую Элизу, сидящую у нее на коленях, словно боясь, что ее могут у нее отнять, что девочка с удивлением поднимает на бабушку глаза.

But, to return to our friends, whom we left wiping their eyes, and recovering themselves from too great and sudden a joy. They are now seated around the social board, and are getting decidedly companionable; only that Cassy, who keeps little Eliza on her lap, occasionally squeezes the little thing, in a manner that rather astonishes her, and obstinately refuses to have her mouth stuffed with cake to the extent the little one desires,-alleging, what the child rather wonders at, that she has got something better than cake, and doesn't want it.

За эти два-три дня Касси словно переродилась. Даже нашему читателю было бы трудно ее узнать: мрачное отчаяние в полубезумных глазах уступило место спокойной уверенности.

And, indeed, in two or three days, such a change has passed over Cassy, that our readers would scarcely know her. The despairing, haggard expression of her face had given way to one of gentle trust.

Она целиком окунулась в лоно семьи.

She seemed to sink, at once, into the bosom of the family, and take the little ones into her heart, as something for which it long had waited. Indeed, her love seemed to flow more naturally to the little Eliza than to her own daughter; for she was the exact image and body of the child whom she had lost. The little one was a flowery bond between mother and daughter, through whom grew up acquaintanceship and affection. Eliza's steady, consistent piety, regulated by the constant reading of the sacred word, made her a proper guide for the shattered and wearied mind of her mother. Cassy yielded at once, and with her whole soul, to every good influence, and became a devout and tender Christian.

Мадам де Ту ознакомила Джорджа со своими делами: после смерти мужа она стала обладательницей значительного состояния и великодушно предложила поделиться им со своими родными.

After a day or two, Madame de Thoux told her brother more particularly of her affairs. The death of her husband had left her an ample fortune, which she generously offered to share with the family.

Когда она спросила Джорджа, что могла бы она сделать для него на эти деньги, он ответил:

When she asked George what way she could best apply it for him, he answered,

- Помоги мне, Эмили, получить образование. С детских лет это было самым горячим моим желанием.

"Give me an education, Emily; that has always been my heart's desire.

Дальше я уж пробьюсь сам.

Then, I can do all the rest."

Обсудив все хорошенько, семья решила на несколько лет уехать во Францию. Они увезли с собой и Эмелину.

On mature deliberation, it was decided that the whole family should go, for some years, to France; whither they sailed, carrying Emmeline with them.

В пути она очаровала своей красотой первого помощника капитана парохода, на котором они плыли, и вскоре после прибытия в порт стала его женой.

The good looks of the latter won the affection of the first mate of the vessel; and, shortly after entering the port, she became his wife.

Джордж за четыре года прослушал курс одного из французских университетов. Быстрые успехи свидетельствовали о его блестящих способностях.

George remained four years at a French university, and, applying himself with an unintermitted zeal, obtained a very thorough education.

Политические волнения, возникшие во Франции, заставили семью вернуться в Америку. Пробыв в Америке всего несколько недель, Джордж с семьей сел на пароход, отправлявшийся в Африку. Его, как он писал одному из своих друзей, не прельщала мысль прослыть американцем благодаря светлому цвету своей кожи. "Я не жду ничего хорошего от Америки..." - писал он дальше.

Political troubles in France, at last, led the family again to seek an asylum in this country. George's feelings and views, as an educated man, may be best expressed in a letter to one of his friends. "I feel somewhat at a loss, as to my future course. True, as you have said to me, I might mingle in the circles of the whites, in this country, my shade of color is so slight, and that of my wife and family scarce perceptible. Well, perhaps, on sufferance, I might. But, to tell you the truth, I have no wish to. "My sympathies are not for my father's race, but for my mother's. To him I was no more than a fine dog or horse: to my poor heart-broken mother I was a child; and, though I never saw her, after the cruel sale that separated us, till she died, yet I know she always loved me dearly. I know it by my own heart. When I think of all she suffered, of my own early sufferings, of the distresses and struggles of my heroic wife, of my sister, sold in the New Orleans slave-market,-though I hope to have no unchristian sentiments, yet I may be excused for saying, I have no wish to pass for an American, or to identify myself with them. "It is with the oppressed, enslaved African race that I cast in my lot; and, if I wished anything, I would wish myself two shades darker, rather than one lighter. "The desire and yearning of my soul is for an African nationality. I want a people that shall have a tangible, separate existence of its own; and where am I to look for it? Not in Hayti; for in Hayti they had nothing to start with. A stream cannot rise above its fountain. The race that formed the character of the Haytiens was a worn-out, effeminate one; and, of course, the subject race will be centuries in rising to anything. "Where, then, shall I look? On the shores of Africa I see a republic,-a republic formed of picked men, who, by energy and self-educating force, have, in many cases, individually, raised themselves above a condition of slavery. Having gone through a preparatory stage of feebleness, this republic has, at last, become an acknowledged nation on the face of the earth,-acknowledged by both France and England. There it is my wish to go, and find myself a people. "I am aware, now, that I shall have you all against me; but, before you strike, hear me. During my stay in France, I have followed up, with intense interest, the history of my people in America. I have noted the struggle between abolitionist and colonizationist, and have received some impressions, as a distant spectator, which could never have occurred to me as a participator. "I grant that this Liberia may have subserved all sorts of purposes, by being played off, in the hands of our oppressors, against us. Doubtless the scheme may have been used, in unjustifiable ways, as a means of retarding our emancipation. But the question to me is, Is there not a God above all man's schemes? May He not have over-ruled their

Нам кажется, что мы еще услышим об этом смелом и мужественном человеке, который, несомненно, заставит говорить о себе.

designs, and founded for us a nation by them? "In these days, a nation is born in a day. A nation starts, now, with all the great problems of republican life and civilization wrought out to its hand;-it has not to discover, but only to apply. Let us, then, all take hold together, with all our might, and see what we can do with this new enterprise, and the whole splendid continent of Africa opens before us and our children. Our nation shall roll the tide of civilization and Christianity along its shores, and plant there mighty republics, that, growing with the rapidity of tropical vegetation, shall be for all coming ages. "Do you say that I am deserting my enslaved brethren? I think not. If I forget them one hour, one moment of my life, so may God forget me! But, what can I do for them, here? Can I break their chains? No, not as an individual; but, let me go and form part of a nation, which shall have a voice in the councils of nations, and then we can speak. A nation has a right to argue, remonstrate, implore, and present the cause of its race,-which an individual has not. "If Europe ever becomes a grand council of free nations,-as I trust in God it will,-if, there, serfdom, and all unjust and oppressive social inequalities, are done away; and if they, as France and England have done, acknowledge our position,-then, in the great congress of nations, we will make our appeal, and present the cause of our enslaved and suffering race; and it cannot be that free, enlightened America will not then desire to wipe from her escutcheon that bar sinister which disgraces her among nations, and is as truly a curse to her as to the enslaved. "But, you will tell me, our race have equal rights to mingle in the American republic as the Irishman, the German, the Swede. Granted, they have. We ought to be free to meet and mingle,-to rise by our individual worth, without any consideration of caste or color; and they who deny us this right are false to their own professed principles of human equality. We ought, in particular, to be allowed here. We have more than the rights of common men;-we have the claim of an injured race for reparation. But, then, I do not want it; I want a country, a nation, of my own. I think that the African race has peculiarities, yet to be unfolded in the light of civilization and Christianity, which, if not the same with those of the Anglo-Saxon, may prove to be, morally, of even a higher type. "To the

Anglo-Saxon race has been intrusted the destinies of the world, during its pioneer period of struggle and conflict. To that mission its stern, inflexible, energetic elements, were well adapted; but, as a Christian, I look for another era to arise. On its borders I trust we stand; and the throes that now convulse the nations are, to my hope, but the birth-pangs of an hour of universal peace and brotherhood. "I trust that the development of Africa is to be essentially a Christian one. If not a dominant

and commanding race, they are, at least, an affectionate, magnanimous, and forgiving one. Having been called in the furnace of injustice and oppression, they have need to bind closer to their hearts that sublime doctrine of love and forgiveness, through which alone they are to conquer, which it is to be their mission to spread over the continent of Africa. "In myself, I confess, I am feeble for this,-full half the blood in my veins is the hot and hasty Saxon; but I have an eloquent preacher of the Gospel ever by my side, in the person of my beautiful wife. When I wander, her gentler spirit ever restores me, and keeps before my eyes the Christian calling and mission of our race. As a Christian patriot, as a teacher of Christianity, I go to my country,-my chosen, my glorious Africa!-and to her, in my heart, I sometimes apply those splendid words of prophecy: 'Whereas thou hast been forsaken and hated, so that no man went through thee; I will make thee an eternal excellence, a joy of many generations!' "You will call me an enthusiast: you will tell me that I have not well considered what I am undertaking. But I have considered, and counted the cost. I go to Liberia, not as an Elysium of romance, but as to a field of work. I expect to work with both hands,-to work hard; to work against all sorts of difficulties and discouragements; and to work till I die. This is what I go for; and in this I am quite sure I shall not be disappointed. "Whatever you may think of my determination, do not divorce me from your confidence; and think that, in whatever I do, I act with a heart wholly given to my people. "GEORGE HARRIS." George, with his wife, children, sister and mother, embarked for Africa, some few weeks after.

If we are not mistaken, the world will yet hear from him there.

Об остальных действующих лицах нашего повествования нам больше нечего рассказать. Впрочем, еще несколько слов о мисс Офелии и Топси, а затем мы всю прощальную главу посвятим Джорджу Шельби.

Of our other characters we have nothing very particular to write, except a word relating to Miss Ophelia and Topsy, and a farewell chapter, which we shall dedicate to George Shelby.

Мисс Офелия увезла Топси с собой в Вермонт. Ее друзья и родные в первую минуту решили, что маленькая негритянка была столь же странным, сколь и лишним добавлением к штату их дома, и без того достаточно хорошо обслуживаемого. Но Топси очень быстро завоевала расположение не только всей семьи, но и ближайших соседей.

Miss Ophelia took Topsy home to Vermont with her, much to the surprise of the grave deliberative body whom a New Englander recognizes under the term "Our folks." "Our folks," at first, thought it an odd and unnecessary addition to their well-trained domestic establishment; but, so thoroughly efficient was Miss Ophelia in her conscientious endeavor to do her duty by her ?l?ve, that the child rapidly grew in grace and in favor with the family and neighborhood.

Когда она выросла, ее деятельный ум, энергия и живость, делавшие ее в детстве таким непоседливым озорным ребенком, нашли себе благородное применение: она занялась обучением и воспитанием детей своего народа.

At the age of womanhood, she was, by her own request, baptized, and became a member of the Christian church in the place; and showed so much intelligence, activity and zeal, and desire to do good in the world, that she was at last recommended, and approved as a missionary to one of the stations in Africa; and we have heard that the same activity and ingenuity which, when a child, made her so multiform and restless in her developments, is now employed, in a safer and wholesomer manner, in teaching the children of her own country.

Возможно, что некоторые читатели будут рады узнать, что госпоже де Ту после долгих поисков удалось напасть на след сына Касси.

P.S.-It will be a satisfaction to some mother, also, to state, that some inquiries, which were set on foot by Madame de Thoux, have resulted recently in the discovery of Cassy's son.

Это был высокий, стройный и очень энергичный человек. Как выяснилось, ему удалось бежать несколькими годами раньше матери. Он нашел приют на Севере у добрых и отзывчивых людей, постаравшихся дать ему образование.

Being a young man of energy, he had escaped, some years before his mother, and been received and educated by friends of the oppressed in the north.

В ближайшем будущем он собирается последовать за своими родными в Африку.

He will soon follow his family to Africa.

Глава XLIV

CHAPTER XLIV

Освободитель

The Liberator

Джордж Шельби только коротко сообщил матери о дне своего предполагаемого возвращения.

George Shelby had written to his mother merely a line, stating the day that she might expect him home.

У него не хватило мужества рассказать ей в письме о страшной сцене смерти, свидетелем которой он был.

Of the death scene of his old friend he had not the heart to write.

Несколько раз брался он за перо, но даже при одном воспоминании у него захватывало дух. Каждый раз он в конце концов рвал в клочья начатое письмо и выбегал на улицу, ища успокоения.

He had tried several times, and only succeeded in half choking himself; and invariably finished by tearing up the paper, wiping his eyes, and rushing somewhere to get quiet.

В тот день, когда ожидали возвращения молодого хозяина, весь дом находился в праздничном возбуждении.

There was a pleased bustle all though the Shelby mansion, that day, in expectation of the arrival of young Mas'r George.

Миссис Шельби сидела в гостиной. Горевший в камине яркий огонь разгонял последние остатки осенней сырости.

Mrs. Shelby was seated in her comfortable parlor, where a cheerful hickory fire was dispelling the chill of the late autumn evening.

На столе, накрытом к ужину, сверкала богатая посуда и всеми цветами радуги отливал граненый хрусталь. Всем убранством руководила тетушка Хлоя.

A supper-table, glittering with plate and cut glass, was set out, on whose arrangements our former friend, old Chloe, was presiding.

На ней было новое коленкоровое платье, белоснежный передник и туго накрахмаленный тюрбан. Ее черное, словно полированное лицо излучало радость. Она нарочито медленно накрывала на стол, задерживаясь на всевозможных мелочах, ища предлога подольше поболтать с хозяйкой.

Arrayed in a new calico dress, with clean, white apron, and high, well-starched turban, her black polished face glowing with satisfaction, she lingered, with needless punctiliousness, around the arrangements of the table, merely as an excuse for talking a little to her mistress.

- О, как хорошо ему будет здесь! - говорила она. -Я поставлю его прибор сюда, на его любимое место, поближе к огню.

"Laws, now! won't it look natural to him?" she said. "Thar,-I set his plate just whar he likes it round by the fire.

Мастер Джордж всегда любит сидеть в тепле... Вот так дело! Почему это Сэлли не достала парадный чайник, тот маленький, который мастер Джордж подарил миссис к Рождеству?

Mas'r George allers wants de warm seat. O, go way!-why didn't Sally get out de best tea-pot,-de little new one, Mas'r George got for Missis, Christmas?

Я возьму его из буфета... Получила ли миссис известия от мастера Джорджа? - решилась она наконец спросить.

I'll have it out! And Missis has heard from Mas'r George?" she said, inquiringly.

- Да, Хлоя, получила. Всего одну строчку: он сообщил о дне своего приезда.

"Yes, Chloe; but only a line, just to say he would be home tonight, if he could,-that's all."

- И ни слова о моем бедном старике?! -проговорила Хлоя, переворачивая чашки.

"Didn't say nothin' 'bout my old man, s'pose?" said Chloe, still fidgeting with the tea-cups.

- Нет, Хлоя.

"No, he didn't. He did not speak of anything, Chloe.

Он пишет, что все расскажет сам.

He said he would tell all, when he got home."

- Как это похоже на мастера Джорджа!

"Jes like Mas'r George,-he's allers so ferce for tellin' everything hisself.

Он всегда любит все сам рассказывать.

I allers minded dat ar in Mas'r George.

С ним постоянно так... По правде сказать, я никак не пойму, как это белые умудряются так много писать! Так трудно писать, и столько на это нужно времени...

Don't see, for my part, how white people gen'lly can bar to hev to write things much as they do, writin' 's such slow, oneasy kind o' work."

Миссис Шельби улыбнулась.

Mrs. Shelby smiled.

- Я думаю, что дорогой мой старик не узнает ребят... Особенно малютку... О, она теперь совсем большая, и добрая, и хорошенькая-хорошенькая!

"I'm a thinkin' my old man won't know de boys and de baby. Lor'! she's de biggest gal, now,-good she is, too, and peart, Polly is.

Она осталась дома, чтобы приглядеть за пирогом.

She's out to the house, now, watchin' de hoe-cake.

Я испекла тот самый пирог, который он так любит.

I 's got jist de very pattern my old man liked so much, a bakin'.

И чтоб зарумянился как следует... точь-в-точь как в то утро, когда его увезли.

Jist sich as I gin him the mornin' he was took off.

О господи, как тяжко мне было в то утро!

Lord bless us! how I felt, dat ar morning!"

Миссис Шельби вздохнула. У нее на сердце лежала какая-то тяжесть.

Mrs. Shelby sighed, and felt a heavy weight on her heart, at this allusion.

Беспокойство владело ею с той самой минуты, как она получила письмо от сына. Она чуяла недоброе за этой завесой молчания.

She had felt uneasy, ever since she received her son's letter, lest something should prove to be hidden behind the veil of silence which he had drawn.

- Миссис сохранила денежные бумажки? - с беспокойством спросила Хлоя.

"Missis has got dem bills?" said Chloe, anxiously.

- Да, Хлоя.

"Yes, Chloe."

- Мне хотелось бы показать ему те самые бумажки, те самые, что мне дал фабрикант.

"'Cause I wants to show my old man dem very bills de perfectioner gave me.

"Хлоя, - сказал он мне, - я желал бы, чтобы ты осталась у меня". -

'And,' say he, 'Chloe, I wish you'd stay longer.'

"Благодарю вас, хозяин, - ответила я ему, - но скоро приезжает мой бедный старик, да и миссис стало трудно обходиться без меня".

'Thank you, Mas'r,' says I, 'I would, only my old man's coming home, and Missis,-she can't do without me no longer.'

Вот так я и сказала ему!

There's jist what I telled him. Berry nice man, dat Mas'r Jones was." Chloe had pertinaciously insisted that the very bills in which her wages had been paid should be preserved, to show her husband, in memorial of her capability. And Mrs. Shelby had readily consented to humor her in the request.

Он совсем не знает Полли, мой старик... Нет, совсем не знает, - продолжала Хлоя. - Вот уж пять лет прошло, как его увезли... Полли была еще совсем маленькая, даже на ножках еще плохо стояла.

"He won't know Polly,-my old man won't. Laws, it's five year since they tuck him! She was a baby den,-couldn't but jist stand.

Помните, как он все боялся, что она упадет, когда она пробовала ходить?

Remember how tickled he used to be, cause she would keep a fallin' over, when she sot out to walk.

Бедный мой муж!

Laws a me!"

Послышался стук колес.

The rattling of wheels now was heard.

- Мастер Джордж! - И Хлоя ринулась к окну.

"Mas'r George!" said Aunt Chloe, starting to the window.

Миссис Шельби поспешила к входным дверям. Она обняла своего сына.

Mrs. Shelby ran to the entry door, and was folded in the arms of her son.

Неподвижная, у окна, Хлоя старалась взором проникнуть сквозь ночной мрак.

Aunt Chloe stood anxiously straining her eyes out into the darkness.

Джордж вошел в комнату и направился к Хлое. - Бедная моя тетушка Хлоя! - проговорил он с волнением и обеими руками сжал ее черную руку. - Я бы пожертвовал всем своим состоянием, лишь бы привезти его с собой. Но он ушел в лучший мир...

"O, poor Aunt Chloe!" said George, stopping compassionately, and taking her hard, black hand between both his; "I'd have given all my fortune to have brought him with me, but he's gone to a better country."

Крик боли вырвался у миссис Шельби. Хлоя молчала.

There was a passionate exclamation from Mrs. Shelby, but Aunt Chloe said nothing.

Все вошли в столовую.

The party entered the supper-room.

Деньги Хлои все еще лежали на столе.

The money, of which Chloe was so proud, was still lying on the table.

- Вот! - сказала она, собрав бумажки и трясущейся рукой протягивая своей хозяйке всю пачку. - Нет больше надобности ни глядеть на них, ни говорить... Я знала, что так будет... продан и убит на этих страшных плантациях...

"Thar," said she, gathering it up, and holding it, with a trembling hand, to her mistress, "don't never want to see nor hear on 't again. Jist as I knew 't would be,-sold, and murdered on dem ar' old plantations!"

Хлоя повернулась и вышла из комнаты.

Chloe turned, and was walking proudly out of the room.

Миссис Шельби бросилась за ней, взяла ее за руку и, усадив на стул, села рядом.

Mrs. Shelby followed her softly, and took one of her hands, drew her down into a chair, and sat down by her.

- Бедная моя Хлоя!

"My poor, good Chloe!" said she.

Хлоя припала к плечу миссис Шельби и зарыдала.

Chloe leaned her head on her mistress' shoulder, and sobbed out,

- О миссис, простите меня! Сердце мое разрывается, вот и все!

"O Missis! 'scuse me, my heart's broke,-dat's all!"

- Я понимаю, Хлоя, - проговорила миссис Шельби, сама заливаясь слезами. - Мне нечем утешить тебя... Время, быть может, заживит твои раны.

"I know it is," said Mrs. Shelby, as her tears fell fast; "and I cannot heal it, but Jesus can. He healeth the broken hearted, and bindeth up their wounds."

Несколько минут в комнате царила тишина, прерываемая только рыданиями несчастной женщины.

There was a silence for some time, and all wept together.

Подошел Джордж и, сев подле бедной негритянки, описал сцену смерти, свидетелем которой ему пришлось быть. Он повторил ей все слова любви и нежной заботы, которые умирающий просил передать ей.

At last, George, sitting down beside the mourner, took her hand, and, with simple pathos, repeated the triumphant scene of her husband's death, and his last messages of love.

Прошел месяц. Все невольники, работавшие в поместье Шельби, собрались в большой гостиной, чтобы выслушать какое-то сообщение молодого хозяина.

About a month after this, one morning, all the servants of the Shelby estate were convened together in the great hall that ran through the house, to hear a few words from their young master.

Каково же было их удивление, когда он появился, неся в руках целую кипу бумаг; это были акты, удостоверявшие, что все они отпущены на свободу. Он прочел вслух каждую бумагу в отдельности и вручил акты рабам. Послышались рыдания, крики восторга.

To the surprise of all, he appeared among them with a bundle of papers in his hand, containing a certificate of freedom to every one on the place, which he read successively, and presented, amid the sobs and tears and shouts of all present.

Но многие из собравшихся стали просить, чтобы их не прогоняли. Они столпились вокруг Джорджа, стараясь вернуть ему полученные документы.

Many, however, pressed around him, earnestly begging him not to send them away; and, with anxious faces, tendering back their free papers.

- Нам не нужна бо?льшая свобода, чем та, которой мы пользуемся сейчас.

"We don't want to be no freer than we are. We's allers had all we wanted.

Мы не желаем покинуть этот старый дом, и молодого хозяина, и хозяйку!

We don't want to leave de ole place, and Mas'r and Missis, and de rest!"

- Дорогие друзья, - начал Джордж, как только ему удалось добиться хотя бы некоторой тишины, -вам незачем покидать меня.

"My good friends," said George, as soon as he could get a silence, "there'll be no need for you to leave me. The place wants as many hands to work it as it did before. We need the same about the house that we did before.

Но все вы: и мужчины и женщины, - вы свободны.

But, you are now free men and free women.

За работу я буду платить вам жалованье, о размерах которого мы условимся.

I shall pay you wages for your work, such as we shall agree on.

Если я умру или разорюсь - а ведь это всегда может случиться, - у вас будет то преимущество, что ни описать вас, ни продать никто не будет иметь права.

The advantage is, that in case of my getting in debt, or dying,-things that might happen,-you cannot now be taken up and sold.

Я останусь на ферме и научу вас - на это понадобится, должно быть, известное время -пользоваться правами свободного человека.

I expect to carry on the estate, and to teach you what, perhaps, it will take you some time to learn,-how to use the rights I give you as free men and women.

Я твердо верю, что я смогу выполнить мою задачу до конца. Все негры продолжали толпиться вокруг Джорджа. Старые и молодые, они осыпали его выражениями благодарности. Им трудно было поверить тому, что отныне они в самом деле свободные люди.

I expect you to be good, and willing to learn; and I trust in God that I shall be faithful, and willing to teach. And now, my friends, look up, and thank God for the blessing of freedom." An aged, partriarchal negro, who had grown gray and blind on the estate, now rose, and, lifting his trembling hand said, "Let us give thanks unto the Lord!" As all kneeled by one consent, a more touching and hearty Te Deum never ascended to heaven, though borne on the peal of organ, bell and cannon, than came from that honest old heart. On rising, another struck up a Methodist hymn, of which the burden was, "The year of Jubilee is come,- Return, ye ransomed sinners, home."

- Еще одно слово, - сказал Джордж, когда шум затих. - Вы, конечно, помните нашего старого друга, славного дядю Тома?

"One thing more," said George, as he stopped the congratulations of the throng; "you all remember our good old Uncle Tom?"

В кратких, но выразительных словах он рассказал о его смерти и передал приветы, которые послал с ним дядя Том. Затем он добавил:

George here gave a short narration of the scene of his death, and of his loving farewell to all on the place, and added,

- На его могиле, друзья, я поклялся, что никогда не буду владеть ни единым рабом, если у меня будет возможность освободить его... И что никто по моей вине не подвергнется опасности быть оторванным от своего домашнего очага, от своей семьи и умереть, как умер Том, где-то на дальней плантации... Друзья мои!

"It was on his grave, my friends, that I resolved, before God, that I would never own another slave, while it was possible to free him; that nobody, through me, should ever run the risk of being parted from home and friends, and dying on a lonely plantation, as he died.

Наслаждаясь свободой, помните, что вашей свободой вы обязаны этому прекрасному человеку, и постарайтесь отблагодарить его, окружив заботой и любовью жену его и детей.

So, when you rejoice in your freedom, think that you owe it to that good old soul, and pay it back in kindness to his wife and children.

Вспоминайте о том, что вы свободны, всякий раз, когда пройдете мимо его хижины. Пусть она напоминает вам и о том, каким он был, и, следуя его примеру, будьте честными, хорошими людьми!

Think of your freedom, every time you see UNCLE TOM'S CABIN; and let it be a memorial to put you all in mind to follow in his steps, and be honest and faithful and Christian as he was."

Глава XLV

CHAPTER XLV

В заключение - еще несколько слов

Concluding Remarks

Много раз к автору этой книги обращались с вопросом: взята ли описываемая им история из действительной жизни? На этот вопрос мы не можем не ответить.

The writer has often been inquired of, by correspondents from different parts of the country, whether this narrative is a true one; and to these inquiries she will give one general answer.

Все эпизоды, вошедшие в повесть, имели место в действительности и тщательно проверены. Свидетелем одних был сам автор, о других ему рассказали близкие его друзья.

The separate incidents that compose the narrative are, to a very great extent, authentic, occurring, many of them, either under her own observation, or that of her personal friends.

Все характеры, все образы - точное воспроизведение их живых прототипов. Даже слова, вложенные в уста героев, были на самом деле ими произнесены, и мы постарались передать их с предельной точностью.

She or her friends have observed characters the counterpart of almost all that are here introduced; and many of the sayings are word for word as heard herself, or reported to her.

Элиза, например, портрет с натуры.

The personal appearance of Eliza, the character ascribed to her, are sketches drawn from life.

Материалом для создания этого образа автору послужила широко известная история матери, которая ради спасения своего ребенка переправилась по движущемуся льду через Огайо.

The incorruptible fidelity, piety and honesty, of Uncle Tom, had more than one development, to her personal knowledge. Some of the most deeply tragic and romantic, some of the most terrible incidents, have also their parallels in reality. The incident of the mother's crossing the Ohio river on the ice is a well-known fact.

Один из братьев автора книги, служащий торгового дома в Новом Орлеане, рассказал историю старухи Прю и нарисовал портрет Легри, на плантации которого ему пришлось побывать.

The story of "old Prue," in the second volume, was an incident that fell under the personal observation of a brother of the writer, then collecting-clerk to a large mercantile house, in New Orleans. From the same source was derived the character of the planter Legree. Of him her brother thus wrote, speaking of visiting his plantation, on a collecting tour;

"Он дал мне пощупать свой кулак, напоминавший кузнечный молот, и хвастал, что кожа на нем затвердела от ударов, которыми он награждал своих рабов.

"He actually made me feel of his fist, which was like a blacksmith's hammer, or a nodule of iron, telling me that it was 'calloused with knocking down niggers.'

Покинув его дом, - сообщал в одном из своих писем брат автора, - я вздохнул с облегчением, будто вырвался из пещеры людоеда".

When I left the plantation, I drew a long breath, and felt as if I had escaped from an ogre's den."

Что касается мрачной судьбы Тома, то, увы, подобных примеров в нашей стране множество. Имеется немало свидетелей, могущих подтвердить правдивость наших слов.

That the tragical fate of Tom, also, has too many times had its parallel, there are living witnesses, all over our land, to testify.

Если вспомнить, что в Южных штатах существует закон, согласно которому показания темнокожего против белого на суде не считаются действительными, легко себе представить, сколько омерзительных преступлений ежедневно и совершенно безнаказанно совершается в нашей "демократической" стране.

Let it be remembered that in all southern states it is a principle of jurisprudence that no person of colored lineage can testify in a suit against a white, and it will be easy to see that such a case may occur, wherever there is a man whose passions outweigh his interests, and a slave who has manhood or principle enough to resist his will. There is, actually, nothing to protect the slave's life, but the character of the master. Facts too shocking to be contemplated occasionally force their way to the public ear, and the comment that one often hears made on them is more shocking than the thing itself. It is said, "Very likely such cases may now and then occur, but they are no sample of general practice." If the laws of New England were so arranged that a master could now and then torture an apprentice to death, would it be received with equal composure? Would it be said, "These cases are rare, and no samples of general practice"? This injustice is an inherent one in the slave system,-it cannot exist without it. The public and shameless sale of beautiful mulatto and quadroon girls has acquired a notoriety, from the incidents following the capture of the Pearl.

Скандальную огласку получила история захвата корабля "Жемчужина", когда несколько красивых девушек, мулаток и квартеронок, пытавшихся бежать из Колумбийского округа, были публично проданы с торгов.

We extract the following from the speech of Hon. Horace Mann, one of the legal counsel for the defendants in that case.

Предоставим слово почтенному Горацию Манну, адвокату, выступавшему в их защиту:

He says: "In that company of seventy-six persons, who attempted, in 1848, to escape from the District of Columbia in the schooner Pearl, and whose officers I assisted in defending, there were several young and healthy girls, who had those peculiar attractions of form and feature which connoisseurs prize so highly.

"В числе шестидесяти шести лиц, пытавшихся в 1848 году бежать на шхуне "Жемчужина", находилось несколько красивых молодых девушек.

Elizabeth Russel was one of them.

Среди них и была некая Элизабет Руссель.

She immediately fell into the slave-trader's fangs, and was doomed for the New Orleans market.

Она вскоре попала в руки работорговца и должна была быть выставлена на продажу на невольничьем рынке в Новом Орлеане.

The hearts of those that saw her were touched with pity for her fate.

Видевшие эту девушку рассказывали, что сердце разрывалось от жалости к ней.

They offered eighteen hundred dollars to redeem her; and some there were who offered to give, that would not have much left after the gift; but the fiend of a slave-trader was inexorable. She was despatched to New Orleans; but, when about half way there, God had mercy on her, and smote her with death.

Ее пытались выкупить, но проклятый торговец был неумолим и отправил ее в Новый Орлеан. Судьба сжалилась над ней: она умерла в пути.

There were two girls named Edmundson in the same company.

В этой партии были еще две девушки, по фамилии Эдмондо.

When about to be sent to the same market, an older sister went to the shambles, to plead with the wretch who owned them, for the love of God, to spare his victims.

Когда их собирались отправить на аукцион, к месту, где они были выставлены, прибежала их старшая сестра. Она заклинала негодяя торговца пожалеть несчастных.

He bantered her, telling what fine dresses and fine furniture they would have. 'Yes,' she said, 'that may do very well in this life, but what will become of them in the next?'

Он грубо посмеялся над ее мольбами и ответил, что им будет очень хорошо: у них будут нарядные платья и украшения.

They too were sent to New Orleans; but were afterwards redeemed, at an enormous ransom, and brought back."

Обе девушки были также отправлены в Новый Орлеан".

Is it not plain, from this, that the histories of Emmeline and Cassy may have many counterparts?

Можно ли после этого подвергнуть сомнению рассказ о Касси и Эмелине?

Justice, too, obliges the author to state that the fairness of mind and generosity attributed to St. Clare are not without a parallel, as the following anecdote will show. A few years since, a young southern gentleman was in Cincinnati, with a favorite servant, who had been his personal attendant from a boy.

Во избежание упрека в несправедливости нельзя не упомянуть о том, что среди владельцев подчас встречаются и великодушные люди, подобные Сен-Клеру.

The young man took advantage of this opportunity to secure his own freedom, and fled to the protection of a Quaker, who was quite noted in affairs of this kind.

Но, увы, встречаются они очень редко.

The owner was exceedingly indignant.

В течение долгих лет автор избегал даже в разговорах касаться темы рабства.

He had always treated the slave with such indulgence, and his confidence in his affection was such, that he believed he must have been practised upon to induce him to revolt from him. He visited the Quaker, in high anger; but, being possessed of uncommon candor and fairness, was soon quieted by his arguments and representations. It was a side of the subject which he never had heard,-never had thought on; and he immediately told the Quaker that, if his slave would, to his own face, say that it was his desire to be free, he would liberate him. An interview was forthwith procured, and Nathan was asked by his young master whether he had ever had any reason to complain of his treatment, in any respect. "No, Mas'r," said Nathan; "you've always been good to me." "Well, then, why do you want to leave me?" "Mas'r may die, and then who get me?-I'd rather be a free man." After some deliberation, the young master replied, "Nathan, in your place, I think I should feel very much so, myself. You are free." He immediately made him out free papers; deposited a sum of money in the hands of the Quaker, to be judiciously used in assisting him to start in life, and left a very sensible and kind letter of advice to the young man. That letter was for some time in the writer's hands. The author hopes she has done justice to that nobility, generosity, and humanity, which in many cases characterize individuals at the South. Such instances save us from utter despair of our kind. But, she asks any person, who knows the world, are such characters common, anywhere?

Это был слишком больной вопрос.

For many years of her life, the author avoided all reading upon or allusion to the subject of slavery, considering it as too painful to be inquired into, and one which advancing light and civilization would certainly live down.

Автор тешил себя надеждой, что рост цивилизации быстро положит конец бесправному положению негров в Америке.

But, since the legislative act of 1850, when she heard, with perfect surprise and consternation, Christian and humane people actually recommending the remanding escaped fugitives into slavery, as a duty binding on good citizens,-when she heard, on all hands, from kind, compassionate and estimable people, in the free states of the North, deliberations and discussions as to what Christian duty could be on this head,-she could only think, These men and Christians cannot know what slavery is; if they did, such a question could never be open for discussion. And from this arose a desire to exhibit it in a living dramatic reality.

Но с момента опубликования закона 1850 года, когда стало известно, что правительство страны, считающей себя прогрессивной и гуманной, вменяет гражданам в обязанность задерживать и возвращать беглых рабов их владельцам, с того момента, когда почтенные "представители народа", считающиеся в частной жизни добрыми и даже отзывчивыми людьми, обсуждали этот законодательный акт с "нравственной и религиозной точки зрения", - автор сказал себе: "Нет, эти люди не знают, что такое рабство".

She has endeavored to show it fairly, in its best and its worst phases.

С этой минуты у автора была лишь одна цель: изобразить рабство наиболее правдиво и достаточно ярко.

In its best aspect, she has, perhaps, been successful; but, oh! who shall say what yet remains untold in that valley and shadow of death, that lies the other side?

Автору кажется, что ему удалось достаточно ярко изобразить наиболее сносные условия жизни рабов у некоторых владельцев.

To you, generous, noble-minded men and women, of the South,-you, whose virtue, and magnanimity and purity of character, are the greater for the severer trial it has encountered,-to you is her appeal.

Но кому под силу показать самое худшее?!

Have you not, in your own secret souls, in your own private conversings, felt that there are woes and evils, in this accursed system, far beyond what are here shadowed, or can be shadowed?

Кому под силу раскрыть все страшные тайны, весь ужас, скрывающийся во мраке этой чудовищной долины страданий?

Can it be otherwise?

Нарисованные нами картины - лишь бледные наброски по сравнению со страшной действительностью, порожденной проклятой системой рабства!

Is man ever a creature to be trusted with wholly irresponsible power?

Разве можно предоставить человеку полную и безответственную власть над другими людьми?

And does not the slave system, by denying the slave all legal right of testimony, make every individual owner an irresponsible despot?

А между тем закон, лишающий раба права давать показания на суде, превращает любого владельца в безответственного деспота.

Can anybody fail to make the inference what the practical result will be?

Ведь закон этот не лишает права даже самого подлого негодяя владеть рабами и распоряжаться их жизнью!

If there is, as we admit, a public sentiment among you, men of honor, justice and humanity, is there not also another kind of public sentiment among the ruffian, the brutal and debased?

И еще одно: разве вина в существовании этой системы падает только на жителей Юга?

And cannot the ruffian, the brutal, the debased, by Нет, Северные штаты - "свободные штаты" -slave law, own just as many slaves as the best and поддерживали и защищали эту систему. purest?

Are the honorable, the just, the high-minded and compassionate, the majority anywhere in this world? The slave-trade is now, by American law, considered as piracy. But a slave-trade, as systematic as ever was carried on on the coast of Africa, is an inevitable attendant and result of American slavery. And its heart-break and its horrors, can they be told? The writer has given only a faint shadow, a dim picture, of the anguish and despair that are, at this very moment, riving thousands of hearts, shattering thousands of families, and driving a helpless and sensitive race to frenzy and despair. There are those living who know the mothers whom this accursed traffic has driven to the murder of their children; and themselves seeking in death a shelter from woes more dreaded than death. Nothing of tragedy can be written, can be spoken, can be conceived, that equals the frightful reality of scenes daily and hourly acting on our shores, beneath the shadow of American law, and the shadow of the cross of Christ. And now, men and women of America, is this a thing to be trifled with, apologized for, and passed over in silence? Farmers of Massachusetts, of New Hampshire, of Vermont, of Connecticut, who read this book by the blaze of your winter-evening fire,-strong-hearted, generous sailors and ship-owners of Maine,-is this a thing for you to countenance and encourage? Brave and generous men of New York, farmers of rich and joyous Ohio, and ye of the wide prairie states,-answer, is this a thing for you to protect and countenance? And you, mothers of America,-you who have learned, by the cradles of your own children, to love and feel for all mankind,-by the sacred love you bear your child; by your joy in his beautiful, spotless infancy; by the motherly pity and tenderness with which you guide his growing years; by the anxieties of his education; by the prayers you breathe for his soul's eternal good;-I beseech you, pity the mother who has all your affections, and not one legal right to protect, guide, or educate, the child of her bosom! By the sick hour of your child; by those dying eyes, which you can never forget; by those last cries, that wrung your heart when you could neither help nor save; by the desolation of that empty cradle, that silent nursery,-I beseech you, pity those mothers that are constantly made childless by the American slave-trade! And say, mothers of America, is this a thing to be defended, sympathized with, passed over in silence? Do you say that the people of the free state have nothing to do with it, and can do nothing? Would to God this were true! But it is not true. The people of the free states have defended, encouraged, and participated; and are more guilty for it, before God, than the South, in that they have not the apology of education or custom. If the mothers of the free states had all felt as they should, in times past, the sons of the free states would not have been the

Вина их еще более тяжкая, чем вина южан, ибо они не могут ссылаться на обычаи, привычку и воспитание.

holders, and, proverbially, the hardest masters of slaves; the sons of the free states would not have connived at the extension of slavery, in our national body; the sons of the free states would not, as they do, trade the souls and bodies of men as an equivalent to money, in their mercantile dealings. There are multitudes of slaves temporarily owned, and sold again, by merchants in northern cities; and shall the whole guilt or obloquy of slavery fall only on the South? Northern men, northern mothers, northern Christians, have something more to do than denounce their brethren at the South; they have to look to the evil among themselves. But, what can any

individual do? Of that, every individual can judge. There is one thing that every individual can do,-they can see to it that they feel right. An atmosphere of sympathetic influence encircles every human being; and the man or woman who feels strongly, healthily and justly, on the great interests of humanity, is a constant benefactor to the human race. See, then, to your sympathies in this matter! Are they in harmony with the sympathies of Christ? or are they swayed and perverted by the sophistries of worldly policy? Christian men and women of the North! still further,-you have another power; you can pray! Do you believe in prayer? or has it become an indistinct apostolic tradition? You pray for the heathen abroad; pray also for the heathen at home. And pray for those distressed Christians whose whole chance of religious improvement is an accident of trade and sale; from whom any adherence to the morals of Christianity is, in many cases, an impossibility, unless they have given them, from above, the courage and grace of martyrdom. But, still more. On the shores of our free states are emerging the poor, shattered, broken remnants of families,-men and women, escaped, by miraculous providences from the surges of slavery,-feeble in knowledge, and, in many cases, infirm in moral constitution, from a system which confounds and confuses every principle of Christianity and morality. They come to seek a refuge among you; they come to seek education, knowledge, Christianity. What do you owe to these poor unfortunates, oh Christians? Does not every American Christian owe to the African race some effort at reparation for the wrongs that the American nation has brought upon them? Shall the doors of churches and school-houses be shut upon them? Shall states arise and shake them out? Shall the church of Christ hear in silence the taunt that is thrown at them, and shrink away from the helpless hand that they stretch out; and, by her silence, encourage the cruelty that would chase them from our borders? If it must be so, it will be a mournful spectacle. If it must be so, the country will have reason to tremble, when it remembers that the fate of nations is in the hands of One who is very pitiful, and of tender compassion. Do you say, "We don't want them here; let them go to Africa"? That the providence of God has provided a refuge in Africa, is, indeed, a great and noticeable fact; but that is no reason why the church of Christ should throw off that responsibility to this outcast race which her profession demands of her. To fill up Liberia with an ignorant, inexperienced, half-barbarized race, just escaped from the chains of slavery, would be only to prolong, for ages, the period of struggle and conflict which attends the inception of new enterprises. Let the church of the north receive these poor sufferers in the spirit of Christ; receive them to the educating advantages of Christian republican society and schools, until they have attained to somewhat of a moral and intellectual maturity, and then assist them in their passage to those shores, where they may put in practice the lessons they have learned in America. There is a body of men at the north, comparatively small, who have been doing this; and, as the result, this country has already seen examples of men, formerly slaves, who have rapidly acquired property, reputation, and education. Talent has been developed, which, considering the circumstances, is certainly remarkable; and, for moral traits of honesty, kindness, tenderness of feeling,-for heroic efforts and self-denials, endured for the ransom of brethren and friends yet in slavery,-they have been remarkable to a degree that, considering the influence under which they were born, is surprising. The writer has lived, for many years, on the frontier-line of slave states, and has had great opportunities of observation among those who formerly were slaves. They have been in her family as servants; and, in default of any other school to receive them, she has, in many cases, had them instructed in a family school, with her own children. She has also the testimony of missionaries, among the fugitives in Canada, in coincidence with her own experience; and her deductions, with regard to the capabilities of the race, are encouraging in the highest degree. The first desire of the emancipated slave, generally, is for education. There is nothing that they are not willing to give or do to have their children instructed, and, so far as the writer has observed herself, or taken the testimony of teachers among them, they are remarkably intelligent and quick to learn. The results of schools, founded for them by benevolent individuals in Cincinnati, fully establish this. The author gives the following statement of facts, on the authority of Professor C. E. Stowe, then of Lane Seminary, Ohio, with regard to emancipated slaves, now resident in Cincinnati; given to show the capability of the race, even without any very particular assistance or encouragement. The initial letters alone are given. They are all residents of Cincinnati. "B-. Furniture maker; twenty years in the city; worth ten thousand dollars, all his own

earnings; a Baptist. "C-. Full black; stolen from Africa; sold in New Orleans; been free fifteen years; paid for himself six hundred dollars; a farmer; owns several farms in Indiana; Presbyterian; probably worth fifteen or twenty thousand dollars, all earned by himself. "K-. Full black; dealer in real estate;

worth thirty thousand dollars; about forty years old; free six years; paid eighteen hundred dollars for his family; member of the Baptist church; received a legacy from his master, which he has taken good care of, and increased. "G-. Full black; coal dealer; about thirty years old; worth eighteen thousand dollars; paid for himself twice, being once defrauded to the amount of sixteen hundred dollars; made all his money by his own efforts-much of it while a slave, hiring his time of his master, and doing business for himself; a fine, gentlemanly fellow. "W-.

Three-fourths black; barber and waiter; from Kentucky; nineteen years free; paid for self and family over three thousand dollars; deacon in the Baptist church. "G. D-. Three-fourths black;

white-washer; from Kentucky; nine years free; paid fifteen hundred dollars for self and family; recently died, aged sixty; worth six thousand dollars." Professor Stowe says, "With all these, except G-, I have been, for some years, personally acquainted, and make my statements from my own knowledge." The writer well remembers an aged colored woman, who was employed as a washerwoman in her father's family. The daughter of this woman married a slave. She was a remarkably active and capable young woman, and, by her industry and thrift, and the most persevering self-denial, raised nine hundred dollars for her husband's freedom, which she paid, as she raised it, into the hands of his master. She yet wanted a hundred dollars of the price, when he died. She never recovered any of the money. These are but few facts, among multitudes which might be adduced, to show the self-denial, energy, patience, and honesty, which the slave has exhibited in a state of freedom. And let it be remembered that these individuals have thus bravely succeeded in conquering for themselves comparative wealth and social position, in the face of every disadvantage and discouragement. The colored man, by the law of Ohio, cannot be a voter, and, till within a few years, was even denied the right of testimony in legal suits with the white. Nor are these instances confined to the State of Ohio. In all states of the Union we see men, but yesterday burst from the shackles of slavery, who, by a self-educating force, which cannot be too much admired, have risen to highly respectable stations in society. Pennington, among clergymen, Douglas and Ward, among editors, are well known instances. If this persecuted race, with every discouragement and disadvantage, have done thus much, how much more they might do if the Christian church would act towards them in the spirit

of her Lord!

This is an age of the world when nations are trembling and convulsed.

Мы являемся сейчас свидетелями того, как трепещут и содрогаются целые страны и народы.

A mighty influence is abroad, surging and heaving the world, as with an earthquake.

Могучая сила, вырываясь на свободу, потрясает мир, подобно землетрясению, вздымающему земную кору.

And is America safe?

Ограждена ли Америка от подобных потрясений?

Every nation that carries in its bosom great and unredressed injustice has in it the elements of this last convulsion.

Страны, несущие на себе ответственность за творимые несправедливости, неведомо для них самих таят в себе зародыши этих потрясений! Каков же должен быть итог этих потрясений?

For what is this mighty influence thus rousing in all nations and languages those groanings that cannot be uttered, for man's freedom and equality?

Что означает ропот, доносящийся на всех языках и со всех сторон? Угадать его значение не трудно. Это - требование свободы и равенства.

Content

Бичер-Стоу Гарриет Хижина дяди Тома - английский и русский параллельные тексты