Робин Хейзелвуд

Моим родителям

Пролог

Вы все тысячу раз читали душещипательные истории о том, как начиналась карьера какой-нибудь супермодели. Жил да был нескладный гадкий утенок, которого никто не приглашал на танцы… И вот однажды, когда наша героиня занималась неким общественно-полезным делом — продавала мороженое, выгуливала собачку, покупала булку пенсионеру, — ее увидел юный и прекрасный принц (агент по поиску талантов), потом фея-крестная взмахнула волшебной палочкой и… вуаля! Наша Золушка попала на обложку «Вог».

Не верьте ни единому слову!

Во-первых, модели красивы от рождения. Это факт. Ну да, переходный возраст бывает и у нас, но давайте не будем кривить душой: худоба или слишком высокий рост — невелика беда. Вроде проблем человека, выигравшего в лотерею: ой-ой-ой, бедный я, несчастный, что теперь будет!.. Честное слово, нет такой модели, которая в свое время зашла на кукурузное поле дурнушкой — и вышла с другого конца королевой. Так не бывает! И я ума не приложу, зачем мы пытаемся убедить кого-то в обратном. Эйнштейн ведь никогда не говорил, что учился хуже всех в классе.

Во-вторых, стать моделью не так-то легко. Нужно хорошенько потрудиться. Может, на свете и не перевелись принцы и феи-крестные, но пропихиванием талантов они давно не занимаются. Уж поверьте моему опыту: все, буквально все модели часами просиживают в кресле визажиста — и тем не менее большая часть снимков оказывается на полу монтажной.

С другой стороны, это мое личное мнение. Просто моя карьера начиналась весьма прозаично: в захолустном Милуоки, а не на подиумах Милана. И азы профессии мне преподал не Ирвинг Пенн, а безвестная Тами из провинциальной школы моделей (причем научила совсем не тому). Моя первая фотография вышла в газетном вкладыше, а не в сентябрьском номере «Вог»; с рекламой акриловой краски, а не нового аромата Версаче.

Из грязи, так сказать? Вот именно. Впрочем, не стану томить вас подробностями. Начну кое с чего поинтереснее: как я впервые по-настоящему окунулась в модельный бизнес. Но предупреждаю: это не пособие для мечтающих стать моделью. Если хотите узнать, как класть на скулы румяна или как добиться головокружительного успеха в модельном бизнесе, ищите другую книгу. Здесь про такое не написано. А вот если вам интересно, каково оно — быть моделью, не суперзвездой вроде Наоми, Линды или Кристи, а обычной девушкой с шестизначными гонорарами, пристегните ремни, и поехали. Я Эмили Вудс, мне семнадцать лет, и я все вам расскажу!

Чикаго, 1988 год

Глава 1

А Я ДЕВУШКА С СЕВЕРА

Фроуки, менеджер фотостудии, поправляет очки, то есть сдвигает их на кончик носа. Потом молча протягивает руку.

Я иду через фойе, скрипя резиновыми подошвами по мрамору. Отдаю ей портфолио. Сердце колотится как сумасшедшее.

— «Чикаго инкорпорейтед», — бормочет менеджер, бросив взгляд на обложку.

— Это-новое-агентство-меня-представляет-Луи, — выпаливаю я.

Молчание. Шелест страниц: одна, вторая. При виде третьей — одна из «спортивных» проб, я выглядываю из-за теннисной ракетки — Фроуки закатывает глаза.

— Сколько лет?

Не глядя, листает дальше.

— Семнадцать. Скоро восемнадцать. Через месяц. Точнее, пятого июля.

Черт! Луи ведь меня предупреждал! «Моделям нельзя привлекать внимания к возрастному процессу», — говорил он. А еще советовал мне придержать язычок. «Ты назвала бы Мэрилин Монро болтливой?» — так он однажды спросил. «Я назвала бы ее покойной!» — огрызнулась я. «Вот именно, — не смутился Луи. — Кумиры не болтают». Я и сама понимаю, что надо молчать в тряпочку. Но ничего не могу с собой поделать! Уж больно нервничаю. За шесть шагов до офиса меня буквально затрясло.

Это пятый и последний пункт в моем списке:

Конрад Фурманн (фотограф)

ул. Вест-Бертон (бывшая Диарборн), д. 25

спросить Фроуки (менеджер студии)

На бумаге вполне безобидно. Ха, если бы! По адресу обнаружилась не четырехэтажная развалюха с «производственными площадями», заваленными мотками проводов, комьями пыли и дешевыми матрацами — между прочим, такое встречается сплошь и рядом. Нет, студия Конрада Фурманна расположена в доме, скорее даже особняке, прямо в центре «Золотого побережья» — самого шикарного района Чикаго. Все с виду очень современно, стены выкрашены в кремовый цвет, дорожка усыпана гравием, деревья аккуратно подстрижены — прямо Париж какой-то! Не то чтобы я бывала в Париже. Просто этот дом соответствует моим представлениям о Париже. Впечатляет.

Внутри впечатление усугубилось. Наверно, дело в менеджере. Длиннорукая и длинноногая, в черной одежде, с блестящей черной шевелюрой и черными же глазами, в этом беломраморном фойе Фроуки очень похожа на затаившегося паука.

Хлоп! Мое портфолио резко закрывается. Неожиданно Фроуки встает и подается вперед, впившись алыми ногтями в край стола. Ее взгляд скользит по моему наряду от Адриенн Виттадини (юбка в сине-белую полоску и тщательно подобранный свитерок), осматривает подбородок, нос, скулы, каждый дюйм кожи — и вперивается в мои глаза.

— Следуйте за мной!

Я догоняю черный силуэт Фроуки у самой двери. Глаза постепенно привыкают к тусклому свету: маленький кабинет, два обитых замшей дивана, несколько дюжин книг в глянцевых обложках. Фотографии красивых лиц в серебряных рамках…

— Конрад, это Эмили.

…и хозяин кабинета. Конрад Фурманн снимает очки с выреза своего кашемирового джемпера и водружает на нос.

— Здравствуйте!

Я сглатываю:

— Здравствуйте.

Он встает и хлопает в ладоши, как учитель танцев.

— Повернитесь!

Я кружусь на месте.

Он смеется.

— Не так быстро! Еще! Дайте мне вас рассмотреть.

Я кручусь медленнее, как торт в магазине, и замираю лицом к дивану, где теперь сидят Конрад и Фроуки. Конрад — прямая противоположность Фроуки: низенький, почти миниатюрный, с васильково-синими глазами и тонкими чертами лица. Как ни странно, при нем мне как-то полегчало.

— Сколько вам лет?

— Почти восемнадцать, — отрезает Фроуки, словно я собиралась его обмануть.

Конрад подается вперед и застывает вопросительным знаком.

И пошло-поехало…

— Вы занимаетесь спортом?

— А танцами?

— Вы едите?

— А много?

— Как часто вы пьете:

— …молоко?

— …содовую?

— …спиртное?

— Сколько часов в день вы спите?

— Какого вы роста?

— А ваши родители?

— Насколько вы выросли за последний год?

— Какой у вас вес?

— Носите ли вы контактные линзы?

— Пользуетесь ли солнцезащитным кремом?

— Как бы вы описали свои волосы?

— Опишите поэтапно, как вы ухаживаете за кожей утром и вечером, начиная со средства для умывания.

И так далее, и тому подобное. Как в кошмаре, когда у вас экзамен и целая комиссия принимает предмет, который вы не проходили. Правда, у моделей экзамены не очень сложные.

Наконец тема ухода за собой исчерпана. Глаза Конрада временно остекленели: что-то прикидывает в уме.

— Итак… Вам почти восемнадцать. Вы закончили школу, верно?

— Да.

— Поступаете куда-нибудь?

— Да.

— Куда?

Главное, чтобы уехать подальше. Этим летом поступление — основная тема разговоров всех моих сверстников, их родителей и родственников. Короче, всех, кто не занимается модой.

— В Колумбийский университет[1].

Конрад снова встает и подходит ко мне.

— А что ж не в Северо-Западный[2]?

Подумаешь, Северо-Западный!

— М-м-м… Неплохой университет, — отвечаю я. Вдруг он там учился? — Но я хочу учиться в Нью-Йорке.

Конрад пристально смотрит на меня. Секунду, вторую.

— Посмотрим…

На что смотреть-то? Насколько я знаю, прием уже закончен, и слава богу.

К счастью, тема закрыта; Конрад берет меня за руку и ведет в фотостудию, просторную, белую и красивую. Очень красивую. Полки с толстыми альбомами по искусству, тоннами журналов и маленькими скульптурами. Два лоснящихся кожаных дивана, лакированный столик с каллами в хрустальной вазе. Хромированная аппаратура, сияющая под яркими лампами.

Я верчу головой; наконец до меня доходит, где я. В животе все сжимается от одной мысли, что это человек другого полета, совсем-совсем другого. С такими я еще не работала.

И тут я увидела эту фотографию. Вот она, прямо передо мной, рукой подать, маленькая, черно-белая. Я невольно ахаю. Ведь там в нескольких унциях лайкры игриво улыбается не кто-нибудь, а Синди Кроуфорд, самая суперская супермодель Америки! Правда, такой я ее никогда не видела: короткие торчащие во все стороны волосы, пухлые щеки — на вид лет семнадцать. Как мне.

Ничего себе! Я знала, что Синди из Иллинойса, но… Я поворачиваюсь к Конраду. Тот улыбается, смотрит на меня добрыми синими глазами. Медленно протягивает руку и касается моего лица.

— Ну-ка, ну-ка: если вот это передвинуть… — Он чуть касается моей родинки на лбу и проводит пальцем по щеке, — будет она. — И он дотрагивается до места, где находится знаменитая родинка Синди.

Ох, вряд ли… В моем родном Висконсине всегда говорили, что я вылитая Брук[3]. Если не считать бровей, сходство слабое, но почему-то некоторые останавливают меня на улице, ничуть не сомневаясь, что я и есть мисс «Только джинсы Калвин!». Хотя зачем звезде таких масштабов шастать по какому-то захолустью в футболке с эмблемой Балзамской средней школы, для меня остается загадкой. Никак решила залечь на дно.

И все-таки мне сделали комплимент, а кто не любит комплименты? Тем более если вас сравнивают с Синди — и не кто-нибудь, а ее же фотограф! Здорово! Улыбаться до ушей, конечно, настоящей леди не пристало, но что поделать.

Вот и все. То есть через минуту все. Я прощаюсь и ухожу по усыпанной гравием дорожке. За мной, ворчливо брюзжа, закрываются железные ворота. На серой мокрой улице идет довольно холодный дождь, и я засовываю руки в карманы. Перед светофором оглядываюсь. Особняк фотографа совсем не такой, как остальные дома из невзрачного кирпича. Он манящий, волшебный и мерцает, словно золотистая галька на пляже — и снаружи, и внутри. Я вспоминаю яркие люстры в фойе, уютные светильники в кабинете, сияние ламп в фотостудии — светом был залит буквально каждый уголок. А теперь все вокруг кажется каким-то плоским и скучным.

Я должна здесь работать, говорю я себе и иду дальше. Просто обязана!

Неудивительно, что я так настроена: пока что мою карьеру никак не назовешь звездной. А как иначе, если все началось с сыра? Спасибо, хоть не с клубнички. С чеддера.

Дело в том, что мой отец работает в небольшом рекламном агентстве «Вудс, Вудс и Ваковски», расположенном в Милуоки. Их авторству принадлежит не один избитый слоган, включая туповатые фразочки про молочные продукты. Ну, вы слышали: «ПочеМУ — не пойМУ», «СЛИВКИ общества», «Для СЫРОедов»… Чего еще ожидать от рекламы в штате, где даже на номерных знаках пишут: «Молочная ферма Америки»?

Прошлой осенью отец нашел свежее решение: кепка. Кепка и кепка, только сырная. Может, видели? Если нет, вообразите себе бейсболку с клинышком чего-то желтого с дырочками — сыра — на козырьке. А теперь представьте, что кто-нибудь вышел так в люди, желательно в пьяном виде. Ужас, летящий на крыльях ночи? Видели бы вы прототипы! (Я видела).

Так вот, как-то морозным зимним утром отец устроил мне модельный дебют. Предложил семьдесят два доллара — все, что нашел в бумажнике. А я за эти деньги должна была дать себя заснять в этой кепке.

Фотограф агентства, Дэйл, отщелкал две пленки, а потом попросил меня попозировать еще, только без сыра.

— У тебя красивые лицевые кости, — сказал он и убедил меня разжать кулаки, стать почти боком и посмотреть в объектив. — И сногсшибательная улыбка.

Я засияла.

После съемки Дэйл, стоя на коленях и запихивая в сумку рефлектор, сказал мне еще кое-что:

— Мне кажется, Эмили, ты могла бы стать моделью. Честно.

И даже предложил передать мои фотографии в местное модельное агентство.

«Ты могла бы стать моделью». Именно так, слово в слово! Я притворилась, что слегка удивлена, но мне, в общем-то, все равно. А если честно, чуть не закричала от радости.

Нельзя сказать, чтобы я была к этому не готова. Все, кто заходил в мою комнату за последние пять лет, знают: я ужасная модница. Жить без этого не могу. Я подписываюсь почти на все модные журналы, а остальные покупаю в киоске. Правда-правда: если на обложке улыбается какая-нибудь красотка, а рядом написано: «Десять лучших советов сезона!» или «Новый неподражаемый образ!», журнал мой. И чем толще, тем лучше. Я несу его домой (не скручивая, чтобы не помять страницы и не поцарапать обложку) и выполняю целый ритуал. Поднимаюсь к себе, сажусь на ковер, зажимаю страницы большим пальцем и медленно перелистываю. Найдя искомую фотографию, скажем, Фамке[4], Рэйчел[5] или Элль[6] (конечно, я всех знаю по именам), я беру нож Х-Акто (Ножницы? Ну уж нет, благодарю покорно! Вдруг бумага порвется?), ос-то-рож-нень-ко вырезаю и прикладываю к стене. Несколько попыток, и самое подходящее место найдено. Тогда я приклеиваю фотографию скотчем, опять сажусь на ковер и любуюсь новым приобретением. Любуюсь Ей. Она или бежит, или прыгает: неважно, на природе или в студии. Главное, чтобы казалось, что Она куда-то движется. Туда, куда хочу попасть и я. Далеко-далеко. Я сижу, смотрю на Нее и нисколечко не сомневаюсь: если бы я могла оказаться рядом — нет, стать Ею, — мне было бы нечего больше желать.

Так что ничего удивительного, что, когда неделю спустя мне позвонили из модельной школы Тами Скотт и спросили, не хочу ли я у них поучиться, я закричала: «Да! Хочу!». Я записала все, что нужно, дала отбой и сразу перезвонила Кристине, своей лучшей подружке с третьего класса, которая всегда и во всем права. Кристина сказала: дерзай.

Оставалось лишь одно препятствие.

— Куда-куда ты собралась? — переспросила мать. Она как раз проверяла, пропекся ли хлеб, и на меня пахнуло жаром из духовки.

— В модельную школу, — повторила я и подошла к холодильнику за кувшином с холодным чаем. Я достала кувшин, взяла стакан, положила льда, налила чая и поставила кувшин обратно. Все это время мама молчала. — А что? — спросила я.

Я прекрасно знала, «что». Хватит одного взгляда на мамины конопляные штаны на веревочке, вязаный топик, бусы из природных материалов, тяжелые ботинки, волосы до пояса и лицо без грамма косметики, чтобы любому стало понятно: моя мама — хиппи. Папа, кстати, тоже. Как мои родители дошли до такой жизни, я расскажу, но позже. А пока достаточно заметить, что следующая мамина фраза не поразила меня своей неожиданностью.

— Через мой труп.

— Спасибо за поддержку! — отозвалась я. — Нет, правда!

Мать как будто обиделась — но не на эти слова.

— Когда я запрещала тебе играть с Барби, я и не думала, что ты сама захочешь стать куклой! — бросила она.

Я выразительно закатила глаза.

— Мам, да ладно! Все знают, что Барби не настоящие. А модели — настоящие.

— Я видела только ненастоящих! — отрезала она.

Мать принялась соскребать с доски тесто. Длинные тонкие стружки падали на пол.

Я замолчала. Интересно, когда это моя мать видела хоть одну модель? Ко мне в комнату она не заходила, а в журналах для домохозяек типа «Матушка Джонс» или «Мс» вряд ли найдешь снимки «оголенных красоток». Уточнять я не стала, и правильно: она еще не договорила.

— А как же твоя учеба?

— Занятия по субботам. Всего два часа в неделю.

— И уж, конечно, не бесплатно.

— Тысяча долларов.

— Что-о?!

— Ма, я верну тебе с первой зарплаты.

— Какой еще зарплаты?!

Так прошло несколько раундов. За это время мы посидели у ткацкого станка в столовой, вышли на веранду, где мать полила многочисленные (довольно чахлые) цветы в кашпо из макраме и позвенела висячими колокольчиками, и вернулись на кухню. Мать слила воду из лейки в раковину (горчичного цвета) и проверила хлеб (ячменно-полбяной). Когда корка окончательно побурела и затвердела, мама смягчилась.

— Ладно, — сказала она, надевая рукавицы-ухватки (нормального вида — мой подарок). — Если ты действительно этого хочешь, делай, но делай, как следует.

Йес-с! Я торжествующе ткнула в воздух кулаком, а потом обняла ее.

В этот миг я была счастлива: победа! Правда, счастье оказалось недолгим. Помните, как в той рекламе: «Быть моделью — или быть похожей на модель?» Утром в первый день занятий я подумала: а стоит ли узнавать, к какой я отношусь категории? Может, лучше всю жизнь думать, что я могла бы стать моделью, чем прямо сейчас убедиться в обратном?

Может, и лучше. Но я все равно пошла. И поняла, что зря так волновалась. В модельной школе Тами Скотт не было лишь одного: слова «нет». Выяснилось, что это самая безотказная и вежливая школа в мире. Женщины, сильно нуждающиеся в услугах стоматолога, женщины не просто пухленькие, а жирные, женщины за сорок, женщины ниже пяти футов двух дюймов[7], женщины, не дотягивающие до десятого размера[8] даже с двумя соседками по бокам — все были приняты «на ура». И услышали, что десятинедельный курс стоимостью в тысячу долларов — их билет в жизнь под объективами фотографов.

Короче, модельная школа Тами Скотт оказалась шарлатанством чистой воды.

Как только я пришла к этому выводу, преподавательница хлопнула в ладоши. Как мы вскоре узнали, это была экс-мисс Висконсин, сама Тами Скотт, точнее, «ТАМИ!», потому что она не говорила, а истерически взвизгивала, как человек, который не раз выпрыгивал из тортов. Для начала ТАМИ! похвасталась своим самым престижным заказом: рекламным плакатом для магазинного кафетерия, где она соблазнительно подносит к объективу греческий бутерброд. Потом нам включили видеокурс: «Продвинутая техника макияжа-5: слово теням (для век)». И, наконец, мы встали в круг и по очереди признались, почему мы сюда пришли.

— Мой бой-френд говорит, я вылитая Шерил Тигс[9], — начала Уинни, тридцатилетняя медсестра.

За ней вступила Рокси:

— Мой муж хочет быть женат на модели.

— Мой тоже! — обрадовалась Марла. Пожав руку Рокси, она достала расческу и распушила свою шевелюру. — И еще он говорит, что я похожа на Стефани Пауэрс[10].

Вы удивитесь, но эти трое были не одиноки. Кристи Бринкли[11], Келли Ле Брок[12], Жаклин Смит[13] — и как это столько красавиц ухитрилось собраться в одном месте? Да еще и в Милуоки.

И вот все смотрят на меня, включая ТАМИ! которая улыбается так широко, что блестят даже коренные.

— А ты, Эмили? Зачем ты сюда пришла?

Хороший вопрос… Я окинула взглядом круг. Ни одна из женщин даже отдаленно не походила на своего предполагаемого двойника. Уинни — китаянка, Рокси весит добрых сто восемьдесят фунтов[14]. Кого они хотят обмануть?

Или это я себя обманываю…

— Да ты вылитая Брук Шилдс! — воскликнула Рокси.

— Точно, точно! — запищала Уинни.

Марла хлопнула своей ладонью о мою. Я отбросила волосы назад и широко улыбнулась. Вот именно!

В модельной школе нас учили макияжу, прическам и дефиле. Учили неправильно, хотя выяснила я это гораздо позже. Я ожидала совсем другого. Где же гламур, ТАМИ!? Где дизайнерские шмотки? Где шикарный фон для съемок? Только не надо мне про город Кеноша, штат Висконсин.

День получения «дипломов» был отмечен коктейлями из шампанского с содовой и палочками сельдерея в обезжиренном французском соусе. Несколько учениц расплакались и побежали заново краситься. Не я. Мне, наоборот, полегчало. Да, я зря сюда пришла, однако все наконец-то кончилось.

А неделю спустя мне позвонили из агентства. Хочу ли я сняться для газетной рекламы универмага? Оплата — девяносто долларов в час, время — минимум три часа.

Хочу!

Другие предложения не заставили себя долго ждать, но все какие-то неправильные. Упаковки на продуктах? Этикетки на резиновых перчатках? Костюм Кермита[15] для Хэллоуина? Ну, какая девушка приклеит такую фотографию на стену? Никакая. Я словно завязла в болоте. Поэтому, когда визажистка из Чикаго посоветовала мне позвонить некому Луи, который только что организовал с партнером агентство «Чикаго инк.», я тут же ухватилась за эту возможность.

Было это всего месяц назад, а снимаюсь я уже все девять. И прямо сейчас все меняется! Я вхожу в офис агентства «Чикаго инк.» и сразу попадаю в объятья из черного кашемира.

— Эмили Вудс, он подтвердил заказ! — кричит Луи, крепче прижимая меня к груди. — Конрад Фурманн отобрал тебя!

Я визжу, обнимаю его в ответ, еще чуть-чуть визжу. Наконец Луи выпускает меня и рассказывает подробности.

Вообще надо сказать, что работа фотомодели бывает трех видов: для рекламы, для каталога и для журнала. Эти виды очень отличаются друг от друга.

Начнем с рекламы, как с самой высокооплачиваемой. Все дело в том, что реклама эксклюзивна. Когда модель ассоциируется с каким-нибудь брэндом, конкуренты уже не станут ее нанимать (иными словами, даже если у тебя стальные мышцы и шикарная грудь, которая остается таковой в спортивном лифчике, работать одновременно для «Рибок» и «Найк» никак не получится). Правда, за эксклюзивность рекламодатели вынуждены раскошеливаться, что они и делают, хотя и нечасто.

Чаще заказы приходят из каталогов. Каталог — это наш хлеб насущный или, лучше, маленькое черное платье, главный источник дохода всех фотомоделей, за исключением самых-самых знаменитых. За каталожные съемки вроде бы и не слишком много платят (в Чикаго, где спрос не так уж велик, сто пятьдесят долларов в час, а реклама затянет от нескольких тысяч до целого миллиона), но денежка к денежке тянется. За восемь часов подряд дают премию — вот уже тысяча двести пятьдесят долларов. За сверхурочную работу (до девяти, после пяти или на выходных) или нижнее белье платят в полтора раза больше, то есть двести двадцать пять долларов в час. Для «Сирс»[16] неплохо.

И, наконец, журналы. Именно журналы, а не газеты, хотя платят мало и там, и там. Я серьезно: один день съемок для «Вог» стоит сто тридцать пять долларов — сто тридцать пять и не больше! Но «Вог» никто не отказывает, потому что этот снимок пойдет в портфолио, а твое портфолио (или «книжка», как мы ее называем) просматривают все остальные заказчики, когда выбирают модель. Чем больше в портфолио вырезок из «Вог» (или «Мадемуазель», или другого глянца), тем оно внушительнее, а значит, позволяет лучше зарабатывать. Вот такой замкнутый круг.

Луи сообщает, что меня выбрали для каталога одного крутого универмага под названием «Уитманс». Тема — время отпуска (съемки обычно делают на один-два сезона вперед, так что в моде Рождество всегда в июле). Если честно, первый раз слышу о «Уитманс», хотя какая разница? Я буду работать с Конрадом Фурманном! Конрадом Фурманном, «легендарным модным фотографом», как сказал Луи. Конрад Фурманн, фотокороль Чикаго. Конрад Фурманн, КОТОРЫЙ СДЕЛАЛ ЗВЕЗДОЙ САМУ СИНДИ КРОУФОРД!

Глава 2

ПРИВЕТ, БАРБИ!

Интерком у двери Конрада Фурманна спрятался за фикусом. Нажимаю на кнопку.

— Доброе утро, Эмили! Сразу идите в гримерную, — блеет чей-то голос. Бз-з-з.

Я прохожу через фойе в коридор. В тот раз я пыталась угнаться за Фроуки. Теперь я одна и успеваю заметить фотографии. Много фотографий. Из каждой рамки смотрят знаменитые лица: мол, попробуй занять мое место! «Догони, если сможешь!» — дразнит новичков Паулина Порижкова[17], чуть наклонив подбородок, и синеву ее глаз подчеркивает лазурное море, такое тихое, словно его укротило само присутствие красавицы. «Посмотри на меня…» — мурлычет Стефани Сеймур в леопардовом комбинезоне. Она сидит в позе кошки, выставив задик прямо на зрителя, словно прячет от чужих глаз добычу. «Нет, на меня-а-а!» — Эстель Лефебюр на фоне мраморной колонны поводит укутанными в шелк изгибами. Здесь и многие другие: Джоан Северанс, Ким Алексис, Келли Эмберг, Лорен Хаттон. Лица за лицами, и все знаменитые, все идеальные. Я попала в зал славы супермоделей.

Уф! С каждым шагом все сильнее сосет под ложечкой. Я захожу в гримерку — ну вот, хоть дух можно перевести! — и вижу очередные знаменитые глаза. Только эти моргают.

Я уставилась на Айяну.

Целую вечность я соображала, что передо мной живая, самая настоящая супермодель; меня она уже давно смерила взглядом и проигнорировала.

— Здрасссьте, — наконец выговариваю я.

Айяна молча рассматривает себя в зеркале. Я тоже. А как иначе? Это первая супермодель в моей жизни, они же редкие, их надо заносить в Красную книгу! Особенно Айяну. Ее биографию знают все: дочь вождя племени масаи, которую обнаружили со стадом овец в отдаленном танзанийском кратере. Айяна значит Прекрасный Цветок. Когда фотограф из «Нэшнл джиографик» навел на нее объектив и щелкнул затвором, она испугалась, потому что ни разу не видела фотоаппарата. Но все изменилось. Из Танзании ее привезли в Нью-Йорк, где начались рекламные кампании, съемки на обложки и звездная карьера… и вот она здесь! Вживую Айяна кажется более хрупкой и тонкой. Наверное, из-за слегка пятнистой кожи — два разных, хотя и красивых тона, как листья в начале осени.

Айяна достает из сумки «Луи Виттон» массивную золотую зажигалку и такой же портсигар. Я лихорадочно прикидываю, как бы завести разговор:

«Как долетели?»

«Часто бываете в Городе ветров?»

«Вы курите?»

— О боже! О, черт!

В гримерную, спотыкаясь, врывается запыхавшийся человек с брюшком и немыслимым количеством сумочек и коробок. При виде Айяны он вскрикивает:

— Чао, белла!

— Винсент, дорогуша!

Они расцеловывают друг друга в щеки и принимаются тараторить по-итальянски.

Здрасьте и… чао. Лучше пусть меня игнорируют не посреди гримерки, а где-нибудь в углу. В угол я забиваюсь очень кстати, потому что в ближайшие десять минут сюда входят еще трое: Морис, стилист Конрада; тонкая как тросточка Тереза, которая даже висит у меня в комнате (не ожидала, что у этой аристократической блондинки громкий и протяжный техасский говорок!), и парикмахер Лаура, миниатюрная бестия с гигантской расческой. Ее характер проявляется, как только она влетает в гримерную в огромных наушниках и заявляет: «I'm walking on sunshine[18] — о-о-о!»

Оказывается, Винсент — визажист, которого вызвали из Нью-Йорка специально для меня.

— Я приехал, детка, чтобы тебя учить. Уж поверь, дело нелегкое, — говорит он, распаковывая целую батарею пробирочек и бутылочек. — Здесь краски оч-ч-чень любят!

Стоп…

— Учить?! То есть, я буду краситься сама? — ужасаюсь я.

Мне говорили, что раньше было именно так, однако на дворе восьмидесятые! Визажисты есть в каждой студии, даже в Милуоки!

Винсент кивает.

— Это старая школа.

Остальные хором подтверждают. Я открываю рот, но не успеваю задать хоть один вопрос, инициативу перехватывает Айяна.

— Конрад дико похож на одного фотографа, с которым я работаю в Милане…

Про меня моментально забывают. Как видно, они тыщу лет работают вместе не только с Конрадом, но и в других студиях и домах мод по всему земному шару. А значит, им есть о чем поговорить. До меня доносятся лишь обрывки:

— …нет, правда! Я больше с ними не летаю. Если это первый класс, то я балерина!

— …зря это он! Я как глянула на Анну — боже, думаю, ее сейчас вырвет!

— …у них соус-тартар жирный как масло!

— …я попросила у ассистента воды, а он показал на водопроводный кран! Серьезно!

— …а я им говорю: двадцать, и ни центом меньше! Польша?.. Да хоть Занзибар!

Ух ты! Рвота… тартар… Занзибар… Какое все… э-э… гламурное! Я сижу и наслаждаюсь зрелищем того, как Айяну с помощью густого тональника превращают из красавицы в богиню. Лаура, напевая «Father Figure»[19], наматывает локоны Терезы на огромные бигуди. Винсент хватает щипцы и подносит их к моему лицу.

Ой, нет! Не дамся! Я сгибаюсь в три погибели и прячу лицо. Луи вечно меня щиплет и подзуживает, но никогда не трогает бровей. Никогда. «Единственное, чем эволюция тебя наградила!» — однажды сказал он. Так зачем портить хорошее? К тому же (вот это честнее) выщипывать брови ужасно больно.

Винсент вздыхает. Ручка щипцов впивается мне в плечо, словно крошечный бурильный молоток.

— Слушай, детка! Я просто чуть подчищу тебе лицо, — говорит он. — А то ты совсем как дикарка. — Стучит по мне щипцами. — Как в начале восьмидесятых.

В начале восьмидесятых? Вряд ли. Правда, в начале восьмидесятых я стреляла по инопланетянам и бегала по лабиринтам в видеоигрушках. Тема косматых бровей как-то не поднималась. Я сжимаю кулаки.

Винсент снова вздыхает.

— Айяна!

— …а я и говорю этому типу из «Гермес»[20]: сдалась вам эта Биркин! Кто она вообще такая? Берите Айяну!

— Вот именно! А Келли — чего она добилась?!

— Айяна!

— Ну, вышла замуж за принца.

— Тоже мне подвиг!

— Айяна!

— Что? — невозмутимо отзывается Айяна.

— Скажи ей… — Винсент стучит по мне еще сильнее. — Скажи… извини, как там тебя?

Боже, если будет больно…

Я поворачиваю голову.

— Эмили. Эмили By…

— Скажи Эмили, как я делаю брови! Айяна, ты глянь! Ребенок в ужасе!

Теперь я чувствую себя дурой. Приподнимаю голову и смотрю на супермодель. Та недоуменно смотрит на меня, сведя свои идеально полукруглые брови.

— Прилично, — говорит Айяна и отворачивается к зеркалу и Терезе.

Ла-адно. Я сажусь прямо и изучаю свои брови в зеркале. Винсенту лучше знать, как я должна выглядеть. Он ведь работает в Нью-Йорке!

— Ну, давайте, — говорю я, зажмуриваюсь и стискиваю руками коленки.

После первого выдернутого волоска Айяна произносит:

— Правда, милочка, я ему никогда не даюсь. Только Рафаэлю!

Я отдергиваю голову. Тереза заливается истерическим хохотом.

— Стерва! — беззлобно добавляет она.

— Что?! — Айяна широко раскрывает глаза и прикладывает руку к груди, словно клянется говорить правду, только правду и ничего, кроме правды. — Честно! Хотя Винсент совсем не плох. — Айяна встречается со мной взглядом в зеркале. — В любом случае, это тебе, мягко говоря, не повредит.

Вот как…

Винсент треплет меня по плечу.

— Не обращай внимания, она просто старая злющая мымра, — говорит он и для пущей убедительности показывает Айяне язык.

— Стерва! — выкрикивает Тереза.

— Мымра! — утверждает Винсент.

— Пошли вы все! Завидуйте сколько влезет, вам уже не поможет! — парирует Айяна.

— «And it seems to me you lived your life like a candle in the wind…»[21] — поет Лаура.

Мне вдруг хочется перенестись куда-нибудь подальше. Туда, где я знаю правила игры.

— Нравится? — спрашивает Винсент через несколько минут сильнейшей боли. — Ты теперь выглядишь гораздо взрослее. Уже не милое дитя!

Я открываю глаза. Ну, на Брук я теперь точно не похожа. Брови стали вполовину уже, вокруг красные пятна. Нравится ли мне? Поди разберись. Ощущения такие, будто засунула голову в пчелиный улей.

Тереза выходит из ванной с пакетиком, застегивающимся на молнию, и кладет его к себе в сумку.

Я сочувственно улыбаюсь: у нее «эти дела». У меня тоже.

Айяна хмурится:

— Ты что, совсем? Нашла время!

— Или сейчас, или никогда! — Тереза несколько раз переворачивается вокруг своей оси, замирает и резко указывает пальцем на мои брови: — О-о-о, гораздо лучше!

Я удивлена, но улыбаюсь, на сей раз с благодарностью. Тереза уже в первом комплекте для съемок: кремовый кожаный жакет с пышными узорчатыми рукавами и кремово-золотистая мини-юбка. Платиновый «боб» высоко зачесан и ореолом венчает ее лицо-сердечко. И все-таки самая привлекательная черта Терезы — это глаза. Два сияющих аквамарина, ярких, как глазурь на роскошном многоярусном торте. Тереза еще не совсем готова: губы не накрашены, нос чуть красноват, особенно ноздри, — но я никогда не видела такой красоты! Честно.

— Какая вы красивая! — выпаливаю я.

— Красивая? — фыркает Тереза. — Шутишь? Да этот жакет отвратный — просто отвратный!

Айяна хмыкает. Я заливаюсь краской. Тереза с любопытством меряет меня взглядом.

— Ты вообще откуда?

— Милуоки.

— А, Миннесота! Я так и подумала.

Сейчас меня будут красить. Я приехала сюда в режиме «чисто/чисто», то есть ничего на лице и ничего на волосах. Винсент живенько делает мне хвостик, протирает лицо тоником и увлажняющим кремом. Убедившись, что холст загрунтован, мой художник начинает, как ни странно, с глаз.

— Ага, вот и первый урок! — говорит Винсент, замечая мое удивление. — Глаза перед основой, детка. Через секундочку поймешь, почему.

«Секундочка» превратилась в двадцать минут. Я наблюдаю, сначала зачарованно, потом с нарастающим ужасом, как кисть Винсента снова и снова обмакивается в стальные тени. Вскоре мои веки так потемнели, будто я долго дралась — и меня побили. Винсент усиливает эффект черным мазком по верхним и нижним ресницам и сводит его в стрелку. После этого визажист проводит намоченной в лосьоне ватной палочкой под глазом и демонстрирует мне:

— Смотри!

— Черная, — говорю я.

— Не просто черная! Грязная! Только представь, что она смешается под глазами с консилером! Получатся отвратительные круги! — восклицает Винсент, слегка содрогаясь (предположительно от мысли, что миллионы женщин так и ходят).

Я беру листок бумаги и достаю из рюкзака ручку. Если не запишу, никогда не повторю. «Шаг 1: глаза (20 минут). Сначала в складку века — стальные тени».

Айяна, уже с макияжем, от нечего делать листает какой-то журнал.

— Надо же, ее выбрали на эту кампанию!

— Да ты что, блин! — Тереза тянется за журналом, что неразумно, потому что она как раз достает руки из рукавов жакета. — Уэйн взял ее? Вместо меня?! Ну почему-у-у?!

«Накладывать тупой круглой кисточкой. Тени еще темнее на линию ресниц, более короткой кисточкой».

— Почему он взял Рэйчел? Да она звезда месяца! — Айяна щелкает ногтем по лицу блондинки-амазонки, которая в разных позах украшает мою комнату. — И вообще… — Супермодель кривится. — Говорят, она играет в чужие ворота.

«Покупать кисточки с подставкой в магазине художественных принадлежностей — гораздо дешевле (соболь и т. п., синтетика — ни в коем случае)».

Тереза ахает:

— Да что ты!

— Я тебе говорю! Вместе с одной нашей общей знакомой!

«Черные тени класть у ресниц, но под глазами чуть-чуть, а то глаза на фото будут маленькие».

— С кем?

«И кремовые тени, чтобы высветлить бровную дугу».

— С Клео.

— Клео — лесбиянка?

— Нет! Ее муж тоже был. Карло. Они втроем.

— Ничего себе!

— А потом Карло и Рэйчел спали с третьей, но не с Клео.

— Так вот почему они разводятся!

«Шаг 2: основа. 30–40 мин минимум (Винсент: «Половина всего времени отводится на основу»)».

— Стеф пошла в гору, — бросает Айяна и встает, чтобы надеть свой комплект: короткий кожаный жакет с бахромой и отделкой «под леопарда» и брюки в тон.

«Начать с густого консилера — не слишком светлого! Точками нанести на покраснения и под глаза».

Тереза фыркает:

— Подумаешь! Если спишь с директором агентства, еще не такое бывает.

«Нанести жидкую основу — для фотосъемок хороши «Шу Уемура», «Шисейдо», «Диор». Использовать влажную губку. Хорошенько растереть. Важно: закрепить рассыпчатой пудрой».

— С Касабланкасом[22]? Ты что! Она уже с шестнадцати с ним не спит, а то и больше!

«Последний штрих — промокнуть салфеткой, но не пудрить. Слишком много пудры = лицо шелушится».

— Джон просто свинья! Если бы я у него столько не зарабатывала, клянусь тебе, я бы ушла в знак протеста!

«Шаг 3: губы».

— Айяна! — Морис засовывает голову в гримерку и махает щеткой. — О боже, надевай скорее свои краги! Сейчас ты, и поскорее, потом два двойных, потом… — Он с сомнением смотрит сначала на меня, потом на Винсента. — Потом Эмили будет готова?

— Да, да, конечно!

Едва Морис уходит, Винсент хлопает в ладоши:

— Детка, все! Уроки — после обеда, а сейчас за работу! — И выдергивает из ушей Лауры наушники. — Живо!

Визажист и парикмахер с рвением набрасываются на меня. Я записываю все, что только можно. Лаура спрыскивает мне голову водой и вчесывает немного геля. Подсушив волосы овальной щеткой, она накручивает их на бигуди с липучками и досушивает, надев на меня золотистый колпак, соединенный с соплом фена. Только потом (во время сушки мое лицо нагрелось как чугунная сковорода на плите) мне завивают ресницы (купить щипчики для завивки ресниц), покрывают их двумя слоями густой черной туши («Мэйбелин грейт лэш» дешевая и хорошая) и расчесывают (купить металлическую расческу). После этого мне румянят щеки (на висок и самую выдающуюся часть скулы. Под ней светло-коричневый контур). Лаура снимает бигуди, делает мне легкий начес и укладывает. Морис дает желтоватые чулки («для пастельных тонов самое то»), лифчик с подушечками («я подумал, тебе не помешает») и платье-футляр из бледно-розовой замши с такими же туфлями на каблуках («твой стиль!»). Винсент обводит мне контур губ, смешивает помаду и…

— Стоп, стоп! — Морис расстегивает молнию на платье. — Нам надо… — Открывает ящичек, перебирает целую кучу подушечек для лифчика. — Нам надо… — Сует руку мне в лифчик, кладет туда еще одну подушечку и поправляет грудь. — Нам надо… — Проделывает ту же процедуру с другой грудью. — Увеличить бюст! Вот! — И застегивает молнию. — Ты только посмотри! Супер-секси!

Я не сразу оправилась от ощущения холодной руки у себя в бюстгальтере, так что доходит до меня где-то через минуту. Секси?!

— Я на секунду! — Морис рысцой убегает на съемки другого комплекта.

Секси… сексуальная?

Все куда-то убежали. Я поворачиваюсь к зеркалам и рассматриваю свое отражение. Я часто казалась себе симпатичной, иногда даже красивой, но сексуальной? Никогда! И вообще, разве можно быть сексуальной, если ни разу не занималась сексом? То есть занималась, но всего дважды: один раз — с Кевином, на заднем сиденье его машины, стоявшей (по неясным причинам) у Милуокского зоопарка, второй — совершенно по-другому (не с Кевином, а с Мэттом, не в машине, а на диване). Оба раза не запомнились совершенно, потому что я не кончила, даже толком не возбудилась — а что еще делает секс сексуальным?

И все же… на меня из зеркала смотрит совсем незнакомая девушка. He-Эмили. Я кручусь на месте. Не-Эмили взрослая. Поворот. Не-Эмили симпатичная. Поворот. Не-Эмили… Я взмахиваю волосами. С ними возились полтора часа, а они все равно прямые, только объема и блеска добавилось. Поворот. Я посылаю себе воздушный поцелуй губами цвета ежевики. Поворот. Игриво подмигиваю. Улыбаюсь во весь рот. Поворот. Не-Эмили сексуальная. Это точно!

Я уже хотела повторить все сначала, как вдруг замираю. Что-то не так!

Тихо…

Боже мой! До этой секунды я и не замечала, как меня успокаивает треск строба, щелчки затвором, одобрительные хмыканья Конрада. Ведь это значило, что все происходит где-то там, без меня. А теперь стало тихо — пришла моя очередь.

Словно услышав мои мысли, в дверях появляется Морис.

— Теперь ты!

Я сглатываю.

Из-под его руки высовывается голова Терезы:

— Дай жару! Дай жару! ДАЙ ЖАРУ!

За ней стоит Айяна.

— Только ногу не сломай на этих шпильках.

Морис ведет меня по коридору в студию. О боже! Сердце стучит как сумасшедшее. Я не готова! Вот она, съемочная площадка — люцитовая платформа в белом бумажном море. В тот раз мне показалось, что студия гораздо меньше. Я чувствую себя Алисой в Стране чудес. А еще меня тошнит.

— Ага! Вот и наша новая красавица! — говорит Конрад. — Ребята, познакомьтесь с Эмили.

Свет бьет в глаза, и я почти вслепую машу в ответ на чьи-то приветствия.

— О'кей, поднимайте ее сюда!

От расплывчатой толпы отделяется чья-то фигура.

— Осторожно, бумага! — упрекает Конрад, перегибается через штатив и хищным взглядом окидывает девственно чистый фон в поисках прорех.

— Бумага цела, — говорит фигура. Вообще-то, это парень и очень симпатичный. Остановился в паре дюймов от меня и смотрит. — Ты Эмили, да?

Я киваю и тоже его рассматриваю. Глаза такого мягкого, приглушенно-зеленого цвета, почти серого — как мой любимый свитер. Замечательно! Чего мне не хватало, так это еще одной причины понервничать.

Он сходит с площадки и одаривает меня теплой улыбкой.

— Я Майк. Давай сюда, к нам.

Майк… Он старше меня: на вид лет двадцать. Не парень, мужчина. Майк протягивает мне руку, я чуть было не даю ему свою и вдруг осознаю, что она мокрая. И вытираю ладонь о платье.

— Э-ми-ли!!! — пищит Морис.

Я опускаю глаза. И вижу влажный отпечаток. Ой.

Морис, озабоченно цокая языком, сбегает с площадки.

— Ну, даешь, — ухмыляется Майк, но руку не убирает.

— Пора начинать! — говорит Конрад.

Я хватаю Майка за руку. Он тянет меня наверх, и я залетаю на платформу.

— Ищите метку, — приказывает Конрад.

Посреди платформы скотчем изображен знак «X». Я становлюсь на него и осматриваюсь.

Вот она, огромная и черная, в пятнадцати футах от меня. Камера. Обычно фотоаппарат кажется мне безвредным, даже приятным. Но не сегодня. Эта камера черная и страшная, как гигантское хищное насекомое, поджидающее добычу. Меня. Я откидываю голову назад и вдыхаю, прижав ладони к бедрам. Так делает мой брат, Томми, перед футбольным матчем, чтобы успокоить нервы, не обращать внимания на болельщиков и соперников, сосредоточиться на одном: забить гол. А что значит для меня «забить гол»? Принять правильную позу? Хорошо выглядеть? Если честно, я уже «забила гол», попала в эту студию — ну, а теперь надо просто не опозориться. «Не опозорься! — отдается эхом у меня в голове. — Не опозорься». Я делаю еще один вдох, опускаю подбородок и опять смотрю на камеру. Камера ждет — все ждут, — когда я начну что-то делать.

Не опозорься…

— Цифры! — кричит Конрад.

— Сто двадцать на шестьдесят! — откликается Майк.

Конрад регулирует объектив. Его голова выныривает из-за камеры.

— Так, — тянет он успокаивающе, словно пытается поймать что-то пушистое и напуганное, — сейчас я сделаю два поляроидных снимка, чтобы проверить, как мы стоим. Хорошо, Эмили?

Я киваю.

— Так, первый…

Говорит со мной как с второклашкой, которую снимают для школьного альбома. Месяцы моделинга коту под хвост. Хотя так даже легче.

Фотоаппарат дважды щелкает.

— Хорошо, теперь чуть расслабься.

Я размыкаю стиснутые челюсти и начинаю рассматривать собственные ногти. Это лучше, чем таращиться на камеру или на Майка, который снова идет сюда.

— Волнуешься?

Я с усилием перевожу дух.

— Угу.

— И зря. — Майк наклоняется ко мне. Пахнуло лесом. — Во-первых, ты выглядишь очень мило, — шепчет он. Мило? Все внутри превращается в манную кашу. — А во-вторых, тебе нечего волноваться, потому что Конрад любит все всем указывать. Он будет говорить тебе, что делать, очень-очень подробно.

— Правда?

Майк кивает.

— С головы до пяток. Абсурд, конечно.

Не абсурд, а просто супер! Напряжение в животе уходит; впервые с тех пор, как я очутилась на площадке, я могу более или менее нормально дышать. Все будет хорошо! Я улыбаюсь, наконец-то искренне.

Но недолго.

Конрад несется к площадке, сжимая в руке свежепроявленный «поляроид».

— Что вы натворили? — рявкает он и возмущенно тычет в меня пальцем.

— Вижу! Сейчас надену аксессуары и высушу! — Морис махает сумкой с замочком «язычком».

— Да нет, я не о том! Тащите стремянку! — кричит фотограф. Через минуту он стоит на перекладине и всматривается мне в лицо холодными, осуждающими глазами. А был такой теплый и доброжелательный… Потом щелкает ногтем по моим бровям. — Что вы здесь натворили?

Ой. Я переступаю с ноги на ногу.

— Винсент меня немножко подчистил.

— Немножко?! — Конрад мотает головой, словно вытряхивая мой идиотский ответ. — Морис, Винсента сюда, быстро!

Стилист разевает рот, закрывает его и бежит в гримерную, не выпуская из рук кучу пастельных сумочек всех форм, размеров и материалов.

— Ви-и-н-се-ент! — кричит он, волоча за собой золотистые ремешки.

Как такое может быть? Неужели Конрад так разозлился из-за бровей? Я гляжу на фотографа: а вдруг это все шутка, спектакль, разыгранный, чтобы визажист не расслаблялся? Может, и так, но я вижу только застывшие сердитые глаза.

— Я пришел, — говорит Винсент с видом, не выражающим никакой радости. — В чем дело?

— Вот это я и хочу узнать! — Конрад тычет пальцем мне в бровь. — Это что?

Щеки Винсента розовеют.

— Они выглядели очень старомодно, и я просто…

— Ты просто что?

— Подправил их, и все! — Визажист повышает тон, хотя его голос звучит не зло, а скорее испуганно. — Там не было формы!

Морис вставляет в розетку удлинитель.

— Эмили! Лицо сюда! — рычит Конрад.

Я вытягиваюсь по стойке смирно.

— Я знаю, что там не было формы! — продолжает он. — А здесь и здесь мне нравилось!

Винсент встает на стремянку и хватается за перекладину над ногами фотографа.

— А вам не кажется, что здесь теперь лучше? — указывает он тупым концом помадной кисточки.

Конрад сосредоточенно хмурится.

Морис становится на самую нижнюю ступеньку и включает фен. Мне в живот ударяет струя теплого воздуха.

— Ну, там же был Дикий Запад! — оправдывается Винсент.

Дикий Запад? Хочется потереть глаза, но меня за это убьют. Передо мной трое мужчин — один большой и взъерошенный, два маленьких и аккуратненьких, — все стоят на стремянке и смотрят на меня широко распахнутыми глазенками, какие бывают у котят на пошлых рождественских открытках или календариках с рекламой кошачьего корма. А я — птичка. Такое внимание было бы лестным, да только интересуют их мои кожные волоски и пятна на платье.

В мою бровь снова упирается палец.

— А здесь слишком тонко.

— Тут? — Пальцу вторит карандаш. — А разве здесь это не выравнивается? И здесь? И здесь?

— НЕСИ ИНСТРУМЕНТЫ!

Инструменты приносят. Под пристальным наблюдением фотографа Винсент выдергивает еще два волоска и чуть закрашивает середину моей левой брови.

— Гораздо лучше! — объявляет Конрад и слезает со стремянки. — Все, Винсент, теперь припудри ее. Морис, поправь пояс. Будем снимать сразу на пленку.

Ума не приложу, как два волоска и один карандашный штрих что-то поменяли. И все-таки я рада, что Карибский кризис вокруг моих бровей разрешился. И еще один плюс: я уже не нервничаю, а просто жду, когда сессия закончится, чтобы снять наконец чертовы туфли и сходить в туалет.

У объектива Конрад опять растягивает губы в ласковой улыбке.

— Сейчас мы будем играть. Повторяйте за мной!

Он ставит правую пятку к левому носку и скашивает бедра.

Я копирую его позу.

— Бедро чуть вперед!

Я двигаю тазом и выпячиваю правое бедро.

— Хорошо! Теперь руку на бедро!

Кладу левую руку на бедро. Ощущение странное.

— Нет, другую!

Все равно странное.

— Отклонитесь назад!

— Больше!

— Меньше!

— Подбородок вниз!

— Прекрасно! Первые несколько кадров так и стойте.

Это только начало. Майк оказался прав: все оставшееся время Конрад дает мне исчерпывающие указания, что и как делать. Для него все мелочи важны: как согнуты пальцы рук, как развернуты стопы, и чем поза неудобнее и неестественнее, тем ему больше нравится.

Между прочим, именно так я себя здесь и чувствую: неудобно и неестественно.

За обедом Айяна травит модельные байки. Например, о том, как она прилетела в Париж, а ее тринадцать сумок «Луи Виттон» — нет. Смеяться надо после фразы: «А когда я уехала, хотите верьте — хотите нет, во всем городе не осталось ни одной дизайнерской сумки!» Что все и делают. Очень громко. Я вожу вилкой по зеленому соусу на куске отварной семги, пытаясь подсчитать, во сколько сумок влезет все, что у меня есть в шкафу, включая довольно обширную коллекцию футболок.

Когда я прошу добавки зеленой фасоли, Морис говорит:

— Надо же, какой у нас аппетитик!

Все смотрят мне в тарелку, включая усмехающуюся Айяну. Я замечаю, что ее тарелка, полная еды, почти не тронута, а Терезы за столом вообще нет.

После еды нам освежают макияж, а значит, обучение продолжается. Я сажусь на стул перед зеркалом. Хихикающая Тереза выскакивает из туалета с пакетиком на замочке. Винсент роется в своих сумках.

— Черт!

— Что?

— Модный контур для губ! — Я гляжу на целый букет карандашей — на вид все «модные».

При ближайшем рассмотрении на них обнаруживаются надписи: «Карандаш для губ № 1», «Нэйкед»[23], «Ньюд» — почему-то сплошная обнаженка. — Все равно запиши. — Он продолжает рыться в сумке. — «Фэшнбл», модный. Серия «Спайс» фирмы «МАК». Точно в тон твоих губ. Другого тебе и не надо.

Фэшнбл, фирма «МАК» (другого не надо).

— Они продаются только в Лондоне, — замечает Айяна.

— Ах, да! — спохватывается Винсент. — Ну, тогда ладно.

Мне срочно нужно достать такой карандаш.

— А бургунди разве не нужен? — кричит Тереза.

— Да, да, нужен хороший карандаш цвета бургундского вина… О боже, ты что вытворяешь?!

Тереза в буквальном смысле отскакивает от стен как мячик. Зеркала создают впечатление, что она прыгает везде и сразу.

— Вот вам, берите! — кричит она и достает из карманов горсти конфет и желатинок. Через пару секунд в конфетах вся гримерка. Тереза так мотает руками, что задевает себя за губы и размазывает помаду по подбородку. Когда зеленая желатинка рикошетом отлетает от макушки Винсента прямо ему в стакан с водой, он хватает тоник, ватные шарики и силком усаживает модель на перекраску.

Ко мне подходит Лаура.

— Ну-ка, кукла, давай поправлю тебе прическу!

Я сажусь к ней. Пока парикмахер горланит что-то из Стиви Винвуда, я времени не теряю.

Контурный карандаш для губ цвета бургундского вина.

— Винсент, а бургунди какой фирмы?

— Сиди смирно! — одергивает Винсент Терезу. — Сейчас подумаю, — обращается он ко мне.

Передо мной лежит стопка журналов, бывшая пища для сплетен Терезы и Айяны. На обложке «Вог» — Синди Кроуфорд в блестящих серьгах и с темно-красными губами.

— А этот цвет? — Я листаю страницы в поисках подписи. Про контур ничего не написано, только помада: «Айсд роузис». И все-таки… Я закрываю журнал и всматриваюсь в губы Синди внимательнее.

— Может, такая помада пригодится?

Тереза хихикает.

— Не думаю, детка, — вздыхает Винсент. — Тереза, я же сказал сидеть спокойно!

— Почему?

Айяна покачивает головой, что при ее лебединой шее выглядит еще обиднее.

— Все эти подписи не соответствуют действительности, — наконец говорит она. — Привет рекламодателям.

Я с сомнением смотрю на нее.

— Она права. — Винсент стирает алые разводы, берет с полки тональник Терезы и начинает накладывать. — Деньги правят миром, детка. Двенадцать обложек — двенадцать довольных производителей.

— И вообще. — Айяна выхватывает у меня «Вог» и читает подписи. — Я знаю этого визажиста. Уверяю тебя, Кевин Окойн скорее возьмет детские мелки, чем косметику «Кларион».

О-о! Теперь и я замечаю, что губы Синди совсем не похожи на «Айсд роузис». С другой стороны, эта помада бывает разных оттенков — откуда мне было знать?

— Так нечестно! — говорю я, вспоминая, сколько раз ходила по магазинам, пытаясь повторить улыбку девушки с обложки. Неудивительно, что ничего не получалось. Я бросаю журнал на полку. — Обманная реклама!

Я смотрю, как Винсент работает над губами Терезы. Сначала он точит светло-красный карандаш. Потом, аккуратно увеличив контур верхней губы, начиная с середины, перебирает целую батарею баночек из-под витаминов с днями недели. Баночки до краев заполнены не менее важным компонентом — помадой. Винсент находит красную серию и смешивает на ладони «вторник», «пятницу» и немного «субботы».

— Слушайте! — Я пытаюсь перекричать фен Лауры и показываю на баночку. — Как вы туда запихнули помаду?

— Поставил в микроволновку! — кричит в ответ Винсент. — Вырежи помаду из футляра и расплавь — только держи всего пару секунд.

— А то взорвется! — вставляет Тереза, которая решила, что можно опять побросаться конфетами.

Айяна берет розового желатинового медведя и кидает себе в рот. Винсент настроен менее благосклонно.

— Слушай сюда, Тереза. Я крашу тебе губы — ГУБЫ! — сиди ровно!

Тереза сдувается, как проколотый пляжный мяч.

— Ай, ну тебя, Винс…

— Хватит!

Похоже, сейчас не время для вопросов. Я смотрю молча. Винсент берет помадную кисточку и красит губы до самого контура, так что карандашная черта практически исчезает. Потом заполняет впадинку губы красным на тон светлее, чтобы губы казались более полными и сочными. То отойдет, то подправит, то отойдет, то подправит… Наконец он промакивает губы салфеткой и чуть припудривает рассыпчатой пудрой.

— Вуаля! Совершенство!

Тереза сияюще улыбается своему отражению в зеркале:

— Чудесно! Спасибо, радость моя!

…И тут происходит неожиданное. Губы Терезы ярко отпечатываются у Винсента на щеке. Рука Винсента ударяет Терезу по лицу.

Лаура роняет фен. Я роняю «Вог». Айяна ахает.

— Ты испортила двадцать минут труда! — кричит Винсент.

Тереза смотрит на него, как ребенок, который упал и теперь не знает, смеяться или плакать.

— О боже, только без слез! БЕЗ СЛЕЗ! Глаза испортишь!

— Вот, возьми. — Айяна протягивает салфетку. — Промокни еще раз, и все будет нормально.

Глаза Терезы засияли. А могла и заплакать.

Является Морис.

— Народ, вы что?! Почему никто не готов?

Айяна встает и выходит вперед.

— Я готова. Что надевать?

Здесь я учусь, еще и наблюдая, как; работают другие девушки. В перерывах между моими фотосессиями я надеваю халат, сажусь на белый диван и превращаюсь в зрителя. У каждой модели свой ярко выраженный стиль. Айяна идет к площадке устало, словно до сих пор не поняла, что приехала в Америку и снимается для каталога. Однако стоит ей повернуться к объективу лицом, она меняется. Становится выше и тоньше, превращается в элегантную линию на фоне белой стены. Она грациозно и точно двигается, покачиваясь, словно нарцисс жонкиль на ветерке.

Тереза совсем другая. Абсолютно. Затянутая в черное кожаное бюстье и узенькую юбку, в туфлях на высоченных каблуках (в этом году Санта-Клаус явно фанатеет по коже), она катапультируется на платформу одним прыжком. А потом скачет не переставая, легко и… шумно: не просто улыбается, а еще визжит, пищит или хохочет.

— Чудно, Тереза! Чудно! — кричит Конрад. Тереза принимает очередную идеальную позу и сияет. Фотограф управляет и Терезой, и Айяной, но по-другому. — Повыше! Пониже! Ползком!

Это уже не указания, а условные знаки, которые девушки, в отличие от меня, знают и прекрасно умеют исполнять.

Я подхожу к Лауре, которая запыхалась не меньше Терезы, потому что постоянно вынуждена поправлять разметавшиеся локоны модели.

— Она как пружинка! — шепчу я.

Лаура пожимает плечами.

— Кокаин всегда веселит.

Без пяти пять я без сил плюхаюсь на стул. Все съемки по плану закончены, всего пятнадцать (как я потом узнала, это много — Конрад работает быстро). Я участвовала в шести сессиях: трех одиночных, двух двойных и одной тройной — и устала как черт. Причем не физически, хотя это тоже есть, — принимать позы сложнее, чем я думала, — а психологически. Весь день я была как на иголках: наблюдала, слушала, старалась не путаться под ногами. И это еще не конец.

— Поедешь сейчас в «Нейманс», купишь все по списку Винсента, — приказывает Фроуки. — Дома смоешь пол-лица и будешь краситься, пока не получится, как надо.

Я переодеваюсь, несу книжку квитанций к свободному столу и начинаю заполнять, сколько часов я отработала.

Меня хлопает по спине холодная рука.

Я вздрагиваю.

— Что ты делаешь?

— Заполняю квитанцию.

Фроуки хмуро переспрашивает:

— Что-что?

Я неразборчиво сказала? Откашливаюсь.

— Заполняю квитанцию… — показываю ей, — …за сегодня.

Лицо Фроуки становится еще более хищным.

— Разве Луи тебе не сказал? Твоя сегодняшняя зарплата переходит к Винсенту за обучение. — Она выдвигает подбородок вперед. — Ведь мы выписали его из Нью-Йорка!

Я смотрю в квитанцию и пытаюсь сообразить, что же это такое. Да, я новичок, но даже в захолустном Милуоки я зарабатываю семьсот двадцать долларов в день. Неужели мне не собираются ничего платить?

Холодная рука ущипнула меня за бок.

— И сбрось этот щенячий жир!

В первый день я столкнулась сразу со всем: с наркотиками, диетами, придирками к мельчайшим недостаткам. В меня тыкали пальцем, щипали, кому-то дали пощечину. Но все это за долгую дорогу домой растворяется. Бесследно исчезает. Остаются лишь два образа: Айяна и Тереза, танцующие на фоне белой-белой стены. Грациозные. Прекрасные…

— Я так тоже могу, — шепчу я дороге. — Я научусь!

Глава 3

СЫВОРОТКА

— Ш-ш-ш! Тише!

Мама, осторожно ступая, идет по набережной и несет торт, горящие свечи придают всему некую торжественность, хотя торт слегка кособок. У края стола для пикника она останавливается, бросает взгляд на других хористов, размыкает губы и заводит:

— Наша Янки Дудль-герл,

Эм у нас настоящая янки,

Нашего дяди Боба племяшка,

Пятого июля родилась…

Я улыбаюсь, глядя в стол. Потом поднимаю глаза на мать, отца, Томми и Кристину. Мы собрались всей компанией, чтобы отметить мой день рождения, как отмечали его последние десять лет. С тех самых пор, как родители устали от городской жизни и переехали из Милуоки к озеру Балзам, Висконсин, и к восьми тысячам тремстам семи жителям поселка Балзам (в десяти минутах от Окономовока, в тридцати пяти минутах от Милуоки и в двух часах езды от Чикаго) добавилось еще четверо.

— Янки Дудль в Балзам пришел,

Чтоб поздравить нашу Эм,

Нашу Янки Дудль-герл!

— Эм, загадывай желание! — кричит отец. Как всегда: будто я забыла, что делать. Набираю воздуха и дую. Свечи моргают и тают. Капельки воска тихо падают на глазурь, как ягоды в снег.

— Вот умничка! — Отец глотает пива прямо из бутылки и заводит: — «She was just seventeen, you know what I mean»…

О, нет!

— «And the way she looked was way beyond compare»[24]…

Только не это!

Папа вышел на середину набережной, раскачиваясь как моряк на палубе. Уже порядком надрался. И выглядит как шут. Длинные седые патлы свисают с лысеющей макушки. Джинсы выцвели и заштопаны разноцветными лоскутками. На ногах старые резиновые шлепки, изношенные, как сдутые шины. Комик какой-то.

— Пап, погоди! — ухитряюсь вставить я. — Мне восемнадцать!

— Да ну? — Он качается так сильно, что чуть не падает. — Уже?

— Уже, — киваю я. Уже… — Ты это пел в прошлом году, помнишь?

Папа ухмыляется.

— Неудивительно, что у меня так здорово выходит! — Он потирает ладони. — Ладненько, что поем про восемнадцать?

Все молчат.

— А, знаю! — подскочил Томми. — Как насчет «У каждой розы есть шип»[25]?

— Эй! — обрываю его я. — Не грубить имениннице!

Томми начинает напевать. Я пихаю его в грудь.

— Вот, Томми! — Мама быстро кладет на тарелку кусище торта и ставит перед братом. — Это хоть ненадолго тебя займет.

— Сомневаюсь, — бурчу я. — Уж больно его много!

Это правда. Каждый раз, когда я вижу старшего брата, он еще массивнее и выше: синие глаза над горой мышц. Но сколько бы говядины, мороженого и пива он ни поглотил, все впрок, все идет в твердые бицепсы, трицепсы и пресс, потому что он целыми днями занимается спортом. Видите ли, в детстве Томми бросал бейсбольный мяч, в старших классах — футбольный, на газоне — фрисби, через озеро — бумеранг… Бросал, бросал и добросался до футбольной команды Висконсинского университета. Теперь он может есть все, что захочет. Нечестно.

На тарелку падает комок глазури. Мама цепляет его пальцем и кладет в рот.

— М-м! Нашла новый гватемальский кэроб, такой ореховый вкус! С бататом просто прелесть! Кристина, будешь?

— Конечно.

Кристина косится на меня, пряча улыбку. Мы подруги с того дня, как я перешла в Балзамскую школу. Мне очень нравилась смелость Кристины, которая часто выражалась в необычных поступках на спор. Кристина прыгнула в озеро в январе! Кристина съела целую банку суперострого соуса! Думаю, дружба со мной оказалась для нее очередным испытанием, причем сложнее, чем она предполагала. Сколько бы моя подружка ни общалась с моими родителями, ко всем их причудам привыкнуть невозможно.

Если оглядеться, сегодня вокруг нас немало странностей: самодельные оранжево-малиновые подставки для тарелок; тарелки ручной работы, цветом и формой напоминающие лужи; недоеденное горячее — фальшивая «курица», одно из тех блюд из маминого кулинарного репертуара, что подаются с набором мудрых изречений; вместо нормальных столовых приборов — «ложковилки»; неухоженный газон с гигантским участком, засеянным лекарственными травами; каноэ, украшенное бамперной наклейкой «Власть народу»; дом в форме буквы «А», где все работает на солнечных батареях.

Как я вам уже сказала, Вуды-старшие — хиппи.

Мои родители познакомились в 1962 году в Висконсинском университете, когда учились на первом курсе. Оба вступили в группу левых активистов под названием «Студенты за демократическое общество». На митинге в поддержку бастующих автомехаников они подружились. На митинге «Женщины говорят «да» мужчинам, которые говорят «нет»», дружба плавно перешла во влюбленность. Ну, а настоящая любовь пришла к ним на недельной сидячей забастовке.

После окончания университета мама с папой решили, что «хватит клеймить зло, пора творить добро», по выражению мамы. Так они попали в Корпус мира в Нигерии. Два года мои родители помогали новой африканской нации строить будущее, а потом вернулись в Висконсин, поженились и произвели на свет Томми.

Был 1969 год. Когда выяснилось, что денег, которые папа зарабатывал в местном джаз-клубе чтением стихов «как битник битникам», для троих недостаточно, он начал искать работу попрактичнее и остановился на рекламе. Мама до 1970 года работала полный рабочий день в женском приюте, который сама же основала, а когда родилась я, перешла на неполный.

Все это было тыщу лет назад, в семидесятых. Почему мои родители до сих пор живут в том времени — понятия не имею. Мне часто говорят: ах, как «интересно» было расти в таком доме, «не похожем» на другие! Возможно, и вы того же мнения. Просто вы уже не дети. А наши сверстники видели оранжевый «сааб», весь в наклейках «Грейтфул дэд», ламовое пончо и пояса-макраме, которые мы с Томми получали в подарок на Рождество. Они видели, что мы носим в пакетах из коричневой бумаги контейнеры с тофу и грибами и запиваем чаем, заваренным на солнце. Они приходили к нам на день рождения и выковыривали свечи из очередного кэробно-бататного торта. Так что им не нужно было специального образования, чтобы понять: мы и вправду «другие». Мы с братом прослыли чудаками. Вскоре Марк Хольцер, самый классный мальчик в средней школе, прозвал Томми «Пшеничным зародышем». А я стала «Сывороткой».

Оказалось, быть хиппи совсем не хиппово.

Но мы с Томми приспособились. Мы настояли, чтобы родители останавливали машину не у самой школы, а за квартал от нее. Мы перестали надевать рождественские подарки. Мы выбросили коричневые пакеты и купили на собственные карманные деньги коробки для завтраков. Каждый день мы боролись с мамой за арахисовое масло, магазинный хлеб и молоко. Мы больше не приглашали одноклассников на дни рождения.

Этого было недостаточно. Мы оставались Пшеничным зародышем и Сывороткой и очень страдали. Тогда мы предприняли следующий шаг: Томми вступил в футбольную команду, а я стала фотомоделью.

— Малькольм Десятый, брысь со стола! Мартин Лютер, я тебя вижу! Не попрошайничай!

Мама прогоняет наших черных котов и режет торт дальше.

— Самый большой — имениннице!

— Спасибо.

Я кладу в рот крошечную часть ломтя, положенного передо мной. «Щенячий жир, щенячий жир», — слышу я голос Фроуки и опускаю руку. Маме я об этом не рассказывала, но та все равно заметила, что я на диете. И ей это не нравится. «Сто тридцать фунтов при росте пять футов десять дюймов — вполне достаточно для стройности», — сказала она на прошлой неделе, когда я по глупости призналась, сколько вешу. Теперь мать пристально следит за мной взглядом. Я беру в рот еще кусочек.

Щенячий жир…

С другой стороны, вы посмотрите на мою мать! Вместо платья — бесформенный мешок веселенькой расцветки: то ли грязь, то ли навоз. Моя ложковилка со звоном падает на тарелку.

Кристина хмурится.

— Что-то не так?

— Нет… Все было здорово… Спасибо!

Игнорируя сердитый взгляд матери, я встаю из-за стола. Я больше не хочу быть «другой». Я хочу быть красивой. Я хочу быть звездой. Немножко поголодать — не такая уж большая жертва.

Бурные споры вокруг моих бровей привели к тому, что команда Конрада сама взялась за мою внешность. Первый шаг — мелирование у Минди, стилиста безупречной репутации, в самом лучшем салоне. Правда, Фроуки столько раз забегает «проверить», что Минди выходит из себя. Пришлось напрячь все свои скромные способности к убеждению, чтобы у стилиста в руках перестала трястись фольга. Как ни странно, цвет получается хороший: моя грива уже не темно-каштановая, а словно чуть выгоревшая на солнце. Обходится это недешево — в полторы сотни долларов включая окраску бровей. Потом в другом салоне мне делают маникюр и педикюр (ногтям придают почти квадратную форму, но с закругленными уголками, и покрывают лаком «Бэлей слипперс», потому что он дает чуть больше цвета, чем прозрачный, одновременно сочетаясь с любой одеждой): сорок долларов. В неделю. Потом я возвращаюсь в первый салон для эпиляции рук, ног, зоны бикини, верхней губы и лба (да, лба!): сто двадцать долларов. Плюс к тому счет из «Нейманс» за список «предметов первой необходимости» от Винсента (четыреста долларов) и поездки туда и обратно в старом мамином «фольксвагене». Короче говоря, на работу в студии Фурманна у меня ушла почти тысяча долларов.

С другой стороны, я все-таки работаю. Причем немало. Не только с Конрадом, но и по всему Чикаго: газетная реклама для «Маршалл филдс», рождественские каталоги «Сирс». Меня даже снимают для «Хед энд шолдерс», где я причесываюсь перед туалетным шкафчиком с надписью «Не бывает второго шанса произвести первое впечатление». Лично я предпочла бы щеголять бриллиантовым колье «Гарри Уинстон» или дефилировать в бальных платьях с четырехзначными ценниками, однако это моя работа. Мне платят пять тысяч — я же не ненормальная.

Кроме того, за такие деньги я сама могу покупать дизайнерскую одежду. Пока еще не «Гарри Уинстон», но все-таки. В следующий визит в «Нейманс» я открываю кредит и использую его для покупки своего первого дизайнерского наряда: шерстяного свитера с брюками «Ральф Лоран», а там и второго — черного бархатного платья «Библос».

Когда я училась у Тами Скотт, мне казалось, что моделинг станет моей подработкой на лето, просто способом окупить дорогое обучение в Колумбийском (учеба без мамы бьет по карману, как любит выражаться отец). Ну да, я мечтала о большем, но одно дело мечтать, другое — видеть, как мечты сбываются. А ведь именно так и получилось. Начали выходить фотографии, сделанные в начале лета. Похоже, я всюду: на рекламных страницах «Чикаго трибьюн», на огромных плакатах в магазинных витринах, во всех осенних каталогах, что лежат у нас на столе (друзья моих родителей, опустившиеся до потребления, шлют нам каталоги, обклеенные восторженными записками с кучей восклицательных знаков: «Какая лапочка!!» или «Вы, наверное, так гордитесь!!!»).

— Конечно, гордимся! — говорит папа.

Мать, если честно, относится к моей работе с изрядной долей скептицизма. Больше всех впечатлен Томми, особенно когда узнает о блондинках.

— Ты снималась вместе с ней?! — переспрашивает он, выпучив глаза. — Она же такая киска!

Я уношу фотографии к себе, ложусь на живот рядом с Малькольмом Десятым и тщательно изучаю. Иногда я себе нравлюсь, но чаще — меньше, чем во время съемок. Дело в том, что, когда смотришь в объектив, легко притворяться, что я ничем не отличаюсь от девушек вокруг. Уверенная в себе. Гламурная. Сексуальная. Достойная обложки «Вог». Однако на фотографиях мои щеки выглядят пухлее, лицо — квадратнее, глаза — меньше. Я совсем не такая, какой себя представляю. Пока что.

Я знаю, что могу добиться большего.

Спорт? Спортсменка из меня еще та. Музыка?

Медведь на ухо наступил. Учеба? Ну, положим, учусь я неплохо, поэтому меня взяли в Колумбийский, но нельзя сказать, что мне это далось легко. А вот быть моделью я могу. Каждое собеседование, каждый заказ добавляют мне уверенности. «Ты новая девочка Конрада, — слышу я восторженный шепот. — Знаешь, кто была предыдущая?»

Знаю. И по вечерам, перед сном, я нахожу ее лицо на стене и шепчу:

— Эй, Синди, посторонись! Я иду!

Глава 4

ГРУДЬЮ НА ТАНКИ

— Да он козел, ко-о-озел! — вопит Лаура.

— Кто козел, дорогая?

Айяна вплывает в гримерную; лицо, которое остается сухим даже в июльскую жару, украшают темные очки. Ну вот, как всегда! Я работала с Айяной уже несколько раз, но она все равно считает меня жвачкой, прилипшей к ее каблуку.

— Привет! — бормочу я.

Айяна вроде бы бросает в мою сторону мимолетный взгляд — за очками не видно, — отворачивается к зеркалу и поправляет футболку. Проверив, что надпись «Стар факер»[26] расположена точно между грудями, супермодель вопросительно смотрит на Лауру. Та, ворча, достает из сумки огромный баллон с лаком.

— Лаура! Кто козел?

Карие глаза Айяны останавливаются на букете роз на столе — все красные, один бутон — розовый.

— О нет, только не этот! Когда ты наконец поймешь?! С фотографами не любовь крутят, а трахаются!

Лаура надевает наушники.

Прелестно.

Мы с Айяной начинаем накладывать макияж. Объединяет нас лишь то, что и я, и она предпочли бы быть одни. В гримерке тихо, если не считать редких подвываний Лауры то под группу «INXS», то под Майкла Джексона.

И вздохов и ахов Айяны.

— О боже, голова раскалывается!

— Меня ждут в Париже. Я просто обязана позвонить!

— Что же мне делать с Лоренцо?

Я не выдерживаю и глотаю наживку:

— А кто такой Лоренцо?

Айяна приподнимает брови и всматривается в тени на веках.

— Знакомый… — выдыхает она наконец вместе с клубом сигаретного дыма.

Просто прелестно.

В гримерку, покачиваясь под весом нескольких сумочек, двух рулонов скотча и трех пар обуви, заходит миниатюрная японка.

Айяна поворачивается к ней.

— Вы кто?

— Юки! — выпаливает японка, ухитряясь одновременно поклониться. — Морис! Ассистент!

Я познакомилась с Юки еще вчера. Она из Токио, прилетела на съемки для американских бутиков некоего Коханы, японского дизайнера нижнего белья и пижам. В обязанности Юки входит гладить одежду и помогать нам одеваться, чтобы Морис успевал подбирать аксессуары и подгонять комплекты по размеру.

Айяна выдыхает еще один клуб дыма.

— Тогда, Фуки, будь добра, попроси Мигеля сделать мне капуччино, только сливки обезжиренные.

Юки моргает.

— Давай-давай, живо!

Через секунду изумленного молчания Юки бросает свою ношу и убегает на кухню. Минуту спустя заходит Морис с иголкой в руке.

— Юки! — зовет он, видит брошенные Юки вещи и хмурится. — Ю-у-уки-и-и! — Поворачивается к нам. — Боже правый, почему она до сих пор вас не переодела?!

Втыкает иглу в рулон скотча и спешит к шкафу.

— Юки вообще-то пошла за капуччино, — объясняю я.

— А, перерыв на кофе! Молодец… Так, Эмили, ты будешь в фиолетовом спортивном костюме. Айяна — в красном халате.

Мог и не говорить. У стилистов есть твердые правила, почти законы, как будто взятые из одного и того же учебника. Блондинок одевают в пастельные тона и все оттенки белого от цвета сурового полотна до белоснежного. Еще им достается все хаки и красное, если, конечно, нет чернокожей девушки, которой отдают все красное, а также травянисто-зеленое, оранжевое, ярко-розовое, ярко-синее и ярко-желтое (ярко-желтый цвет принадлежит негритянкам безраздельно). Что до рыжих, их слишком мало, и я знаю только, что им идет то, что не идет мне. Нам, брюнеткам, положено все темно-зеленое, бургунди, фиолетовое и шоколадное. «Народные» черный и темно-синий годятся всем.

Конечно, бывают исключения, связанные с цветом отделки и так далее, да и любой визажист скажет, что при правильном подборе помады и румян любой девушке пойдут почти все цвета. Но в целом схема такова, и арт-директоры настолько строго ее блюдут, что выбирают по ней моделей. Так, снимаем ярко-розовые и шоколадные водолазки на четвертой странице и ярко-зеленые и фиолетовые «двойки» на пятой? Закажем негритянку и брюнетку. А, погодите, в «тройке» с шестой страницы нежно-розовый топ? Тогда возьмем еще блондинку, но на полдня.

Короче говоря, в съемках для каталога конкурентки — не противоположности, а близнецы.

Если ты работаешь не с Айяной.

Айяна бросает на шкаф один-единственный взгляд и заявляет:

— Я это не надену!

Морис сдвигает брови.

— Почему?

— Он красный. Я не могу в красном.

Да неужели? Морис ни за что не поверит. У нее футболка красная.

— Ты в красном сногсшибательна, — говорит Морис.

Ха. Ха. Ха.

— Ах, знаю! Я про сегодня! Красный требует энергии, а у меня ее сегодня нет! У меня мигрень! — Айяна замолкает и корчит зеркалу измученную гримасу. — Меня тошнит от одного взгляда на этот халат!

Меня тоже. Может, потому что он стеганый, полиэстеровый и очень некрасивый.

— Ну, рыбка моя, не волнуйся: вы с Эмили поменяетесь, — утешает ее Морис. — ЮКИ!

О боже! Я ловлю тень ехидной усмешки; Айяна последний раз затягивается и бросает сигарету на пол.

— ЮКИ! Да куда она подевалась? Ю-у-уки-и-и!

Юки вбегает в гримерку.

— Наконец-то! Так вот, Юки, слушай сюда. Ты приехала в Америку — А-ме-ри-ку! Мы здесь много работаем! Нечего бегать на кофе каждый раз, как тебе вздумается — понятно?

У Юки вырывается растерянный писк.

Я откашливаюсь.

— Вообще-то, она…

— Моя мигрень! — охает Айяна. — Мне нужен кофеин!

— А если уж совсем не можешь без перерыва, принесла бы кофе бедной Айяне! Господи, женщина, о других подумай!

Юки с хвостиками, в футболке с Микки-Маусом, с выражением ужаса на лице совсем не кажется «женщиной», а уж тем более эгоистичной. Но она сейчас в самом низу «пищевой цепочки». Снова пискнув, она убегает за кофе.

— Захвати булавки! — кричит вслед Морис. — И маленькие зажимы!

Для человека с дикой мигренью Айяна залезает в костюм с поразительной скоростью — как пожарник. Морис рьяно берется за дело: сегодня он какой-то особенно активный. На шее висят ножницы, на поясе — матерчатая сумка с многочисленными петлями и карманами, как у маляров. У Мориса там не кисти и мастерки, а коробки булавок (английских и обычных), рулоны клейкой ленты (двусторонней, односторонней, маскирующей и изоляционной), тючки ваты, тюбики клея и катушки ниток.

Причем все это пригодится. На фотосъемках так: если можно как-то улучшить внешний вид одежды, это непременно делается. Платья, жакеты и блузки приталивают булавками, зажимами и скотчем. Широкие юбки немодной длины подвернут раз, два, а то и три, лишнюю ткань спрячут под рубашкой или поясом, а потом булавками придадут более изящную форму. Прозрачные платья подшивают подкладкой, из светлых брюк выпарывают карманы. Все подгоняют по фигуре.

— Боже правый, кто поставил сюда такие подплечники! — бормочет Морис, роясь в сумке в поисках прибора для вспарывания швов.

Дешевые подплечники обычно меняют на более ровные и красивые, из пеноматериала. Зияющие карманы заклеивают. Обвисшие воротники подшивают. Теперь вы понимаете, почему модели не заказывают одежду по каталогу. Мы все знаем.

— Вот! — Морис отходит от костюма, который выглядит значительно лучше благодаря ряду булавок на спине. — На площадке закончу. Теперь Эмили. — Он встает за мной и выглядывает сначала из-за одного плеча, потом из-за другого, оценивая мой наряд. Я свое мнение уже составила: гигантский красный колокол.

Морис выхватывает из кучи, принесенной Юки, зажим — металлический, с оранжевыми резиновыми кончиками, какой используют ассистенты фотографа — и скрепляет два дюйма ткани между лопатками.

— Вуаля! А теперь на площадку, пронто!

Стоп. Я все равно похожа на… колокол.

— Постойте… Это все?

— Прости, Эмили, но женщинам, которые носят такие халаты, нужно свободное облегание, — объясняет Морис. — Кстати… — Он забегает мне за спину. Скрепленная ткань расходится, и по моей спине веет холодный ветерок. — Чем свободнее, тем лучше! Вот так! А теперь пошли: Конрад ждет!

На диванах расселись шесть менеджеров Коханы, которые прилетели из Токио, чтобы проследить за съемками. Думаю, они просто взвесили варианты: просидеть пять дней в крошечных офисах или пять дней наслаждаться гурманскими обедами (у нас есть даже суши-повар) и приятными зрелищами (модели в шелке, атласе и кружевах), — и проблема выбора отпала сама собой.

Конрад ставит нас в исходную позицию.

— Айяна, ты в профиль справа, туловище ко мне. Эмили, ты ко мне лицом, строго анфас, чтобы не прятать ширину халата.

Великолепно. Колокол с язычком.

Айяна поворачивается в профиль, Морис встает за ней на колени и втыкает булавки вдоль шва каждой штанины. В этой позе модель простоит несколько кадров; когда надо будет пошевелиться, Морис переколет булавки. Во время фотосессии время уходит не столько на принятие поз, сколько на их «доводку».

— Юки! Аксессуары!

Юки бежит к площадке с коробкой украшений. Тут и вправду что-то красивое: золотые серьги, кольца, цепочки разных оттенков, форм и размеров.

— Так… — Пальцы стилиста зависают над кучей, ныряют в нее и извлекают пару серег, которые кладут в мою протянутую ладонь.

— Это шутка, — бормочу я. По размеру и весу серьги напоминают дверные молотки.

— Женщины в халатах их часто носят, — говорит мне Морис.

Потом дает Айяне пару крошечных скромных гвоздиков и снимает с пояса большую булавку с полудюжиной колец.

— Замужем? — стонет Айяна. — Для этого каталога?

— Конечно, дорогая. — Морис выбирает два фальшивых золотых кольца и надевает нам на пальцы. — Иначе начнутся жалобы.

— То есть я рекламирую халат толстушкам, которые готовы весь день ходить в красном полиэстеровом халате с плеча несовершеннолетней невесты, если добавить к нему пару унций золота?

— Что-то вроде того, — отвечает Морис.

Я фыркаю. Айяна заливается громким хохотом, а отсмеявшись, улыбается:

— Хорошо сказала!

Я гордо выпрямляюсь.

Через пару часов мы снова на площадке вдвоем, в шелковых пижамах подходящих цветов. Нас уже вот-вот будут снимать. И вдруг:

— Аййй-и-и! Аййй-и-и!

По студии разносится странный визг: девушки или морской касатки? Мы оборачиваемся. По ступенькам сбегает пятно золотистых Кудряшек и несется прямо к фотографу.

— Кон-ра-ди-и-чек!

О боже! Все знают, как Конрад не любит физических контактов! Я заранее ежусь — сейчас что-то будет! — и кошусь на свою новую подругу. Айяна удивлена не меньше меня. А Конрад широко разводит руки и расплывается в широченной улыбке.

— Моя пышечка!

Пышечка… Кто такая?

Они долго и крепко обнимаются, после чего Конрад кричит:

— Девушки! Познакомьтесь, это Джессика!

Джессика поднимает руку, по-детски растопырив пальчики, и раскрывает пухлые губки в улыбке:

— Приве-е-ет!

— Привет, — отвечаю я.

Айяна, по своему обыкновению, что-то бурчит. И я с ней на этот раз солидарна. Золотистые кудри, губки бантиком, голубые глазки-пуговички, ресницы как у Бэмби, белая ажурная блузочка, расстегнутая по максимуму, узкие-преузкие джинсы — таких, как Джессика, мужчины называют «цыпочками». Японцы упираются руками в колени и подаются вперед. Майк — загорелый, поджарый Майк, по которому я сохну все лето — и другие ассистенты Конрада пялятся на нее восхищенными глазами. Я чернею от злости: зачем она явилась? Разве двоих недостаточно?

После сессии Айяна уходит звонить в Париж, а я — переодеваться.

— Привет опя-ать! — Джессика стоит посреди гримерной голая до пояса и улыбается. Длинные кудри каскадом спускаются до плеч и щекочут соски. Она похожа на Еву. Или «Моего маленького пони», только повыше. — Я Джессика! — выдыхает она.

Ну да, слышала.

— Эмили.

Джессика обнимает меня так же любовно, как пару минут назад — Конрада, а потом продолжает стриптиз, напевая «Дэф леппард», сначала тихо, потом громче. Она медленно расстегивает пуговицы своих белых джинсов. Все расстегнуто — она выгибает спину и отклячивает зад — совсем как в фильмах. Я ретируюсь в кабинет — крошечную комнатку, где я познакомилась с Конрадом. Беру потрепанную «Джен Эйр» — классику, которую я решила прочитать.

— Чудесно, чудесно! Теперь поверни свои роскошные ляжечки в профиль!

— Прекрасно! — Щелк.

— Прекрасно! — Щелк.

— За-ме-ча-тель-но! — Щелк. Щелк.

Прости, Шарлотта! Я бросаю книгу и иду по коридору в студию. Джессика на площадке, в кружевном лифчике и трусиках цвета слоновой кости. Ягодицы опираются — совсем чуть-чуть — на люцитовый табурет; одна нога стоит на нижнем кольце, другая касается платформы. Поза жутко неудобная: весь вес, какой бы он ни был, держится на двух пальцах ноги и на одной руке, которая, хотя и не видна в объектив, но наверняка дрожит от напряжения. Но Джессика стойко терпит, с ее лица не сходит выражение, необходимое для рекламы нижнего белья в приличном каталоге: глаза смотрят вдаль, губы слегка приоткрыты — задумчивая Пенелопа ждет своего Одиссея.

— Великолепно! — восхищается Конрад. — Теперь еще два раза без табурета!.. Уберите табурет!.. Майк!

Майк с трудом отрывает взгляд от груди Джессики и убирает табурет. Это подвиг, если учесть, что менеджеры вот-вот растают и превратятся в лужицы.

Лаура проходит мимо меня и бросает:

— Что, в стране девочек из палочек королева — у кого грудь размера С?

— Ага, — бормочу я.

Я завидовала ей, но сейчас перестала. Джессика перед ними там почти голая. Ее пожирают глазами, как какую-то вещь. Это отвратительно! Никогда не буду сниматься в рекламе белья. Никогда!

К счастью, в «тройке» с шелковым халатом мне не о чем беспокоиться.

Дальше все идет как по маслу (правда, когда Джессика выходит, Айяна ворчит: «Синий бледноват, какая жалость»). Кончается фотосессия, кончается рабочий день. Приходит Фроуки подписать квитанции. Ожидая своей очереди, я поправляю новую юбку: «Бетси Джонсон», хлопок с лайкрой, отлично обтягивает.

Фроуки ставит подпись и поднимает глаза.

— Девушкам с полными бедрами не стоит носить цветочные узоры.

Ох! Я физически чувствую, как на мои бедра смотрят несколько пар глаз. Сердце стучит прямо в ушах. Лицо пылает. Я выбегаю из дверей.

Полные бедра. Полные бедра!

Кто-то бежит за мной.

— Эмили!

Это Лаура.

— Ничего, все в порядке, — бросаю я, не оглядываясь. Полные бедра?

— Эмили! — Она догоняет меня. — Держи! Ты забыла.

Лаура протягивает мне книжку с квитанциями.

— Спасибо, — говорю я и беру книжку. Я с дня рождения сбросила три фунта! Теперь я вешу сто двадцать семь при росте пять футов десять дюймов. Как видно, этого недостаточно.

Парикмахер не уходит.

— Проверь свою книжку! — запыхавшись, говорит она. — Кажется, тут ошибка!

Я останавливаюсь и открываю книжку на первой странице.

— Вроде все в порядке.

— Точно?

Я захлопываю книжку.

— Ага.

Лаура не отстает.

— Ты хочешь сказать, что за сегодня тебе заплатили пятьдесят долларов?

Я тупо киваю. Полные бедра…

— Мне так платят каждый день — во всяком случае, здесь.

— Но почему?!

— Фроуки говорит, я на обучении.

Лаура долго и пронзительно смеется, а потом говорит:

— Обучение? Да что такое «обучение»? Конрад командует всеми одинаково. А ты снимаешься не меньше остальных. Ты посмотри на затраты! У них же суши-повар! Эмили, тобой ПОЛЬЗУЮТСЯ!

Я вспоминаю свежую рыбу на горах льда, которую утром везли по коридорам.

— Но зачем? — наконец выговариваю я. Даже охрипла. — Зачем они так делают?

— Потому что ты позволяешь.

Это сказала не Лаура. Айяна. Я резко оборачиваюсь и вижу, что она опирается о стену так невозмутимо, словно уже давно там стоит.

— Точно, — говорит Лаура. — Ты молодая, Эмили! Другие будут пытаться тобой попользоваться.

— Ну ладно, другие. — Я трясу головой, отгоняя нехорошие мысли. — Но Конрад?! — Я обвожу рукой замшу, серебро, мрамор.

— Да что ты! — улыбается Айяна. — А как думаешь, откуда у него все это?

О боже! Мои глаза наполняются слезами.

Лаура трогает меня за щеку. Рука прохладная.

— Эмили, послушай, что я сейчас скажу. Это очень важно. Карьера модели — как в танцах или в спорте: трудно начинается и быстро кончается. Если пробудешь моделью лет десять-двенадцать — считай, тебе повезло. Значит, нужно быть жестче. Борись за свои деньги — и я не только о том, что ты заработаешь этим летом или в этом году. Я про вообще — бейся за каждый цент. — Она моргает. — Так что, Эмили, пятьдесят долларов — не дело. И здесь, и в других местах. Понятно?

Я киваю и отступаю назад, утирая слезы. Айяна подходит ближе… чтобы обнять меня? Или еще раз улыбнуться?

— Стань стервой! — шепчет она и гордо удаляется.

На следующее утро я выполняю собственную миссию. Иду по «Чикаго инк.» так быстро, что стена композиток (это такие визитные карточки моделей: фотографии с объемами девушек и контактная информация агентства) сливается в сплошной забор из ног, грудей и других частей тела. Слегка запыхавшись, я плюхаюсь в одно из низких черных хромированных кресел в офисе Луи. Я волнуюсь. Обычно здесь проходят так называемые «беседы тет-а-тет» (по эвфемистическому выражению моего агента) на одну из его четырех излюбленных тем: диета, стиль, осанка и манеры — составляющие успеха модели. Сегодня я начинаю пятую тему: недовольство.

— Конрад меня обманывает, а ты молчишь!

— И тебе доброе утро, — отвечает Луи.

Я сердито смотрю на него.

Луи приглаживает прическу. Брюнет от природы, он высветлился в «пепельный блонд», и его волосы стали хрупкими, как сахарная вата.

— Лапочка, я же тебе говорил! Будь терпеливее! Пройдет время, и Конрад станет тебя больше ценить! А пока расслабься и наслаждайся тем хорошим, что у тебя есть: работа! Много работы!

Да, этим летом я много работаю. Мне платят за каталоги не тысячу двести пятьдесят, а тысячу пятьсот (не у Конрада, конечно), и, несмотря на активный шоппинг, я уже заработала себе на первый год учебы.

Надо быть жестче.

— Не когда «пройдет время», а сейчас. Я настаиваю! Я хочу, чтобы Конрад поднял мне оплату сейчас!

— До какого уровня? — нервно спрашивает Луи.

— До каталожного. Как реклама по договоренности, только больше. Гораздо больше.

Луи нервно сглатывает. Его глаза начинают слезиться.

— Я не уверен, что Фроуки на это пойдет.

Во мне тихонько шевельнулась настоящая стерва.

— Хорошо, Луи, не хочешь им звонить — не надо, — легкомысленным тоном заявляю я. — Попрошу кого-нибудь в «Элит».

— «Элит»? — Луи смотрит на меня так, словно я ткнула его электрошокером для коров. — Ты хочешь уйти в «Элит»?

— Ага.

— Нет! Не делай этого! Я позвоню Фроуки, обещаю!

— Прекрасно!

Да, прекрасно. Но теперь, раз уж я это сказала, может, стоит и вправду встретиться с «Элит» и послушать, что мне скажут…

— Только не забывай, Эмили: если ты перейдешь в чикагский филиал «Элит», ты обязуешься представлять их по всему миру. Так они работают.

Работа по всему миру. Я молчу. Где-то месяц назад Луи на том же самом месте говорил со мной о том же. «Эмили, нам нужно найти тебе агента», — сказал он мне тогда. «Я думала, у меня он уже есть». «Я твой первый агент», — ответил он. «Ах, как романтично!» — огрызнулась я. Луи терпеливо вздохнул: «Эмили, первый, но не единственный. Я не тот, кто выведет тебя за пределы штата. Тебе нужен человек, который на короткой ноге с редакторами журналов, рекламными менеджерами, представителями фотографов, агентами в Париже и Милане…»

— И что с того? Да, у агентства «Элит» связи по всему миру, — говорю я теперь. — Еще одна причина с ними поговорить.

Я наклоняюсь за рюкзаком. Мысль-то интересная — пойду и поговорю с ними прямо сейчас.

Луи снова приглаживает волосы. Удивительно, но он улыбается и очень спокоен.

— Да, верно. Зато у них нет самого классного агента Америки. А он только что мне позвонил. И он хочет быть твоим агентом.

— Самый классный? — Я сажусь прямо. — Кто?

Глава 5

ХУДО-БЕДНО

Выхожу из самолета и пробираюсь к багажному отделению, где меня должен ждать Марк Голд. Международный аэропорт Лос-Анджелеса меня разочаровал: очень уж похож на аэропорт в Милуоки, из которого я вылетела: пластик, металл и никакого гламура. Где неоновые вывески? Где кинозвезды?

Я на эскалаторе, еду вдоль стены, украшенной мозаичной радугой. В голове две мысли. Первая: не могу представить, как выглядит Марк. По телефону голос молодой, но он возглавляет агентство «НАУ!», так что ему никак не меньше тридцати. Вторая: а как выгляжу я? Кажется, я не видела себя в зеркале с тех пор, как мы пролетели над Скалистыми горами. Пока эскалатор везет меня от мятно-зеленого цвета к гороховому, я воображаю себе другой оттенок зеленого: салатный. Лист салата из самолетного обеда вполне мог застрять у меня между зубов. В туалет. Срочно. Эскалатор кончается, я рвусь вперед прямо с сумкой, чтобы отделиться от потока пассажиров, устремившихся к выходу, как лососи на нерест.

— Эмили!

Черт! Меня заметили. Что касается Марка, зря я беспокоилась, что не узнаю его. Черная шелковая рубашка, черные брюки и черные мокасины на босу ногу — более загорелая, стройная и шикарная версия Луи. С тем же успехом он мог бы держать табличку с надписью «Агент».

— Детка, ты очаровательна! — восклицает Марк, целуя меня в обе щеки. Потом забирает у меня сумку и ловко засовывает свободную руку под пояс моих джинсов.

Понятно: более загорелая, стройная и гетеросексуальная версия Луи.

Пока мы идем к машине, я использую возможность, чтобы отцепить его руку. Марк проводит ею по черным стриженым волосам, массируя кожу, и рассматривает меня сквозь темные очки с толстыми дужками.

— Портфолио тебя плохо представляет, — говорит он. — В жизни ты гораздо красивее.

Я улыбаюсь: приятно получать комплименты. Правда, учитывая, что я модель, было бы неплохо, если бы портфолио мне соответствовало. По идее, я здесь именно благодаря ему.

Как сказал мне Луи два дня назад, Марк Голд звонил ему неделей раньше.

— Кто такая эта Эмили Вудс? — спросил он. — Не считая того, что она моя следующая звезда!

Как видно, он нашел меня по рекламе «Хед энд шолдерс». Услышав фамилию Марка, я ахнула: я его знала. Последние пару недель в гримерке только и сплетничали, что про Лейлу Роддис — модель, которая в осеннем сезоне попала не только в крупнейшую рекламную кампанию («Гесс?»), но и на самую важную обложку — сентябрьского номера «Вог». Точнее, говорили о Лейле Роддис и о том, кто всего этого добился. О Марке Голде, основателе и президенте голливудского агентства «НАУ!».

— Он прекрасный агент, — заявил Луи, — и тебе следует с ним познакомиться.

— Но он в Лос-Анджелесе! — возразила я, хотя сердце уже заколотилось. Звезда… Моя следующая звезда…

— Лос-Анджелес, Нью-Йорк — какая разница? — махнул рукой Луи. — Сейчас другие времена, птичка! Имея факс и телефон в машине, твой агент может сидеть хоть в Мичигане, но это совершенно неважно, если у него есть связи. У Марка связей явно предостаточно. Посмотри на Лейлу.

Я жадно кивнула: уже посмотрела. Убедительно.

А теперь я сижу рядом с Марком! Он говорит по телефону из машины, дергает за веревочки, совсем как обещал Луи. Прижимает трубку плечом, болтает шнуром и шарит глазами по дороге в поисках бреши в непроницаемой стене машин.

— Нет! — Мы в «мерседесе» с откидным верхом — черном, конечно. Марк нажимает на газ и выскакивает на аварийную полосу. Ветер треплет мне волосы. — Ни в коем случае! Я не хочу, чтобы Лейла рекламировала меха. Ни за что!

— Погоди, ты серьезно? — Марк видит зазор между автомобилями. Мы съезжаем на другую полосу. — Где?

Стоим на перекрестке. Едва зажигается зеленый, Марк до отказа выжимает педаль газа. Какой-то комок нервов! Сверхподвижный, напряженный… я невольно думаю, не принимал ли он кокаин. Интересно, можно ли водить транспортное средство в состоянии кокаинового опьянения?

— Один день. Пятьдесят штук. Голландия и никаких вымирающих видов. Смотри мне, Руди, а то она откажется! Она вегетарианка или борется за права животных, или еще что-то там.

— Так значит, Колумбийский?

Что?

— Да.

— Класс. Класс!

Я улыбаюсь, но потом понимаю, что он сказал это Руди.

Дорога расширяется, и мы приближаемся к бетонному карьеру. Вокруг открывается урбанистический пейзаж, напоминающий почему-то не город, а сельскую местность: поля фонарей, леса небоскребов, а за ними горы. Я поражена и растеряна одновременно, я ничего не понимаю. Где центр города, где все?

— Отлично, норка — отлично. Это как куры…

И вдруг все пропадает. Мы внутри карьера.

— В первый раз?

Марк стискивает мое бедро. А-а — это мне.

— Что, в Эл-Эй? Да…

Я никогда здесь не была, но после фильмов вроде «Девушка из долины» или «Наверняка» мне кажется, что была. Правда, то, что мы видим сейчас (убогие низкие строения с салонами татуировок, тотализаторы и девушки, девушки, девушки) — не совсем то, что я себе представляла (пальмы, вечеринки у бассейна, барбекю на пляже). И все-таки здесь не так, как везде. Мне нравится. Цвета приглушенные, будто выгоревшие на солнце, вывески большие и броские, с красивыми вензелями. Калифорния, Край Уверенных Людей.

Марк громко фыркает.

— Ни в коем случае, повторяю, НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ!

Я удивленно взглядываю на него.

— Стриженый бобер! — взвизгивает он. Две девчонки на роликах смотрят на него, на меня, опять на него, и заходятся хохотом.

Марк берет на себя роль экскурсовода и показывает мне достопримечательности:

— Голливуд-Хиллс, Беверли-Хиллс, нутрия.

— Что-что?

Я озадаченно оглядываюсь. А, он снова говорит с Руди.

— Никаких грызунов! Сансет-бульвар. Мелроуз-авеню. Поля для гольфа…

Я кручусь в поисках полей для гольфа.

— …рысей не выращивают на фермах!

Так длится довольно долго: мой гиперактивный водитель лихорадочно маневрирует среди машин и ведет одновременно два разговора, один о пушных зверях, другой — со мной. Определить, что обращаются ко мне, я могу лишь когда он хватает меня за ногу. От этого я вздрагиваю, а он ее массирует, чтобы «снять напряжение». Занимательная поездка — с тех пор Лос-Анджелес у меня прочно ассоциируется с мехами.

Еще несколько минут бешеной езды, и мы паркуемся у ресторана.

— Поставьте поближе, — говорит Марк швейцару и дает банкноту, достоинства которой я не вижу, но, видимо, большую. Швейцар радостно кивает.

— Конечно, мистер Голд!

«Конечно, мистер Голд!» Я улыбаюсь. Я с ним.

— Что это?

— Ресторан. Называется «Шайя».

Еда. Слава богу! Весь день я так нервничала, что почти ни к чему не притронулась. Умираю от голода!

— Была тут?

— Я не была в Эл-Эй, — напоминаю я.

— О-о… Конечно. Да. — Марк вылезает из машины. Помогает выйти мне и привычным жестом кладет руку мне на талию, прямо под джинсы.

— Славное местечко! И тусовка что надо.

Мы проходим в распахнутые двери.

— Здравствуйте, мистер Голд!

— Добрый вечер, мистер Голд!

— Привет, привет!

— Знаешь, детка… — Марк снимает очки. Медно-карие глаза светятся на фоне загорелой кожи. Он трогает меня за щеку. По-северному бледную щеку. — Туалет вон там! Может, пригодится. — Он дважды шлепает меня, причем второй шлепок скорее напоминает толчок. — Теперь ты в Эл-Эй, а здесь никогда не знаешь, что ждет за поворотом!

Я слегка розовею (наверное, выгляжу ужасно!) и бегу прямой наводкой в туалет. Ну да, в машине с открытым верхом мои волосы спутались и кажутся пушистее обычного; а так все, как обычно: никаких огромных прыщей, никакой зелени в зубах, которой я так боялась. Я стою в растерянности, пока из кабинок не выходят две дамы. Одна, в розовом топе на бретельках с огромным декольте, немедленно покрывает губы толстым слоем блеска; вторая поправляет небесно-голубой топ без бретелек — опускает пониже — и откидывает платиновую гриву назад, словно пришла на конкурс «Пантин».

Калифорния, Край Уверенных Людей. Я снимаю джемпер «Ральф Лоран», заправляю маечку в брюки, наношу толстый слой помады и двойной слой туши. Когда мадам с бретельками брызгается духами «Опиум», я ухитряюсь встать так, чтобы на меня тоже попало. Они уходят, а я все смотрю на свое отражение. «Я должна тебе понравиться, — шепчу я одними губами. — Возьми меня к себе».

Я говорю это не себе, а Марку. Он пригласил меня на два дня и три ночи. Если он меня не возьмет, обратный путь будет долгим.

В «Шайя» высокий потолок, несколько вращающихся вентиляторов и масса всяких растений в горшках. Марк сидит под банановым листом, трепещущим под вентиляторами, как во время тропического шторма. Едва я сажусь, официант забирает меню.

— Я здесь бываю часто и заказал за тебя, — объясняет Марк. Он разрывает мягкую булочку и макает в блюдце с оливковым маслом. — Итак, скажи мне, какие у тебя цели?

Моя ближайшая цель — стащить со стола такую же булочку, а что еще… Ну, не знаю: найти агента? Закончить Ко…

— Ты хочешь разбогатеть или прославиться?

Такой вопрос мог бы задать мне Томми. Поздно вечером, если где-то немножко выпьет. Я смеюсь.

Марк отрывает от булки еще кусочек и погружает в масло.

— Я серьезно. Деньги или слава? Выбирай.

Он жует, не спуская с меня глаз. А он не шутит!

— Деньги, — наконец говорю я.

— Легко! — Марк глотает. — Ты уже доказала, что можешь зарабатывать деньги, причем в Чикаго, где почти нет спроса. В Эл-Эй и Нью-Йорке ты сможешь получать четыре, пять сотен без всяких проблем.

Стоп…

— Тысяч?

Он кивает.

— То есть пятьсот тысяч долларов?

— Да. Сгодится?

— Да… Сгодится!

Я хихикаю. У меня кружится голова: разбогатеть в восемнадцать лет, кто бы мог подумать? Пятьсот тысяч долларов! Хочется вскочить на стол и закричать, но я просто улыбаюсь посетителям, раздуваясь от гордости. А вы столько зарабатываете? А вы?.. А вы?.. Когда мои глаза доходят до стола со стайкой красоток, я вижу, что все они смотрят на нас, включая ту, что откидывала волосы. Она машет Марку.

— Модели? — спрашиваю я. — Актрисы?

— Кто их знает. — Марк то ли отвечает на приветствие, то ли просто отмахивается. — В этом городе много выскочек. Я не про тебя, крошка, — быстро добавляет он. — Ты — дело верное.

— Пожалуйста!

Официант ставит перед Марком пиццу с козьим сыром и обжаренным луком. Я получаю зеленый салат. Маленькую порцию.

Салат?

— Может, хотите чего-нибудь еще?

А поесть?

— Нет, спасибо, — говорит Марк.

Официант уходит. Я буду зарабатывать пятьсот тысяч долларов, напоминаю я себе. Берусь за вилку.

— Ой! Он забыл заправку.

— Заправь лимоном. — Марк втыкает вилку в мой салат и забирает львиную долю на свою сочную, пузырящуюся пиццу. — Так вот, Эмили… Если бы ты сказала «слава», было бы сложнее — сложнее, но тоже возможно. Строй карьеру правильно — и будешь получать в два-три раза больше. Много лет подряд. Или, еще лучше, стань актрисой — вот как Лейла собирается, — и будешь получать миллионы.

У меня в горле что-то булькает. Я поднимаю руки:

— Хорошо, пусть будет слава! Хочу прославиться!

Марк поднимает бокал виски.

— Значит, прославишься, — говорит он в качестве тоста. — Вот увидишь!

Я широко улыбаюсь и ем салат. Когда Марк уходит, чтобы сделать «срочный» звонок, я кошусь на столик с женщинами. «Выскочки»… А я «дело верное». Я откидываю волосы назад. Слава… Я прославлюсь!

Наши тарелки опустели, и официант возвращается с меню.

— Не хотите сегодня дать себе волю? — Он наклоняется ко мне и заговорщически подмигивает. — Смерть от шоколада — самая лучшая смерть.

— Нет. Она голодает, — отрезает Марк.

— Голодаю?

Официант ретируется.

— Ну… почти. Тебе разрешаются зелень, вода, иногда кусочек-другой тунца — и много лимонного сока.

Считай, голодаю.

— Ты должна похудеть.

Молчание. После ремарки о «полных бедрах» я сбросила еще два фунта и теперь вешу сто двадцать пять[27], но Марк глядит на меня так, словно я похожа на набивную тряпичную куклу.

— На пять фунтов, не меньше! — продолжает он. Потом жестом просит подать ему чек, а раз уж поднял палец, значит, можно ткнуть мне в бедро. — И подкачать мышцы. Слушай, отличная идея! Когда приедешь в гостиницу, почему бы тебе не посидеть на велотренажере минут так сорок-пятьдесят?

Почему? Могу придумать сотню причин.

— На велотренажере… Сегодня? — лепечу я.

— Ну да, тоже верно. — Марк достает из зажима стопку банкнот, кладет на стол и встает. — Для обмена веществ лучше утром. Поставь будильник на шесть тридцать. — Он протягивает мне руку. — Не волнуйся, крошка, я тобой займусь. На то я и твой агент.

* * *

Я выхожу из ресторана голодная и злая. Марк снова вообразил себя экскурсоводом и говорит:

«Давай я тебе еще кое-что покажу». Я борюсь с желанием дать ему пинка. А дорога тем временем уходит вверх — все выше и выше, по каньону в горы. На поворотах фары высвечивают то аккуратно подстриженную живую изгородь, то яркую цветочную клумбу, то густую виноградную лозу. Дух захватывает! Однажды зимой вместо урока естественных наук наш класс повели в Милуокскую оранжерею. Во всех трех куполах было тепло и росло много всего интересного, но мне особенно запомнился тропический. Я впервые видела такую роскошную зелень, такую идеальную красоту. Прямо как в сказке: крошечный райский сад, каких не бывает снаружи. По крайней мере, так мне казалось. А здесь — пожалуйста, такой же рай вокруг меня. Повсюду. Может, растения и другие, но чувство то же. Именно теперь я понимаю: вот оно! Вот роскошь, вот блеск: не небоскребы, а эта благодатная земля, что открывается передо мной под ворчание мощного двигателя автомобиля.

— Смотри, крошка! Надпись «Голливуд»!

Огни города… Звезды… Я откидываю голову, вдыхаю ночной воздух и протягиваю руку, пытаясь прикоснуться к этой красоте.

Голливуд!

Я обязательно стану знаменитой.

На следующее утро погода как по заказу: солнечно, ясно и не слишком жарко. Сорок пять минут я еду в никуда на велосипеде, прихлебывая лимонную водичку, а меню в номере переворачиваю, чтобы не читать. В животе урчит, но я не обращаю внимания: хочу стать знаменитой!

Марк забирает меня ровно в девять. Мы проезжаем мимо плаката с пышногривой и очень пышногрудой блондинкой. Вокруг правого соска написано: «Анджелина».

— Это что? — спрашиваю я. Не слышала о таком товаре.

— Не что, а кто.

— Анджелина — ее собственное имя?

— Ну да.

Марк включает поворотник.

— А что она рекламирует?

— Себя.

— A-а… Она проститутка, — догадываюсь я.

Честно говоря, не думала, что можно прямо взять и вывесить свою рекламу.

— Нет, не проститутка, а актриса. Это самореклама, — объясняет Марк.

Он одет почти так же, как вчера, только рукава короткие. Когда он плечом прижимает трубку к уху и набирает номер, под калифорнийским солнцем ярко горят его золотые часы.

— Как это?

Марк вздыхает.

— Анджелина хочет быть звездой, поэтому покупает рекламный щит. Все просто.

Это ему просто. Я вздыхаю, представляя милуокское шоссе, обклеенное моими фотографиями в бикини с единственной целью: рекламировать мой товар, то бишь меня. Я бы умерла от стыда — если бы мама не убила меня раньше. Она и так-то от моей работы не в восторге. «Послушай, я же не была в Калифорнии. Разве мне не надо расширять свои горизонты?» — сказала я во время неизбежного спора перед поездкой. «Расширять горизонты или набивать кошелек?» — парировала мать. Правда, она сдалась, причем в основном потому, что неравнодушна к месту, где родился Джерри Браун[28].

Передо мной, однако, не Джерри, а Марк, точнее, агентство Марка: приземистое зеленое здание с огромной черной надписью «НАУ! Модели Марка Голда» на фасаде (чтобы никто не усомнился, кто здесь главный). Внутри настоящее столпотворение. Никогда не видела столько агентов одновременно! У входа, напоминающего дверь гаража, вокруг двух больших круглых столов бегают шестеро человек. Посреди каждого стола — вращающаяся подставка с папками, где хранятся данные всех девушек агентства. Агенты звонят и принимают звонки, подставка крутится.

— …значит, вам нужна блондинка? Классическая?

— …вам понравилась Синтия? Могу сделать вам первый предварительный на среду и второй на четверг.

— …экзотическая внешность?

— Полдня у Кристи стоят две тысячи долларов. Хотите зарезервировать?

Агенты занимаются предварительными заказами. Схема действий такова: теоретически первый клиент, который резервирует рабочее время модели, делает первый предварительный заказ. Значит, у этого клиента сегодня первая очередь на эту модель, у следующего — вторая, и так далее. На практике, однако, некоторым клиентам дают возможность занять только вторую, третью или четвертую очередь — мол, «мечтать не вредно», — когда бы те ни звонили. Если тебя выбирает какой-нибудь универсам «Кмарт», ну, э-э, это замечательно, но твой агент возьмет их заказ только на вторую или третью очередь, потому что надеется на что-то получше. Если других заказов не появилось, скажем, к 15 часам последнего дня, тогда и только тогда твой агент перезванивает «Кмарт» и отдает им первую очередь, чтобы они подтвердили заказ и заключили договор.

— У вас первая очередь на Тессу, заказ подтверждаете?

Только не спешите сочувствовать клиенту. Учтите, они поступают точно так же. Обычно на одну работу заказывают нескольких девушек на случай, если ту, что они хотят, будет трудно получить, или им все-таки больше подойдет блондинка, а не брюнетка, или к ним в офис вдруг зайдет шикарная новая модель, от услуг которой они не смогут отказаться. Бывает, что остальные варианты отменяют в последний момент, и девушки остаются без работы.

— Итак, на Кэри окончательный заказ, а Светлану на полдня отпускаем?

Получается, что ты никогда не знаешь, где будешь работать, что одновременно и интересно, и неприятно.

— Есть новая девушка, очень необычная! Ее зовут Эмили.

Я слушаю, как менеджер по имени Джеред расхваливает меня неизвестному клиенту, щедро сыпля фразочками вроде «каштановая грива», «милая мордашка», «спортивное телосложение» и «классическая красота». Как будто лошадь описывает. И все-таки хорошо, что меня уже предлагают! Значит, скоро будут заказы. Я стану знаменитой!

Марк ведет меня к себе в офис, где все утро смотрит мое портфолио, а точнее, все оттуда выбрасывает.

— А это что за ерунда?

Марк показывает расплывчатый снимок: я с локонами, в платье «Лора Эшли» без бретелек, удовлетворенно гляжу на травинку — и бросает его на бетонный пол, к другим забракованным фотографиям (в основном чикагским, которые мы с Луи для краткости назвали «На крыше», «Мальчик-амиш» и так далее. Последняя жертва Марка — «Девушка в деревне»).

Все это — фотопробы. Так называют профессиональные фотографии, которые делаются для личного пользования, обычно для портфолио. Фотопробы делают по разным причинам: например, фотограф проверяет новый вид освещения. Или визажист показывает, как он умеет создать гламурный имидж а-ля сороковые. А начинающей модели нужны фотографии для портфолио.

«Если модель платит, чтобы ее сфотографировали, она занимается не своим делом», — как-то сказал мне Луи. За пробы я обычно не платила, не считая частичной оплаты пленки и печати. И все-таки многие пробы — пустая трата времени. Фотограф, который снимает пробы, часто сам новичок. Или визажист. Или стилист. Или все вместе. А ведь, как говорится, «камера никогда не лжет». Если судить по растущей куче «брака», я бездарно провела не одну субботу. С другой стороны, разве у меня был выбор? Начинающим моделям приходится сниматься хоть как, пока они не смогут заменить пробы журнальными вырезками.

Когда Марк закончил, мое портфолио из двадцати снимков ужалось до четырех. Из сорока страниц заполнено четыре. Я работаю моделью не так давно и еще не поняла, что это норма при каждой смене агента (какой-то побочный эффект комплекса Свенгали[29]), и очень расстраиваюсь.

— А эти разве плохие? — спрашиваю я, поднимая фотографии Фурманна для «Уитманс». Их мне бы хотелось оставить больше всего. Не только потому, что мне они дорого достались: мне кажется, я хорошо там вышла.

— Каталог, — пожимает плечами Марк. — Нельзя ставить в портфолио.

Этого я не знала.

— Луи говорил, что можно.

— Фу! Чикаго, — бормочет Марк.

— А почему нельзя? — оскорбляюсь я.

— Нельзя, и все! Это коммерциализует имидж.

— Так все мои заказчики занимаются коммерцией! — недоумеваю я. — И вообще, коммерция — это деньги, а деньги — хорошо, разве нет? Разве я хочу прославиться не для того, чтобы получать еще больше денег, чем если бы я просто старалась разбогатеть?

Марк, как обычно, запускает себе пальцы в волосы.

— Эмили, в модельном бизнесе имидж — это все.

Начинается пространная лекция, в которой слово «имидж» встречается по меньшей мере дюжину раз — а также «аура», «фантазия» и «муза».

— Ты хочешь сказать, заказчики предпочитают видеть меня в костюме мальчика-амиша и воображать самим, как я выгляжу в обычной одежде?

— Ну, может, и не амиша, — говорит Марк, указывая на пол. — Но общий смысл именно таков.

Я в отчаянии. Внезапно мои мысли прерывает тихий стук.

— Да?

Дверь офиса открывается. Некоторые модели так фотогеничны, что, когда видишь их в жизни, разочаровываешься. Без смягчающего эффекта стробов и трехчасовых стараний визажиста и парикмахера они кажутся бледными и худыми, словно состоят из острых углов. Лейла Роддис не из таких. Она освещает собой весь офис. Ее глаза еще голубее, волосы — золотистее, кожа — нежнее, чем на снимках лучших фотографов мира. Я буквально теряю дар речи.

— Думаю, Эмили, ты знаешь, кто это, — говорит Марк. Я потихоньку поднимаю выпавшую челюсть. — Лейла, Эмили — наша новенькая.

Что интересно, в разговоре со звездой теперешней он не называет меня «будущей».

— Привет. — Лейла зевает, потом поворачивается к Марку. — Когда мой рейс?

— Не раньше восьми.

— Прекрасно, пройдусь по магазинам.

Марк хлопает в ладоши так громко, словно хочет включить свет.

— Эй, у меня идея! Лейла, ты же не любишь ходить одна! А тебе, Эмили, нужна новая одежда! Может, объединитесь?

На лице Лейлы ясно написано: она, вообще-то, как раз и собиралась ходить одна.

— Давайте-давайте! — настаивает Марк.

Я не дышу.

Лейла смотрит на меня, на Марка, потом на свою сумочку.

— Ну, ладно. Пошли.

Я еду в магазин с Лейлой Роддис! Кружится голова, будто от сотрясения мозга. Правда, такое чувство у меня целый день. Возможно, просто потому, что я в Эл-Эй — или это побочное действие голодания.

Лейла неспешно идет к выходу. Я, спотыкаясь, спешу за ней. Когда мы выходим на залитую солнцем улицу, я ищу взглядом длинный лимузин с водителем. Но вижу «порше-911» с буквенным номером «Blueeyz» — Синеглазик.

Круто.

— Это ваше прозвище?

Лейла качает головой.

— Моего парня. Ники. Машина его.

Ух ты! Я знаю, кто этот Ники. Ник Шарп, кинозвезда, который прославился ролями плохого полицейского, совершенно гадкого наркобарона и еще кучей разных негодяев. Его знают все! А еще Лейла и Ники сделали себе одинаковые татуировки и вскоре будут финансировать фильм, где он продюсер. Я не уверена, должна я это знать или нет, если вы понимаете, о чем я. Так что я просто говорю: «О!» и сажусь в машину.

Лейла надевает очки «Эл-Эй айуоркс» — суперновые, мне надо купить такие же — и заводит «порше».

— Вы давно живете в Эл-Эй? — спрашиваю я.

— Два года.

Лейла включает магнитолу и выворачивает громкость.

— Бон Джови?! — кричу я. Лейла кивает. — Я этого альбома не слышала!

— Он еще не вышел! Джон прислал нам первую версию!

О боже, она лично знакома с Джоном Бон Джови! Надо купить альбом, как только выйдет. Я выглядываю из «Синеглазика», счастливая как слон, несмотря на то, что в животе у меня не просто бурчит, а рычит. Причем громче всего как раз тогда, когда кассета переворачивается.

— Извините, — застенчиво говорю я, пытаясь заглушить бурчание. — Я немножко проголодалась.

— Ничего удивительного. Голодание по методу Марка.

У меня — да.

— Как вы догадались?

Лейла понимающе смеется и делает музыку потише.

— Потому что он заставляет голодать всех… включая меня.

— А… — Не пойму, полегчало ли мне, раз я не такая толстая, или стало хуже, раз я не такая особенная.

— Знаешь что… На вот, смешай с водой.

Лейла тянется за своей сумкой от «Гермес» и поводит запястьем. Я складываю руки лодочкой, ожидая увидеть какие-то специальные витамины или даже стимуляторы, но это оказалось слабительное. «Метамуцил».

— Всегда с собой ношу. Он дает чувство сытости. Обычно я его смешиваю с диетической колой. Скрывает вкус. Ники называет мою смесь коктейль «лейла».

— Смешно!

Лейла улыбается. Теперь она дружелюбна, даже разговорчива. Я разрываю пакетик и трясу.

— Но не больше четырех-пяти раз в день, — предупреждает она. — А то будешь вечно бегать в туалет, понос начнется — особенно если много пить. А надо пить много.

— Понятно…

Я с Лейлой Роддис — Лейлой Роддис! Не прошло и десяти минут с момента знакомства, как мы уже говорим о кишечнике! Мы почти лучшие подруги! Интересно, мне понравится Ники? А какой дизайнер будет шить платья для подружек невесты? Может, я тоже найду себе парня-звезду!

Лейла два раза резко сворачивает направо и паркует «порше» на свободное место. Мы оказались позади белого двухэтажного здания, оплетенного виноградом. На вывеске ярко-красные и синие буквы складываются в надпись «Фред Сигал»[30]. Мы заходим внутрь, и нас замечают… все.

— Привет, Лейла, на втором этаже много новенького!

— Лейла, я так восхищаюсь вашей работой!

— Эй, Лейла, как дела?

О боже! Я провожаю взглядом мужчину, который возвращается в отдел мужской одежды, и хватаю Лейлу за руку.

— Это был… это был Теренс Трет Дарби[31]?

— Ну да.

— Супер!

— Возможно. Хотя я бы на его месте сменила прическу.

Я смеюсь — очень громко — и трусцой поднимаюсь за Лейлой по лестнице.

— Привет, Лейла!

— Лейла, у меня в субботу вечеринка! Виста-Дель-Мар, четыре-семь-восемь-семь! Непременно приходи — и бери Ника!

Я снова оглядываюсь.

— А это кто?

— Кто его знает? — отвечает Лейла.

«Фред Сигал» — небольшой магазин. Небольшой, но хорошо продуманный. Мы выходим прямо к стенду темных очков. Лейла снимает свои.

— Хочешь? — спрашивает она, надевая новые, с логотипом, которого я даже не знаю.

— Да… Ух ты, спасибо! — Я выбрасываю из футляра свои «Рэй-Бэн» и аккуратно кладу отданные Лейлой.

За очками — всякие дизайнерские шмотки.

— О-о! — говорю я, когда Лейла показывает мне серое платье от Версаче.

— Тебе пойдет.

Лейла отдает платье мне; за ним следует мини из золотистой кожи. Продавщицы зависают над нами как ястребы.

— Я помогу! — говорит одна.

— Диетической колы? — предлагает вторая.

— Мисс Роддис, мы только что получили вот это! — Третья поднимает повыше длинное черное платье. — Это «Алайя» — вам нравится?

Лейла поднимает новые очки на лоб.

— У меня такое есть. Аззедин сам мне его подарил.

Она отворачивается к вешалкам.

— О, тогда я уверена, эта модель прекрасно на вас смотрится! У нас есть в желтом и темно-синем вариантах.

— Правда? — Лейла поднимает голубые глаза. — Хорошо, я посмотрю темно-синее. А она — желтое.

Лейла берет диетическую колу с подноса, который из ниоткуда возник под ее рукой. Я следую ее примеру.

— Прекрасно! Их отнесут в примерочную.

Я улыбаюсь. Вообще-то, желтый цвет мне не нравится, но кто я такая?

— Слушай, Лейла, а какие-нибудь еще советы по диете? — спрашиваю я, пока наши пальцы перебирают вешалки.

— Ну, я придерживаюсь щелочной диеты… На. — Лейла вручает мне платье из коричневой кожи.

— Это что?

— «Библос».

— Нет, я про диету.

— А… — Лейла берет пару кремовых кожаных брюк. Я тоже. — Ты знаешь, что у каждого человека в организме свой уровень pH, как в бассейне?

Нет.

— Да.

Лейла берет кремовый кожаный жакет. Я тоже.

— Щелочная диета — это когда избегаешь кислотных продуктов.

— Ясно… а зачем?

Лейла дает мне бледно-розовый кашемировый свитер; потом белый. Продавщица несет за нами весь ворох одежды. По пути в примерочную мы наталкиваемся на двух хихикающих девчонок, которые просят Лейлу поставить автограф на обложке «Вог». «С любовью, Лейла» — пишет она рядом со своей щекой.

— От кислот в организме задерживается жидкость, замедляется обмен веществ и вообще.

— Понятно…

Вообще-то, ничего не понятно, но я готова поверить ей на слово. Я захожу в одну кабинку, Лейла — в другую. Она просовывает руку через занавеску.

— Вот, пописай на эту бумажку! Так ты определишь кислотность своей мочи. Синий — это хорошо.

Неудивительно, что у Лейлы такая большая сумка.

— Ладно! — Я сую бумажную полоску в карман. А сходить придется скоро: за последние полчаса я выпила два стакана колы и один — воды. Продавщицы были очень предупредительные. — Значит, нельзя есть помидоры и всякое такое?

— Нет… Кислые продукты необязательно кислотные. — Лейла, видимо, переодевается, потому что ее голос звучит то громче, то тише. — Помидоры — это нормально. И апельсины тоже — все фрукты. Кроме клюквы. О! И чернослива. Старайся не есть чернослива.

— Ладно.

Так-то оно и лучше, учитывая, что я буду принимать слабительное. Я раздеваюсь и надеваю серое платье Версаче.

— Ешь келп.

— Чего-чего? — Я заглядываю к Лейле. Платье «Алайя» собралось гармошкой у нее вокруг ушей. — Ой! Давай помогу!

— Нет, я уже!

— Нет, погоди… — Я поворачиваю Лейлу к себе, берусь за платье — и замечаю на ребрах огромный кровоподтек. — Что случилось?!

— Упала, — отвечает Лейла, хотя много лет спустя я узнала, что это неправда, что со стариной Синеглазиком у Лейлы было немало синяков и падений. — Так вот, келп — это такая морская водоросль, — продолжает она. — Мне ее привозят.

Платье надето. Лейла кружится на месте. Синяя ткань плотно охватывает фигуру и подчеркивает цвет глаз. Лейла отбрасывает упругие и блестящие волосы с воротника.

— Ух ты… — шепчу я.

Лейла пожимает плечами.

— Нормально, да?

— Не то слово!

Я возвращаюсь в свою кабинку. На складе желтого «Алайя» не оказалось, и я решила примерить золотистую мини-юбку от Версаче.

— Так, значит, фрукты, водоросли… что еще?

— Арахис… Нет, стой, арахис не надо. Кешью тоже. Миндаль и грецкие орехи, по-моему, хорошо. Знаешь, если честно, обычно за меня заказывает Ник. Я плохо помню. А, да, не пить спиртного. Это пустые калории, которые замедляют обмен веществ. Но… — заговорщически добавляет Лейла, — …я пью виски! У Ники такое правило: виски мне можно.

Н-да, в университетскую столовую бутылку виски так просто не протащишь. Придется купить фляжку. Что до остального — фрукты, водоросли, миндаль — конечно, этого маловато, но по сравнению с моей теперешней диетой из воды и воздуха — просто пальчики оближешь. От одной мысли о еде у меня начинает бурчать в животе. Я отвлекаю себя примерками.

И ни в чем себе не отказываю. Мы с Лейлой перемеряли чуть ли не все, что есть в магазине. Удивительно, как примерочные кабинки не разошлись по швам. Это какой-то марафон на диетической коле, которую носят к кабинкам одуревшие от вида звезды продавщицы. Все, что супермодель примеряет, будто на нее сшито (скорее всего, так и есть). Все, что ей на мне нравится, я кладу в отдельную стопку. К моему удивлению, Лейла выходит с пустыми руками.

— Как! Ты ничего не берешь?! — поражаюсь я, выглядывая из-за охапки нарядов.

— Пока нет. Ники должен все одобрить, а здесь примерять удобнее. Мы приедем сюда потом, — объясняет она.

Ну, у Синеглазика должны быть дела поинтереснее. С другой стороны, зачем он стал кинозвездой? Уж не для того ли, чтобы завести себе девушку-супермодель, которая устраивала бы ему персональные показы?

Значит, к кассе иду только я. Продавщица сияет.

— Итак, мисс Вудс, сумма составляет две тысячи сто пятьдесят долларов. Как будете платить?

Э-э, натурой возьмете? Господи, в жизни не тратила столько денег на шмотки! Порывшись дрожащей рукой в рюкзаке, нервно отдаю продавщице новую кредитку, которую мне только что открыли родители. На покупку учебников.

— Деньги не снимаются, — говорит продавщица минуту спустя.

У меня вспотели ладони.

— Н-но она совсем новая!

Пауза.

— Это ваша первая карточка?

Я киваю.

Продавщица улыбается.

— Скорее всего, у вас стоит ограничение на кредит свыше тысячи долларов, — ласково объясняет она, словно четырехлетней девочке. — Мы снимем с карточки тысячу, а остальное можете заплатить наличными.

— У меня столько с собой нет, — признаюсь я. Срочно, срочно завести еще одну кредитку! — Я не буду брать мини, — вздыхаю я. И брюки. И свитер.

Лейла надувает губы.

— Но эта юбочка тебе так идет!

— И она золотая — а золотое со всем сочетается, — добавляет продавщица.

Лейла кивает.

— Золото — это классика!

— Как серьги-кольца, — бормочу я.

— Вот именно! — хором подхватывают они.

Я щупаю мягкую блестящую ткань.

Лейла достает свою кредитку.

— Давай я заплачу!

— Я так не могу! — ахаю я.

— Можешь.

— Я тебе верну…

— Конечно, — улыбается Лейла и дает карточку продавщице. — Ты же попала к Марку Голду. Ты разбогатеешь!

Глава 6

ЛЬВИНАЯ ДОЛЯ

И действительно, на следующий день у меня появляется заказ. «Денежная работенка», по выражению Джереда. Съемки для немецкого каталога. Больше ничего экзотического: клиент просит, чтобы все задние планы пищали: «Голливу-у-уд», так что наш микроавтобус объездил все местные достопримечательности: Китайский театр Манна, Родео-драйв, Сансет-бульвар (узнаваемый, только если сфотографироваться под уличным указателем, что я и делаю). Зато весело, да еще и платят тысячу двести наличными.

Когда солнце готовится нырнуть в океан, тяжелое и такое красное, что цвета меняются как хамелеоны, съемки прекращаются. Я сажусь в такси и еду обратно в агентство.

Марк у себя в офисе. На столе открытый пакетик чипсов.

— Не смывай косметику, — говорит он. — Идем на вечеринку.

— Ладно.

Едва я опускаюсь в кресло, как в кабинет заглядывает Танда, одна из самых «прибыльных» моделей «НАУ!», смуглокожая девушка с волосами цвета ириски.

— Эй, ты готов?

— Секунду!

— Ладно.

Дверь закрывается.

Марк кладет в рот чипс. Хр-рум.

— В чем дело? — спрашивает он с набитым ртом. — Устала?

— Да, устала… и немного проголодалась.

Хр-рум. Марк хмурится.

— Проголодалась? Ты уверена? Как я понимаю, голодание дает много сил, если только… — Он хмурится еще сильнее. — Ты ведь не ела ничего запрещенного?

— Нет, только пила воду и жевала зелень. Знаешь… — Я заставляю себя сесть прямо, чтобы посмотреть ему в глаза. — Наверное, дело именно в этом. Мне надо поесть тунца. Может, по дороге заедем куда-нибудь?

Хр-рум.

— По дороге на вечеринку?

Я киваю, сглатывая. Не хотела опускаться до такого, думала, что я выше столь низменной потребности, как еда. Но сегодня меня обуяла первобытная жажда жизни, и я задрала лапы, как уродливый шарпей, которые часто сидят на пассажирских местах здешних автомобилей.

— Мы могли бы… — Марк приподымает брови и говорит медленно и четко, как будто обращается… к собаке: — Мы могли бы купить тебе тунца.

Душа поет…

— Только вот… — Хр-рум. Хр-рум. — Престон хочет, чтобы ты разделась.

Я подаюсь вперед.

— Что еще за Престон?

Марк трясет пакетик, выбирая чипс покрупнее.

— Редактор «Вог» по отбору моделей. — Хр-рум. — Влиятельная дама.

— И она будет смотреть на меня голую?

— Ну, может, трусы разрешит оставить.

Хоть что-то…

Я нервно смотрю на свою фигуру. Редактор «Вог» будет обследовать каждый дюйм моей кожи. Оказывается, самое страшное только начинается!

— Когда собеседование?

— На следующей неделе. В Нью-Йорке. Говорю же, я сделаю тебя знаменитой. — Пакет из-под чипсов опустел. Марк сворачивает его и бросает в корзину: гол! — При условии, что ты не прекратишь голодание. Кстати, где мои комиссионные?

— Да-да. — Игнорируя бурчание в животе, достаю из кошелька только что заработанные деньги и отсчитываю двести сорок долларов.

Марк запихивает их в карман пиджака.

— Спасибо.

— А это для Лейлы.

Я отсчитываю еще стопку.

Она тоже попадает в карман пиджака.

— Передам.

Я смущенно рассматриваю свои ногти.

— Марк, так это значит, что ты мой агент?

— Конечно, детка!

Слава богу!

— А разве я не должна что-то подписать?

— Да… Ну… М-м, Эмили…

Тук-тук! Это опять Танда.

— Минуточку! — кричит Марк и смотрит на меня. — Тебе надо переодеться.

Переодеться? Я смотрю на свои новенькие кремовые кожаные брюки и свитер в тон.

— Почему?

— Это недостаточно сексуально.

— Но все остальное в гостинице!

— Я так и подумал. — Марк вытаскивает из ящика пакет, где оказывается… полотенце. — Поэтому я купил тебе подарок.

— Спасибо, — говорю я. Когда я беру «полотенце» в руки, то понимаю, что это одежда весом унций восемь. — Но мне это вряд ли по размеру. — Стараюсь, чтобы мой голос звучал расстроенно.

— Должно подойти. У продавщицы была фигура почти как у тебя. Если будет велико, заколем булавками и потом подошьем.

Я не носила махровую ткань с тех пор, как ходила под стол пешком. Подшивать полотенца? Что за бред!

Марк указывает на ванную.

— Живенько!

Это комбинезон с глубоким V-образным декольте. Благодаря чудесному изобретению под названием спандекс я в него влезаю, но не так, как задумано природой, а как захотел голливудский дизайнер. Потому что для белья места не остается. Никакого.

Я выхожу из ванной.

— Идеально! — кричит Марк.

Идеально для чего? В голове звучит голос Айяны: «Будь стервой».

— Я не выйду в таком на люди! — отрезаю я.

— Ну, Эмили… — Марк подходит и обнимает меня за талию. Вблизи его медные глаза еще красивее, красновато-коричневые, с золотыми кольцами. Как у льва. — Ты помнишь свою цель?

— Да, но…

— Никаких «но», Эмили. Здесь, в Голливуде, нет никаких «но».

Это я уже поняла.

— Если хочешь взобраться наверх, — он сильнее стискивает руки и ставит свой вкрадчивый голос на автопилот, — и стать как Лейла, ты должна мне довериться и пойти на вечеринку Чипа Блитца в этом.

Стоп!

— Это вечеринка Чипа Блитца?!

— Ну да.

— Того самого Чипа Блитца? Одного из самых знаменитых модных фотографов Америки?

— Я бы сказал, мира. И я знаю, что Чип предпочел бы называться «портретным фотографом» или «фотографом знаменитостей», а не «модным», но — да, речь именно о нем. — Марк почесывает подбородок. — Ты разве не знала? Я думал, что сказал тебе… Ему я о тебе точно говорил.

Я ахаю:

— Правда?

— Ага. Он очень хочет, чтобы ты приехала. Ну, так как?

Престон. Чип. Через несколько минут мы едем по Сансет-бульвару. Я смотрю на щиты с фотографиями тех, кто добился успеха или к нему стремится, и слава кажется мне не такой уж редкой птицей. Хочешь поймать ее — просто открой ладонь.

— Аарон, скажи, зачем тебе сдался почтовый индекс[32]?

— Вот он: мужчина, который стоит позади «Красотки»!

— Девушки, сюда!

В фойе Чипа Блитца толпы народу; шумные приветствия сливаются в какофонию, которую заглушают лишь пульсирующие ритмы ди-джейского ремикса. Марк берет за руку Танду, она — меня. На Танде красное платье со шнуровкой, такое откровенное, что если мне повязать плат, я сойду за монашку. Марк тащит нас вперед и представляет сначала «Белоснежкой и Златовлаской», потом «Джилл и Сабриной»[33], а когда его культурные параллели кончаются, «моими браслетиками» бесконечному скоплению мужчин среднего возраста — продюсерам. Если моему наряду не хватает только ушек и пушистого кроличьего хвостика, то у них тоже униформа. Пока меня пожирают глазами, я успеваю рассмотреть их во всех подробностях: рубашки фруктовых тонов с запонками и монограммами; узкие брюки со стрелками; льняные пиджаки с узким воротом. Я будто попала в зеркальную комнату с Крокеттом и Таббсом[34], только продюсеры постарше и полысее; годы, проведенные в Городе Мишуры, впечатались в их лица.

Я тяну Танду за руку и кричу:

— Тут все такие старые?

— Пока да! Позже будут помоложе! — кричит Танда в ответ. — Сейчас лучше всего заводить полезные знакомства! Пошли дальше!

Когда коридор расширяется и переходит в зал, пышная рыжеволосая дама прямо передо мной ахает и прижимает руки к груди:

— О боже! Боже мой! Джеки!

Неужели сама Джеки?

Нет, лишь девять ее портретов, сделанных Уорхолом. Все равно впечатляет. Все впечатляет. Я бывала на роскошных приемах, но в залах всегда были хрустальные люстры, персидские ковры и мебель в стиле Людовика XIV, XV или какого-то еще — как в фойе самой обычной гостиницы. А здесь пол из черного дерева, такой блестящий, что лохматые белые коврики плавают по нему, словно листья по поверхности пруда, создают иллюзию невесомости, которую поддерживают стеклянные столики и люцитовые стулья. Над головой покачиваются белые люстры в форме молекул. На стенах, яркие, как взрыв, висят картины и литографии. Снаружи поблескивает бассейн, за ним горят огни центра города. Все страшно экзотично, невозможно гламурно, словно острова, о которых я читала в книгах и журналах: Бали, Таити, Мальдивы…

Танда удаляется «заводить знакомства». Я остаюсь с Марком. Пока я глазею по сторонам, к нам подходит очередной загорелый и ухоженный мужчина. Правда, помоложе и не такой «фруктовый», с орлиным носом, на котором держится тонкая черная оправа.

— Эмили, познакомься с Чипом.

— Добро пожаловать!

Чип задает обычные вопросы: «Откуда вы?» «Вы здесь впервые?» «Вам нравится?» Слушая меня, он широко улыбается, но глазами рассеянно шарит по залу, отчего я напрягаюсь и нервничаю.

— Эмили поступила в Гарвард, — говорит Марк, когда даже видимость беседы затухает.

Гарвард?!

— Ну да, — хмыкает Чип. Он осматривает мой комбинезончик, а потом кивает в сторону Танды. — А эта учится на юриста!

Обоих это почему-то дико рассмешило. Рассмешило настолько, что они хватают друг друга за загривки и устраивают небольшую потасовку.

— Ну вот, — говорит Марк, когда хохот утихает до смешков. Теперь он берет за загривок меня и сжимает руку. — Как тебе?

Чип меряет меня быстрым взглядом и моргает.

— Нормально.

— Нормально? Да ты что! Не «нормально»! Идеально! Для твоих съемок на следующей неделе!

— Для «Вог»? Не шути так…

А мне, стало быть, глотать слезы. Нормально? Если я одета как проститутка, они думают, я глухая? И причем тут Гарвард? Откуда это вообще взялось? «Не шути так»… Я, спотыкаясь, отхожу — надо срочно спасаться, — но наступаю кому-то на ногу. Черт!

— Простите! — выдыхаю я.

На белый коврик выплескивается янтарная жидкость.

— Черт! — говорю я, на сей раз вслух.

Не успела я наклониться, как чья-то рука меня поднимает.

— Ну, не волнуйтесь! — говорит мужской голос. — Это вечеринка! Бывает.

— Ладно… Спасибо, — говорю я, вновь пытаясь вытереть коврик.

Тут подбегает официант с полотенцем и содовой. Когда я выпрямляюсь, то вижу, откуда растут вышеупомянутые нога и рука. Джинсы. Блейзер. Футболка. Щетина с проседью. Резко очерченные скулы. Темные седоватые волосы. Темные глаза.

Это Ричард Гир!

— Привет!

Ричард Гир. Ричард Гир. Ричард Гир…

— Я Ричард.

Я смотрю в свой бокал. Очень внимательно.

— А вы?

О боже. Скажи что-нибудь!

Ричард выжидательно переминается.

Скажи хоть что-нибудь! Как тебя зовут! ИМЯ!

— Эмили. — Я ослепительно улыбаюсь кубикам льда в своем бокале.

— Очень приятно, Эмили. — Официант подносит Ричарду новый бокал. Он поводит им и делает глоток, глядя на меня поверх стекла. — Я не ослышался? Ваш друг сказал, вы собираетесь учиться в Гарварде?

Мой язык стал толстым и неповоротливым.

— М-м-ф!

— Поздравляю! Это впечатляет! — Ричард делает еще глоток и подается вперед. — А по вас и не скажешь, — игриво шепчет он. Наши глаза встречаются.

Играет не очень громкая песня. Но мне все равно не удается говорить так, чтобы меня услышали.

— Странно, ведь я…

— В Гарварде есть профессор, с которым я настоятельно рекомендую вам познакомиться. Мой хороший друг, Фредерик Блауфорд. Он провел впечатляющее исследование древней тибетской живописи. Вы обязательно должны прочитать его работу! Мы с ним и Далай-ламой две недели путешествовали по Чангтану — даже спали в одной палатке во время нескольких острых моментов на берегу Брахмапутры. Так что я считаю Фреда славным человеком, основываясь на личном опыте, ха-ха. Говорят, он прекрасный преподаватель. Советую записаться к нему на курс. Вы только поступили, да? А специальность уже выбрали?

Я так старалась повысить голос, что теперь кричу:

— НЕ БУДУ!..

Ричард Гир выставляет вперед ладонь.

— Спокойно! Если не хотите, не записывайтесь к Блауфорду. Я просто посоветовал!

— Нет! Я ПРО ГАРВАРД! Я не буду учиться в ГАРВАРДЕ!

Он морщит лоб.

— Но я думал, вы…

— Я подала заявление, но меня не приняли.

Не-ет! Молчи!..

— Я буду учиться в Колумбийском. В смысле, в Колумбийском университете. В Нью-Йорке. На Манхэттене.

Заткнись!..

— Ну да, да, я в курсе, где…

— Я отсылала в Гарвард неплохие эссе.

То есть я так думала — и моя учительница английского тоже. Миссис Шваб. Особенно обещающим они считала эссе о тобоггане.

Заткнись… Заткнись…

— О тобоггане… — вторит Ричард.

— Это такие санки.

— Да, я…

— Вообще-то математика… я не очень сильна в математике, особенно во всякой тригонометрии. Ну, знаете — синусы, косинусы и все такое. Полный бред. Поэтому я не буду учиться в Гарварде. Я не поступила. Перед вами… — я хихикаю, — …несостоявшаяся студентка Гарварда!

Заткнись! Заткнись! ЗАТКНИСЬ!

Когда я все-таки запихнула в рот свой развязавшийся язык и прикусила его зубами, то увидела, что у Ричарда Гира в буквальном смысле слова отвисла челюсть.

Прекрасно. Меня и в Университет Брауна не взяли, это ему тоже сообщить?

— Э-э… Уверен, вам понравится Колумбийский… Удачи! — говорит Ричард и хлопает меня по руке жестом, который означает: «Стой, где стоишь, а то позову на помощь».

Я вновь сосредоточиваюсь на своем бокале. Когда поднимаю глаза в следующий раз, Ричарда уже нет. Он ушел и завел беседу с кем-то другим.

— И что теперь? — бормочу я своему лучшему другу, кубику льда, который, увы, тоже надолго не задержится.

В ушах звучит голос Чипа: «Ее? Для «Вог»?!». Так неприятно! И Марка нигде не видно. Вот Танда заводит знакомства, хотя, судя по тому, как ее зажали две «фруктовые» рубашки, ее считают вишенкой на десерте. Я направляюсь к бару. Там очередь. Парень передо мной приветственно поднимает свой коктейль.

— Я Терри.

— Эмили.

У Терри на шее висят темные очки, как у частного детектива Магнума[35].

— Ты актриса? — спрашивает он.

— Нет, модель.

Терри смеется:

— Разве не все модели хотят стать актрисами?

— Не все.

— …хотя, может, я так думаю, потому что я режиссер, — продолжает Терри, почесывая небритый подбородок. — Слушай, а тебе говорили, что ты похожа на Элли Шиди[36]? Очень похожа. Просто копия. Невероятно! Уж я-то знаю. Наш фильм совсем недавно сошел с большого экрана.

Элли Шиди? Ух ты… Мне она нравится.

— Спасибо!

И он был у нее режиссером? Спокойно…

— А какой фильм?

— «Клуб «Завтрак», конечно.

— «Клуб «Завтрак»? — Пауза. — А разве он вышел не три года назад? И… разве режиссер не Джон Хьюз?

Терри дергает себя за джинсовый воротник.

— Ну, вообще-то, тогда я был рабочим сцены… Но сейчас сам собираюсь снимать короткометражку, для которой ты идеально подходишь. Может, прочитаешь сценарий? Называется «Пип-шоу»…

Мне почему-то совершенно перехотелось пить. Я брожу по залу в поисках Марка. Вижу Джулиана Сэндса[37] и Чарли Шина[38], а где мой агент? Поднимаюсь по лестнице и прохожу по длинному коридору. В дверях какой-то комнаты целуется парочка. Перед другой дверью ссорятся две девушки. Едва я отвожу взгляд, как они расходятся в разные стороны. Одна пробегает мимо меня, вторая распахивает дверь.

В темной комнате мигающий голубой экран высвечивает женщину на кровати. Женщина как будто упала и разбилась: длинные черные волосы раскинуты веером, в длинном темном платье — вырезы, похожие на осколки стекла. Марк снюхивает кокаин с ее сливочно-белой кожи.

Девушка, которая открыла дверь, нетерпеливо переступает:

— Так ты заходишь или нет?

— Нет, — говорю я.

Нет, не захожу. Я хочу на воздух. Я сбегаю вниз по лестнице, через зал и стеклянные двери, мимо бассейна и сада, и оказываюсь на краю зеленого пятачка. Опираюсь о гладкое стальное ограждение и смотрю на каньон, темный и душистый. Впереди мигают огни Лос-Анджелеса — уже знакомый пейзаж, зеркальное отражение того, что я видела два дня назад. Но теперь меня занимает другое. Берет меня Марк или нет? Считается ли вечеринка собеседованием? Что я делаю в Эл-Эй?

— Эмили! Вот ты где!

Я оборачиваюсь. Сзади стоит Марк. За ним ярко, как бриллиант, блестит сквозь зелень бассейн.

— Ага, — бормочу я.

Марк выпячивает губу.

— Детка, в чем дело?

Я решила пока забыть про кокаин и выяснить более важные моменты.

— Так я провалила собеседование, да? Не вызвала интереса?

— Что? — Он озадаченно трясет головой. — Эмили, я же тебе сказал, я хочу быть твоим агентом!

— Нет, я про эту вечеринку. Про Чипа.

— Это было не собеседование!

— Марк…

— Ты не права, — поспешно говорит он. — Ты Чипу понравилась.

— Но не для «Вог».

Марк все так же стоит на асфальтовой дорожке в нескольких футах от меня. Так боится запачкать белые льняные брюки, что ближе не подходит. Я вижу, как он взвешивает в уме разные ответы.

— Да, — наконец решается он. — Пока не для «Вог». Чип у нас вообще странный: ему надо познакомиться с девушкой получше. Будем его обрабатывать, пригласим на ужин, убедим снять пробу. Все получится, вот увидишь.

— Как? Когда? Чип живет здесь. Я на следующей неделе уезжаю в Нью-Йорк.

— Думаю, тебе следует остаться.

Я смотрю через газон. Чуть поодаль стоит Чарли Шин. Когда он наклоняется к девушкам, столпившимся вокруг, кажется, что он шепчет Марку на ухо.

— А как же учеба? — шепчу я.

— Поедешь учиться через год, — отвечает Марк.

— Ты и так можешь быть моим агентом, я знаю, что можешь.

Марк качает головой.

— Не выйдет. Ты нужна мне тут постоянно, чтобы я мог за тобой присматривать. Обучать тебя. Быть твоим ментором, советчиком, тренером…

Прелестно. Опять тренировки.

— Ты можешь добиться многого, — продолжает он. — Ты и я. Я занесу тебя на самую вершину.

Поднимается легкий ветерок и тут же утихает. Я опустила голову. Марк все-таки решился: закатал штанины и ступает по роскошной зелени, оставляя на газоне серебристые прорехи. Мы поворачиваемся к панораме.

— Видишь? — спрашивает Марк. Потом берет мою руку в свою и указывает на небо. — Я могу сделать тебя такой же. Звездой, — выдыхает он. — Как Лейла.

Я смотрю в небо и мечтаю о славе космических пропорций. Несколько звезд в ответ подмигивают.

— Я не такая красивая, как Лейла, — шепчу я. Я знаю, что это правда.

— Не думаю, — отвечает Марк, потому что больше сказать нечего. Он опускает мою руку, но все еще держит в своей. — У тебя все получится, Эмили, ты станешь знаменитой супермоделью. Однако заниматься этим нужно сейчас.

— Сейчас? — повторяю я.

— Да, сейчас. В этом году.

Я забираю руку.

— Но когда я закончу университет, мне будет всего двадцать один!

— Двадцать один — это слишком много. Очень, очень много, ты знаешь сама, — отвечает Марк. — Надо начинать сейчас.

Никогда не думала, что двадцать один год — так уж много. Я смотрю на Лос-Анджелес и понимаю, как этот город далек — невозможно далек. Я всматриваюсь в горизонт и не вижу его.

— Эмили… — Марк плавно встает у меня за спиной. — Ты говорила мне, что хочешь прославиться. Вот она, слава. Прямо перед тобой. Оставайся, и все произойдет само.

Я закрываю глаза и пытаюсь представить себе славу: она стекает на меня как поток воды, теплый, но не горячий, как кожа.

— А если не останусь?

— Тогда я не смогу быть твоим агентом. Ничего не получится.

Я открываю глаза и теряюсь в каньоне.

— Почему ты сказал, что я поступила в Гарвард?

— Гарвард круче, — отвечает Марк. — Запомни мои слова, Эмили: главное — маркетинг, самореклама. Ты скоро поймешь. Ты научишься.

Я чувствую тепло его тела, руки Марка скользят по моим рукам, его пальцы сжимают мои.

— И научу тебя я, — шепчет он. Дышит мне в ухо, тянет к себе. — Что скажешь, детка? К звездам?

Как понять, кому можно доверять? Трудный вопрос. До сегодняшнего дня мой мир был безопасным домом, где живут только люди, которых я знаю. Неудивительно, если ты живешь у озера, в поселке с восемью тысячами человек. Но однажды я села в самолет и теперь стою на обрыве с Марком Голдом. Я закрываю глаза и остаюсь. Остаюсь и позволяю всему произойти. Позволяю Марку меня поцеловать.

Марк целует меня долго. Он прижимает меня к ограждению, шарит руками по комбинезону, и вдруг что-то — я даже не знаю, что — заставляет меня обернуться.

Танда. Стоит у бассейна и смотрит на нас. Увидев, что я ее заметила, отводит взгляд.

— Не обращай внимания, — говорит Марк. — Танда — пустое место. Дешевка.

Мне обидно за нее.

— Но ты с ней встречался!

— Я бы так это не назвал.

Я напрягаюсь.

— Что, ревнуешь, крошка? Не ревнуй! Ты моя девочка! Ты моя звезда!

А иногда точно знаешь, что делать. Я снимаю руки Марка с себя и резко отхожу от каньона. Я еду учиться. Вот что мне нужно. И это правильно.

К тому же, Колумбийский университет в Нью-Йорке. Там можно и разбогатеть, и прославиться!

Глава 7

УЧЕБНИК СТЕРВЫ

• «Снэп»

• «Элит»

• «Форд»

• «Ликуид»

• «Фэктори»

• «Франсинз»

• «Вильгельмина»

• «Вимен»

• «Золт»

• «Клик»

Я смотрю на список, который Луи только что набросал на салфетке.

— Ты хочешь сказать, в Нью-Йорке имеют вес только эти агентства? Всего десять?

— На данный момент — да.

— А остальные?

Луи берет в рот кусок омлета, тщательно прожевывает и кладет нож с вилкой на поднос.

— Некоторые трактуют слово «модель» слишком вольно, если ты понимаешь, о чем я. Что до остальных… скажем так: если начнешь работать с ними, к резюме смело можешь добавить «официантка», потому что другое тебе не светит.

Я с трудом отрываю стакан с водой от влажной самолетной салфетки и делаю глоток. Когда я вернулась из Эл-Эй с пустыми руками, если не считать роскошных нарядов и серьезной задолженности по кредитке, настало время Плана Б. Надо было найти агентство в Нью-Йорке. Но какое? И как? Я очень волновалась, пока Луи не пришел мне на помощь. В конце августа он пообещал поехать вместе со мной в Нью-Йорк, отказавшись от отпуска в округе Дор.

«В конце концов, печенюшка моя, — сказал он тогда, улыбаясь, — должен я как-то отблагодарить девушку, нанесшую мое агентство на карту моды!»

Если бы не «печенюшка» — после голодания по методу Марка я похудела до ста двадцати фунтов, и это прозвище стало оскорбительным, — моему счастью не было бы предела. У меня есть союзник! И он будет рядом! Я обняла Луи так крепко, что чуть не задушила. Я боялась, что родители вдруг начнут возражать — они собирались отвезти меня на машине, — но вмешалась сама судьба. На следующий день у Томми был первый матч сезона, и они хотели его посмотреть. Так что теперь они там, а я здесь, в тридцати тысячах футов над уровнем моря, и говорю не с матерью, а со своим первым агентом, обсуждаю стратегии и способы выполнения нашей миссии.

— Итак, десять агентств, — подвожу итог я. — Это сколько моделей?

— Ну, давай поглядим… «Форд» и «Элит» — самые крупные, в каждом по паре сотен девушек. Остальные — бутиковые агентства… Хм… Грубо говоря, от сорока до восьмидесяти девушек в каждом. Это значит, что общее количество настоящих моделей в Нью-Йорке чуть меньше тысячи.

— Тысяча моделей?! Это много!

— Думаешь? — Луи отхлебывает кофе. — Не забывай, что эти девушки не только из Нью-Йорка или даже Америки, а со всего мира.

— Что ты имеешь в виду? А как же Париж?

Луи морщит нос.

— Париж? Забудь о Париже. Париж хорош для «от кутюр» — нарядов, которые покупают три дамы из Техаса с толстым кошельком и полным отсутствием мозгов. Нет, на этой планете лишь одна столица моды, и это Нью-Йорк. Если ты топ-модель или приближаешься к этому уровню, у тебя должен быть агент в Нью-Йорке, неважно, испанка ты, шведка или даже латышка. Нью-Йорк — это главное место действия. Так что тысяча — не так уж много, скорее мало. Вообще-то… — Он постукивает пальцами по книжке, которую я читаю. — Готов поспорить, что туда попасть труднее, чем поступить сюда.

Я смотрю, куда указывает Луи (его палец на большой букве «П» в «Путеводителе для первокурсников»), и презрительно фыркаю:

— Что, я буду писать эссе о том, как ходить по подиуму? Или проходить собеседование с Лагерфельдом?

Луи награждает меня шуточным тычком.

— Ну, ладно, я не имел в виду эссе — но в смысле конкурса скажу, что попасть в нью-йоркское агентство сложнее, — говорит он. — Гораздо.

Моя ехидная ухмылочка испаряется. Надо запомнить, где рвотный мешочек. Раньше я мало знала и просто нервничала. Теперь, когда мне кое-что рассказали, меня вот-вот вырвет.

Новые подробности меня не успокаивают. Агентств — дюжины, котирующихся — только десять, а попасть туда можно только двумя способами: по приглашению, как мы (потому что агенты из Нью-Йорка, подобно Марку, увидели мое лицо в печати и выяснили, что я из «Чикаго инк.»), или прийти с улицы. Второй способ — настоящий кошмар. Открытые кастинги устраивают далеко не все агентства, и то всего пару часов в неделю. Это значит, нужно отстоять в очереди полтора часа, просто чтобы отдать свою фотографию и контактную информацию. Но все дело в том, что эта фотография — скорее всего, черно-белая халтура, снятая фотографом из тех, что обклеивают телефонные будки объявлениями «Профессиональная портретная съемка всего за 150$!» (плюс стоимость пленки и проявки). И она попадает в мусорную корзину. Настоящий отбор происходит, пока девушки стоят в очереди. Младший агент всего раз пробегает по ним взглядом и определяет, есть ли у кого-то шансы. Шансы бывают редко.

— Может, одну девушку в год и находят таким способом. Возможно, — качает головой Луи, чтобы подчеркнуть, как ужасающе неэффективен этот процесс. — Но тогда выходит, что все это время она пряталась под камнем. Знаешь, учитывая, сколько агентов по поиску талантов рыщут по всему земному шару, я бы сказал, что дни неоткрытой красоты прошли.

Я расплескиваю воду на поднос.

— Но как же конкурсы?! Разве на них девушки не находят агентов?

— Ах, печенюшка. — Луи проводит рукой по моим волосам, которые благодаря сухому, как в Сахаре, воздуху салона отправились в самостоятельный полет. — Эти конкурсы — всего лишь маркетинговый трюк. Реклама, которая к тому же позволяет агентствам заработать немного денег. Не более того. Во-первых, агентства, которые проводят их, берут с девушек крупные суммы за участие, за приличные фотографии и так далее. Во-вторых, кто в них участвует? Почти у всех уже есть агентство — обычно то, что проводит конкурс. И можешь мне поверить: если девушка действительно хороша, никто не допустит, чтобы она тратила время и гарцевала в купальнике по какому-нибудь латышскому универмагу вместо того, чтобы работать в Нью-Йорке.

Ну вот, мы снова в бедной неблагополучной Латвии…

— Но победительницы получают контракты на двести пятьдесят тысяч долларов. Вряд ли они уродины.

— Не уродины, но и не суперзвезды. Все это сплошное надувательство. Увы, печенюшка, мы, агенты — всего лишь разрекламированные посредники. Необходимые, да, но все-таки посредники. Мы знакомим тебя с клиентами, а потом забираем двадцать процентов из твоих заработков, берем с клиентов еще двадцать за свои старания — и все. Точка. Конец абзаца. Ни один агент в мире не даст тебе письменную гарантию, что ты получишь заказ, потому что он над этим не властен. Это было бы глупо! Если прочитать то, что написано мелким шрифтом в их контракте на двести пятьдесят тысяч, я абсолютно уверен, что победительнице просто гарантируются услуги агентства. В котором она может заработать двести пятьдесят тысяч — или не заработать. К сожалению, это их уже не волнует. А тут еще и «проклятие победительницы»…

Передо мной проплывают образы серийных убийц, душащих девушек в тиарах цепями от «Шанель».

— Что еще за «проклятие победительницы»?

— Победительница конкурса никогда не добивается успеха. Никогда. Можешь мне поверить: если в «Вог» узнают, что девушка победила в одном из этих конкурсов, они даже не захотят с ней встречаться, а уж тем более работать. Потому что у нее будет слишком коммерческая внешность для звезды. Так же подумают «Мадемуазель», «Закс Пятая авеню»… И «Л'Ореаль». Ей повезет, если она найдет работу в дешевой сети вроде «Пенни». И вообще… что мы за разговор завели? Тебя это не должно беспокоить. Мы входим самым лучшим способом из возможных: через парадное.

Я беру дольку апельсина с подноса Луи, расплываясь в улыбке. Может, Луи и не так уж жестко за меня торгуется, но все-таки он знает модельный бизнес как свои пять пальцев. Как здорово, что он рядом и меня защищает!

В громкоговорителе раздается голос капитана.

— Э-э, уважаемые пассажиры, воздушное движение вокруг аэропорта Ла-Гардия очень оживленное. — Он говорит, по-ковбойски растягивая слова, как многие летчики. — Но у меня есть хорошая новость: мы вышли в зону ожидания пррррямо над Нью-Йорком!

Луи, что-то бормоча, смотрит на часы. Я нетерпеливо выглядываю у него из-за плеча. Вот он, прямо под крылом. Нью-Йорк!

В прошлом году я приезжала сюда с родителями. Отсюда началось мое турне по университетам восточного побережья (восемь университетов, три дня, одна взятая напрокат машина). Но сверху я Нью-Йорк еще не видела. Крупным планом передо мной разворачивается целая флотилия зданий, серебристых и сияющих.

— Ух ты!..

Луи смотрит на меня; в его глазах улыбка.

— Хочешь поменяться местами?

Я сажусь к окну и буквально прижимаюсь носом к стеклу. Луи рассказывает, где мы находимся. Сейчас мы подлетаем к южной оконечности острова и направляемся прямо вверх по Гудзону. Первое, что бросается мне в глаза — это вода. Сколько тут воды! А ветра нет — поверхность воды ровная, словно выглаженная паровым катком. Под ярким солнцем она кажется фиолетовой, светящейся, как мыльный пузырь или консервная банка изнутри.

— Статуя Свободы, видишь? — говорит Луи.

Сначала не вижу, но потом… стойте, вот же она! Такая малюсенькая среди всех этих барж и паромов и будто плавает, качается на волнах, как забытая надувная игрушка для ванны.

Я смеюсь, щурюсь и снова смеюсь. Чего я боялась? Манхэттен сверху совсем маленький. Крошечный. Я гораздо больше. Уолл-стрит? Да мне по пояс! Крайслер-билдинг? Я могу заглянуть в его окна, отогнуть шпиль и посмотреть, что под ним. Сентрал-парк? Могу пальцами прочесать кроны деревьев и окунуть ногу в пруд. Весь город у меня на ладони! Моя игровая площадка. Скорей бы!

А потом мы идем на посадку. Не сразу, но мы с Луи забираем багаж, подзываем такси и едем по Мидтаунскому тоннелю. Мы опаздываем — долго висели в зоне ожидания, — а значит, у нас едва хватает времени оставить сумки и освежиться в общественном туалете в гостинице Луи. После этого мы спешим на первое собеседование.

Такси ползет по Мэдисон-авеню — так медленно, что даже ветерка не чувствуется. Господи, как жарко! Мы опускаем окна. «Whoa, whoa whoa sweet child o'mine!»[39] — разоряется Эксл Роуз в задних колонках, тщетно пытаясь заглушить пневматический молоток слева и двух орущих таксистов справа — то ли они ссорятся, то ли просто общаются, не поймешь. Какой-то мужчина в малиновом смокинге поставил на тротуар крутую звукоусилительную систему и поет в огромный микрофон: «Я возьму Манхэттен!». На него почти никто не обращает внимания.

— Эй, смотри, наперсточники! — поражаюсь я. — А вон брейк танцуют!

— Это Корбин Бенсен[40]? — спрашивает Луи.

— Где?

— Там, в вареном пиджаке!

Я высовываюсь из окна в попытках разглядеть знаменитость в толпе на Пятьдесят седьмой, но вижу только японских туристов с пакетами из «Тиффани».

— Ух ты, самодельный одноколесный велосипед!

— Свободу Бернарду Гетцу[41]! — кричат какие-то демонстранты. — Свободу Бернарду Гетцу!

— Кто это такой? — спрашиваю я.

— Понятия не имею, — отвечает Луи.

— Может, расскажешь мне о… — Я наконец отрываюсь от окна, чтобы взглянуть на ежедневник, под которым моя правая нога совсем вспотела. — Об агентстве «Франсинз»?

Мы проезжаем еще несколько кварталов, и офисные здания сменяются шикарными магазинами, из которых выходят не менее шикарные личности. Луи рассказывает мне все, что знает. Франсина — имя владелицы агентства. Он говорил с ней раз или два по телефону, «один раз про тебя». В шестидесятых она работала моделью в Париже, а потом открыла агентство в Нью-Йорке, так что «знает вашу работу с изнанки». Агентство существует уже давно, но остается небольшим, бутиковым заведением с домашней, семейной атмосферой. Она «предпочитает естественную красоту. Как у тебя, печенюшка».

Мы остановились на светофоре. Смотрю налево и вижу свое отражение в витрине, между двумя манекенами в огромных свитерах в «куриную лапку», черных брюках со штрипками и широкополых черных шляпах. «Естественная красота» — это как? Естественность для фотосъемки, на которую уходит в лучшем случае два с половиной часа — или естественность как из душа? У меня ярко накрашенные губы с блеском, один слой туши и довольно много поглощающей пот пудры. Будем надеяться, что я где-то посередине.

Ой! По солнечной стороне улицы идет дама в нескольких слоях пастельного газа, с нитками фальшивого жемчуга и в развесистой шляпе, украшенной огромной розой. В руке у дамы розовый поводок, прикрепленный к ошейнику кота-абиссинца, который изредка пытается куда-то спрятаться, но в целом окружающая какофония звуков и запахов его не смущает.

— Ничего себе!

Луи оборачивается и презрительно махает рукой.

— Это ерунда! В Нью-Йорке я видел, как выгуливают хорьков, змей… и какаду.

— Выгуливают птиц?!

— Ну да.

— На улице?

Луи хихикает.

— Их не водят на поводке, а носят на плече, глупышка!

— Ну, тогда ладно! А то я уже удивилась.

— Поверь мне, Эм, прожив здесь год, ты начнешь совсем по-другому воспринимать норму. И сама начнешь от нее отклоняться!

Я киваю большим пальцем в сторону кота.

— Не настолько!

— Слушай, это Нью-Йорк! — говорит Луи. — Тут может случиться все, что угодно.

Агентство «Франсинз» оказывается не таким, как я себе представляла. Тут очень уютно. Маленький вестибюль с низким потолком выкрашен в сочный темно-зеленый, в каждом углу — всевозможные фикусы. Стол администратора — сосновый, с узелками. Лампа сделана из старой маслобойки. Над диваном в рамке красуется плакат с килтом. Догадаться, что мы пришли в модельное агентство, можно только по необычно большим стопкам модных журналов со всего света.

Услышав наши имена, администратор, дружелюбная дама лет сорока с короткой каштановой стрижкой, в белой футболке и кремовой вязаной жилетке заметно оживляется.

— Эмили! Луи! Франсина вас ждет! Заходите!

Что мы и делаем. Офис заказов тоже невелик, с такими же зелеными стенами и сосновой мебелью, что и в вестибюле — но тут жизнь бьет ключом. Непрестанно звонят телефоны. По радио играет Джордж Майкл. Два агента, стоя на коленях перед высоким шкафом, сортируют и переставляют портфолио, а остальные сидят за стандартным для всякого агентства круглым столом и делают то, что мне уже знакомо: составляют расписание девушек, звонят и отвечают на звонки и продают модельные услуги.

— Только одну — вы уверены? Есть чудная новая шведка…

— Ей девятнадцать, клянусь мамочкой!

— Ночной рейс? Да вы шутите! Катя устроит скандал, если я хоть заикнусь об этом!

— Неужели? Да у нее ноги от ушей!..

— Ах, вот как? На всю Европу? Ладно, ладно: ей двадцать пять, клянусь… Секундочку. Девушки! Мы уже и так зажарились! Проходите, проходите!!!

Вздрогнув от неожиданности, я перевожу взгляд с агента — парня лет двадцати с хвостиком, в костюме из темно-синего льна и с обильно намазанными гелем волосами — на противоположный конец офиса. Две модели, обе брюнетки, стоят рядышком лицом к кондиционеру; их волосы разлетаются, черные юбки хлопают как флаги. Одна поднимает волосы, словно хочет собрать в узел, потом снова распускает. Лиц не видно, но и так понятно, что они смеются. Я подхожу ближе.

— Конечно, блондинка! Она же шведка!

Второй агент, девушка моего возраста, улыбается мне и шепчет одними губами:

— Классные сережки!

— Спасибо, — говорю я, касаясь пальцем своих огромных синих колец. У агента на правой мочке крупная жемчужина — то ли по совету весеннего «Вог», где Кристи Терлингтон показала моно-серьги на восьми страницах, то ли потому, что она работает на телефоне. Не знаю.

— Бизнес-класс? Вы, наверное, шу…

— ДЕВУШКИ!

— Кэтрин, я очень извиняюсь, вы не могли бы секунду подождать?

Третий агент, женщина с седыми прядями на висках, кончиком карандаша нажимает на кнопку удержания линии.

— Оливье, — ровным голосом произносит она. — Девушки тебя не слышат. Если хочешь, чтобы они отошли, придется подойти к ним и попросить.

— Ладно, Пупа, ладно! — ворчит Оливье, проходя мимо и глядя на мои ноги — только ноги. — ДЕВУШКИ!

— Эй! Эмили!

Луи машет мне из-за шкафа. Я подхожу к нему и вижу целую коллекцию фотографий в рамочках.

— Ты только посмотри! — шепчет он.

Да, посмотреть стоит. Насчет естественности я молчу, но красота не вызывает сомнений. Здесь обложки из французского и американского «Эль», из «Харперс базар» и «Харперс & Куин», «Мадемуазель» и «Мадам Фигаро», «Мода» и «Мирабелла», «Ши» и «Лей» вперемешку с лучшими рекламными кампаниями сезона: «Норт-Бич Лезер», «Кристиан Лакруа», «Анна Кляйн», «Кэш», «Рэй-Бэн», «Принцесса Марчелла Боргезе», «Ревлон», «Джорджо Беверли-Хилл»…

— Наслаждаетесь зрелищем?

Если честно, да. Причем настолько, что чуть не забыла, куда мы пришли. Я поворачиваюсь и вижу… Франсину. Конечно, это она. Большие миндалевидные глаза, удивительно полные губы — она красива, но главное то, что ниже. После сорока лишь бывшая балерина или модель может носить белые леггинсы с таким апломбом.

Мы здороваемся. Франсина быстро проводит нас по офису заказов, знакомит с агентами: Пупой, Франческой и Оливье, а потом приглашает к себе. Перед ее столом два стула. Я подхожу к одному и снимаю рюкзак.

— Постой! Амели, покажись. Несмотря на годы жизни в Нью-Йорке, акцент у нее еще тот. Я кручусь на месте. Директор агентства закрыла дверь и держит ручку.

— Не снимешь ли жакет?

А деловая, как коренные ньюйоркцы. Хорошо. Это хорошо, думаю я, послушно расстегиваясь. Все это время она меряет меня глазами. То, что и требуется от агента, особенно в самом деловом из деловых районов, Манхэттене.

Луи берет мой жакет: белый двубортный, «Донна Каран», найденный в последнюю минуту на чикагском «бродвее» (Луи забраковал все, что я купила в Эл-Эй). Я остаюсь в мини-платье в сине-белую полоску без бретелек.

Франсина откидывается назад, подпирает спиной дверь, задирает подбородок и сощуривается. Я не знаю, куда смотреть, поэтому смотрю на ее ноги. Я вижу сапоги, бежевые, как ковровое покрытие, с крупными складками на икрах. Мои сапоги ярко-синего цвета, и на этом отличия кончаются.

— Классные сапожки! — восклицаю я.

Наконец что-то общее, слава богу! А я уж было начала чувствовать себя неловко.

— Non, — говорит Франсина. И она явно не про сапожки. — Non! Я совсем не того ожидала, — продолжает Франсина, переводя взгляд на Луи. Она проходит мимо меня к столу. — У меня уже есть девушка, как две капли воды похожая на нее. Ивонн Белламон. Знаете?

Я — нет. Луи вроде бы знает.

— Никакого сравнения! — поспешно отвечает он. — Они совсем разные.

— Вы так полагаете? — спрашивает Франсина тоном, означающим: «Вы ошибаетесь». Она берет телефон. — Оливье, будь любезен, принеси мне композитку Ивонны! Я хочу показать ее этим людям.

«Этим людям»? Я оглядываюсь на Луи. Он ободряюще жмет мне руку.

— Еще лучше. — Франсина вешает трубку.

Молчание. Слева от стола висит доска объявлений, вся в фотографиях и приглашениях. На черной или серебристой плотной бумаге вычурными розовыми буквами написано что-нибудь вроде «Келли и Кельвин Кляйн приглашают Вас на…», «Нью-йоркская премьера фильма «Когда Гарри встретил…» — а над всем этим фотография Франсины, обнимающейся с Кохом, мэром Нью-Йорка.

Открывается дверь. Это не Оливье.

— Voila! Амели, Луи, это Ивонн. Девушки, вы похожи, oui? Oui! Ивонн, стань рядом с Амели!

Я видела Ивонн в каталоге «Нейман Маркус», в журнале «Мадемуазель» — и перед кондиционером. Она красивая, но я уверена, что она со мной согласится: non, мы с Ивонн не так уж похожи. Во-первых, у нее зеленые глаза, да и стрижка другая — длинная и круглая. Ну, мы обе брюнетки, и что с того? Разве в этом городе нам двоим не хватит работы?

— Станьте в профиль, — приказывает Франсина.

Мы становимся лицом друг к другу. Ивонн хихикает.

— Видите? Взгляните на нос и подбородок. Очень похожи!

— А овал лица? — возражает Луи. — У Эмили квадрат. У Ивонн скорее овал.

— Сердечко, — поправляет его Ивонн и снова хихикает. Ей все хихоньки да хаханьки, и почему бы нет? У нее уже есть агент. Может, наступить ей на ногу? Она как раз в босоножках.

— И они одного роста!

Ивонн снова хихикает. Потом зевает и говорит:

— Франсина, можно, я пойду? У меня Марк Гиспард через двадцать минут.

— Alors, Mark? Pour Эль? Alors, vite! Vite![42]

Франсина выталкивает Ивонн из дверей — ласково, как щенка. А потом снова встает перед дверью.

— Видишь мою дилемму, Амели? Вы похожи, правда?

Я вижу, что полные губы Франсины — коллагеновые и что она противная.

Я молчу.

— Что вы! — возражает Луи. — Ивонн — милая девушка, но, Франсина, вы, наверное, шутите. Ее кожа… Вы взгляните на Эмили! У нее крошечные поры. Для крупных планов идеально!

Франсина откидывает голову назад.

— Что ж, покажите…

— Надо было себя рекламировать! А ты и не пыталась!

Мы с Луи выходим из кафетерия с двумя большими порциями холодного кофе. Мой кофе в опасности, потому что я изо всех сил топаю по тротуару.

— А зачем? Ведь ты старался за двоих! — шиплю я.

Я не просто расстроена, а очень расстроена. После обследования кожи мы простояли у Франсины еще десять минут, которые свелись к следующему: она говорила, что у нее уже есть Эмили Вудс, а Луи утверждал, что нет.

— Эм, но почему я говорил один?

— Я что, должна была встать на колени?

Франсина стояла, как охранник, перед собственной дверью, но не выпускала нас. Она щурилась и спорила, спорила, спорила. Наконец у настоящей Эмили Вудс кончилось терпение. Я схватила Луи за руку, сказала, что мы опаздываем на следующее собеседование, и только нас и видели. Какое унижение!

— Именно этого она и хотела, Эм! — кричит Луи. Из дырки в крышке брызгает кофе, едва не запачкав ему рубашку. — Не на колени, нет! Но надо было рекламировать себя, подчеркивать свои достоинства!

— Я не набор кухонных ножей, Луи!

— Я знаю, что ты не…

— Мне она не понравилась! Она крыса!

У меня на глазах выступают слезы.

— Ладно… ладно.

Луи подходит к бетонному забору, за которым скрывается так называемый парк: кучка неряшливо постриженных деревьев среди мусора. Мы с опаской присаживаемся на скамью.

— Ничего, Эм, — успокаивает меня Луи. — У нас назначены и другие собеседования. Пойдем и посмотрим, что получится.

Так мы и делаем. Мы приходим в агентства «Ликуид», «Фэктори» и «Снэп». Хотелось бы рассказать о каждом подробно, но все слились в одно пятно.

Я такого не ожидала. По названиям мне казалось, что каждое агентство уникальное, как кассеты в разных отделах музыкального магазина. «Франсинз», убежище «естественной красоты», должно быть в стиле кантри: веснушчатые девицы с длинными струящимися кудрями в платьях всех оттенков земли. «Ликуид» — ультрамодное агентство в стиле панк: худющие модели с сильно накрашенными глазами. «Снэп» — эклектика в стиле инди: экзотические красотки самых разных цветов и форм.

Все оказалось не так. Да, в «Снэп» есть горстка знаменитостей — точнее, детей знаменитостей, — которые, правда, не добавили им фотогеничности. А так во всех агентствах обнаружились совершенно одинаковые девушки: белые, очень блондинистые, высокие, худые и остролицые. Правда, на дворе 1988 год, и всего два года назад в моде царствовали Ким Алексис и Кристи Бринкли, а визажисты замазывали родинку Синди Кроуфорд. Экзотика тоже стандартна. Даже Айяна, моя любимая дочь африканских джунглей, не экзотична. У нее узкий нос. Тонкие губы. Длинные гладкие волосы. То есть наденьте на нее светлый парик и синие линзы, и получится Келли Эмберг с очень темным загаром.

Похожи не только девушки, но и сами агентства. Ближе к центру, как «Франсинз», офисы маленькие, на полу ковры мягких пастельных тонов. В районе «Утюга»[43] — а дальше от центра агентств не бывает — офисы на верхних этажах или в бывшем производственном помещении, а пол обязательно из шикарной твердой древесины. Мебель и там и там из хрома и черной кожи, как в кафе — красиво, но не слишком, чтобы глаз не отвлекался от главного: стены с фотографиями. Что касается агентов, в каждом агентстве обнаружились Пупа, Франческа и Оливье. Конечно, их возраст и пол могут быть разными, но суть приблизительно та же. Когда я делюсь своими наблюдениями с Луи, он улыбается:

— Просто все агенты хотят быть тебе мамочкой, подружкой или парнем.

— Спасибо, мамочка!

Луи смеется:

— Пожалуйста.

Короче говоря, модели, интерьер и агенты практически одинаковы. Остаются владельцы.

Да, все встречи с владельцами были деловыми, но все равно напоминали свидания — правда, такие, когда парень не таясь смотрит на твои поры, наклоняется, чтобы увидеть твои ноги, и чуть ли не щупает грудь, а ты в это время тщетно пытаешься заглянуть ему в глаза и задать неприличные вопросы вроде: «Каков процент ваших комиссионных?» и «Как вы представляете себе мою карьеру в ближайшие два года?». Хотя, возможно, в Нью-Йорке свидания проходят именно так.

Каждое собеседование не понравилось мне по-своему. Патрик, владелец «Фэктори», готов был взять меня… если я соглашусь на два года уехать в Европу, чтобы составить портфолио. Такое бывает часто, но я уже решила, что не хочу уезжать. Я отказалась. То, что он не стал пожимать нам руки и постоянно протирал все предметы (в том числе мое портфолио) влажными салфетками, помогло мне принять решение.

Мэри, владелица «Снэп», суровая дама в туго зашнурованных сапогах, за голенищами которых вполне мог прятаться кинжал, предложила свои услуги… если я соглашусь на крупную переработку имиджа. «Я вижу… черные как смоль волосы. Я вижу… много кожи и цепей. Нам надо раскрыть в тебе демона!» — заявила она. Не демона, а диву. Я вижу… полный отстой.

Мартин и Жюли из «Ликуид» буквально меня захвалили.

— У тебя классическая красота, которая так современна! Классическая, но не стандартная! Универсальная, — закричал Мартин. — Ты прямо создана для «Вог». У меня три девушки в этом номере — я говорил? Или для «Базар», но только с Пулманом или Дюраном. «Эль»… Ты не формат «Эль», хотя, думаю, Тайен ты бы понравилась. Может, «Гламур», но иногда они совсем бабские, надо тщательно выбирать. «Мадемуазель»…

Звучит заманчиво. Но Мартин то и дело отлучался в уборную и возвращался с сильным насморком, а Жюли постоянно вскакивала и отбегала куда-то в сторону. За обедом они сами не помнили, что заказали. И блюда какие-то странные… Обугленный каджун? А «махимахи» — это вообще что? Выбор из четырех вариантов, а они едят там каждый день. Да, Мартин и Жюли оказались либо просто сумасшедшими, либо наркоманами. От предложения «Ликуид» я отказалась.

Итак, счет 0:4, а матч близится к концу.

— Луи, мне, наверно, пора в гостиницу. Скоро в университет!

— Мы быстро, обещаю. — Луи всматривается в номера домов. — Четыре… двенадцать… двадцать два… Так. Прекрасно, приехали! Отлично! Спасибо. СПАСИБО!

Таксист игнорирует моего агента или заслушался Дебби Гибсон: мы продолжаем ехать по Восемнадцатой под очередной громогласный хит. Высаживают нас лишь посреди следующего квартала, и то когда мы оба закричали что есть мочи и чуть не разбили плексигласовую перегородку.

— Ну и город! — пыхтит Луи, причем уже не в первый раз.

Пока мы идем обратно, Луи рассказывает об агентстве номер пять, «Шик».

— Его не было в твоем списке, — замечаю я.

— Потому что оно только что открылось. К тому же я не знал, согласится ли Байрон с нами увидеться, но я позвонил ему за обедом, он заинтересовался, так что…

Я уворачиваюсь от женщины с черными пакетами с надписью.

— «Барниз» — это что?

— Универмаг вниз по улице.

Ага! Я стараюсь все запомнить.

— А Байрон — это кто?

Луи читает список.

— Владелец агентства «Шик». Несколько лет работал агентом в «Элит». Наполовину самоанец. Гей. Высокий. Красавчик. Бывшая модель.

Я морщусь.

— Не как Франсина, — поспешно добавляет он. — Слушай, я с ним неплохо знаком. Он хороший парень. Ходят слухи, что «Шик» будет принимать только по приглашениям, никаких людей с улицы — все эксклюзивно. Говорят, у них большое будущее.

— Я думала, большое будущее у «НАУ!».

Луи качает головой.

— У «НАУ!» большое настоящее. «Шик» догонит его через год.

Почему тогда Луи хотел, чтобы я подписала контракт с агентством, которое выйдет из моды еще до того, как я закончу первый курс? Я задаю этот вопрос себе, не вслух. Луи так расписывает мне «Шик», что у меня начинается дежа вю. Я вижу вход: ничем не примечательная дверь, втиснутая между кафетерием и копировальным салоном. Шумно вздыхаю и бурчу:

— Ладно! Только давай не задерживаться.

Может, Байрон и вправду высокий и красивый брюнет-полусамоанец, но я этого не замечаю. Все мое внимание поглощает тиара — сооружение из металла и стразов, поблескивающее над массой его темных кудряшек.

— Эмили, забыл сказать, — шепчет Луи, пока странное явление приближается к нам. — Ты не ездила в Лос-Анджелес!

— Что? Почему?

— Просто не ездила, и все…

— Луи! Эмили! Добро пожаловать!

Приветствуя нас в манере «я с Востока, в Нью-Йорке проездом», Байрон складывает ладони и кланяется, трепеща ресницами. Потом нагибается для неизбежного поцелуя в обе щеки. Когда он подносит голову ближе, я замечаю в тиаре хрустальный кулон — не заметить его невозможно, так как хрусталь с размаху попадает мне прямо в глаз.

Ой-й-й! Я сгибаюсь пополам.

— Ах, милочка, прости, прости меня! Мой хрусталь! — разражается восклицаниями Байрон.

Похоже, он искренне удивлен, что подвешенный тяжелый предмет качается. Его попытки утешить меня объятиями опасны. Как только меня выпускают, я отхожу в сторонку, подальше от тиары, и с тоской смотрю на дверь. Заберите меня отсюда…

Мы пересекаем длинный просторный офис — именно что просторный. Люстр нет, только голые лампочки. И ковра нет, вместо него деревянный пол, покрытый пятнами и грязью. Все предметы мебели — два стола и шесть складных стульев. На стене висят четыре фотографии девушек, причем ни одной с обложки. Мы вскоре знакомимся с агентами: Джон, бледная личность средних лет в рубашке с «огурцами» и восьмиугольных очках, и Джастина, низенькая полная дама с кончиками волос, выкрашенными в зеленый, и усталой походкой дальнобойщика.

Заберите меня отсюда…

Мы доходим до секции для посетителей, и я сажусь в кресло.

— Ты как? — одними губами спрашивает Луи.

Я хмурюсь.

— Хочешь чего-нибудь, Эмили? — спрашивает Байрон.

Чего, например? Тут пусто и голо.

— Нет, спасибо.

Байрон садится рядом со мной и кладет руки на стол, расправив ладони. У него длинные и ровные пальцы, унизанные кольцами-«хамелеонами», мода на которые отошла еще в семидесятых. Как выяснилось потом, Байрон называет их «кристаллами чувствительности».

На нем черная туника с развевающимися рукавами. Кожа цвета карамели, глаза — бархатные, темно-карие. Длинные ресницы, широкие брови, волнистые волосы, пухлые губы и широкий подбородок. Красивый? Да, но самая лучшая его черта — голос. Речь Байрона не звучит, а течет. Слова льются — гладкие, насыщенные, топленые. Как разогретое сливочное масло. Или шоколад.

— Дорогие мои, я знаю, у вас был нелегкий день, — увещевает нас он, — поэтому перейду сразу к делу. Я знаю, «Шик» пока не производит впечатления. У нас мало девушек. Готов поспорить, вы уже недоумеваете, зачем пришли.

Совершенно верно!

— Если позволите, я назову несколько причин. Я десять лет работал моделью, в основном здесь и в Милане. Потом работал агентом в «Элит» — сначала в мужском отделе, потом с девушками. Говорите об «Элит» что хотите, но Джон Касабланкас действительно произвел в модельном бизнесе революцию. До него агентства были обычными модельными курсами, а вы, модели — девчонками, которые зарабатывали себе на карманные расходы. Теперь вы заключаете контракты с профессионалами, и речь идет о серьезных деньгах. Я вижу это — я вижу разницу. Я понимаю, как увеличить вашу ценность до максимума, как вас продавать по-настоящему. Это у меня в крови.

Я подаюсь вперед. Совсем недавно я читала биографическую статью о Джоне Касабланкасе в журнале «Нью-Йорк», которую маме переслала какая-то добрая подруга из женского приюта. В этой статье сорокапятилетний агент говорил о своих отношениях с шестнадцатилетней Стефани Сеймур выражениями вроде «Она дает мне силы» и «Передо мной открылись новые двери». Мама еще заявила: «Если хоть одним глазком глянешь на этого типа, отправлю тебя учиться в местный колледж». Байрон продолжает мурлыкать:

— С другой стороны, я никогда не забуду, что значит быть моделью и ходить на кастинг за кастингом, где рассматривают каждую страничку твоего портфолио и заглядывают в каждую пору, а ты терпишь и думаешь, стоит ли оно того. Я помню и то, что даже когда оно того стоит, страхи не исчезают, появляются новые. Начинаешь задумываться, правильно ли ведут твои дела, хорошо ли тебя рекламируют, получаешь ли ты достаточно денег за недолгий отпущенный природой срок.

Я отношусь к своим моделям, как тренер — к профессиональным спортсменам. Не спортивный агент, нет, тренер. Потому что мы с тобой, Эмили, в одной команде — во всяком случае, я на это надеюсь… — Байрон впивается пальцами в стол и пристально смотрит мне в глаза. — Эмили Вудс, мне не нужно смотреть ваши фотографии, чтобы сказать: я хочу вас представлять. Я чую это нутром. И я вам обещаю: если вы дадите мне эту возможность, я посвящу все время и силы продвижению вашей карьеры. Я буду вашим партнером на каждом этапе пути, от переделки портфолио до заключения первого контракта. И только так — только так выиграем мы оба. — Он безмятежно улыбается, складывает ладони и склоняет голову. — Так как? Мы на одной волне?

Я несколько раз моргаю, потом выпрямляюсь. Йоговские штучки Байрона меня очень раздражают, а значит, мы не совсем на одной волне. И все же он говорит разумно — да что там, просто здорово! Впервые с тех пор как мы приехали в Нью-Йорк, я широко улыбаюсь. Мне нравится то, что предлагает Байрон. Мне нравится Байрон.

Через несколько минут, когда Байрон просматривает мое портфолио, мы уже как будто договорились. Он спрашивает меня про университет совершенно по-приятельски.

— У меня сегодня первая встреча с ребятами, — небрежно бросаю я.

— Ну, я бы очень хотел сводить вас с Луи на ужин.

— Не могу, встреча довольно рано. Кстати…

Я копаюсь в своем захламленном рюкзаке в поисках клочка бумаги с объявлением, и на стол выпадают самые разные предметы: ежедневник, фотоаппарат, подставка под стакан из нового «Хард-рок кафе» в Чикаго, минералка, футляр для солнечных очков…

— А очки ничего! — говорит Байрон, открыв футляр.

Не могу устоять.

— Мне их подарила Лейла Роддис!

Очки падают на стол.

Байрон вскакивает и возмущенно тыкает пальцем в Луи.

— Попробуй только сказать, что возил ее к Марку Голду! — визжит он.

— Ей нужен был агент на Западном побережье, Байрон. Ничего личного, — ровным голосом отвечает Луи, хотя я замечаю, что он заливается краской до самой шеи.

Это замечаю не только я.

— Врешь! — Байрон переступает с ноги на ногу. Хрустальный кулон качается взад-вперед, взад-вперед. — И не говори мне, что она искала клиентов в Эл-Эй! В Эл-Эй нет клиентов — вся индустрия моды здесь! Какого хрена ты послал ее к этому озабоченному унюханному гетерокобелю?

Хм, раз пошла такая пьянка, я тоже не против услышать ответ.

— Спокойствие! — Луи обращается к нам обоим.

— Нет, это ты успокойся! Подумать только! Я уже несколько месяцев звоню тебе насчет Эмили…

Месяцев?!

— …а ты меня накалываешь, ты… проститутка!

— Не смей называть меня проституткой! — кричит Луи и тоже вскакивает. — Ты просто злишься, что этот «озабоченный унюханный гетерокобель» представляет Лейлу! Ты ее упустил, а он подобрал… Забудь, твой поезд давно ушел!

Ого. Две пары рук уперлись в боки.

— Э-э… Давайте не будем переходить на личности! Мы ведь не хотим, чтобы ситуация вышла из-под контроля, правда? — мямлю я.

Неужели я и вправду думаю, что могу их успокоить? Две пары глаз поворачиваются ко мне.

— Главное, что я уже здесь…

Главное то, что они вот-вот начнут выцарапывать друг другу глаза.

— И вообще, у меня не сложилось с Марком, он показался мне… — Каким? Каким? — Грубым, — заканчиваю я и жестом отметаю не только Марка, но и всех мужчин, имеющих наглость оставаться гетеросексуальными.

Байрон закусывает губу и угрюмо смотрит на свои «кристаллы чувствительности», которые теперь горят грязно-оранжевым.

— …Я приехала на Восточное побережье, и мне нужен агент именно здесь. И я обожаю Нью-Йорк!

Я не сомневаюсь: последняя фраза должна сотворить чудо.

Несколько секунд оба молчат. Потом Байрон медленно, дрожащим от гнева голосом произносит:

— Ты ведь знаешь, что дело совсем не в Лейле, а в твоей доле.

— Неправда! — кричит Луи.

— Правда. И знаешь что? Тебе причитается пять.

— Семь!

— Пять.

— Се…

Я поднимаю руки и пронзительно кричу:

— СТОП! Байрон, извини! — Я беру Луи за плечо и тащу его по офису, пока мы не натыкаемся на огромное окно. — Что, черт побери, за дела? Пять чего?

Луи прижимается к стеклу лбом и ладонью. Если какой-нибудь пешеход посмотрит на шестой этаж, точно подумает, что человек собрался прыгать.

— Не пять, а семь, — он шмыгает носом.

— Семь чего?

— Доля первого агента. Мне причитается семь процентов от прибыли агентства, а не пять. Просто Байрон — жадный ублюдок! — Луи стискивает мою руку. — Пошли, Эм! Зря я тебя сюда привел, к этому… этому козлу! — Он бросает сердитый взгляд на Байрона, который уже преспокойно разговаривает по телефону.

Стоп…

— Луи, ты торгуешься о своей доле?

— Конечно, — отвечает он.

Конечно! Неудивительно, что он отказался от Висконсина… Какая же я идиотка!

— А как насчет моей доли?

— Эмили… — Луи снова шмыгает. Материнские инстинкты берут верх, и он снимает с моего воротника волос. — Я тебе уже говорил. Это твердая такса! Не подлежит обсуждению. Восемьдесят процентов дневной выручки.

Не подлежит обсуждению. Ага… Совсем как его доля. Я прокручиваю в голове события дня с учетом новой информации. На что это повлияло? На выбор тех, с кем мы виделись? Или в каком они шли порядке? Или как долго мы там сидели?

Как долго…

— Луи, кто еще пообещал тебе семь?

Луи снова упирается лбом в стекло. Я сжимаю его плечо.

— Луи, говори! Марк Голд и кто еще?

— Никто. Ну, Франсина сказала, что даст семь, но… — Он отстраняется. — Знаешь, думаю, «Шик» тебе все-таки не подходит. Давай отсюда уйдем. Заберем сумки. Заселимся в гостиницу. А завтра пойдем в «Форд», в «Элит» — куда захотим.

Агентство «Элит»! Чтобы мама оторвала мне руку или ногу. А бутиковые агентства нестандартные, более эксклюзивные, в них более выгодное соотношение моделей и агентов, а значит, они больше подходят для студентки… Во всяком случае, так сказал Луи. А еще он говорил, что едет со мной «чтобы выразить благодарность». Так кто его знает, где правда? Ему нельзя доверять. Он обманщик!

— Ты дерьмо! — ору я.

Луи охает:

— Печенюшка!

Я уворачиваюсь от его протянутой руки и начинаю гневно ходить взад-вперед, стиснув зубы и сжав кулаки. В этом деле все думают о своей собственной выгоде. ВСЕ! Разве не это мне говорила Лаура? И Айяна? Мне уже дали урок, но я его плохо усвоила. Обойдемся без новых уроков! Я буду твердой как сталь. Я БУДУ СТЕРВОЙ!

Да, я стерва! Внезапно я понимаю, что надо делать. Встаю как вкопанная. Сжимаю спинку складного стула. Потом улыбаюсь.

— Ты прав, Луи! Пора сваливать!

Луи выглядит так, словно его простил сам мэр города.

— Прекрасно! — восклицает он и даже слегка подпрыгивает. — Я хочу выпить, а потом принять душ, именно в этом порядке. Потом обед, может, французская кухня. А еще на Принс-стрит есть замечательное…

— Ах! — Я прижимаю руку к груди и деланно хихикаю: глупенький Луи! — Я ведь не с тобой иду!

Его улыбка исчезает.

— Не со мной? Почему?

— Ну, во-первых, у меня… — Я беру приглашение на университетскую вечеринку и отдаю его Луи. Тот разглаживает бумагу на оконном стекле.

Потерялся в толпе?

Приходи на вечер для первокурсников в Кармен-холле! Можно знакомиться со всеми по очереди!

Сбор в 5–7 вечера во дворе Кармен-холла!

— И… О, боже мой! — Движением, отрепетированным еще на фотосессиях в Милуоки, я поднимаю руку и всматриваюсь в циферблат. — Вы посмотрите, который час! Уже пять, а мне еще топать и топать! Пока!

Я сгребаю в рюкзак все свое имущество: ежедневник, фотоаппарат…

Луи подступает ко мне:

— Но мы даже не нашли тебе агента!

Подставка под стакан, минералка…

— Ничего! — весело откликаюсь я. — Потом найду!

— П-п-потом?

— Потом. — Я беру футляр от очков, кладу их туда и со щелчком закрываю. — И вообще, что за спешка? Я теперь живу здесь. Ты дал мне список всех лучших агентств, спасибо. Так что я знаю, куда пойти.

Я закрываю рюкзак, просовываю руки в лямки и повожу плечами, чтобы расположить рюкзак ровнее.

— Но…

— Пока, Луи! — Я целую его в обе щеки, отворачиваюсь. — Ой! — и снова поворачиваюсь. — Это я заберу! — Выхватываю у него приглашение. — Удачного полета!

— Эмили!

Я направляюсь к двери. Шаг, второй…

Байрон бросает трубку и отбегает от стола.

— Эмили! Луи! Что происходит? Куда она собралась?

— Я вам уже говорила, у меня встреча!

Три, четыре, пять…

— Что?! — кричит он.

— Встреча! В универе! — Шесть, семь, восемь… — Рада была познакомиться, Байрон! Как-нибудь позвоню — пока!

Девять, десять. Оборачиваясь и делая им «ручкой», я вижу, что Байрон с Луи стоят посреди офиса рядышком, выпучив глаза и раскрыв рты — что мне и требовалось.

Я касаюсь пальцем щеки.

— Ну-у… это если Байрон не согласится на пятнадцать процентов.

— Пятнадцать процентов? Не могу! — взвизгивает он. — Я начинающее агентство!

— А я студентка. Мне за учебу платить.

— Но… — Байрон вытягивает руку в сторону Луи. — Он хочет семь!

Я пожимаю плечами.

— Что ж, значит, мы не договоримся! — И снова разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов. Одиннадцать, двенадцать, тринадцать… — Счастливо, Байрон. Успехов в работе!

Я уже у двери. Поворачиваю ручку и распахиваю дверь. Меня чуть не сбивает с ног порыв некондиционированного воздуха.

— Восемнадцать! — кричит мне вслед Байрон.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох.

— Нетушки, пятнадцать! Пока-пока!

Я закрываю за собой дверь, иду вперед, нажимаю кнопку лифта и начинаю напевать себе под нос «Холл энд Оутс».

— She's a bitch girl…[44]

Звякает опускающийся по шахте лифт.

— …And she’s going too far…[45]

Все.

О боже! Слишком далеко! Я слишком далеко зашла. Лифт звякает громче. Кнопка загорается зеленым. Лифт содрогается и замирает. Медленно, со стоном, открывается дверь. В тесной каморке стоит курьер; из его наушников доносится звон.

Он вытаскивает из одного уха наушник.

— Едете?

— Э-э…

— Э-э «да» или э-э «нет»?

Я зашла слишком далеко! Дверь начинает закрываться. Я подставляю ногу. Лифт открывается. Я захожу.

— Черт! — кричу я и барабаню кулаком по стенке. — Черт, черт, черт!

— Вниз, девушка.

Наушник возвращается на место. Я слышу Трейси Чепмен, а потом (я почти нажала на кнопку закрытия дверей и стараюсь проглотить застрявший в горле комок) — Байрона:

— Пятнадцать процентов, через год обсуждаем заново, и это мое последнее слово!

Йес-с! Я ухмыляюсь и поднимаю кулак. Курьер подставляет ладонь. Я ударяю его по ладони и выхожу из лифта.

— Ладно, Байрон! — спокойно заявляю я. — Говори, где подписать.

Глава 8

ВСЕМ ПРИВЕТ, Я ДУРОЧКА

Я выбегаю из агентства и высоко подпрыгиваю. Получилось! У меня есть агент в Нью-Йорке, где моделям ужасно трудно пробиться!

Во всяком случае так говорил Луи. Снова кольнуло: как он мог?! Точнее, как я могла?! Я и не думала, что Луи за меня заплатят. Разве не идиотка? Вообразила, что он — этакая фея, которая бесплатно доставляет телегеничных девушек достойным агентам. Но я ему показала, где раки зимуют! Сама выбрала агента и сбила проценты!

От радости я, наверное, перестала смотреть, куда иду, потому что меня отбрасывает к — ой! — мужчине с толстым портфелем и в рубашке с короткими рукавами, от него — простите! — к человеку, который поит таксу водой из бутылочки, а потом — извините! — я налетаю на девушек, которые везут выставочный стенд на колесиках. Все, хватит! Я в университет опаздываю.

Выхожу на пересечение Восемнадцатой улицы и Шестой авеню. Заметив такси с горящим знаком на крыше — по словам Луи, это значит, оно свободно, — я поднимаю руку.

Фр-р-р!

Ла-а-адно. Слава богу, вон едет второе.

Фр-р-р!

— Такси-и-и!

Ловко юркнув в просвет между мусоркой и зеленым автофургоном, какая-то женщина ухитряется проголосовать, хотя в руках у нее два пакета с продуктами, сумка, желтый детский рюкзачок и ребенок. Такси на дальней правой полосе пересекает две полосы по диагонали и с визгом тормозит в паре дюймов от ее туфли. Женщина рывком открывает дверь и уезжает.

Хм-м-м, понятно, стоять ближе, кричать громче. По ее примеру, я выхожу прямо на дорогу. Ой, мамочка! Тут машины. Поднимаю руку, растопыриваю пальцы и издаю свой первый боевой клич в Манхэттене:

— Такси-и-и-и-ик!

От сильнейшего удара по ягодицам меня выносит вперед, и — шлеп! — я налетаю на зеленый фургон, прижавшись ладонью и щекой к капоту, как очень большая и несчастная игрушка на веревочке.

Кто-то на меня кричит.

— Очень плёхой! Ты очень плёхой!

Уффф! Я поворачиваю голову и сталкиваюсь нос к носу с сердитым китайцем.

— Ты стать перед я. Я ты ударить! — кричит он, хотя стоит и так близко. — Ты очень плёхой!

— Извините… Простите… — запинаюсь я.

Откуда он взялся? Как я могла его не заметить? Я пытаюсь встать, но не могу сдвинуться с места. То, что меня ударило, никуда не делось. Я опускаю голову и вижу у себя между ног велосипедную шину и груду искореженного металла. По всей дороге разбросаны дымящиеся куски мяса. По бедру скользит что-то бурое и вязкое.

— Очень плёхой! — твердит китаец.

— Господи Иисусе! Да что это ты вытворяешь? — пронзительно кричит какая-то женщина.

До чего трогательно людское неравнодушие! Правда. Я соскальзываю с фургона, стараясь не задеть велосипед и лужи соуса, и кое-как выхожу на тротуар. Уже столпились зеваки, включая женщину с химической завивкой. Женщина размахивает большой сумкой с логотипом какого-то магазина и кричит. Теперь я вижу, что на китайца.

— Ты не туда ехал! А теперь девушка вся в курице генерала Цо!

Курица? Откуда она знает, что это курица? И кто, вообще, этот генерал Цо? Все до ужаса непонятно. Наконец разносчик отворачивается и тащит свой искореженный велосипед по тротуару. Мне очень не по себе. Может, он и ехал неправильно, но я должна была его заметить.

— Простите! — кричу я еще раз. — Мне очень жаль!

Он хмуро оборачивается.

— Ты очень плёхой!

После этого инцидента такси ловится без всяких проблем.

Я захлопываю дверцу. Мы живо отъезжаем от тротуара, окончательно испортив колесами чей-то обед, и направляемся в университет.

Колумбийский университет я выбрала по двум главным причинам: он в Лиге Плюща[46] и в Нью-Йорке. Вообще я немного кривлю душой: я ведь уже проговорилась, что подавала документы в Гарвард и в Университет Брауна, но меня не приняли. Так что выбор зависел от приемных комиссий не меньше, чем от меня самой. Самое смешное, когда я получила эти тощие конверты, мне было уже все равно. Даже полегчало. В Новой Англии будто знали, что мне туда не надо, что там слишком холодно, что это слишком далеко, что в моей судьбе все должно быть большим и ярким.

И теперь я здесь. В Колумбийском. Первый курс 1992 года насчитывает чуть больше тысячи человек. Я выхожу из такси на перекрестке Сто двенадцатой и Бродвея, и кажется, что они повсюду. Студенты с сумками книг и кусками пиццы. Студенты с ящиками молока, матрасами и галогеновыми лампами. Студенты…

— Простите, вы не выйдете из кадра?

…которых фотографируют, обнимают, которые плачут и машут родителям. Студенты в футболках, где изображено все, что угодно, от эмблемы «Гринписа» до поло-пони, и в обрезанных джинсах или слаксах.

Черт!

Я украдкой бросаю взгляд на свое отражение в окне полуразгруженного «олдсмобиля» и убеждаюсь, что дело плохо. Прическа как для диско-клуба, с шести утра благодаря тщательному начесу и четверти баллона лака почти не растрепалась. Огромные синие кольца со стразами, которые несколько часов назад привели в такой восторг Пупу, тоже никуда не делись. Как и мой макияж, включая контур для губ и блеск, от которого губы кажутся полными и пухлыми. Белый льняной блейзер, покрывшийся бурыми пятнами, был снят еще в такси, и я осталась в полосатом миниплатье без бретелек. А еще на мне синие сапоги с наборными каблуками.

Короче, злая близняшка Барби.

Черт! Сердце бешено колотился. В желудке все свело. Опять я не такая, как все! Не Сыворотка, так Пижонка. И чем я думала? Ну ее, эту пунктуальность! Я так и так опаздывала! И почему я не заехала в гостиницу за сумкой? Почему? Почему?!

Черт! Черт! Черт! Я бегу в кампус, замечая по пути девушку в джинсовых шортах с бахромой и футболке с надписью «Дукакис-88». Она приклеивает на столб, и так лохматый от афиш, плакат о том, что этот кандидат от демократов собирается посетить Нью-Йорк. Я все придумываю, или она все-таки смотрит на меня и посмеивается?

Улыбнулась! Точно. Я смотрю на часы. Все началось сорок пять минут назад и продлится только два часа, а значит, ехать за пятьдесят кварталов туда и обратно… бессмысленно.

Парень в футболке с Бартом Симпсоном покосился на мои ноги. Девушка в «варенке» меряет взглядом мои синие сапоги. Мой пульс учащается. Так, Эмили, спокойно. Спокойно. Это не проблема, а всего лишь платье. Сейчас возьму ключ и пойду в свою комнату. Я уже отослала какие-то вещи, может, коробки уже прибыли… или приехала соседка по комнате… или я смогу одолжить футболку у кого-то на этаже. Все будет в порядке. Честно!

Я тайком пробираюсь под плакат, иду по стрелочкам к большому белому навесу и становлюсь в очередь первокурсников, чьи фамилии начинаются с «М-Z». Еще пять минут, и я оказываюсь перед некоей Кэт. У нее на столе несколько стопок бумаги, чуть поодаль — пластмассовая картотека.

— Привет, я…

Кэт приставляет палец к губам и жестом указывает на щели в полотнище. Я ничего не вижу, потому что там толпится народ. Только слышу треск микрофона, который даже отсюда действует на нервы. Кто-то нарочито веселым баритоном ведущего говорит: «Так, какой у нас следующий номер?»

— Фамилия? — театральным шепотом спрашивает Кэт. На ее футболке белыми расплывчатыми буквами написано: «Почетная ученица Шервудской школы».

— Вудс. Эмили Вудс.

Кэт вздергивает руку: я говорю слишком громко.

— Десять-пятнадцать «С», — бормочет она, отработанным движением зачеркивая мою фамилию. Потом вместе со стулом отъезжает к картотеке.

— Спасибо, Келли из Пукипси!

Раздаются аплодисменты. Я вытягиваю шею.

— Странно, — бормочет Кэт.

Я резко поворачиваюсь к ней. Только сюрпризов мне сейчас не хватало.

— Что случилось?

— Нет ключа, — говорит Кэт.

— Нет?!

— Ш-ш!

Коричневый конверт с пометкой «1015» перевернут.

Кэт хорошенько его трясет. Ну-ну…

— Так, посмотрим, — бормочет она, рассматривая конверт. — 1015 «А» — Серена Бешемель, есть; 1015 «В» — Мохини Сингх, есть. Хм-м-м… Может, было всего два ключа? Может, я случайно отдала твой одной из них? Не знаю. Короче, — заканчивает она радостным тоном, — попросись к кому-нибудь из них переночевать. А завтра просто покажешь студенческую карточку охраннику, и тебе выдадут дубликат.

О, нет! Нет, нет…

— Кэт, мне правда очень нужно в свою комнату, — говорю я голосом, определенно не похожим на шепот. — Это жизненно важно!

Кэт отодвигает стул назад.

— Нужно — значит нужно. Торжественное знакомство уже скоро закончится…

— Когда?

— Вот, Донна тебе поможет. — Кэт прижимает ладони к столу. — Эй! Донна! Донна! Это Эмили Вудс, десять-пятнадцать «С».

Девушка, которая стоит у края палатки, приставляет ладонь к уху: что?

— Это Эмили Вудс.

Что?!

Я подхожу к Донне и называюсь. Она медленно просматривает список. Мы выходим из палатки, и я наконец вижу, что происходит. Не меньше двухсот студентов столпились на маленьком дворе и смотрят на парня с микрофоном на ступенях Кармен-холла.

— Ну-ка, похлопаем великолепной четверке из номера четыреста восемнадцать — Брэду, Хуану, Анируддхе и Рэнди! — напевает он.

Раздаются жидкие хлопки.

— Разве Джед не прелесть? Он ди-джей на нашей радиостанции, — восхищенно шепчет Донна. — А, десять-пятнадцать? Вот блин! Твоя комната уже была.

— Блин, — повторяю я. Прекрасно. — Слушай, я очень хочу скорее в свою комнату.

Донна находит чистый бэдж и пишет очень большими буквами: «ЭМИЛИ В.».

— Садись! — Она прикрепляет бэджик к моему платью. — Через минуту пойдешь.

— Правда?

— Обещаю.

Я готова ее обнять.

— Садись сюда, и я скажу, когда. Донна указывает пальцем на свободное место на газоне. Не то чтобы в задних рядах — но хоть что-то. Я пробираюсь туда мимо студентов в джинсах и футболках, под подозрительными взглядами. Сажусь на землю и облегченно вздыхаю. Все будет в порядке!

Аплодисменты.

— Спасибо, Анируддха! — говорит Джед. — Ну, ребята! Знакомство состоялось, теперь надо его как следует закрепить. У нас есть бутерброды, содовая, за микрофоном наши собственные «Би Джис», и только не говорите маме, но студенческое общество «Сигма ню» поставило нам бочку…

— Стойте!

Донна поднимает руку и машет планшетом, как флагом.

— Еще одна!

Нет!..

Джед поднимает руки.

— Подождите, ребята, у нас еще одна!

Толпа разражается стонами, а потом начинает скандировать:

— Боч-ку! Боч-ку! Боч-ку! Боч…

— Эмили Вудс! — кричит Донна. — Из десять-пятнадцать!

Нет… Это все происходит не со мной.

— Боч-ку! Боч-ку! Боч-ку! Боч…

— Ну же, потише! Эмили Вудс, ты где, наша опоздавшая?

— Здесь, здесь! — кричит Донна.

Видели, как в кино все иногда становится расплывчатым и замедленным? И слышны только свист и пара невнятных слов, будто их произнес Джабба Хат? Увы, сейчас такого не происходит. Все четко и ясно. Каждая идиотская шуточка Джеда, каждый взгляд двухсот человек, которые уже меня недолюбливают: быстрее бы выпить. Донна наклоняется, чтобы помочь мне встать.

Когда пальцы Донны смыкаются на моем запястье и тянут меня вверх, я запинаюсь о лямку рюкзака. Падаю лицом вперед, а платье задирается и открывает трусы на обозрение всех первокурсников, что позади.

— Эй, сегодня вторник!

— Поверните ее передом!

О боже! О боже! Я заливаюсь краской и одергиваю подол. Я одевалась целую вечность назад. Что у меня под платьем? О боже… Кажется, трусы-«недельки», шуточный подарок от Кристины. Да?

— Слава богу, уже пятница! — вопит кто-то.

Угу.

— Пят-ни-ца! Пят-ни-ца!

Дайте мне спокойно умереть.

— Тише там, народ! Иди сюда, Эмили из десять-пятнадцать! — громко кричит Джед.

Он впихивает микрофон в мои трясущиеся руки.

— Я Эмили Вудс. Я из…

— Оклахомы! — кричит девушка с полувыбритой головой. Кто-то хихикает и хлопает.

— …Висконсина.

Я отхожу в сторону.

— Куда! — Джед рывком возвращает меня на место. — Не так быстро, милочка! Нам нужно узнать что-то личное — чем ты занималась этим летом?

Я моргаю и смотрю на море лиц. Вряд ли сейчас уместно говорить о любвеобильных агентах из Эл-Эй, диетах или съемках на каблуках-стилетах.

— Э… это связано с модой, — наконец выговариваю я.

— Мода? Ну, тогда понятно, откуда такие сапоги! Спасибо, Эмили! А теперь миг, которого вы так долго ждали…

Все со всех ног бросаются праздновать. Я остаюсь на месте. Идеально! Снова-здорово. Школьный изгой. Шанса второй раз произвести первое впечатление точно не будет. Я запускаю руку в рюкзак, вытаскиваю минералку и залпом пью.

— Тебе явно нужно что-то покрепче, — тянет сладенький голосок.

Я отнимаю ото рта бутылку, и губы сами складываются в изумленное «о»: передо мной платиновая блондинка шести футов ростом и под двести фунтов весом. На вороте цвета фуксии смело сияет мандариновый шелковый шарфик; корни волос черные. Розовые босоножки украшают красные, зеленые и синие стразы. По сравнению с ее макияжем мой — легкий намек; а духами «Беверли-Хиллс» от Джорджо она облилась в таком количестве, что хватит на весь Беверли-Хиллс.

— Джордан, — представляется она, протягивая мне бутылочку виски «Дикая индейка». — Девять-семнадцать «С». Этажом ниже.

— Эмили. Десять-пятнадцать «С», — говорю я.

— Да, слышала.

Я беру бутылку.

— Я еще не была у себя, — говорю я, скручивая пробку. — Сейчас прямо пойду. — И больше не выйду.

Я делаю долгий глоток, а потом широким жестом обвожу экспонат номер один — себя.

Джордан фыркает:

— Что, из-за того, что сказала эта мисс панк-рокер? Да ладно! Людям с выбритой головой не стоит критиковать одежду других. А я так думаю, ты выглядишь отлично!

— Спасибо, — говорю я.

Конечно, не стоит доверять похвалам девушки, которая выглядит как коробка леденцов. И все-таки приятно, что хоть кто-то на моей стороне.

— И вообще, ты уже и так засветилась, — добавляет она. — Какой смысл теперь переодеваться?

Мои губы снова складываются в букву «о». Я смеюсь. И она тоже.

— Так, значит, девять-семнадцать «С»?

— Ага. Не забудь, Эмили-Эмма Ли. — Джордан улыбается. — Возможно, других подруг у тебя и не будет.

Собрание блока

Среда 17.00

Не опаздывать!!!

— Чудно, девчата! — Серена переводит глаза с желтого блокнота на Мохини и на меня, задерживаясь каждый раз ровно на полторы секунды. — Молодцы, что пришли!

— Это и наш блок, — замечает Мохини.

— Кончается первая неделя, — невозмутимо продолжает Серена. — Пока дело не затянулось, я хотела бы обсудить с вами вопрос декора. У нас образуется некая эклектика.

В ходе предыдущих обсуждений выяснилось, что, хотя обе моих соседки учились на отлично, а в школе им даже доверили произнести прощальную речь, президентом курса стала Серена, а значит, она организатор от природы. Мы все смотрим на ее вклад в общую меблировку: пара парчовых стульев «золото на голубом», будто прямо из Версаля. Правда, как мы вскоре узнаем, они просто с их дачи в Саутгемптоне, Лонг-Айленд, потому что не понравились декоратору ее матери. Конкуренцию стульям составляют два зеленых «бобовых пуфа» из дома Мохини. Мой вклад? Ноль. В самолет взять ничего нельзя, а отправлять по почте слишком дорого.

— Итак, французские стулья или бобовые пуфы, — бормочет Серена.

И этим все сказано. В отличие от некоторых соседок, которые бродят по студенческому городку, сбившись в кучки — еще бы в одинаковые цвета нарядились, — наша троица держится друг к дружке не ближе, чем углы треугольника.

Начнем с девушки из 1015 «В», Мохини Сингх. Мохини с мыса Канаверал. Ее отец начал работать на НАСА вскоре после того, как закончил Пенджабский университет в «солидном» возрасте, в шестнадцать лет. Как говорится, яблоко от яблони. Не прошло и нескольких часов после приезда, как книжную полку Мохини завалило развлекательное чтиво вроде «О принципах рычага», «Термодинамика сегодня», а также моя любимая книга: «Просто о частных производных».

— Они действительно простые! — заверила меня Мохини, когда я возмутилась заголовком этой книги, потому что Мохини просидела над ней до полчетвертого утра с шахтерским фонарем на голове. — Частные производные — это всего-навсего производные функции с одной переменной константой. Могут очень пригодиться в n-мерном исчислении.

Понятно.

На противоположном полюсе — Серена Бешемель или Пикси, как ее называют (причем я уже устала их слушать) подружки по частной школе Гротон. Пикси — наверное, потому что у нее и размеры, и темперамент как у этих злобных феечек. Точно не знаю — я почти никогда ее не вижу. Всю неделю она вихрем залетала к себе, меняла одни дизайнерские туфли на другие и вихрем уносилась прочь. Еще она с Манхэттена.

— Итак… — Серена заправляет за ухо короткую прядь иссиня-черных волос, чтобы видеть наши глаза. — Давайте выберем что-то одно, верно?

— Мне нравятся пуфы, — говорит Мохини и демонстративно плюхается на один из них.

По лбу Серены пробегает едва заметная волна.

— Да? Очень жаль. Стулья занимают меньше места и гораздо лучше поддерживают поясничный отдел позвоночника.

Я провожу рукой по дереву.

— Они красивые…

— Правда? Узор сделан как на «обюссоне» из утренней комнаты моей матери. Я хотела и его привезти, но Альберто…

Раздается оглушительный стук в дверь. Серена собирается с духом — несомненно, еще одна подружка со школьных времен очень хочет обсудить, насколько лучше было в эти самые времена, — и открывает дверь.

Голос хриплый. Мужской.

— Здесь живет Эмили?

— Э-э…

За озадаченной Сереной появляются головы: не один парень, а четверо. Все тянут шеи, пытаясь заглянуть внутрь.

Я подхожу к двери.

— Я Эмили.

— Кевин, — говорит главный. — Как дела?

— Хорошо, — отвечаю я, хотя, вообще-то, ничего не понимаю. Я смотрю мимо Кевина и остальных и вижу, что парней гораздо больше — гораздо, гораздо больше. Они даже не умещаются в пролете и на лестнице.

Кевин протягивает мне мясистую лапу.

— Я друг твоего брата Томми. Мы познакомились этим летом в футбольном лагере. Я блокировщик защиты в университетской команде.

— Здорово, — осторожно говорю я. Непонятно… Ему что, надо было для этого тащить с собой всех игроков защиты?

— Слушай, Эмили, — Кевин вставляет ногу в дверь. — Томми говорил, ты модель.

Пауза. После памятного вечера знакомств я упаковала свои дизайнерские шмотки подальше и съездила в «Гэпр» и «Бенеттон». Я перестала краситься и теперь завязываю волосы в хвост. Если меня начинают расспрашивать о моей работе, связанной с модой, я говорю, что я «на практике». Короче говоря, я изо всех сил стараюсь восстановить свою репутацию — насколько это возможно для девушки, которую прозвали по надписи на трусиках. Я убедила себя, что модельный бизнес будет моей маленькой постыдной тайной.

Я ошибалась.

— Это правда? — не отстает Кевин.

Я киваю. Кевин замечает это не сразу, потому что активно раздевает меня глазами, словно надеется найти под одеждой что-то достойное номера «Спортс иллюстрейтед», посвященного купальникам.

— Круто! — наконец говорит он, а потом добавляет: — А можно посмотреть твое портфолио?

Портфолио?!

— У меня оно не с собой, — вру я.

— Ну, любые модельные фотографии.

— У меня нет.

— Ни одной?

— Не-а.

— Даже поляроидной?

— Не-а.

— Даже композитки?

Композитки?! О боже! Что Томми им не рассказал?

— Нет.

— Ну, тогда… может, в следующий раз?

Я уверена, какая-нибудь великая красавица вроде Джеки Онассис или Грейс Келли сумела бы отказать футбольной команде легко, игриво, чтобы те ушли, покачивая головами и приговаривая: «Ах, что за чертовка эта Эмили!». На матчах болельщиками были бы они, а не я — они бы кричали и махали, а я улыбалась бы им в ответ со специально отведенного мне места.

Только я не такая.

— Вряд ли! — говорю я и сильно хлопаю дверью, словно ставлю еще один восклицательный знак.

Тишину нарушает Серена.

— Так ты модель?

— То есть, манекенщица? — уточняет Мохини.

Я лепечу что-то о футболе, о том, что команда, которая проиграла подряд сорок четыре матча, должна думать о своей репутации, а не о моем портфолио, об игроках из Колумбийского, об их травмированном примыкающем, как они слабо дают пасы и так далее — все, чем дразнил меня Томми, когда я собралась сюда поступать. Но чем больше я говорю о футболе, тем больше соседки хотят поговорить о моей работе. Наконец я сдаюсь.

— Так ты фотомодель или манекенщица? — спрашивает Серена.

— И то, и то. По крайней мере, хотелось бы. На Среднем Западе мало подиумов, так что посмотрим.

— А что ты делаешь со всей этой одеждой? — спрашивает Мохини.

— Одежду нам не отдают, — говорю я.

Трагедии в этом лично я не вижу. Ну сколько девушке надо пастельных спортивных костюмов?

Мохини хмурится:

— Так ничего не дают?

Вообще-то, бонусов хватает; во всяком случае, я с этим сталкиваюсь все чаще: стрижки и мелирование в самых шикарных салонах за одни только чаевые, скидки в лучших фитнесс-клубах и в дизайнерских бутиках, бесплатная еда и питье в модных ресторанах.

— Есть кое-какие скидки.

— И свободный вход практически во все клубы города, — добавляет Серена с видом жителя Нью-Йорка, которая наблюдала подобное задолго до моего приезда.

— А надо сидеть на диете? — спрашивает Мохини, расширив глаза. Несмотря на то, что, засиживаясь за учебниками до утра, она поглощает большой пакет печенья, этот вундеркинд весит меньше ста фунтов — и то вместе с толстыми очками.

— К сожалению, да.

Кстати, о еде. Мы все сошлись на том, что обсуждение декора очень энергозатратно, а значит, надо как можно быстрее подкрепиться. Мы заказываем пиццу. Заходит Джордан и присоединяется к нам. Мои соседки все ей выкладывают.

— Мы же не футболисты! — восклицает Джордан. — Можно посмотреть твое портфолио?

— Не-а.

— А какие-то позы?

— Я не хочу показывать даже снимки, а вживую тем более.

Серена отбрасывает корочку от пиццы и сминает салфетку.

— Я однажды работала манекенщицей, — начинает она. — Для одного благотворительного мероприятия, которое моя мать устроила летом…

— Понятно, Рина: в Саутгемптоне! — перебивает Джордан.

Серена удивленно ахает:

— Очуметь! Это же грубо!

Мы замираем.

— Меня никто не зовет Риной! И Сереной тоже! Совсем как лошадиная кличка! Зови меня Пикси, умоляю! Так вот, моя мать… Ну, она наняла специалиста по дефиле, которая учила нас ходить вот так…

Она вскакивает, едва не перевернув коробку из-под пиццы, виляет тазом и вертится на месте. При виде ее решительного взгляда и втянутых щек мы впадаем в истерику.

— Ну, перестаньте! Я сама знаю, что ростом не вышла, — неправильно понимает нас Серена, — но я была на каблуках. Очень высоких. Вот как эти…

Пикси бежит к своему шкафу и возвращается с парой туфель на шпильках. Одна пара быстро превращается в четыре. Туфли скоро дополняют несколько париков и темные очки из ее коллекции аксессуаров (шкаф или ящик — слишком узкие понятия). Джордан приносит бутылку виски и косметику. Мохини надевает свой шахтерский фонарь, который, как мы решили, прекрасно сочетается с моим комбинезоном «Фредерикс оф Холливуд», набитым до пропорций Долли Партон[47]. Все щелкают фотоаппаратами. Приходят девчонки из комнаты напротив… И так мы первыми в Кармен-холле устраиваем вечеринку на всю ночь.

— Круто! — кричит Пикси в десять вечера, после того как от нескольких прыжков с разбегу пуфы взорвались белыми шариками по всей комнате.

— Круто! — кричит Джордан в полночь, откидывая локоны радужного клоунского парика, танцуя бути с двумя парнями, которые, видимо, в качестве реакции на принесенные ими же лампы невидимого света, разделись до трусов и прыгают что есть мочи.

— Круто! — кричит Мохини в четыре утра. К ее комплекту из фонаря и комбинезона теперь прилагается сережка с черепом и костями, а также мягкая игрушка-овца Пикси. Через несколько секунд ее рвет прямо в мусорку.

Меня тоже рвет. И всех остальных. Но все равно я не могу не согласиться: универ — это круто!

Благодаря футболистам моя тайна раскрыта. Ну да, я модель, и что с того? В университете, где полно заучек, вряд ли кто-то будет это замечать. Правда, дальнейшее развитие событий меня еще больше удивило.

У моего порога стали появляться букеты цветов с телефонами. Целые компании поют мне серенады во дворе, в столовой и однажды, к моему ужасу, в главном зале Батлеровской библиотеки. Два студенческих общества приглашают меня принять участие в церемонии роз (даже не знаю, что это такое). Я отклоняю все приглашения, отказываюсь от свиданий и убегаю от певцов, но деваться некуда.

Причем не только в университете.

По пятницам у меня нет занятий. Я хожу на собеседования. Однажды октябрьским утром я иду в редакцию «Сэвн-тин», и тут меня начинает преследовать какой-то мужчина. Он держит в руках охапку роз, завернутую в газету. На красном свете он прижимает розы к моей груди.

— Возьми!

Ему под шестьдесят, он седой и весь в морщинах, включая костюм, который, судя по виду, вечерами не вешают в шкаф.

— …Пожалуйста!

Все смотрят на нас. Меня бросает в жар. В подбородок вонзилась колючка. Я переминаюсь с ноги на ногу, потом раскрываю руки и улыбаюсь:

— Спасибо!

Серенады, цветы — столько внимания! А потом студентка старшего курса, специализирующаяся на антропологии, звонит, чтобы взять у меня интервью о модной индустрии. Проходит всего несколько минут, и я понимаю ее главный тезис: есть «поразительные параллели» между современной индустрией моды и эксплуатацией детского труда в Англии девятнадцатого века. Когда я говорю, что не согласна, и обращаю ее внимание на серьезные, с моей точки зрения, отличия — я взрослая, и мне платят много денег — она раздражается, заявляет, что я часть «порочного круга», и вешает трубку. Пьяная девушка, которую я даже не знаю, подходит ко мне на вечеринке и признается, что презирает меня, потому что ее парень считает меня привлекательной. Такое случается дважды.

А потом эти собеседования… Нью-Йорк оказался куда хуже, чем все города, где я когда-нибудь побывала. Я не имею в виду знаменитые бульвары вроде Уолл-стрит или Сорок второй, я про маленькие улицы, менее оживленные, где мужчины говорят то, что слышу только я и они.

Иногда их комментарии приятны, даже романтичны: «Эй, красотка!», или «Я, наверное, умер и в раю!», или «У меня от тебя сердечный приступ!». Но чаще они командуют: «Улыбнись!» или «Скажи «привет!», снова и снова, пока я не реагирую, и злятся — «Сука!» — если я не слушаюсь. Но хуже всех те, что идут за мной по улице и рассказывают, что бы они хотели со мной сделать, тихими и низкими голосами, словно мы уже любовники.

Даже тот мужчина с розами. Когда я взяла их, он улыбнулся. Несколько человек захлопали. Но когда включился зеленый и я пошла, он протянул руку и схватил меня за одежду.

— Сучка! — выплюнул он, когда ткань выскользнула из его пальцев.

Да, столько внимания… До Нью-Йорка мне казалось, что я смогу жить в двух мирах по отдельности. Я буду Эмили Вудс, модель и студентка. Я представляла, как я, словно Супервумен, буду летать с гламурных фотосъемок на лекции и обратно, а в моем рюкзаке будут талончики на метро, страницы из ежедневника, фотографии и учебники.

Но настоящая жизнь — не черно-белая, она всех оттенков серого, как зимнее небо Висконсина. Я студентка-модель, через дефис. Я студентка-модель, нравится мне это или нет.

Глава 9

ПРЕКРАСНАЯ ИМАЛЬЯР ИЗ РОДА ВОЖДЕЙ

Меня обделяют вниманием только там, где это имеет значение — в фотостудиях. Мое портфолио никому не интересно. Абсолютно никому.

«А, так вы начинающая! — слышу я. — Со Среднего Запада? Как мило! Приходите к нам снова, когда поднаберетесь опыта!»

Как я узнала, фотографии с мелкотравчатых рынков вроде Чикаго не котируются в столице моды. Проблема стандартная, как и решение — ехать за границу. В таких городах, как Милан, Сидней и Париж, приходится гораздо больше модных журналов на душу населения — во всяком случае, на душу модели, — чем в Нью-Йорке. Так что модель, которая устраивается в нью-йоркское агентство, часто поступает так, как советовал мне Патрик из «Фэктори» — уезжает. Год-два за границей, и у девушки появляются столь необходимые снимки с подходящим фоном: как она потягивает эспрессо на мощеной улочке, гуляет по широкому парижскому бульвару, целует тщательно взлохмаченного кавалера. Затем девушка живенько возвращается в Нью-Йорк, где она уже экзотическая красотка из Европы, и начинается третья, самая прибыльная стадия ее карьеры. Потому что, как видите, в Нью-Йорке портфолио не составляют, а показывают.

А я только что поступила в университет, где четыре года перелистывают страницы учебников, а не заполняют страницы портфолио. Я волнуюсь. Байрон — нет.

— Перед нами открывается малюсенькое окно возможностей, — сказал он мне в конце сентября и даже показал, какое оно малюсенькое. — Тебя еще никто не знает, а новые лица всегда интересны. Более того, людям нравится думать, что они открыли новое лицо. А нам остается лишь убедить их, что Эмили Вудс — самое замечательное, самое новое лицо в городе, создать ажиотажный спрос, и твоего портфолио будет вполне достаточно.

Звучит заманчиво.

— А если не получится?

Байрон поджал губы:

— Пожалуйста, не порть карму сомнениями.

— Прости, пожалуйста.

Было это два месяца назад. И как раз когда я решила, что хорошая карма у меня вся вышла, осталась одна плохая, все изменилось.

Морозным утром в начале ноября я захожу в «Шик» и закрываю за собой тяжелую дверь. Байрон слетает со своего стула, как из катапульты.

— Эмили, назови индейское племя! Я помню только виннебаго, а это не подойдет!

— М-м, дай подумать… — Я расстегиваю молнию на куртке, прокручивая в мозгу материал шестого класса старшей школы. — Хопи… Сиу.

— Нет, нет! Надо что-то покрасивее.

Байрон крутится на пятке, потом начинает сновать по офису туда-сюда. На нем белая блуза с кружевами, которая раздувается при ходьбе. Добавьте к этому длинную развевающуюся гриву — вот вам и главный герой с обложки женского романа.

— Чиппева? — предлагаю я новые варианты. — Чероки?

— Чероки!.. — радостно повторяет Байрон. — Чероки подойдет! — Джастина и Джон согласно кивают. Байрон снова меряет шагами офис. — Хорошо, вернемся к имени!

Я кладу свои вещи на диван и подхожу к столу заказов. Складные стулья и пустые коробки давно пропали. Теперь в агентстве серо-стальные стены с белыми разводами, словно из лучшего каррарского мрамора, мягкая мебель из темной кожи; на потолке светильники с ярко-синими абажурами, их шнуры весело раскачиваются. Под ногами мягкий ковер: серый с синими, черными и белыми треугольниками и закорючками. А напротив зачатки того, что Байрон называет своей «трофейной стеной» — четыре рамки с фотографиями двух из семи девушек агентства: у каждой по обложке и рекламной кампании. Скорей бы и мне туда попасть!

Я откатываю стул и сажусь рядом с Джоном.

— Что происходит?

— Ш-ш-ш! — Байрон затыкает меня совсем не по-духовному и воздевает руки к потолку. — Принцесса, принцесса…

— Цветок Лотоса! — говорит Джастина.

Байрон качает головой:

— Слишком по-тайски.

— Тигровая Лилия!

— Отдает боевыми искусствами.

— Бегущая Вода! — кричит Джон.

Джастина и Байрон молча смотрят на него.

— А как насчет… Падающей воды?

Байрон пробует имя на язык.

— Да, Падающая Вода, — наконец говорит он. — Мне нравится! Звучит знакомо. Звучит… правильно.

— Я согласна, — вставляет Джастина.

— Но загвоздка в том… — Байрон перебирает кожу у себя на подбородке, как четки. — Загвоздка в том… делать ли ее принцессой? Получится ли из нее принцесса?

Три агента синхронно поворачиваются, как хористки с Бродвея, и впериваются в меня.

— Что? — нервно спрашиваю я.

— Ей нужен бронзовый грим, — говорит Джастина.

— Да, точно, бронзовый грим, — эхом отзывается Джон.

Я смотрю то на них, то на стол. Вскоре после того как я попала в «Шик», Байрон решил, что, пока у меня нет стоящих фотографий, не стоит тратить деньги на дорогую композитку. Я согласилась — в конце концов, за эти карточки платит не агентство, мы сами, а стоят они больше доллара каждая. Поэтому мои фотографии — обычные копии. Низкое качество маскирует цветистая надпись, которую Джон выводит металлическими чернилами. Сегодня по столу разбросаны дюжины моих последних фотографий, но на них пусто: мне придумывают имя.

Байрон становится позади меня и пропускает мои волосы сквозь пальцы.

— Перекрасим?

— М-м, в приглушенный черный? — спрашивает Джастина.

— Или шоколадно-коричневый? — уточняет Джон.

Все, с меня хватит! Я отталкиваю руки Байрона.

— Что происходит?

Вопрос можно считать смелым, потому что ответ мне явно не понравится.

Байрон сияюще улыбается:

— Отличные новости, Эмили! Тебя приглашает Том Бреннер для «Франклин Парклин спорт». Рекламная кампания по всей стране. Щиты, газеты и все такое.

Том Бреннер?! Том Бреннер — легенда! Именно его серия фотографий в пустыне сделала имя Донне Каран. А теперь он работает с человеком, которого считают новой звездой американской моды, «следующим Кельвином», по словам журнала «Эль» — и со мной?!

— Ух ты! Класс!

Байрон, похоже, со мной согласен.

— Вот оно, Эмили! — восклицает он. — Вот то, чего мы ждали!

— Платят шестьдесят тысяч долларов, — добавляет Джастина.

Я медленно повторяю про себя эту цифру. Шестьдесят тысяч долларов — это почти три года учебы плюс карманные расходы. И к тому же я буду в журналах и на рекламных щитах. Я! На щитах. Я буду знаменитой. Я буду звездой.

Байрон снова берет мои волосы.

— Так приглушенный черный или шоколадный?

Я откидываю голову назад (она слегка кружится).

— А зачем красить мне волосы?

— Они думают, ты индианка, — говорит Байрон. — Неважно… так брюнет или шоколад?

Стоп…

— Индианка?

— Ну да, индианка. Дочь американских индейцев.

— Индианка… С чего бы им такое думать? — медленно произношу я. — Меня зовут Эмили Вудс.

— Только наполовину, — признается Байрон. — По материнской линии.

— А она может быть принцессой, если она только наполовину индианка? — спрашивает Джастина.

Я еще не переварила предыдущую реплику.

— Стоп, Байрон… Ты сказал им, что я наполовину индианка?

— Я пишу! — кричит Джон.

— Байрон!

Байрон подходит к окну. Я смотрю на Джона. Тот, наморщив лоб, вешает на стену мою новую композитку: проба в белой безрукавке, руки с вишневыми ногтями гладят по козырьку залихватски заломленную капитанскую фуражку. В дюймах от вышитого золотом якоря возникли элегантные буквы: «Падающая Вода». Закончив, Джон надувает губы:

— Без «принцессы» как-то простовато.

— Да, простовато!

Байрон пренебрежительно машет рукой, будто одна мысль о городе, кишащем девушками по имени Падающая Вода, вызывает у него отвращение.

— Но мы ведь не знаем, как по-индейски принцесса. Вот в чем дело. — Он смотрит на меня. — Эмили, разве у вас этого не проходят?

Я вздыхаю. С тех самых пор, как я начала учиться, сколько бы полезной информации я ни предоставила (например, как будет по-французски «ламе»), Байрон обнаружит еще больше примеров вопиющего невежества. Относительно истории шелка, количества калорий в семи с половиной орешках арахиса, половой принадлежности парикмахера Орибэ и визажистки Бобби Браун. А теперь добавился язык чероки.

— Нет, я не знаю, как будет «принцесса», — отвечаю я.

— Колумбийский университет!.. — бормочет Байрон и цокает языком: мол, тысячи долларов, и все коту под хвост.

— Ну, может, просто расскажешь им о своем благородном происхождении, — говорит Джон. — Мимоходом упомянешь.

— Отличная идея! — Байрон делает шаг вперед. — Очень эффективно!

— Какое благородное происхождение? — спрашиваю я. — Что рассказывать? Кому им?

Джастина зевает.

— Тому Бреннеру, людям компании «Франклин Парклин», рекламному агентству — все, как обычно.

Что-что?

— Вы хотите, чтобы я втирала целой толпе, что я наполовину чероки?

Пульс учащается. Поразительно: всего пяти минут хватило, чтобы взбить меня как молочный коктейль. Сейчас удар хватит. Апоплексический.

— Конечно, — Байрон пожимает плечами, — а почему бы нет?

Почему нет? Потому что… потому что это неправильно, Думаю я, но не хочу произносить вслух, чтобы не показаться слишком провинциальной. Ведь это для Байрона то же самое, что велосипедные шорты на целлюлитных бедрах. Но пока я сочиняю альтернативный вариант ответа, часть моего мозга становится на сторону Байрона. Почему бы и нет? Кто узнает? Мне же не придется давать письменную клятву или что-то в этом роде, и… я стану знаменитой.

— Послушай… — настаивает Байрон, — расскажи им о своей матери…

У которой действительно странные привычки.

— …о жизни в резервации…

У нас действительно есть каноэ.

— …об обычаях чероки, — добавляет Джон.

И ткацкий станок…

— Как актерская игра, — говорит Байрон.

— Да, актерское мастерство! — вторит Джон.

Это меня отрезвляет. Меня обвиняли во многих грехах, но никогда не приписывали дара драматической актрисы. Я не способна даже солгать во имя спасения, а уж тем более разыграть сложную шараду.

— Что-то мне эта идея не нравится, — наконец говорю я. — То есть я, конечно, схожу на собеседование, но лучше я буду просто Эмили.

Байрон дико расстраивается.

— Но выбор между тобой и итальянкой!

— А она похожа на индианку, — вставляет Джастина.

— Может, не будем говорить про принцессу? — предлагает Байрон.

— Слушайте, а как насчет четверти? Любой может оказаться на четверть чероки, — не унимается Джон.

Я смотрю на них: три агента, которые так не хотят расставаться со своей мечтой.

Я, в общем-то, тоже.

— Ладно, на четверть чероки, — говорю я, — но только если эту тему вообще поднимут.

Байрон подскакивает.

— Поднимут! — И стискивает мне плечо. — Уж я об этом позабочусь!

Джон начинает выписывать: «П… р… и…»

— Но не принцесса!

Байрон косится на Джона, и тот сминает бумагу.

— Заметано, — говорит он.

— Принцесса чероки? Не издевайся! — смеется Джордан по дороге из одного корпуса в другой.

— Просто чероки, — поправляю я. — Не принцесса.

— Им-то какая разница? Я думала, моделинг — это когда тебя наряжают во всякие смешные наряды. Если ты Франклину Парклину подходишь, пусть берет тебя настоящую, хоть ты чероки, хоть нет, — заявляет моя верная подруга.

— Обязательно ему передам, — отвечаю я.

Я еще пытаюсь шутить. А вообще меня подташнивает с тех самых пор, как я пришла на семинар по современным цивилизациям. Джордан глянула на меня и ахнула: «Что с твоими волосами?!»

Дело в том, что прошлым вечером их покрасили в темно-каштановый цвет, под соболя.

Волосы меньше всего меня беспокоят — мой натуральный цвет почти такой же. Нервирует меня то, что должно произойти потом. Встречу с «Франклин Парклин» откладывали дважды, уже успел пройти День Благодарения. А сегодня в четыре часа она наконец состоится. Согласно контракту кампанию снимают в начале января — как раз во время моих зимних каникул. Вот и говорите о карме! Я могла бы провести две недели на ранчо в солнечной Мексике, сняться в международной рекламной кампании у легендарного фотографа, получить шестьдесят тысяч долларов и не пропустить ни минуты занятий.

Я очень хочу получить этот заказ!

Задул сильный ветер. Джордан вздрагивает и по-птичьи ежится, надувает нарумяненные щеки.

— Боже, ну и холодрыга, — бормочет она сквозь стиснутые зубы, пока мы пробираемся сквозь толпу студентов у Батлеровской библиотеки. — Омерзительная погода!

Джордан приехала сюда из Демополиса, Алабама, где в колледжах почитают Иисуса и молятся на королев красоты, где самый популярный клуб — это «Ротари»[48]. Кстати, именно «Ротари» дал Джордан стипендию на учебу в Колумбийском. «Не за особые заслуги, — призналась она как-то вечером, — а чтобы от меня избавиться». Я не очень поверила, пока не услышала подробности. Во время выпускного года Джордан проводила ток-шоу для подростков на местном радио. Ток-шоу называлось «Любовь зла» и было посвящено свиданиям и взаимоотношениям, но «не сексу», как предупредили Джордан. Джордан свято соблюдала это правило, пока однажды вечером, «доооолгим»-предолгим вечером в студию не позвонила расстроенная девочка-подросток с вопросом, нужно ли надевать резиновые перчатки, делая руками мужчине «как та девушка в фильме «Бриолин». Первой фразы Джордан — «Обычно мужчины не в восторге от перчаток» — хватило, чтобы с треском вылететь из эфира.

Уж вылетела, так вылетела. Теперь наша изгнанница мерзнет в северном Манхэттене и спасается от холода желто-горчичным плащом, неоново-зелеными перчатками и ярко-синим шарфом. Впрочем, подобная эксцентричность даже идет девушке, которая несколько минут назад спрашивала преподавателя, рифмуется ли Аквинея с гонореей.

— Вообще-то, мне туда, — говорю я.

Джордан с прищуром смотрит на библиотеку.

— Сейчас? Зачем?

— Хочу почитать про чероки.

— Придуриваешься!

— Привет!

Мохини уклоняется от чьего-то рюкзака и протискивается мимо Джордан, которая тут же хватает ее за плечи и кричит:

— Хини! Выкладывай, что знаешь об индейцах чероки, живо!

— Чероки живут преимущественно в штате Оклахома. В свое время они перебрались на запад, и этот тяжелый путь был назван «Тропой слез». Еще они плетут корзины, — говорит Мохини без запинки, как человек, давно смирившийся с ролью кладезя информации из самых разных областей знаний.

Джордан торжествующе улыбается.

— А зачем тебе это? — спрашивает Мохини.

— Эмили нужно притворяться индианкой для «Франклин Парклин».

Мохини меряет меня взглядом, какой у нее бывает всякий раз, когда я говорю о Луи или Байроне: мол, странные вы люди.

— Прости, но… им нужна модель, так? Они что, будут тебя экзаменовать по истории твоего этноса?

Я хихикаю:

— Вряд ли.

Джордан берет нас под руки.

— Тогда пошли, перекусим!

— Эмили? Тебя вызывают.

В 16.10 я следую за женщиной по имени Энн в глубь здания «Софер Фитцджеральд», нового и очень крутого рекламного агентства у Юнион-сквер, которое занимается самой актуальной рекламой обуви, пива и машин. После нескольких кружений, поворотов и двойных дверей Энн останавливается, улыбается и говорит:

— Мы пришли. Готова?

— Готова, — отвечаю я.

Видно, неубедительно, потому что Энн пожимает мне локоть:

— Ты выглядишь прекрасно!

— Спасибо, — отвечаю я с благодарностью.

Едва я устроилась в «Шик», Байрон внушил мне, что я одевалась на собеседования совсем неправильно. «Ты как будто слишком стараешься — этого не нужно! — учил меня он. — А надо просто выглядеть хорошо! Неформально, но хорошо». Я так и не поняла, что он этим хочет сказать, и просто начала ходить в черном, как сейчас. Правда, сегодня Пикси настояла, чтобы я добавила пояс из бисера: мол, «индейцы любят яркое».

— Хорошо, пошли.

Почти все собеседования проводятся с фотографом, или с представителями рекламного агентства, или с ассистентом дизайнера. Даже если все проходит удачно, тебя представят максимум двоим-троим людям. Но участие в рекламной кампании — совсем другое. Я понимаю это, когда Энн открывает последние двери и заходит в небольшой конференц-зал, где за овальным стеклянным столиком сидит как минимум девять человек.

Я иду за ней по пятам. Во всю стену висит огромная доска с фотографиями индейцев в боевой раскраске, лоскутками ковров навахо и перьями. Несмотря на огромные окна, откуда открывается впечатляющий вид на центр города, зал кажется каким-то тесным.

Энн откашливается.

— Это Эмили Вудс, начинающая модель из нового агентства «Шик». Мы рассматриваем ее кандидатуру для серии чероки.

— Здравствуйте!

— Добрый день.

Отовсюду улыбки, включая Тома, которого я узнаю из недавней публикации в «Вог» по фирменной ковбойской шляпе. Хотя он и скрестил руки, выглядит Том довольно дружелюбно — как улыбающееся костлявое пугало.

— Присаживайтесь.

Я сажусь рядом с Энн и продолжаю осматриваться. Рядом с Энн сидит мужчина в свитере в черно-белую клеточку — вероятно, сотрудник рекламного агентства, как и две женщины рядом с ним. За ними женщина и мужчина в шерстяной одежде теплых землистых тонов, а потом женщина в черном дениме — два представителя «Франклин Парклин» и одна — «Франклин Парклин спорт». Дальше — Том, перед доской — женщина в больших красных очках, за ней — девушка, скорее всего, ее ассистентка, потом несколько пустых стульев и я. На столе много кофейных чашек из белого фарфора. Точно посередине блюдо с десертом, почти пустое, если не считать нескольких крошек от шоколадного печенья, двух тарталеток с киви и одной клубничины в шоколаде.

Энн поворачивается к трио из «Франклин Парклин».

— Что интересно, в жилах Эмили течет кровь чероки!

О боже… Присутствующие зашевелились, и мне кажется, что задрожали стены. Сердце бешено стучит.

— Индианка! — ахает Землистый.

— Поразительно! — охает Землистая.

Черная Джинса громко хлопает себя по груди:

— Простите!

Простите?

— От имени моих европейских предков я хочу извиниться перед вами, — говорит она. И ее глаза наполняются настоящими слезами.

Я глубоко вдыхаю. Все, приехали.

— От имени своих предков я принимаю извинение.

Черная Джинса снова хлопает себя по груди.

— Спасибо!

— Как вы ухитрились найти ее? — поражается Землистая.

Энн сияюще улыбается мне.

— Удача!

— Вы чероки на сколько процентов? — спрашивает Красные Очки.

— На четверть.

— На четверть индианка, боже!

— Это просто чудо!

— Я чувствую дух индейских предков!

— По линии отца или матери? — уточняет Красные Очки.

Я тренировала все ответы в метро.

— Матери. Ее отец был чероки.

— У Эмили есть и другое имя, — говорит Энн. Она улыбается не просто тепло, а чуть ли не с материнской гордостью. — Падающая Вода.

— Как прелестно!

— Как живописно!

— Я вижу ее на берегу Колорадо!

Может, лучше на берегу какой-нибудь мексиканской реки?

— Падающая Вода — разве это не название дома Фрэнка Ллойда Райта[49]? — спрашивает Красные Очки.

— О, точно!

— О, идеально!

— Еще одна американская икона!

— Откуда вы родом? — спрашивает Красные Очки.

Или я слишком нервничаю, или на меня так действует отражение города в ее очках, но готова поклясться: она настроена недружелюбно.

— Из Оклахомы. Мы переехали в Висконсин, когда мне было пять лет, из-за работы отца, — отвечаю я.

— Висконсин? Совсем как Райт!

— Может, ее предки были с ним знакомы!

— Может, ее предки его вдохновляли! Скажите нам, Падающая Вода, — кричит Черная Джинса, — он как-то связан с вашей семьей?

— Моя мама выросла возле Талисина[50], — признаюсь я.

— Значит, наверняка!

— Конечно!

Черная Джинса начинает бормотать, что в моем лице отражается американская прерия, и я прячу усмешку. Не умею врать, да? Теперь я не только чероки, но еще и связана с одним из самых знаменитых американских архитекторов, и все проглотили мое вранье как печенье с тарелочки!

Почти все.

— Скажите нам, Падающая Вода… — Красные Очки отодвигает свой стул и медленно подходит к кофейнику на буфете. — Как ты можешь жить в Висконсине, если ты УГВИЮ УВЕТСИАТИ?

Чего?

— Простите?

Красные Очки осторожно дует на свеженалитую чашку кофе и делает маленький глоток.

— Может, я неправильно произношу? У-ГВИ-Ю У-ВЕТ-СИ-А-ТИ.

Произнесла она медленно, но понятнее мне точно не стало. У меня защипало ладони, глаза невольно забегали.

Том вонзает нож в тарталетку с киви.

— На доске написано, — говорит он, перемещая тарталетку себе на блюдце.

Правда? Слава богу. Я шарю глазами по густо усеянной разными предметами доске в поисках слов… слов. Где они? Проходят секунды. Я ощущаю на себе взгляд девяти пар глаз. Стоп… Что там между краем пейзажа Адамса Анселя[51] и перьями из петушиного хвоста?

Я вижу надпись на совершенно неизвестном языке.

— Что за фигня? — бормочет Шахматный Свитер.

Энн наклоняется к его уху и шепчет. Не очень тихо.

— По-моему, Гвен сказала, это ее имя: принцесса Падающая Вода.

Да!

— Ну, мы с семьей часто ездим в Оклахому, но в наши дни роль принцессы племени церемониальная: ну, там, корзины плести, ходить на парады и тому подобное, — говорю я, надеясь, что мой небрежный тон показывает, как мне надоело ездить на платформах для парадов.

— Как принцесса Ди! — восхищается Черная Джинса.

— Да, точно.

Том проглатывает остатки тарталетки, запивает кофе и говорит:

— Эмили, мы снимаем нашу кампанию в январе. Тебе это подходит?

— Да. Я так и планирую. То есть надеюсь! — щебечу я.

Все снова улыбаются.

— Надеюсь, нам удастся ее заказать!

— Невероятно!

— Обязательно надо!

Красные Очки поднимает руку.

— Почему вас зовут не Мужеубийца?

Я издаю тихий смущенный смешок.

Она ждет.

— Э-э, спасибо за комплимент, — помолчав, говорю я.

Она отмахивается:

— Я к тому, что разве вас не должны звать Мужеубийца, как Вилму Мужеубийцу, нынешнего вождя чероки? Если, конечно, под титулом «принцесса» вы понимаете то, что вы из рода вождей, а не «мисс чероки», как чероки называют церемониальную роль, описанную вами?

У меня в голове стало пусто-пусто.

Красные Очки помешивает свой кофе.

— А я-то, глупая, вчера говорила с Вилмой. Которая слыхом не слыхивала о принцессе Падающая Вода.

Теплая, доброжелательная атмосфера в зале индевеет. Девять пар глаз переглядываются. Нет, восемь. Красные Очки буравит взглядом меня.

Первой заговаривает Энн. Она, сморщившись, поворачивает лицо ко мне.

— Эмили, ты ведь чероки? Скажи нам, что хотя бы это правда.

Красные Очки выжидающе смотрит на меня.

— …Ну?

— Нет… вообще-то… я просто… я просто Эмили. Эмили Вудс.

Том разражается хохотом и хлопает. На секунду мне кажется, что еще не все потеряно.

— Значит, ты нас обманула, — тихо говорит Энн.

Я смотрю на стол.

— Ясно! — отрезает Красные Очки. — Спасибо, Эмили. Можете идти.

Я еще сижу, боюсь не удержаться на ногах. Энн с оглушительным щелчком открывает папку.

Колесики моего стула жужжат по ковру. Я скриплю стулом и встаю.

— До свидания.

В ответ молчание. Я как можно тише закрываю за собой дверь.

Глава 10

АХ, КАРИБСКОЕ МОРЕ, БЕЛЫЙ ПЕСОК…

Период «чтения»: официальный перерыв между занятиями и сессией. Увидев «чтение» в расписании в первый раз, я мечтательно улыбнулась и представила себе студентов, которые, удобно устроившись в кожаных креслах, медленно переворачивают страницы великих классиков перед огнем, потрескивающим в камине, а снаружи окна тихо заметает снег.

В Батлеровской библиотеке нет каминов, они пожароопасны. Снег есть — внутри, потому что все окна распахнуты так широко, как только позволяют металлические косяки: так студенты пытаются опустить температуру в читальном зале ниже внутриутробной жидкости. Кресла тоже есть, но окружены книгами, конспектами и маркерами, как место преступления — полицейской лентой. Хотите честно? «Чтение» — это просто длиннющая зубрежка.

— Уф-ф-ф! — пыхчу я, честно выполнив норму: просмотрела больше двухсот страниц «Королевы фей» Спенсера. Занятие, для меня сравнимое с восковой эпиляцией в зоне бикини на доске, утыканной острыми гвоздями.

Кстати, об острых предметах: Джордан барабанит своими алыми когтями по открытой странице.

— Послушай меня, милочка! Тебе надо поменять специальность. Мы на экономике таких книжек не читаем.

— А ты послушай меня, ми-илочка! — парирую я с лучшим южным прононсом, на какой только способна. — И не говори мне об этом предмете!

— Экономика, экономика, — заводит она речитативом.

На нас шикают.

— Черт! — Джордан переходит на шепот. — Когда уезжаешь?

— Завтра утром. Наверное.

Пикси поднимает глаза, хотя ее маркер продолжает двигаться.

— И куда это?

— В Доминиканскую Республику. Наверное, — подчеркиваю я, скрещивая пальцы, чтобы не сглазить. Нельзя говорить, что заказ на тебя есть, пока его не подтвердили. Хватит с меня невезения, особенно после этого ужаса с «Франклин Парклин» две недели назад.

Не прошло и пары секунд после моего возвращения из «Софер Фитцджеральд», как ко мне в комнату влетел Байрон.

— Что там, черт возьми, случилось?!

— Они поняли, что я не чероки, — ответила я.

Мои щеки еще пылали от унижения.

— Я понял, что они поняли! — оборвал меня Байрон. — Я спрашиваю, как это случилось?

Когда я устраивалась к Байрону, то боялась, что его йоговские повадки начнут меня раздражать. Больше не боюсь. Я сглотнула и подробно рассказала о встрече.

— И это все? Могла бы выкрутиться! Могла бы сказать, что Вилма Мужеубийца — твоя тетя, или что она вышла замуж повторно, или еще что-нибудь!

— Они говорили с Вилмой лично, — напомнила я.

— Ну сказала бы хоть что-нибудь! — не успокаивался Байрон.

— Слушай, Байрон, мне очень жаль! Но мы договаривались, что я не принцесса, а просто на четверть чероки, ты помнишь?

Байрон выдохнул. Ураганный порыв ветра прямо мне в ухо.

— Милочка, тут столько всего происходило, что это выскочило у меня из головы! В любом случае, ты только что опозорила меня, опозорила агентство, а главное — опозорила себя. Девять человек теперь считают тебя обманщицей, и, честно говоря, это повредит твоей репутации.

Это не просто унижение. Это катастрофа! Меньше чем за шестьдесят секунд я превратила рекламную кампанию стоимостью в шестьдесят тысяч долларов в угрозу собственной карьере.

— Мне очень жаль, — пробормотала я.

— Не жалей, а давай работать дальше, — продолжил Байрон неожиданно масляным тоном. — А что будет за работа, я уже знаю…

Пикси взволнованно ставит маркером желтые точки на моем плече.

— Очуметь! Ты летишь на Карибы завтра? Перед самой сессией?!

— Возможно.

— Это сумасшествие! Зачем?

— Ш-ш-ш! — Девушка, которая, как мы подозреваем, живет в библиотеке, стучит по одной из двадцати пустых банок из-под содовой, стоящих перед ней в ряд, и сердито смотрит на нас.

Самым тихим шепотом, на какой только способна, я выкладываю подругам все, что знаю. Работа — редакционный материал для итальянского журнала «Леи». Шестнадцать страниц купальников, снимает бывший австралиец по имени Тедди Макинтайр.

— Шестнадцать страниц — это много? — спрашивает Джордан.

— Для портфолио просто супер.

Пикси качает головой:

— Не понимаю! Как они могут быть не уверены? Вылет завтра утром. Разве им не нужно купить тебе билет?

— У них зарезервированы и билет, и гостиничный номер, но на Модель Икс или еще на какой-нибудь псевдоним. Когда они окончательно выберут девушку, перезвонят и изменят фамилию.

— Кошмар! — возмущается Пикси. — Когда ты вернешься?

— Через три дня.

— Когда у тебя первый экзамен?

— Через четыре.

— С ума сошла!

— По-моему, ты уже все сказала, Пикси-Палочка, — говорит Джордан.

— Не называй меня так!

— Ш-Ш-Ш!

Пикси и Джордан с возмущением таращатся друг на друга. У них теперь такое хобби.

В октябре с первыми осенними листьями разлетелись слухи о летней любовной трагедии Пикси. Выяснилось, что в конце августа Пикси умудрилась сделать минет Тору (бойфренду своей лучшей подруги, Александры) в туалете поместья его родителей. Все бы ничего, но в то утро Александра выпила два эспрессо с двумя стаканами свежевыжатого апельсинового сока и ей было просто необходимо посетить то же заведение. Последствия для Пикси были тяжелейшими: полный остракизм как со стороны Гротонов (Пикси), так и со стороны Эндоверов (Александра и Тор). Пикси часами выла под одеялом: «А Алекс три дня в неделю спала с эквадорским теннисистом, это что, фиг-ня-я?», пока я не заставила ее иногда вылезать на свет божий. Джордан, которая, несмотря на редкие случаи духовного единения, всегда считала Пикси «жеманной болтушкой, помешанной на искусстве», наконец нашла в ней качество, достойное восхищения: «Так она шлюха!». Пикси, которая раньше пренебрегала Джордан («эта девушка одевается как фейерверк и ругается как пьяный моряк») решила, что в ее положении не стоит крутить носом. Так они и подружились.

Джордан возвращается к экономике, Пикси — к истории искусств, а я смотрю на свою стопку книг и пытаюсь совладать с нарастающей паникой. Спенсер готов, но меня еще ждут Ньютон, Мильтон, Макиавелли и Августин, а еще куча французской грамматики и вокабуляра, добрую часть которого я увижу впервые. Как я умудрилась так отстать? Когда? Все из-за этих собеседований — не только по пятницам, но и в другие дни, между занятиями — и фотопроб по выходным. Они отняли больше времени, чем я думала.

Я берусь за Мильтона — и бросаю. Как-то же я получила на аттестации в середине семестра 98 баллов! Больше, чем у всех остальных. Как-нибудь сдам. Лучше поучу будущее время.

Je parlerai

Tu parleras…[52]

Кого я пытаюсь обмануть? Я тихонько выхожу из библиотеки.

Коридор пуст и тих, широкая полоса линолеума взрезана редкими лучами ламп, но, проходя мимо читальных залов, я вижу, что все места заняты, все носы уткнулись в книги. Вдруг мне становится тесно и душно, и тусклый свет давит на меня весом всего мира — многих миров — будущего. Зря это, думаю я. Зря я уезжаю. Подойдя к телефонной будке, я уже в этом уверена и мысленно молю: господи, пожалуйста, сделай так, чтобы все отменилось!

— Поздравляю! — кричит Байрон. — Тебя взяли!

Если раньше воздух казался мне душным, теперь он густой, как гороховый суп.

— Прекрасно, Грета! Прекрасно! Теперь чуть расставь ножки!

Я закладываю книгу пальцем и подаюсь вперед. Колени Греты скользят по мягкому песку.

— Хорошо! — кричит Тедди. Щелк. — Еще шире!

Ноги Греты продолжают движение. Торс опускается ниже. Руки прижимаются к слегка загорелым бедрам. Голова откидывается. Густые золотые пряди сверкают на солнце… и беспорядочно рассыпаются.

— Волосы! — кричит Тедди.

Волосы Греты укрощают, но следующий порыв ветра тут же растрепывает их.

— Ладно, сама работай!

Грета поворачивается к океану. Волосы сдувает назад. Тедди бежит к воде, не снимая пальца с кнопки затвора. Модель застенчиво улыбается в объектив и игриво проводит пальцем по шву купальника.

— Хорошо! — Щелк. — Да! — Щелк. — Вот оно! — Щелк. Щелк.

На встрече с Тедди Макинтайром я увидела, что стены студии оклеены обложками журналов с супермоделями семидесятых: Джиа, Иман, Дженис. Я засомневалась: динозавр какой-то! Но Байрон быстро меня переубедил. «Тедди сказал, ты свежее лицо, ты выделяешься, ты красивая и он должен с тобой работать!» И я поняла: даже если звезда Тедди закатилась — что с того? Моя и так застряла на уровне леса, если вообще поднималась. Тедди все равно может дать мне толчок. К тому же, как подчеркнул Байрон, в заказ входит шестнадцать страниц редакционного материала, а на съемки отведено всего семьдесят два часа. Готовиться к экзаменам можно в самолете.

— О'кей, Грета, поддай жару! Сейчас нужно больше экспрессии!

Пока что все мое внимание поглощают не учебники, а Грета. Зеленоглазая пышногрудая блондинка. Девушка, украсившая собой обложку «Спортс иллюстрейтед», посвященного купальникам («И Бог создал Грету!» — гласила надпись). Я чувствовала себя гимнасткой, которая приехала на первые в жизни соревнования и узнала, что выступает сразу после Мэри Лу Реттон.

Как быть лучше идеала?

— Пленку!

Тедди бросает фотоаппарат Лотару, второму ассистенту, тот ему — другой фотоаппарат. Грета щурится:

— Солнце яркое!

Тедди качает головой.

— Мы не можем поставить ширму. Слишком ветрено.

Она поворачивается к Джиллиане, редактору отдела моды «Леи» — в этой поездке она наш главный стилист.

— Тогда можно мне очки?

— Извини, в этом сюжете у нас нет очков, — отвечает та.

— А шляпу?

— Извини.

— А…

— О боже, Грета, сама справишься! — обрывает ее Тедди.

Девушка не строит из себя примадонну. Солнце действительно яркое. И еще ветер. На рассвете мы вышли из гостиницы и приплыли на рыбацкой лодке в эту пустынную бухту. Сначала все было здорово, но теперь солнце жарит как сумасшедшее, а ветер задувает мелкий белый песок в глаза и рот.

Тедди смотрит в видоискатель.

— Поехали!

Грета улыбается и откидывает голову назад. Раньше я думала, что эта поза значит: «О-о-о, какое приятное солнце!» Оказалось, «О-о-о, мои бедные глазки!» Полдюжины снимков в разных степенях восторга, и Грета переходит к другим хитростям, чтобы спасти сетчатку от солнца. Сначала надо посмотреть на какой-нибудь участок пляжа, а потом на свой купальник. Поза, которая, казалось бы, говорит: «Вы только гляньте, как я хороша!», на самом деле означает: «Ах, лифчик из темной лайкры, как приятно на тебя смотреть после противного белого песка!».

— Отлично! — Щелк. Щелк. — Отлично! Маневры супермодели на солнце действительно выглядят отлично. Причем она не прикрывает глаза рукой и не улыбается до ушей, как сделала я в первый и пока последний раз перед камерой Тедди.

— Ты что вытворяешь? — закричал на меня Тедди. — Где рука?

Ой. Я передвинула руку с бока на бедро.

— Не эта!

Ой-ой. Я передвинула вторую руку на другое бедро.

Тедди смотрел на эту позу молча, что с учетом всех обстоятельств я приняла за хороший знак — пока он не опустил фотоаппарат.

— Эмили, это не конкурс культуристок! — заорал он. — Ты модель, так двигайся КАК МОДЕЛЬ!

Да-да, Тедди Макинтайр — козел. К сожалению, этот козел тоже иногда прав. До сих пор я снималась только для каталогов или рекламных проспектов, где позирование сводится к следующему: правая стопа вперед, правое бедро смотрит в камеру, туловище чуть назад и в сторону, но не прямо, чтобы не казаться толще. Потом идет серия мелких вариаций: рука на бедре, рука у воротника или, что самое удобное, в кармане. Разные выражения лица — смотрим в объектив и в сторону, улыбаемся с зубами и без, — и поза меняется, т. е. вперед идет левая стопа. Если ты совсем разошлась, можно попробовать качающуюся походку.

— Эмили, зачем ты ХОДИШЬ НА МЕСТЕ, когда перед тобой ЦЕЛЫЙ ПЛЯЖ?

…Как я уже говорила, все это для каталогов. Позировать для редакционного материала — совсем другое. Насколько другое, я не имею понятия, потому так внимательно изучаю Грету.

— Готово! — Тедди бросает Лотару фотоаппарат и объявляет, что идет с Хьюго (первым ассистентом) и Джиллианой проверить ветер в соседней бухте. Остальные (Грета, Ровена — парикмахерша из Гарлема, которая курит травку, травит байки и шумно жует резинку — и Винсент — визажист, с которым я работала у Конрада) идут прямиком к пенопластовому холодильнику под брезентовым навесом, где сижу я.

Я открываю холодильник. С моих колен соскальзывает книга.

— О, это что? — говорит Ро, живо ее подхватывая. — Ух, какая клубничка!

У Ро в руках «Потерянный рай».

— Увы, нет.

Но Ро уже разобралась сама.

— «…Ты, кинувшись вдогон, кричал: «Вернись, Прекраснейшая Ева! От кого бежишь?..»[53]» Это не пляжное чтение! — объявляет она.

— Согласна.

— Тогда зачем читаешь?

— Задали.

— Эмили учится в Колумбийском университете, — объясняет Винсент.

— Колумбийском? Боже правый, да ты гений! — восхищается Ро.

Я смеюсь:

— Хорошо бы!

Грета, все еще в серебристом бикини «Клод Монтана», опускается на свободное местечко на полотенце Ро и берет мою книгу. Когда я перебирала словарные карточки по французскому, взгляд Греты (которая, как я узнала из статьи в «Спортс иллюстрейтед», родилась в Чехии, говорит на четырех языках и «немножко» на пятом — так европейцы говорят о языке, который они знают лучше, чем тот, с которым ты тщетно борешься с седьмого класса) был вежливым, но не очень заинтересованным. А 281-страничная эпическая поэма семнадцатого века на Грету производит впечатление. Я сразу поняла, что она не глупая, но не спрашиваю, где учится. Я еще не работала с моделью, которая проучилась в университете больше года.

Ро хлопает по своему полотенцу:

— Давай-ка, мисс Гениальность, добро пожаловать в мой салон. Тебя снимают следующей.

Мое лицо вытягивается.

Ро хмуро ворчит:

— А что печального?

— Нет, я… Я просто… Ну… Я просто не понимаю, что делать!

— Не волнуйся, куколка, научишься! — говорит Ро.

— Да, милая, на это нужно время, — добавляет Винсент. — Годы тренировок!

— У меня столько нету! — скулю я. — У меня минуты!

То ли благодаря моей «гениальности», то ли потому, что после такого фиаско перед объективом я никак не гожусь ей в соперницы, Грета закрывает мой «Потерянный рай» и начинает говорить.

— Эмили, первое, о чем надо думать, когда снимаешься в купальнике — это аудитория. Редакционный материал или нет, мужской журнал или женский. Потому что, если фотография для женщин, будет гораздо меньше этого, — Грета отставляет зад и вертит им, как зайчик из «Плейбоя», — и гораздо больше вот этого, — она опускается на колени и улыбается.

Ро покрывает ладони каким-то средством «Фито пляж» и проводит по моим волосам, чтобы они не разлетались на ветру.

— То есть для мальчиков — секси, для девочек — симпатично, — подводит итог Винсент.

— Но я пробовала улыбаться! — кричу я. — А Тедди только разозлился!

Грета кивает: ничего, мол, удивительного.

— Потому что надо помнить еще и о стране, для которой работаешь. «Леи» — это как итальянский «Гламур», только не такой, как американский «Гламур». Итальянские журналы гораздо сексуальнее. Настолько сексуальнее, что женский журнал у них совсем как мужской журнал у нас.

— То есть я должна быть сексуальнее.

— Да, — говорит Грета. — Особенно с Тедди. Тедди любит редакционный материал погорячее.

— Особенно неглиже, — вставляет Ро.

— В отличие от большинства фотографов-геев, которые снимают просто красиво, — замечает Винсент.

— Это потому, что Тедди — австралиец, — объясняет Грета.

— А я думала, потому что он садист, — подмигивает Ро.

— Правда? Я думал, что он пассивный.

— Пассивный — это как?

Все поворачиваются ко мне. Я бы с удовольствием разобралась в этих тонкостях, но увидев в сотне ярдов Теми, Джиллиану и Хьюго, я закрываю рот на замочек.

— …А еще большинство фотографов не любят улыбок, — добавляет Грета.

— Это верно… но не всегда, — поправляет ее Винсент.

Ро кивает.

— Да, смотря когда.

— Но почему?

— Улыбка — это слишком в лоб, — объясняет Винсент.

— Слишком по-каталожному, — говорит Грета.

— Улыбка пахнет отчаянием, — добавляет Ро. — Поэтому девушки на подиуме никогда не улыбаются.

Пока Ро меня причесывает, я еще раз прокручиваю в уме все, чему научилась: держи в уме аудиторию… и страну… и фотографа… и кому может нравиться или не нравиться улыбка в зависимости от происхождения, национальности и сексуальных предпочтений. Девяносто ярдов.

— Супер, — бурчу я.

Грета снова сжалилась надо мной.

— Хорошо, Эмили, ты в купальнике! Ты на пляже. У тебя есть выбор. — Она загибает пальцы. — Первое: бежать или идти вдоль воды. Фотограф идет за тобой или ты за ним, все равно сделай несколько шагов, а потом обернись, чтобы он снял тебя со всех сторон. Второе: встать на колени, — продолжает она и умело демонстрирует, опускаясь на песок. — Фотографам эта поза понравится, потому что на заднем плане будет сразу песок, небо и океан. А тебе понравится, потому что здесь открывается масса новых вариаций. Можно стоять прямо или с выгнутой спиной и поднятым подбородком, как я только что показала. Можно сесть на пятки. Можно приподняться. Можно встать на четвереньки — популярная поза для мужских журналов.

— Особенно гейских, — вставляет Винсент.

Грета его игнорирует.

— А еще на коленях можно делать все стрип-позы.

Семьдесят ярдов.

— Это какие?

— Дергать за завязку бикини… или за бретельку… или заправить пальцы сюда, — говорит Грета, показывая все, о чем говорит. «Заправить» пальцы — именно то слово. Пальцы модели не засунуты в плавки — это была бы порнография, — а спрятаны до первой фаланги. Получается небрежный, беззаботный вид — ковбой на ранчо, который присматривается, как закинуть лассо на бычка, а не девушка с обложки, которая вот-вот оголится.

— Я называю эту позу: «снимет или не снимет?», — говорит Винсент.

— Это помогает мужчинам заново пережить посещение стрип-клуба, — добавляет Ро.

— Что неизбежно приводит к хэппи-энду! — подхватывает Винсент.

Это я поняла.

— Фу!

— Не думай об этом, когда снимаешься, — советует Грета.

Шестьдесят ярдов. О боже. О боже!

— Так, понятно. Что еще?

— Еще есть поза «горячая лава», — говорит Винсент.

Грета широко улыбается:

— Да, «горячая лава»!

Пятьдесят восемь…

— Что такое «горячая лава»?

— Так я называю одну из самых знаменитых поз для «СИ». Показать? — спрашивает Грета.

Пятьдесят пять… Пятьдесят четыре… Пятьдесят три.

— Да! Да! Скорее!!!

Винсент похлопывает меня по руке:

— Расслабься, зайка, это всего лишь поза для съемок, а не лекарство от рака.

— Но ей все равно надо спасать свою задницу, — возражает Ро.

— Начинаешь вот так… — Грета вытягивается и ложится на полотенце, руки вдоль туловища. — Немного выгибаешься… — Ее бедра поднимаются с полотенца, красиво выгибаясь. — А потом — ой, горячая лава!..

Она выгибает спину, и впрямь пропускает дымящийся расплавленный поток под поясницей. Я отмечаю, какими точками она касается земли: плечи, ягодицы, пятки. Поза едва ли удобна, но выглядит великолепно.

— Иногда фотограф стоит над тобой, — продолжает Грета, тяжело дыша, — хотя обычно он будет снимать оттуда, где ты.

Грета поворачивается. До сих пор она принимала позу за позой с равнодушием человека, которому делают педикюр, но сейчас играет роль до конца. И еще как! Я смотрю и не могу насмотреться… На ее волосы — почти всем моделям-блондинкам не удается отрастить волосы ниже плеч, слишком часто их приходится осветлять и укладывать. А у Греты волосы густые, пышные, здоровые и стоят куда дороже золота, если судить по многочисленным и выгодным заказам на рекламу шампуней. На ее глаза, зеленые и сияющие, иногда выглядывающие поверх очков — сексуальная библиотекарша в бюстгальтере и трусиках. На губы, которые недавно фигурировали в статье «6 способов надуть губки» в «Мадемуазель». На грудь, украсившую бесчисленные развороты. На живот, который постоянно появлялся в разделе каллистеники женских журналов, пока Грета не стала для этого слишком знаменитой. На ноги, благодаря которым продались целые мили всевозможных чулок и колгот. На тонкие руки и узкие стопы. На совершенство в каждом, каждом, каждом дюйме…

Грета корчит гримаску:

— Детка, что с тобой?

Я сглатываю.

— Все нормально.

— Чем это вы тут занимаетесь?

Любуясь «горячей лавой», я совсем забыла о приближающейся троице. А Тедди тем временем подошел, топает ногой и смотрит кисло: двадцатиминутный поиск более удобного места оказался безуспешным.

— Потягиваемся! — объясняет Грета.

Я улыбаюсь. Грета подмигивает в ответ.

Джиллиана манит меня за собой. Я подхожу к импровизированной кабинке для переодевания — полотенце, привязанное к навесу. О нет, только не это! Может, Тедди и думал, что я отлично гожусь для купальников, но, как я уже говорила, взлет его карьеры пришелся на прошлое десятилетие. Джиллиана — продукт нашего времени, и она от меня куда в меньшем восторге, особенно от груди. В шесть утра, только глянув на меня, она пробормотала: «Да, сегодня мне с тобой будет хлопот!»

Я не совсем понимала, что Джиллиана имеет в виду, пока не услышала звук, похожий на отдирание краски — она разматывала клейкую ленту. Я попятилась. «Будет больно, только когда я буду снимать!» — раздраженно сказала Джиллиана. Неправда. Уверяю вас, если вам залепили грудь двумя футами клейкой ленты, все, что вы чувствуете — это боль.

Правда, грудь кажется больше.

Я снимаю футболку, приподнимаю обе груди и сдвигаю их вместе.

— Я слышала, начали делать силикон, — говорит Ро, пока Джиллиана клеит кончик ленты мне под лопатку.

Винсент хихикает:

— Да, милая, это называется силиконовая грудь!

— Нет, я про силиконовые прокладки в лифчик!

Джиллиана оборачивает пленкой мои огненно-красные соски.

— Силиконовые прокладки — видела, — говорит Грета. — Ими многие девушки пользуются. «Виктория сикрет» их обожают — дают почти всем. Они еще такие скользкие! Девушки их называют «куриные котлеты».

— Фи, — говорю я и про себя решаю, что надо такие купить.

Тедди тяжелой поступью заходит под навес.

— Елки-палки, ну, давайте же, готовьте Эмили и поехали!

Хотелось бы сказать, что с этих самых пор все пошло иначе. Ведь я только что получила настоящий мастер-класс и осознала, что я в купальнике, на пляже, и выбор невелик.

Однако все, что я делаю, неправильно. С того момента, как я появляюсь на «съемочной площадке»: пятнадцатиярдовом участке пляжа, который ассистенты старательно очистили от палок, ракушек и водорослей. Я хожу слишком вяло («Больше жизни! — орет Тедди. — Ты не по доске у пиратов идешь!»). Когда я пускаюсь трусцой, оказывается, я бегу либо слишком быстро («За тобой Фредди Крюгер не гонится!»), либо слишком медленно («Это не «Аэробика под старые песни о главном»!). Когда Тедди предлагает мне лечь, я с радостью подчиняюсь. Увы, несмотря на скотч в декольте, лучший прием «Спортс иллюстрейтед» мне не очень подходит. Для «горячей лавы» у меня слишком плоская грудь. Я загребаю руками.

Тедди злится все больше и больше и наконец орет:

— ЭМИЛИ ВУДС! СМОТРИ, ЧТО ДЕЛАЕШЬ!

Я у себя в номере, пытаюсь оправиться после съемок. В дверь стучат.

Это Грета с цветком гибискуса в волосах.

— Как дела?

Я открываю дверь пошире, показывая книги и грязные тарелки на кровати. Грета воспринимает это как приглашение. Она заходит в номер, окутывая меня ароматом духов «Хэлстон» и детской присыпки. Ее подол скользит по моей ноге. На Грете полупрозрачное белое платье без бретелек и эспадрильи с завязками, совсем как те, что заполонили подиумы на показах весенней моды.

— Мы собираемся в город, — говорит она. — Хочешь с нами?

— Спасибо, но… — Я киваю на свои карточки.

Грета надувает губки.

— Мы совсем ненадолго — полчасика, максимум час…

— Я бы с удовольствием, но у меня сессия через два дня! — говорю я, и от одной мысли об этом мой голос срывается. — Я просто обязана учиться!

Грета становится перед кроватью и обозревает мой хаос, уперев руки в боки. Ее губы размыкаются, смыкаются и снова размыкаются.

— Что?

Она берет в руки Макиавелли.

— Да так, ничего.

— Нет, скажи.

«Государь» падает на Галилея.

— Просто… Ну, если ты уже умная, если ты гений, неужели тебе нужно учиться еще? Какой в этом смысл? Как можно стать еще умнее?

Я могла бы перечислить не меньше пятидесяти способов сразу, плюс все книги на кровати и еще конспекты, но язык не поворачивается. Я смотрю на Грету. Грета, королева рекламных щитов. Зеленоглазая Грета, чьи просящие глаза всего в паре дюймов от моих. Грета, созданная Богом. Кто я, чтобы ей отказывать?

— Пять минут, — говорю я. — Встретимся в фойе!

В ночном клубе полно доминиканцев, причем только мужчин. А может, так кажется, потому что едва мы заходим в дымный зеркальный зал, все замирает и все глаза впиваются в нас. Похоть, пот и тестостерон зашкаливают и чуть не сбивают меня с ног. Я отступаю назад, опускаю глаза, сжимаю кулаки, словно пытаюсь отразить удар. Грета, однако, невозмутима: прямая и спокойная, приподняв подбородок и глядя перед собой, она рассекает толпу, словно украшение на носу корабля, и идет в кабинку, которая по волшебству обнаружилась в дальнем углу клуба.

Хьюго заказывает всем по текиле и пиву. У него мелированные волосы, крупные бицепсы и сияющие белые зубы. Симпатичный. Лотар, с длинными каштановыми волосами, ожерельем из акульих зубов и мускулистым загорелым телом серфера, еще симпатичнее. Оба гетеросексуальны. Правда, меня это не удивляет. Чем голубее фотограф — по моим приблизительным подсчетам, голубых среди модных фотографов треть, — тем симпатичнее и гетеросексуальнее его ассистенты. Вы спросите, где же тогда все ассистенты-геи — с фотографами женского пола? Женщин в этой профессии немного: Энни Лейбовиц, Шила Метцнер, Дебора Тербевилль… Остальные «гомо»-ассистенты, наверное, работают у гетеросексуальных фотографов. Или еще не признались, что они геи. Или набирают опыт для другой профессии, например, стилиста (в этой профессии женщин и мужчин пятьдесят на пятьдесят, причем девяносто девять процентов мужчин — геи), визажиста (пятьдесят на пятьдесят, причем девяносто пять процентов мужчин — геи) или парикмахера (снова пятьдесят на пятьдесят, но, как ни странно, пятьдесят процентов мужчин любят женщин — их, наверное, вдохновляет пример Уоррена Битти[54] — и очень даже симпатичные).

За здоровье! Мы опрокидываем рюмки и запиваем текилу доминиканским пивом. Джиллиана отклоняется в сторону, Хьюго ее обнимает, и я понимаю, что они вместе, по крайней мере сегодня. Они уходят танцевать меренгу. Лотар танцует то со мной, то с Гретой, а мы поочередно берем уроки у кого-нибудь из толпы жаждущих нас поучить доминиканцев. Еще несколько бокалов пива, и Хьюго с Джиллианой уходят заниматься сексом. Опять пиво, опять текила, и моя голова падает на стену кабинки.

— Пошли! — говорит Грета.

Наконец-то. Слава богу! Я с усилием приподнимаю голову, которая кажется мне шаром для боулинга.

— Тут скучно! Давай посмотрим, что там дальше по улице!

Я испускаю стон.

— Ну, крошка! — воркует Грета. — Крошка! — Это ласковое прозвище пристало ко мне после третьей рюмки; думаю, Грета просто забыла, как меня зовут. — Не плачь, крошка! — Она гладит меня по волосам.

— Поздно, рано вставать, — кое-как выговариваю я.

Мысли пробегают у меня в голове странными обрывками: «Потерянный рай»… гостиница… полчаса? Мы были больше чем полчаса… «Государь»… Кровать… Нужно было лежать на кровати и учиться. Je finirai, tu finiras, il finira…[55] Галилео Галилей, Галилей…

— Ну же, крошка! — Грета вытаскивает меня из кабинки.

— Грета, не-е-ет! — скулю я.

— Я хочу в туалет!

Очередь в уборную — прекрасная возможность подремать у стены, и я не трачу времени зря. Тут Грета хватает меня за руку и тащит за собой. В свою кабинку.

— Грета, что-о… — мямлю я, хотя все понятно: она писает.

Я не писала ни с кем вместе со времен детского сада. Когда Грета заканчивает и натягивает трусики на место, которое оказалось темнее, чем я думала, и сильно эпилировано, мне приходит в голову: сколько читателей «Спортс иллюстрейтед» пошли бы даже на убийство, чтобы оказаться сейчас на моем месте? Тысячи? Десятки тысяч? Миллионы?

— Теперь ты! — командует Грета. На мне комбинезон «Фредерикс оф Холливуд», который я бросила в чемодан по странному капризу, и это осложняет задачу. С помощью Греты я кое-как справляюсь. Сажусь на корточки, а моя подруга роется в своей сумке, буквально уткнувшись в нее носом.

— Ты что ищешь, тампон? — спрашиваю я, немножко нервничая: я не уверена, что готова к такой степени интимности.

Это не тампон. Это какая-то коробочка, золотая, с сапфировой защелкой в виде веера. Длинные тонкие пальцы Греты со щелчком открывают крышку, под которой обнаруживается зеркальце. Под зеркальцем — горка белого порошка.

— Грета, это кокаин?

— Ш-ш-ш! — шипит Грета. — Не говори мне, что никогда не пробовала!

— Хорошо, но… я правда не пробовала.

Я закончила свои дела и поправляю одежду. Грета вдруг кричит: «У-у-ух!» и обнимает меня, чуть не рассыпая порошок — но не рассыпая.

— Как это здорово!

Угу… Я смотрю на горку порошка.

— И часто ты?.. — спрашиваю я. Мой голос звучит удивленно; я действительно удивлена. Я не заметила никаких признаков. Даже не догадывалась!

— Не-ет! Очень редко, чтоб повеселиться — как сейчас!

Грета протискивается к унитазу и садится. Я беспокоюсь о сохранности ее платья, но она ничего не замечает. Она поглощена другим: миниатюрной ложечкой, которая выскочила из щели как зубочистка из швейцарского ножика, она насыпает порошок в кучку; бритвочкой с золотым лезвием она измельчает порошок и делает из него дорожку. А потом — но лишь после того, как оба инструмента вернулись на положенные места — она протягивает мне крошечную золотую соломинку.

Я отступаю назад.

Грета хватает меня за запястье.

— Ну, что ты! Это же так весело!

— Это нехорошо! — отзываюсь я.

Супермодель смеется, а потом наклоняется и приставляет соломинку к дорожке. Один долгий вдох, и она выгибается и зажимает нос.

— У-у-ах!

Ее глаза закрываются. По лицу расплывается улыбка. Грета роняет коробочку на колени и ритмично барабанит руками по кабинке.

— Так здорово, здорово, здо-ро-во!

Наконец Грета, трепеща ресницами, открывает глаза. Она вся сияет, она в экстазе.

— Так здорово, — шепчет она. — Но с первым разом не сравнить. Первый раз… — она поводит руками и роняет их на колени: нет слов. — Самый лучший! Просто самый! До сих пор не могу забыть!

Я тоже шепчу:

— Правда?

Грета приоткрывает рот, проводит пальцем по языку и опускает в кокаин. Белые кристаллы блестят на загорелой коже, как сахар.

— А ты попробуй, — шепчет она и пристально смотрит мне в глаза. — Чуточку.

Я открываю рот.

Тепло. Жарко. Щекотно. Рев мотора! Я лечу и не могу сдержаться. Я открываю рот, Грета снова кладет туда кокаин, и кабинка не может меня удержать — мы уже в зале, с нами Лотар, мы выбегаем из клуба в теплую ароматную ночь, минуем вышибалу и открываем дверь другого клуба.

Едва мы заходим в дымный зеркальный зал, все замирает и все глаза впиваются в нас. И снова похоть, пот и тестостерон зашкаливают. И снова Грета невозмутима: прямая и спокойная, подбородок приподнят, глаза смотрят перед собой. Но я теперь такая же! Ну, давайте, кто на меня?! Подруга берет меня за руку.

— Э-ге-гей! — кричит она, поднимая наши сжатые кулаки как громоотвод.

— Э-ге-гей! — хором вторят мужчины.

Мы танцуем, заходим в уборную и танцуем еще, пока клуб не закрывается. Как-то мы ухитряемся добраться домой. В отеле мы купаемся нагишом — сначала в бассейне, потому что он попался нам первым, потом в океане, где мы катаемся на волнах, пока не начинает болеть все тело, потом снова в бассейне. Мы плаваем и плещемся, пока не устаем и не замерзаем. «Бр-р-р-р!» — тянет Грета на одной ноте. Лотар взламывает кабинку для переодевания и находит там стопку пушистых белых полотенец. Мы вытираемся и лезем на шезлонги, смеясь, обнимаясь, дрожа.

А потом Лотар начинает целовать Грету, сначала нежно, потом более настойчиво, и вот они уже воркуют и что-то бормочут, и его рука под ее полотенцем. Я затягиваю свое полотенце потуже и встаю, чтобы идти, но, услышав скрип моего шезлонга, Грета протягивает руку и привлекает меня к себе. И вот мы целуемся втроем, наши языки переплетаются так, что уже непонятно, где чей, это смешно, и мы смеемся, а потом перестаем смеяться, потому что становится хорошо, а потом полотенце Греты слетает и она дергает за мое, и чьи-то руки ласкают, гладят, касаются кого-то, и становится очень хорошо…

— Лот? — слышится чей-то голос. — Лотар?…Лот!

— Черт! — Лотар бьет кулаком по спинке шезлонга.

Хьюго стоит на балконе второго этажа перед дверью их номера, полураздетый, туфли в руках: пришел от Джиллианы.

— Лот? — Он стучит громче. Дверь заперта. — Эй, Лот, ты там?.. Лот!

Хьюго чешет в затылке. И вдруг замечает нас.

— Боже, Лотар, ты что! Что, блин, ты вытворяешь?! — шипит он. Правда, мне кажется, Хьюго прекрасно видит, что Лотар вытворяет, и именно потому так злится. — Давай, блин, сюда! Уже пять сорок! Пора грузить аппаратуру!

Не может быть! Пять сорок утра? Не может быть! Я в дикой спешке собираю свою одежду, что непросто, потому что она разбросана повсюду, и замечаю тонкую желтую черту на горизонте. Пять сорок.

— Через пять минут я должна быть у Ро! — ахаю я.

— А я — у Винсента! — стонет Грета.

Я падаю лицом в полотенца. Меня обуревают усталость и раскаяние. Что я наделала? О боже, я пробовала наркотики… Наркотики! Так глупо! Как же сессия? Как же съемки? Дура, дура…

В пальцах Греты блестит что-то золотое.

— Вот, крошка! Чтобы прожить этот день.

На этот раз я беру соломинку.

Теперь я совершенно бодрая и готова ко всему. Я несусь к себе в номер, быстро ополаскиваю лицо, переодеваюсь во все свежее и захожу в открытую дверь всего на три минуты позже назначенного.

— Доброе утро, Ро!

Ро зевает и босиком шлепает к шкафу.

— Мне нужен кофе, — ворчит она, вставляя ступни в оранжевые вьетнамки. — Очень большая и горячая чашка яван… А кто это взял и вымыл голову?!

Ой! Когда едешь с парикмахером сниматься на несколько дней, обычно тебя попросят не мыть голову шампунем, если только ты не занимаешься спортом, и то когда очень вспотеешь. «Иначе мы пачкаем волосы всякими средствами, ты все вымываешь, и мы снова тратим косметику», — как выразилась одна парикмахерша. «Гель не раздувается ветром», — заявила Ро вчера вечером.

— Извини! — говорю я. — Забыла.

Ро пропускает мои извинения мимо ушей и внимательно принюхивается.

— Пахнет хлоркой, — объявляет она.

Схватив со стола очки в оправе «кошачий глаз», она подходит ближе. Ее темные глаза широко распахиваются и моргают.

— Эмили, ты только что плавала?! — недоверчиво спрашивает она.

— М-м…

Еще шаг. Ро нюхает мокрую прядь волос.

— Да, точно! Почему не приняла душ? Мама родная, да ты вся обдолбанная!

О боже…

— И не отпирайся! — Ро грубо хватает меня за подбородок. — У тебя зрачки размером с монету!

Мое сердце, которое и так бьется часто, заходится. Говорят, стилисты и парикмахеры всегда чувствуют синтетику под кожей: исправленный нос, увеличенные губы… Как видно, их нюх распространяется и на кровоток.

Ро выпускает мой подбородок и качает головой:

— Эмили Вудс, не смей больше принимать наркотики, слышишь? — говорит она и ведет меня в душ.

После разговора с Ро я решила, что хорошего от этого дня ждать нечего. А получилось совсем наоборот. Гретино «лекарство» вселяет в меня такую эйфорию, что от замечаний Тедди я не расстраиваюсь, а исправляюсь. После обеда, когда мы перестаем принимать кокаин и эффект наркотика ослабевает, получается еще лучше. От усталости я становлюсь менее дерганой, двигаюсь более плавно, принимаю более четкие позы.

— Хорошо! — Голос Тедди едва скрывает удивление. — Очень хорошо!

Действительно хорошо. Но потом съемки заканчиваются, мы едем в аэропорт, и у меня начинается ломка. Это уже не так хорошо.

Мы в аэропорту, и я хочу только одного — свернуться в комочек и замереть, но не могу. Правда не могу. Мне нужно думать об учебе. О сессии. Я должна учиться в самолете!

Я вытаскиваю Грету из очереди на проверку документов.

— Грета, мне нужно еще!

Она секунду пытается понять, о чем я.

— А, нет, крошка. У меня кончился! Больше нет.

Стерва! Она все врет, я точно знаю! Я стискиваю ее руку.

— Грета, я тебе заплачу!

— Эмили, у меня нету! Извини! — говорит она, высвобождаясь. — Я бы поделилась!

Я залпом выпиваю две чашки кофе и две диетические колы, надеясь, что это поможет. Где там! Я падаю ниже, ниже, ниже, так низко, что не просыпаюсь до самой посадки, пока мужчина, сидевший у окна, не перелезает через меня к выходу. Черт! Я иду к себе в комнату и зубрю. Черт! Черт! Я иду в библиотеку и снова зубрю. Черт! Черт! Черт! Я зубрю всю ночь.

Этого мало. В голове все смешалось. Уна, кто такая Уна — она хорошая или плохая? Король Артур, а ты что тут делаешь — разве ты не в четвертом вопросе? Кто это сказал, Рафаэль или Габриель? Габриель! Помогите, шепчу я и стучу карандашом по учебнику. Помогите мне. Кто-нибудь.

Глава 11

ПРОСТО БОЛЬШОЙ ОБЛОМ

Санта Клаус увлекся домашним хозяйством. Кроме традиционных рождественских подарков (шерстяные носки ручной вязки, ботинки фирмы «Биркеншток» новейшего оттенка ржавчины) в Балзаме меня ждали два вязаных крючком кашпо, аппарат для приготовления йогурта и набор из трех оригинальных сортов муки: амарантовой, гречневой и полбяной. Для жизни в общаге лучше не придумаешь.

К несчастью, я выбираю подарки не лучше. Мама всегда восхищалась ремеслами горных деревень северного Таиланда, так что ей очень понравилась хмонгская подушка, которую я нашла в сувенирной лавке Американского музея народных промыслов. Другие попытки порадовать ближних не так удачны. Томми крутит носом при виде майки с «Джайантс» («И с какой радости я буду болеть за ньюйоркцев?!»), Кристина искренне недоумевает, что делать с подаренной кепкой («Ой, блин, бейсболка с пуговичками!»). И ей все равно, что такая же была в «Вог». Да тут еще отец… Я привезла ему кучу сувениров из Нью-Йорка, в том числе купленную на Таймс-сквер футболку с надписью: «Это не лысина, а солнечная батарея секс-машины!». Я пошутила. А он взял ее и надел.

Мы с Томми выживаем, как обычно: он выжимает штангу, я болтаю с Кристиной, а когда она уезжает с родителями на остров Каптива, ною и жалуюсь на скуку. Неразумное поведение, потому что мама тут же предлагает способы заполнить время, один увлекательней другого: «Слушай, а давай распакуем твою новую полбяную муку и проверим на этом рецепте равиолей?» или: «Хорошо бы, чтоб кто-то помог расчистить в приюте подвал!»

— Ладно, — соглашаюсь я на второе. Потому что знаю: еще немного, и от сидения взаперти я волком взвою. — Ладно, поехали.

В машине мама включает радио. Репортер вкрадчивым голосом порнозвезды рассказывает о крушении самолета «Пан-Американ» над Локерби. Я смотрю в окно.

Представьте себе зиму в Висконсине. Если вы видите идиллическую сельскую местность под толстым снежным покрывалом, значит, вы никогда тут не были. Да, иногда тут идет снег, но обычно январь выглядит приблизительно как сейчас: дикий холод, небо серое, поля голые и бурые, если не считать редких обледенелых стеблей кукурузы.

Мама делает радио тише и напряженным голосом говорит:

— Я видела, ты получила письмо.

Мой пульс учащается. Да, конверт — тоненький, который разрывают сначала по бокам, потом сверху — прибыл три дня назад. Я обнаружила его на лестнице. Где и оставила. На следующий день письмо оказалось на моей кровати. Я спрятала его в ящик прикроватной тумбочки, но ранним утром на следующий день не могла спать и совершенно глупо его открыла. С тех самых пор он лежит у меня на самом дне рюкзака.

— Какое письмо? — говорю я.

— Из Колумбийского.

— А! Да! Хорошие новости. Меня приняли.

Мама даже не улыбается.

— Твои оценки, как я понимаю.

— Верно.

— И как они?

— Нормально.

— Какие они?

— Средние.

— Нельзя поконкретнее?

— Мама! Это что, игра в двадцать вопросов? — огрызаюсь я. — Я же сказала, нормальные! Я точно не помню!

— Скажи приблизительно.

Сгущается туман. Мама включает дворники. Я оглядываю дорогу, как загнанный зверь. Мы уже больше чем в пяти минутах от дома и движемся со скоростью сорок миль в час. Я в ловушке.

— Эмили, приблизительно!

— В основном «С»… и одна «D» с плюсом.

Мама крутанула руль, чтобы не врезаться в почтовый ящик. Когда машина выравнивается, я замечаю, что ее пальцы побелели, а скулы пульсируют в такт сжимающимся челюстям.

— Ну погоди, все отцу расскажу! — бормочет она.

Это вранье чистой воды, и мы обе это знаем. Мой отец, подписчик журнала «Хай таймс»[56], ходит повсюду в футболке, где написано, что он секс-машина. Его девизом могла бы быть фраза «Расслабься, чувак!», если говорить его языком, и «Не парься», если говорить моим. Нет-нет, начальник семьи Вудсов здесь, в выцветшем комбинезоне, с волосами, собранными в растрепанный узел в стиле Кэтрин Хепберн. Она будет сотрясать воздух штампами, пока не найдет, что сказать. А я пытаюсь принять испуганный вид, чтобы вызвать жалость.

Потом целю выше.

— Мам, в Колумбийском правда трудно учиться. Я, наверное, была к этому не готова.

— Как же получилось, что на аттестации по английскому ты получила самый высокий балл?

Блин! Черт…

— Именно это меня больше всего удивляет, — продолжает мама. Уже кричит: — Ты получаешь по этому предмету «С»…

— С плюсом.

— А значит, на экзамене тебе поставили «D». У тебя, Эмили Вудс, «D» по английскому! Знаешь, никогда не думала, что доживу до такого!

Вообще-то «D» с минусом, хотя узнаю я об этом не раньше следующей недели, когда возьму работу из картонной коробки перед кабинетом преподавателя. Оценка будет написана красными чернилами на внутренней обложке. Под оценкой приписка: «Вы были моей самой способной студенткой. Что случилось?»

Туман превратился в дождь. Дворники засновали быстрее.

— Эмили, и ты, и я знаем, что эти оценки ничего не говорят о твоих умственных способностях, но многое — о твоей работе моделью.

О боже…

— Мама, это моя работа!

— Тебе восемнадцать! Твоя работа — получить образование!

— Модельный бизнес платит за мое образование!

— И уничтожает его! — Она хлопает ладонями по рулю. — Эмили, у тебя же кошмарные отметки. — Снова хлопает. — «С»? И «D»? Просто кошмар!

— «D» с плюсом, — поправляю я; нужно цепляться за все плюсы, какие есть, — по французскому.

Добавляю, потому что ей тоже плохо давались языки.

Голос мамы, когда она наконец опять заговаривает, тихий. Такой тихий, что я с трудом его слышу на фоне дождя.

— Ты так хорошо училась, — говорит она. — И с чего ты рванула в Доминиканскую Республику во время подготовки к сессии?

Я замираю.

— Я нашла корешок от посадочного талона на полу у тебя в комнате, — объясняет она.

Так она все-таки заходит ко мне в комнату!

— Как я понимаю, ты летала на фотосъемки, так?

Я чувствую взгляд матери, но не могу шелохнуться. От одной мысли — абсурдной, но от этого не менее страшной. Если она знает о поездке, она знает о ней все. И о наркотиках тоже. Вдруг она догадалась?

— Эмили Вудс, не трать свою жизнь впустую!

Я с облегчением выдыхаю.

— Не буду, мама! Обещаю.

Я говорю и сама себе верю, хотя не должна бы.

Наркотики… При одной мысли я чувствую легкий укол возбуждения. Кокаин, шепчет мой мозг. Скорей бы снова тебя попробовать…

Глава 12

ДЕВУШКА НА ВЫГУЛЕ

Из одного холодного климата я переезжаю в другой, и начинается второй семестр. В первую же пятницу после возвращения захожу в «Шик».

— Простите, вы сказали мыс Антиб или мыс Ферра?

— Да, конечно: пять футов, девять дюймов… Я сам ее измерял.

— Я должен поменять первую очередь на вторую пятнадцатого и шестнадцатого. Семнадцатого еще первая, а четырнадцатого… и тринадцатого, если очень нужно. Но заказать ее так надолго невозможно. Ни в коем случае. Если только вы не пришлете подтверждение сразу.

Я перевожу глаза со стола заказов на Байрона, на Джона, на Джастину. Вот это да! Я не была в «Шик» с прошлого семестра. А теперь тут постоянно звонят телефоны, туда-сюда бегают агенты — впервые агентство выглядит энергичным и успешным.

— Мыс Джулука! Ага… Да, погода гораздо лучше, место совершенно великолепное, просто… ну… Джейд считает, что бедность в Ангилье слишком депрессивна!

Байрон ловит мой взгляд и улыбается. На нем коричневая рубашка и замшевая жилетка цвета батончика «Херши». Ему идет. Я вытаскиваю руку из лямки и перемещаю рюкзак на живот. Там подарок ему на Рождество — ничего особенного, открытка и хрустальный кулон, которые он так любит.

— Проблемная? Кто?.. О, нет, Карлайн! Слушайте, милочка, я просто хочу сказать, что у вас вторая очередь на Джейд начиная с двадцать восьмого. Если хотите подтверждение, на вашем месте я бы подумал о другой стране, вот и все!.. Хорошо, до свидания!

— Ну, привет, Эмили!

— Привет!

Байрон отставляет стул, готовясь, по обыкновению, расцеловать меня в обе щеки, но тут звонит телефон.

— Байрон, Хэрриет из «Эль» на втором! — кричит Джастина, проводя рукой по волосам, которые нынче позеленели по всей длине, словно ее долго макали головой в ведро с тиной.

— Кого хочет?

— Джейд.

— Ага!

Байрон ищет таблицу, которую только что спрятал.

Я хмурюсь.

— Джейд — это кто?

— Джейд восемнадцать лет. Наполовину француженка, наполовину вьетнамка. Участвовала в парижских показах «от кутюр», и все нью-йоркские агенты решили ее заполучить — представляешь, мне это удалось! Вон она… о, здравствуйте, Хэрриет!

Я поворачиваюсь, ожидая увидеть полуазиатку, балованную парижскую сенсацию, но из незнакомых обнаруживаю только разносчика из местного кафетерия. Я недоумеваю, пока мои глаза не натыкаются на «стену трофеев». Теперь здесь дюжина фотографий, включая две обложки, с которых улыбается девушка с коротко стриженными черными волосами и миндалевидными глазами.

Я стою и рассматриваю фотографии. Кто-то обнимает меня за плечи. Байрон сдувает прядь собственных волос.

— Десять девушек, две обложки. Теперь «Шик» действительно появился на карте моды, — шепчет он.

Я подаюсь спиной к нему.

— Очень здорово! — вздыхаю я. — Дела пошли!

— Байрон, Лесли из «Селф» на первом! — кричит Джастина.

— И Жан-Люк из Парижа на втором! — добавляет Джон.

Я выпрямляюсь.

— Слушай, Байрон, давай мне список, и я сама выпутаюсь из твоих волос.

В конце концов, затем я сюда и пришла: поздороваться, конечно, но в первую очередь взять у Байрона список новых собеседований. Каждую пятницу он выписывает все подробности по моим встречам с фотографами, начальниками отделов маркетинга и редакторами — аккуратно, дотошно, обычно с дополнительной информацией вроде прогноза погоды или миниатюрной карты — а то и глупой шуткой или смешной картинкой. Каждую неделю.

Байрон указывает мне на диван.

— Ну-ка, Эмили, присядь.

— Байрон, линия один! — говорит Джастина.

— Пусть ждут.

Присядь? Пусть ждут? Ой-ой… Я опускаюсь на диван. Байрон садится на кресло рядом и берет меня за руку.

— Послушай, милочка, я говорил с Тедди о твоей работе для «Леи». Он сказал, ты была очень напряжена…

— Тедди — крикун!

— Да, да. У Тедди Макинтайра скверный характер, я сам тебе об этом говорил. И я-то не кричу. У меня прекрасные новости! Он сказал, под его руководством ты просто расцвела. И кадры получились великолепные!

Ахаю.

— Ты серьезно?

— Конечно, серьезно. У тебя будет восемь страниц — восемь прекрасных страниц! Я очень рад и думаю, что нужно подождать.

Пауза.

— Подождать чего?

— Этих снимков. Они выйдут в конце апреля — начале мая.

Джастина пробует снова.

— Байрон!..

— Пусть! Они! Ждут!

Меня бросает в холод.

— Послушай, Байрон, ты хочешь сказать, чтобы я не работала до самого мая, так, что ли?

— До апреля, и я совсем не то хочу сказать! Если работа подвернется, обязательно работай, хотя, конечно, смотря какая. Но… — Байрон наклоняется ко мне через подлокотник. — В последнее время заказов у нас маловато, — ласково говорит он. — Одни собеседования, верно?

— Да…

— Байрон!

Байрон выпускает мою руку, чтобы показать Джастине неприличный жест.

— Милочка, решай сама, — успокаивает меня он. — Или шлепать по сырому, холодному, зимнему Нью-Йорку с кучей фотопроб, или отдохнуть и вернуться в благоуханном апреле, свеженькой и с восемью внушительными вырезками из журнала. Как решишь, так и будет. Ну, как наше высочество рассудит?

Я смотрю на черный треугольник на ковре. Мама сказала, что если в этом семестре я не исправлю оценки, весь второй курс я просижу в каком-нибудь местном колледже, так что отмена всех встреч — довольно приятная перспектива. За исключением одной мысли.

— Это означает, что мы не достигли цели, — тихо говорю я.

— Какой цели? — переспрашивает Байрон.

Я показываю пальцами крошечную щель, как он месяц назад.

— Ну, протиснуться сквозь крошечное окно возможностей, стать новым лицом с плохим портфолио. Не получилось.

Байрон встает, наклоняется и берет мое лицо в ладони.

— Нет, Эмили, не говори так — я бы не стал на твоем месте! Ты ведь получила заказ от «Леи», правда? И почти — от «Франклин Парклин»… А мы были нацелены именно на это!

Я всматриваюсь в его глаза.

— Правда?

— Точно тебе говорю!

— Байрон!

— ЧТО?!

— Это Карлайн, — говорит Джастина. — Она хочет знать, подойдет ли остров Святого Варфоломея.

— Конечно, подойдет! Там же нет бедных! Эмили, дорогая, поверь мне: ты чудо. Я честно в тебя верю. Ты станешь большой звездой. Но надо представить тебя правильно — устроить взрыв. Потому что второго шанса произвести первое впечатление не будет. Новым лицом дважды не станешь.

Я это уже слышала. Я киваю.

Байрон протягивает руку.

— Так до апреля?

— До апреля.

Я встаю, меня целуют на прощанье. Про подарок я вспоминаю только в кампусе. Подчиняясь шальному порыву, бросаю его высоко вверх. Он цепляется за дуб и повисает в его ветвях.

И так там и висит.

— Нашла еще один презерватив!

Мохини указывает граблями на корни какого-то вечнозеленого куста.

— Использованный?

Джордан зажимает неприличную находку толстыми резиновыми перчатками и болтает в воздухе. Вытекает молочно-белая струя.

— Предполагаю, что да, — бормочет Пикси.

Уборка приюта в Балзаме, как видно, пробудила во мне латентное чувство вины. Вскоре после начала семестра я записалась на добровольческую работу в секцию «Формирование городского пейзажа: вернем городу красоту!» (да, даже волонтерские организации в этом университете называются через двоеточие). Мохини, Пикси и Джордан тоже подписались, а точнее, их подписала я, а позже умаслила обещаниями свежих багелей с кофе. На меньшее они бы не согласились: очень скоро выяснилось, что в нашем ведении будет парк на противоположном конце Манхэттена, куда добираться надо сорок минут по двум линиям метро и еще нескольким кварталам. Значит, в воскресенье нам приходится вставать в полдевятого. Короче говоря, мои подруги меня сразу возненавидели.

А ведь мы еще не знали, что входит в наши обязанности. «Вернуть красоту» я понимаю как реставрацию какой-нибудь драгоценности или чистку старого чайного сервиза. Но наш парк — это свалка. В буквальном смысле слова. Многие годы там находился лагерь бомжей под названием Палаточный городок, однако по распоряжению мэра Коха в прошлом году лагерь удалили. Бездомные бунтовали, но безрезультатно. Палаточный городок разрушен, а наша задача — убрать мусор. За шесть недель мы обнаружили там мясные консервы, иглы от шприцев, булавки, двух дохлых кошек, одну живую курицу, коробку грязных лейкопластырей, фотографию Морган Фэйрчайлд[57], альбом «Би джиз», большие бутылки пива «Кольт 44», банки из-под газировки и пива в количестве достаточном, чтобы окружить весь остров, засохшую диафрагму и — явно из недавнего — презервативы.

Огромное количество презервативов.

— На сегодня пятый, — говорит Джордан, хорошенько трясет последнюю находку и бросает в урну. — Наверное, мы единственные в Нью-Йорке, кто этой ночью ни с кем не спал, — ворчит она.

— Говори за себя, — заявляет Пикси.

— Стоп, ты спала?! — удивляется Джордан. — А с кем?

Пикси находит у корней ободранного вяза банку и высоко поднимает.

— Смотрите, виноградная «Фанта»! Что-то новенькое.

— He-а. На прошлой неделе уже видела, — отзываюсь я.

— А-а.

Джордан нетерпеливо стукает по земле лопатой.

— Кто он?!

— «Хищник», — тихо говорит Пикси.

Джордан широко раскрывает глаза.

— Хищник? Какой еще хищник?!

— «Хищник» — это такой бар, — объясняю я, хотя более точным определением было бы «злачное место». Сиденья обиты щегольской тканью «под леопарда», на стенах фотографии больших кошек в стильных рамах — этот ночной клуб в последнее время стал популярнее, чем «Рампа» и «Палладий».

— Ты спала со всем баром! Боже, ты превзошла саму себя!

Пикси высоко поднимает средний палец.

— С бар-ме-ном, Джорд. Его зовут Джи-Ти.

Мохини фыркает и моргает. Очевидно, она только что вернулась на нашу орбиту.

— Джи-Ти? А что Зак?

— Его хорьки меня окончательно достали, — Пикси всю передергивает. — А еще его увлечение «новой волной». От косметики ужасные пятна, понимаешь? И вообще, забудь о Заке, я его бросила и нашла другого.

Мохини, Джордан и я переглядываемся. С начала учебы Пикси бросает и находит парней с такой частотой, что Джордан окрестила ее жертв Пикселями.

— Очевидно, я ищу образ отца и страдаю от сильнейшего страха потери, — объяснила Пикси однажды вечером (как любой добропорядочный житель Нью-Йорка, Пикси начала ходить к психотерапевту еще до того, как ей выпрямили нос и зубы). — А моя мама — вообще чокнутая, так что у меня пассивно-агрессивные наклонности. Кроме того, благодаря инциденту с минетом меня все равно считают шлюхой. Должна же я извлечь из этого плюсы!

— Ну, так что этот Джи-Ти? — напоминает Джордан.

Пикси, дрожа от холода, указывает на залитый солнцем пятачок с фиолетовыми крокусами. Сейчас первая неделя марта, когда важно быть на солнечной стороне.

— Да, в общем-то, рассказывать нечего, — говорит она, когда мы переходим на новое место. — Карие глаза, светлые волосы.

— Возраст?

— Тридцать три.

— Понятно, перестарок, — говорит Джордан. — На какую-нибудь знаменитость похож?

— Дэррил Холл[58].

— Значит, симпатичный, да? — Джордан поворачивается ко мне. — Эмили, ты там была. Он симпатичный?

— Да. Ничего. Классный.

Джордан меряет меня вопросительным взглядом, потом снова поворачивается к Пикси.

— Ну, так как?

С мечтательным вздохом Пикси гладит лепестки крокуса. Она сегодня сделала два хвостика и надела розовые брючки. Не знай я ее лучше, я бы решила, что сейчас она расскажет нам, какую купила Барби.

— Он тут же оправдал мои надежды. — Пауза. — Два раза.

— Два раза? — Джордан теребит прядку волос. — Два раза — это хорошо…

Мохини падает на спину, без сомнения, погружаясь в фантазии о преподавателе астрофизики, в которого по уши влюблена несмотря на то, что ему сорок, у него трое детей и животик, которому позавидовал бы Винни-Пух. Мои подруги сходятся на том, что самый классный любовник — тот, кто сразу «оправдывает их надежды» или хотя бы предлагает. «Это как официант в хорошем ресторане, который спрашивает, не желаете ли чего-нибудь еще, — однажды пояснила Джордан. — Даже если ответишь «нет», все равно приятно».

Правда, я в этом не очень разбираюсь. Пока что мои свидания заканчивались полным фиаско. Сначала был Люк. Высокий, симпатичный, спортсмен. И еще слюнявый. В первый и единственный раз, когда мы целовались, он так пускал слюни, что слизывал их с моего подбородка. Ему, наверное, казалось, что это мило. Том был классный… пока я не узнала, что в школе его прозвали Том Сиськин, а весь его дневник исписан емкими фразочками от одноклассников вроде «Все в двойном размере!» и «Стоит грудью за принципы!» Чарли был милый. Такой милый, что по нескольку раз на дню говорил с мамочкой. Она знала, как зовут его друзей, подруг и учителей. Однажды рано утром выяснилось, что она знает и обо мне. Причем все.

— Эмили снова оставалась на ночь, — прошептал Чарли, прижимая трубку к скомканной постели. — И это было здорово, мы… — Я пулей выскочила из его спальни, пока он не оставил мне в душе шрамы на всю жизнь. Итак, на сегодняшний момент в моем багаже наличествовали слюнявый, озабоченный и маменькин сынок, но не было опыта оргастического экстаза.

— ЭММИЛИ!

А? Все трое смотрят на меня.

— Что?

— Я тебя спросила — дважды: ты с кем-нибудь вчера познакомилась? — спрашивает Джордан.

Я смотрю на Пикси, потом в землю.

— Не то, чтобы.

— «Не то, чтобы» еще не значит нет, — замечает Мохини.

— Точно, Хини, — говорит Джордан. — Ну-ка, Эмма, выкладывай.

Вчера вечером у Джордан было свидание, а у Мохини — дополнительный семинар, так что мы с Пикси решили сходить по клубам. Но наше путешествие началось и закончилось в «Хищнике», где Пикси начала строить глазки, а Джи-Ти — предлагать нам разноцветные коктейли за счет заведения. В половине второго Айк, друг Джи-Ти, обладатель немытой шевелюры и незапятнанной самоуверенности человека, которого в детстве перехвалила мама, предложил обсудить, куда мы двинемся дальше.

— В постель, — сказала я, имея в виду, что пойду туда одна и желательно сразу.

Правда, когда я это произносила, то понимала, что так не получится. Пикси и Джи-Ти дошли только до стадии поглаживания рук. Мое присутствие в качестве боевой поддержки понадобится еще не менее часа.

Айк просто рассмеялся:

— А кое-кого надо немножко приободрить!

Я прекрасно его поняла.

Я пошла за Айком в кладовку. И там струхнула. Это ведь не Грета с красивой золотой коробочкой в тонких пальчиках, а совершенно незнакомый мне человек с жирными волосами, какой-то бутылкой и скатанной в трубочку «двадцаткой» — чем я вообще думала?

— Нет, — твердо сказала я. — Нет, Айк. Нет, спасибо. — Но эти слова застыли у меня на губах. На самом деле я молча смотрела, как Айк делает маленькую белую дорожку на крышке большой банки мараскиновой вишни, и мое сердце забилось в страстном ожидании прихода.

И тут дверь распахнулась. Пикси.

— О боже, ты что делаешь?!

— Ничего.

Свернутая в трубочку «двадцатка» упала на пол.

Моя подруга, неожиданно оказавшаяся сильной, как стадо быков, схватила меня за пояс и вытащила в коридор.

— С каких это пор ты нюхаешь кокс? — задыхаясь, проговорила она.

Я молчу. Пока я призналась только Кристине. «Кокс — то есть кокаин?» — ахнула Кристина, и мне это не понравилось. Не зря: Кристина пришла в ужас. Тогда я поклялась никому не рассказывать о своем маленьком эксперименте с наркотиками. И меньше всего мне нужна была лекция от Пикси. Я уже слышала о ее подруге, которую пять раз отправляли в лечебницу.

Пикси скрестила руки и постучала ногой по бетону.

— Ну?

Я выпрямилась.

— Баранки гну, — холодно ответила я. — Мне нечего рассказывать.

То же самое я говорю сейчас Джордан. Та ведет себя похоже. Молча смотрит на меня, а потом говорит:

— Ладно, Эмма. Хочешь отпираться — отпирайся. Но в этой истории что-то нечисто! Уж я-то знаю…

Глава 13

ДЕСЕРТНЫЙ КОШМАР

— Пришли снимки из «Леи».

У Байрона странная привычка никогда не говорить «Привет», «Здрасьте» или хотя бы «Эмили». Это не раз смущало Мохини, которая, подняв трубку, слышала: «Дорогая, ты отчаянно мне нужна!», «Что на тебе надето в эту самую секунду?» или «Пожалуйста, не забудь свои стринги!»

Я ахаю:

— Как они выглядят?

— Роскошно, дорогая, — мурлычет Байрон.

И никаких оговорок. Роскошно, и все тут. Роскошно! Я начинаю пританцовывать по комнате.

— Ну, как? Расскажи!

— Ладно, посмотрим… — Я слышу, как он перелистывает страницы. — Вот ты идешь по пляжу в красном купальнике. Ты смотришь на море и немного щуришься — в следующий раз постарайся чуть больше открывать глаза, милочка, — и все-таки отличный снимок в полный рост, можем его использовать. Вот еще одна, ты в синем, прыгаешь в прибое в профиль. Твой зад выглядит классно, можем это тоже использовать. Вот ты в черном. Выражение лица мне не очень, но грудь выглядит удивительно большой — у тебя были критические дни? В любом случае, эта пойдет. И вот еще одна, разворот — ты в прибое, очень красиво, в стиле фильма «Отсюда и в вечность», мой самый любимый снимок!

Разворот? Я уже не танцую, а прыгаю.

— А дальше?

— Дальше все.

Стоп.

— Пять? Только пять? Я думала, у меня будет восемь!

— Так всегда бывает, Эм, — легкомысленно заявляет Байрон. — Особенно с начинающими. Тедди говорил мне, что ты была немного напряжена перед объективом, помнишь? Кроме того, ты надевала только сплошные купальники, а им надо было больше раздельных — короче, остальное у Греты, в том числе обложка, которая просто великолепна! Ты видела, как они ее снимали? Она в белом бикини, таком прозрачном, сексуальном и просто чертовски великолепном! Ее представляет Эйлин, эта старая крыса — скажи мне, она довольна «Фордом»? Потому что мне кажется, я могу сделать для нее больше.

— Мы это не обсуждали, — говорю я, стараясь не обращать внимания на уколы ревности, пронзающие солнечное сплетение.

— Ну, если эта тема возникнет на следующих съемках или еще где, обязательно дай мне знать, я буду благодарен до гроба — и вообще, Эмили Вудс, у тебя появились журнальные вырезки!

Это верно. Вырезки. Наконец-то! Я снова начинаю пританцовывать.

— Так чего ты ждешь? Быстро давай сюда! — кричит Байрон.

— Что, сейчас?!

— Да, сейчас. Давай! Переделаем твое портфолио, закажем новые композитки — подготовим тебя к завтрашним кастингам.

Завтра… Как тогда, за день до экзаменов. Я вижу перед собой табель оценок за первый семестр… и лицо матери. Нет, хватит с меня таких проблем, никаких собеседований!

— Байрон, я сейчас не могу.

— Нет проблем, — говорит он. — Приходи завтра, с утра пораньше.

— Тоже не могу. У меня сессия. Нужно учиться.

— А… Ну тогда сделаем два или три кастинга. Только самые важные.

— Байрон, не могу!

Молчание длится так долго, что я уже хочу проверить, не отключился ли телефон.

Наконец Байрон говорит:

— О каком сроке идет речь?

— Две недели.

— Две недели?!

— Эмма-а-а!!!

Кто-то кричит и стучит в дверь.

— Эмма-а-а!!!

Дверь распахивается. Это Джордан.

— Боже правый, Эммили, что ты делаешь? Живо на танцы, мы уже уходим!

Ой-ой.

— Танцы?! — блеет Байрон. — Я не ослышался: танцы?

— Э-э…

Я прикладываю палец к губам. Кивая, Джордан зажимает рот рукой и на цыпочках выходит. Так, отлично. Я собираюсь закрыть дверь, как тут из ванной вырывается Пикси.

— Очуметь, Эмили! Где платье?! И туфли! И макияж! Мы должны быть на балу через пятнадцать минут!

Я захлопываю дверь и прижимаюсь к ней спиной. Так мне лучше слышны слова Байрона:

— Значит, ты собралась на бал, как мило…

— Сегодня вечером — да, — признаюсь я, — но у меня, правда, сессия.

От голоса на том конце провода замерзла бы джакузи.

— Я вижу, это для тебя главный приоритет. Я-то думал, ты рада быть в числе двадцати девушек, которых представляет «Шик». Очевидно, я ошибался. Приятного бала, Золушка!

Щелк.

Прелестно. Я соскальзываю вниз по стене, пока не сажусь на коврик. Байрон разозлился, очень разозлился. Я поступаю глупо. Нужно пойти на кастинги — не на все, только на самые важные. Два или три, как он сказал… Но когда он ограничивался двумя-тремя? А что, если меня закажут, как тогда отказаться? Нет, я все решила правильно… Я решила правильно?

— Эммили, да что ты вытворяешь?!

Я открываю дверь Джордан. На ней персиково-кремовое (необычно подходящие цвета) платье от Джессики Макклинток из тафты и кружев, все в жемчужинках, как у принцессы. На голове завитая высокая прическа с белой лентой и цветочками. И Пикси: в блестящем малиновом мини-платье, стеганом атласном болеро, на стилетах с ленточками, с вишнево-красными губами.

— Ого, ну вы расфуфырились! — говорю я и про себя добавляю: каждая по-своему.

Джордан поправляет прическу.

— Ну, все-таки весенний бал…

— И до начала десять минут! — Пикси протискивается мимо меня. — Ты что наденешь?

— Не знаю, еще не решила.

— Что?!

Как сумасшедшая белка, Пикси зарывается в мой шкаф. Джордан уже нашла мою косметичку и теперь подает мне разные баночки, кисточки и тюбики, которыми я увлажняю, рисую и закрепляю соответственно.

Раздается приглушенное аханье.

— О боже, Версаче! Дольче! Донна! Ральф! Эмили, когда ты все это купила? — кричит Пикси.

Я пожимаю плечами.

— В основном прошлым летом.

— Невероятно! Почти на всех еще ценники!

Джордан бросает кисточку и подбегает к ней.

— Покажи!

В ту же неделю, когда я устроилась в «Шик», я впервые сходила в «Барнис», и, боже мой, оно того стоило. Этот магазин — настоящая модная нирвана. Все, что я видела в журналах, висело прямо передо мной. Спелое и манящее. В пределах досягаемости. И прямо посреди европейских коллекций висело оно: темно-синее платье «Аззедин Алайя», которое Лейла мерила в Эл-Эй.

— Хотите померить? — спросила продавщица.

Я повертела в пальцах ценник.

— О, нет, я не смогу его купить.

Смогла.

— Ты заплатила тысячу двести долларов за платье?! — пищит Джордан.

— На него была скидка.

Она меня словно не слышит.

— Тысяча двести, и ты даже его не носила!

Пикси снимает платье с вешалки:

— Наденешь сейчас.

— А вам не кажется, что оно слишком понтовое?

— Поверь мне: тебе как раз это не помешает! — говорит Джордан, причем довольно эмоционально.

В этом семестре моя подруга опечалена «трагическим упадком» моего гардероба до такой степени, что в последнее время отпускает комментарии вроде «Того, кто сказал тебе, что спортивные штаны — главная деталь гардероба, следовало бы застрелить» или «Есть такое замечательное изобретение, которое я советую тебе опробовать — расческа». Но Джордан ошибается. Чем больше спортивных костюмов и бейсболок в моем гардеробе, тем лучше я вписываюсь. «Я была о тебе совершенно неправильного мнения — совершенно! — сказала мне одна девушка после занятий по искусству, одобрительно кивая при виде моих развязанных кроссовок, незаправленной рубашки и штанов с пятнами. — Ты такая… настоящая!»

Теперь я натягиваю через голову дизайнерское платье. Алайя редко использует молнии или пуговицы, полагаясь на большое количество лайкры и отличный покрой, чтобы одежда сидела «как перчатка», только — уф! — я застряла.

— Стоп! — Несколько сильных дерганий, и Пикси говорит: — Вот.

— Ура! — Я кручусь на месте и жду восторженных комплиментов.

Все жду и жду.

— Ого, действительно очень облегающее, — наконец говорит Джордан, — да, Пикc?

— Несомненно, — говорит Пикси.

— О боже, вы серьезно? — Я подскакиваю, пытаясь заглянуть в зеркало над своим письменным столом, самое большое, что у нас есть. — Плохо?

— Нет, не совсем! — торопливо заявляет Пикси. — Ты права, оно такое понтовое, просто очуметь.

— Слишком понтовое.

— Учитывая, что это для студенческого бала, — заканчивает Пикси.

— Э-э… Ладно, — говорю я и пытаюсь его снять — не хочу снова оказаться Пятницей. Не припомню, чтобы платье было так тесно в примерочной — с другой стороны, помню, что мне пришлось помогать Лейле одеваться. Наверное, я просто забыла, что такое высокая мода.

Чтобы вылезти из платья, мне понадобилась помощь трех человек.

— Я пропала! — подвываю я. Порозовевшие подружки, тяжело дыша, стоят вокруг. — У меня нет запасного варианта!

К счастью, у Пикси есть несколько платьев большего размера.

— Для непредвиденных случаев, — объясняет она. — А сейчас у нас как раз такой!

Я одеваюсь, и мы бежим — вниз по лестнице в ночь.

Проходят шесть дней, пять экзаменов и один перелет на самолете. Я беспокоюсь, что больше никогда не почувствую, что такое высокая мода.

Я стою в родительской ванной и наблюдаю, как металлическое грузило скользит по медицинским весам с легкостью конькобежца. В прошлый раз конькобежец остановился на отметке «120». Сегодня он на всех парах пробежал мимо, не выказывая малейших признаков усталости.

125. Я схожу с весов и снимаю часы «Таг Хёр», еще одну осеннюю покупку. Тяжеленные — ну, не меньше шестнадцати унций. Кладу их на полку и с опаской протягиваю руку к своему отражению. Да, я действительно выгляжу чуть полнее, но разве это не обычный отек? Ведь я только вчера сошла с самолета, а после такого долгого, чуть ли не трансатлантического перелета, домой из Нью-Йорка, обязательно раздуешься на несколько фунтов. Верно?

Верно. Я снова становлюсь на весы.

126.

127.

128. Пора снимать трусики. Стаскиваю их, покачивая бедрами. Я чуть было не встала на весы снова, но тут вздыхаю с облегчением: конечно! Мама и папа, этакие луддиты, даже не умеют пользоваться автоматической открывашкой, не говоря уж о том, чтобы откалибровать ве…

Ой.

129.

129.25

129.50

129.75. Стойте, стойте, я поняла, что происходит! И это не смешно. У меня что-то серьезное. Я больна. У меня проблемы с щитовидкой, опухоль или… киста. Да, точно. У меня киста размером с грейпфрут, такая, в которой растут волосы и зубы. А зубы, очевидно, тяжелые, вот моя киста и весит десять фунтов, а может, и все пятнадцать, то есть, я даже похудела, и надо будет меня просто разрезать, достать кисту и — вуаля! Как новенькая.

…Если не считать шрама, а значит, я не смогу фотографироваться в купальнике и нижнем белье, то есть стану меньше зарабатывать.

130.

130.25

130.5. Нет, это не киста, это щитовидка! У меня проблема с щитовидкой. Она медленная, отсталая, тормознутая — или еще какая-то. Потому что я весь семестр питалась идеально. Я совершенно уверена. Точно так же, как прошлой осенью.

130.75

Пина-колады…

131

Кофе латте с цельным молоком…

Птифуры… Слоеные пирожки с яблоками… В мозгу взрываются яркие блестящие картинки в «Текниколор», как рекламные фотографии над шведским столом. Воспоминания о поглощенной пище. Вишневый штрудель. Кому нужны мадленки — такие крошечные и полупустые, — если в венгерской кондитерской столько других вкусностей? Печенья, торты, пироги. Конечно, в основном я ела в студенческой столовой, обычно в салат-баре, где классные крутоны и вкуснющая заправка из голубого сыра, но, конечно, я время от времени заходила в местные кафе, а как же без этого? Разве не в этом заключается смысл учебы в университете — расширение горизонтов? Кружки пива… Вот я и расширяла — китайская кухня, индийская, тайская, а чтобы отойти, бутерброды с беконом и яйцом в «Томз»; греческая, французская, мексиканская — в конце концов, я же дитя хиппи, я люблю все этническое. Печенье с кремовой начинкой. Да, два или три раза в неделю я ходила в кафе-мороженое, но, скорее, просто для удобства. Оно прямо через дорогу, а ванильный молочный коктейль (с двойной порцией мороженого, или мороженое с горячей сливочной помадкой) — отличный перекус, особенно на ночь. А еще все эти праздники. Не надо недооценивать моральную травму (радость) празднования дня святого Валентина, дня Президента, дня Мартина Лютера Кинга впервые вдали от дома — и Пасхи тоже, особенно Пасхи. Да ведь это совершенно естественно, если я забегу в кондитерскую, чтобы купить подружкам (себе) дюжину яиц с кремом самых разных видов (шоколадных, ванильных и кокосовых — все очень вкусные). А что за яйца без шоколадного цыпленка (или четырех) из белого, молочного и темного шоколада, потому что ты против дискриминации? А эти кролики с карамельной начинкой — такая прелесть! Я даже не сомневалась, подружкам очень понравится, а если покупаешь один, можно купить и несколько фунтов — и еще несколько кроликов из чистого шоколада до кучи, и несколько кремовых яиц «Кэдбери», чтобы показать, что ты не гурманский сноб какой-то, только не надо их путать с яичным кремом «Кац», который очень хорошо сочетается с…

О боже! О боже! О боже!

Я заползаю в кровать. Чувствую себя… омерзительно. Я зла и разочарована. Как я могла допустить такое? Одеваться и учиться, как все — это одно, есть, как все — другое!

Дело в том, что я не только открыла, что в пижамных штанах очень приятно сидеть на твердых сиденьях аудиторий. Я действительно училась. Прилежно. Я училась и узнавала о многом: Платоне и Павлове, Вергилии и Вирджинии Вулф. В этом семестре я по-настоящему вошла в колею, заставляла себя учиться старательнее, понимать лучше, расширять и углублять интеллект, достигала уровня знаний, которого раньше себе и не представляла.

Глупо, да? Вся эта зубрежка по ночам с подружками — и с пиццей, — и я забыла, что по-настоящему важно: моя карьера, мои мечты, фотографии на стене… В прошлом семестре у меня были плохие оценки и хорошие снимки. В этом семестре у меня высшие баллы и большая жирная задница. Вопрос о том, что хуже, не стоит. Все знают, что оценки не имеют значения, и вообще, разве провалиться в более простом деле не хуже в сто раз? И вот я, студентка Лиги Плюща, позволяю мелочи вроде жировых клеток взять над собой верх. Как я могла до такого дойти? Какая же я дура, дура, дура!

— Эм?

Это Томми.

— Ты чего орешь? — кричит он. — Кто дура?

Прелестно. В довершение всего я начала разговаривать сама с собой.

— Никто.

— Эм!

— Э-э-м!

— Э-э-эм!

По опыту знаю: брат не зайдет ко мне в комнату. Однако вполне может орать до тех пор, пока я не капитулирую и не зайду к нему. Так я и делаю. Как обычно, он лежит на своей лавке и отжимает кусок железа.

— Что за проблемы? — выдыхает он.

— Нет проблем. — Я обхожу его и сажусь на водяной матрац, который тревожно колышется, потому что я такая толстая. — В универе набрала пару фунтов, вот и все.

— М-м-м. Сколько?

— Двенадцать.

— Двенадцать фунтов? — Томми задирает подбородок, чтобы лучше меня видеть. — Шутишь! Это хренова туча даже для меня, а я пытаюсь набрать вес!

Я бросаю на кровать все, что можно на нее бросить. Потом сворачиваюсь в позу зародыша, которая, учитывая, сколько всего на кровати, очень даже уютна. Стойте — я беременна! Нет, невозможно — у меня критические дни. У МЕНЯ КРИТИЧЕСКИЕ ДНИ!

Мне в голову попадает подушка.

— Эм, не дрейфь! Сбросить двенадцать фунтов проще простого. Футболисты сбрасывают столько за одну тренировку!

Я сажусь.

— Ты шутишь? За одну тренировку?

— Ну, большие ребята, — поправляется Томми. — Летом.

— А-а.

— Борцы тоже быстро сбрасывают вес. Не так много в течение дня — они маленькие, так что им нужно больше времени. Но через два-три дня могут. Легко. Чтобы добиться нужного веса перед матчем.

Если они это могут, значит, я тоже могу. Я встаю на ноги.

— Как?

Томми навинчивает блин на штангу.

— Точно не знаю.

Я начинаю ходить туда-сюда по комнате.

— Думай, Томми, думай!

— Мочегонное, — кряхтит он.

— Так.

— Долго сидеть в сауне.

— Так.

— Даже в одежде.

Я сглатываю.

— И долгие тренировки, — добавляет он. — Минимум два часа.

— В день?

— Да, в день.

— Фу!

— Ну, сама спросила, — говорит Томми. — Не нравится — не делай. Твое тело.

Мое жирное тело. Я поворачиваюсь на пятках.

— Можешь мне помочь, Ти? Можешь составить мне режим? Отвести в спортзал?

Его лицо вытягивается.

— Ну, Эм, не знаю… Я, вообще-то, занят.

Я могу ответить на это дюжиной колкостей, но не помаюсь порыву. Я схватила брата за плечи и мелко его трясу.

— Помоги мне, Томми! Пожалуйста!

— Господи! — Томми снимает мои руки, смотрит мне в глаза и вздыхает. — Ладно. Будь одета ровно в два часа.

Почти небывалый прецедент: я обнимаю брата. И отказываюсь его отпускать, пока он не выносит меня в коридор.

Два часа… Значит, я как раз успею сходить за покупками.

Декситрим, диурекс, метамуцил — бросаю все это в тележку, а еще диетическую колу, которой буду все это запивать. Конечно, я предпочла бы сейчас кокаин. Лучшее средство для легкой диеты, но я не знаю, где его купить в Балзаме, а спрашивать у всех подряд рискованно. Поэтому я покупаю пачку сигарет и закуриваю. Хоть что-то.

Глава 14

ГУБЫ, ГРУДЬ ИЛИ ЛОНДОН

Джон скашивает глаза и теребит бакенбарду, словно рассматривает картину Ботеро[59].

— Можем послать ее к каким-нибудь клиентам и узнать их мнение.

— М-м-м… — Джастина прикидывает. — В качестве пробы?

— Ага.

— Но к каким? Я хочу сказать, надо поосторожнее.

Агенты «Шик» просматривают список встреч, который Байрон составлял всю прошлую неделю, встреч, на которые я должна была пойти, пока они меня не увидели.

Несмотря на изнуряющие тренировки с Томми (семьдесят минут кардиотренировок в день, плюс час силовых тренировок, направленных на «определение и уничтожение» отдельных групп мышц), старательного поглощения таблеток и прилежного соблюдения щелочной диеты, не говоря о выкуривании полпачки сигарет в день, за неделю дома я сбросила только четыре фунта. Четыре из двенадцати. То есть когда я приехала в Нью-Йорк — Нью-Йорк, где все лето 89 года я должна была провести в качестве модели — я прибегла к плану Б: спрятаться за одеждой, которая стройнит. Но Байрон увидел все, что скрывалось за моей большей на размер блузкой «Норма Камали».

— Привет, краса… — воскликнул он и замолчал, уставившись на мою талию.

Теперь, пока Джастина и Джон пытаются решить, что со мной делать, Байрон ходит по коридору с сигаретой. Я даже не знала, что он курит.

— Как насчет «Лорд энд Тэйлор»? — спрашивает Джон. — У нее встреча с ними в три.

Джастина качает головой. Теперь ее волосы темно-бордовые, точно такого же оттенка, как топ и помада, отчего она вся похожа на переспелую сливу.

— «Мэйсиз»?

— Не-а.

— «А&С»?

— Нет, все не годится, — говорит Джастина. — Слишком многим рискуем.

— Согласен.

Байрон заходит в офис. Аура запятнана табачным дымом. И это не единственная перемена. Теперь его волосы коротко пострижены. В ухе блестит алмаз. Костюм из ярко-синего шелка мерцает под люстрами а-ля кафе, как плитка бассейна под жарким солнцем. Такой образ лучше подошел бы Арсенио Холлу[60], но что-то мне подсказывает: внешность Байрона не стоит критиковать.

Джон недоуменно воззрился на босса.

— Все не подходит? Так куда нам ее послать?

— Никуда. Никаких встреч, — отвечает Байрон. — Я уже все обдумал. Иначе у нее в этом городе будет плохая репутация.

Плохая репутация. Я смотрю вдаль, повторяя в уме эти слова. Когда была маленькой, я с завистью поглядывала на девчонок с плохой репутацией. По сравнению с остальными они казались свободнее, смелее, раскованнее. Когда они смеялись, смех исходил откуда-то из глубины, их шеи откидывались назад, рты широко открывались. Конечно, именно этому они и были изначально обязаны своей плохой репутацией, но им было все равно, совершенно все равно, и я им в этом завидовала — а теперь у меня будет плохая репутация, потому что я толстуха?

— А какой план Б? — спрашивает Джастина. — Заказать программу для похудения?

— Нет, нет…

Байрон хватает меня за руку и ведет через офис, мимо «стены трофеев». Я отвожу глаза. Прямо посредине — мой вид сзади из серии «Леи». Как обнаружила я сегодня утром, один только вид моей попы — такой упругой, такой маленькой, такой присыпанной песочком — вызывает волну ностальгии, за которой следует волна тошноты: это была я до атаки молочных продуктов.

Мы садимся рядом на диван. Перед нами горы модных журналов, обычно аккуратные стопки которых сегодня в легком беспорядке из-за Карменситы и Женевьевы, шестнадцатилетних близняшек из Испании — они только что выбежали отсюда вместе со всем кагалом родственников. Байрон вздыхает, бросает раздраженный взгляд на дверь и начинает искать журнал. Найдя майский номер американского «Эль», достает его, пролистывает и передает мне.

— Скажи мне, что ты видишь.

— Эшли Ричардсон и Рейчел Уильямс сидят на пляже, — быстро отвечаю я.

— Да и… нет.

М-м-м.

— Фотографию Жиля Бенсимона?

— Не думай как модель.

— Ладно… — Я не совсем понимаю, о чем он. — Две блондинки?

— Мысли абстрактно!

Абстрактно? Не вопрос. В прошлом семестре у меня была история искусств. Я сощуриваюсь и наклоняю голову.

— «Завтрак на траве» Мане — без мужчин в костюмах, конечно.

— Мане?!

— Сера? — неуверенно отвечаю я (семинар закончился на постимпрессионистах).

— Не искусство! — кричит Байрон. Потом приглаживает ладонью брюки. — Я вижу тебя.

Меня? Я подвигаю фотографию к себе и всматриваюсь внимательнее — правда, я ее и так видела. Я тщательно изучаю почти все модные журналы, особенно «Эль». Все теперь его читают («Вог» под руководством Грейс Мирабеллы какой-то усталый), и хотя в журнале есть мода для офиса — например, просторные блейзеры поверх прилегающих жилеток, гофрированные брюки, — «Эль» — это все-таки пляж. Купальники на пляже. Платья-футляры на пляже. Мини-юбки на пляже. И лайкра, лайкра, лайкра. Так что этот снимок двух моделей, полулежащих на каких-то песчаных дюнах в черной блестящей лайкре довольно стандартен.

Поняла! Я щелкаю пальцами.

— Ты хочешь, чтобы я носила больше лайкры.

— Нет.

— Купила это платье?

— Э-ми-ли.

— О боже, ты хочешь перекрасить меня в блондинку!

Мой агент закрывает глаза и вдыхает, расширив ноздри до максимума.

— Эмили, посмотри на этих девушек, — говорит он, придя в себя. Описывает рукой круг вокруг Эшли, Рейчел и всей стопки журналов. — Посмотри на их фигуры. Они спортивные, сексуальные…

— Я уже тебе сказала! Я сброшу вес. Обещаю!

— …с пышными формами.

Я послушно опускаю глаза, хотя в этом нет необходимости. Как я уже говорила, я видела эти журналы, видела их и внимательно изучала. И я знаю, что Байрон прав. Синди, Элль, Татьяна, Кэрри[61] и эта новая девушка, Клаудиа — все они спортивные, сексуальные и, да, с пышными формами. Но мы говорим о пышности в модельном бизнесе, что означает такое же ужасающе худое тело, но с большой грудью. И если мне дадут выбирать между модельными «выпуклостями» и «фигурой из палочек», я выберу второе. Ведь приобрести такие идеальные формы можно только благодаря вмешательству провидения или…

Ага.

— Ты хочешь, чтобы мне сделали импланты.

Кивок почти незаметен.

— Маленькие. Чтобы восстановить твои пропорции. Вот так…

Рука Байрона погружается в нагрудный карман и достает что-то темное. Две штуки чего-то. Два подплечника. Сжимая каждой ладонью по подплечнику, он поджимает губы и прищуривается.

Я скрещиваю руки.

— Ну, давай.

— Нет.

— Но ты будешь получать заказы на купальники и белье! — кричит Байрон.

— Я уже делаю купальники!

— Изредка.

Но меня склеивали скотчем. А, знаю!

— Я куплю эти силиконовые котлеты…

— Можешь…

Байрон не говорит «но», но оно повисает в воздухе, когда он кладет подплечники и листает «Леи». Он не говорит ни слова, когда находит мою фотографию, только ногтем большого пальца вырезает полумесяц в полдюйме от места, где кончается моя (приклеенная) грудь и начинается тропический рай. Он ничего не говорит, лишь открывает журнал на снимках Греты в очень открытом бикини, слишком открытых, чтобы прятать там «котлету». Говорить ничего и не нужно.

Он поднимает подплечники.

— Вот, Эмили… Давай примерим.

Я расстегиваю блузку.

У доктора Риксома зализанные волосы, хорошо увлажненная кожа и наманикюренные пальцы, которые в настоящий момент оценивают объем и эластичность моих грудных желез.

Я смотрю в потолок, моргая под ярким освещением, и думаю, не специально ли оно здесь такое антифотогеничное. В приемной была приглушенная смесь лаванды и серого с сорокаваттными лампочками, абажуры успокаивающе-розовато-лилового цвета. Было темно, но так, чтобы не заметить женщину с кровоподтеками и в бинтах. Я уже хотела повернуться и бежать, как из утопленной вглубь двери вышла медсестра и назвала мою фамилию.

— Мисс Вудс, — доктор Риксом отходит и снимает резиновые перчатки. — Да, я бы сказал, что определенно смогу добиться значительных улучшений. — Крышка мусорного бака резко открывается и закрывается. — Вы не скажете мне, какие у вас цели?

— Цели? То есть… цели по поводу моей груди?

— Да. — Доктор Риксом уже у стойки и открывает папку с моей фамилией. — Вы хотите достичь определенного внешнего вида? Конкретного размера? — спрашивает он, просматривая папку.

До такого я еще не дошла.

— Ну, увеличить, — говорю я.

Он смеется. Папка закрывается.

— В таком случае позвольте мне сказать мое мнение: размер «D». Поскольку вы модель, я склоняюсь в консервативную сторону, — говорит он, быстро останавливая возможные возражения ладонью. — Но если хотите больший размер, это возможно.

— Больше «D»… — медленно говорю я.

— В точку. Вы, конечно, высокая. У вас широкие плечи и хорошая грудная клетка, так что вы можете выдержать и больший размер.

— А это сложно?

— Я имею в виду, визуально. Всегда важно соблюсти пропорции, не нарушить равновесия и найти решение, которое удовлетворяло бы вас и отвечало вашим потребностям, — говорит доктор Риксом. — С моей профессиональной точки зрения, основанной на сотнях операций по увеличению груди, размер «D» идеален при ваших физических характеристиках — особенно с учетом коллагена.

— Стойте… Вы хотите и коллаген мне в грудь?

Он терпеливо улыбается.

— Нет, Эмили, коллаген для ваших губ.

— Моих губ?

Его губы опускаются вниз.

— Да. Байрон говорил и о ваших губах… Я думал… — Он заглядывает в папку. — Да, — говорит он через мгновение. — Да. Все здесь. Верхняя и нижняя. Ну, давайте-ка посмотрим…

Доктор Риксом берет новую пару перчаток. Я сжимаюсь.

— Вы говорили с Байроном? Когда?

— Вчера. Конечно, говорил. Я всегда говорю с Байроном перед тем, как провести консультацию с любой из его девушек.

— Но…

— Помолчите пока, мисс Вудс. Просто замрите. Так-так. Да, я понимаю, о чем он. Верхняя губа довольно тонкая. Нижняя, вообще-то, тоже. У вас есть какие-нибудь пожелания по поводу формы? Актриса, которой вы восхищаетесь? Потому что после осмотра я бы сказал, что у нас целый спектр возможностей…

Я уныло бреду по Сентрал-парку и пытаюсь разложить все по полочкам: а) я модель; б) я физически несовершенна; в) часть этих несовершенств можно исправить хирургическим путем. И если а), б) и в) верны, то надо выбирать размер «D» — или все-таки «С», я еще не решила. Почему бы и нет? И вообще, я далеко не первая модель, которая пойдет на пластическую операцию. Конечно, об этом не говорят — считается, что мы красавицы от природы, без всяких усилий — но очевидно, что так бывает часто. Иначе доктор Риксом не предложил бы мне скидку агентства «Шик» (10 процентов с одной, 15 процентов с двух или более услуг). Кроме того, как подчеркнул Байрон, изучая мою подкрепленную подплечниками грудь, импланты — это предпринимательские расходы, не облагаемые налогом, и я отработаю их многократно — небольшая цена за шикарную грудь и сексуальные губки.

Я добираюсь до восточного края Сентрал-парка, поднимаюсь по лестнице зоосада и пробираюсь между машинами. Мать Пикси каждое лето проводит в своем тридцатикомнатном «коттедже» с третьим мужем, и подруга пригласила меня пожить в одной из «свободных спален» у них в квартире. На Пятой авеню. С террасой. Днем Пикси будет проходить практику в аукционной фирме «Сотбис», а я буду работать моделью. А вечера будем проводить на танцполе в самых лучших клубах. Лето намечается просто шикарное.

— Привет! Как денек?

Пикси, распростертая на диване, в синей наглазной маске, с охлажденным шоколадным напитком на столике, выглядывает из-под маски и вяло машет мне рукой. Потом стонет и плотнее прижимает маску к вискам.

— Ужасно! Просто ужасно! — стонет она. — Я веду картотеку, Эмили. Представляешь? Кар-то-те-ку! Я умоляла и просила всех, кого знала, чтобы получить эту работу, а теперь я какая-то несчастная секретарша. Учитывая, что я знаю о Neue Sachlichkeit[62] больше своего босса, это просто преступление! С другой стороны, мне восемнадцать лет, а у них много желающих работать, так что нужно с чего-то начинать, верно? Верно! Как твой день? Что-нибудь интересненькое?

— Э-э, ну… — Я иду на кухню. — Байрон хочет, чтобы я сделала пластическую операцию, — кричу оттуда я.

— Пластическую операцию?!

— Да. Еще напитка налить?

— Да! То есть нет! Пластическую?! — кричит она. — Какую?

Я роюсь в холодильнике.

— Губы! Грудь!

— Ты смеешься!

— Не-а! — Я обнаруживаю диетическую колу и достаю ее. — А врач считает, что мне нужно сделать размер «D». Представляешь? «D»!

— Ты уже ходила к врачу?

— Ага!

Несколько секунд я занимаюсь тем, что достаю бокал и лед. Когда закрываю морозильник, за дверцей оказывается Пикси с ничего не выражающим лицом и синей маской на лбу.

Я чуть не роняю бокал:

— Ой, блин!

— Ты к кому ходила? — спрашивает она. — К какому врачу?

— Доктору Риксому.

— Кому-кому?

Я подробно рассказываю Пикси о своем визите к пластическому хирургу.

— «Бинго»? — бормочет она. — «D»?.. Губы?

Черт… Пикси засасывает щеки, мне эта гримаса знакома.

— Не одобряешь, да? Ладно, дай я угадаю: у тебя есть подруга, которой пять раз сделали плохую грудь. Но я же еще не сказала, что решила! Я только думаю! Думаю! Это мне нужно для работы! Это предпринимательские расходы — ты кому звонишь?!

— Маме. Надо навести справки.

Мать Пикси в светской рубрике называют Сэнди Смайс, а в миру — Силли Сэнди. «Силли» не от слова «глупая»[63], а от слова «силикон». Я бросаюсь вперед.

— Нет, Пикси! Нет!

— Нет?! — Пикси загораживает от меня телефон. — Эмили, если ты ложишься под нож, это, блин, будет не с хирургом, который сидит в Сентрал-парке и предлагает оптовые скидки! — кричит она и давит на телефонные кнопки.

— Пикси, пожалуйста, положи трубку и УСПОКОЙСЯ! Я же сказала, я думаю, я еще не решила!

После мучительной паузы Пикси кладет трубку.

— Спасибо.

— Пожалуйста. — Явно решив, что ей все-таки хочется пить, Пикси достает из холодильника бутылку. — Так сколько у тебя времени, чтобы решить?

Я молчу. В приемной доктора Риксома мне сказали, что у него как раз освободилось время из-за чьего-то отказа, а иначе придется ждать шесть недель.

— Тридцать шесть часов.

Меня покрыли шоколадные брызги.

— Очуметь! Что же мы тут стоим? Надо же бежать разузнавать!

Пикси тараторит:

— Купим порнографический журнал в киоске, нет, погоди, есть клуб под мостом Квинсборо…

У меня план получше; правда, его нужно претворять в жизнь в одиночку. Один телефонный звонок, и время пошло.

«Иль солеро» — итальянское кафе в районе «Утюга», неподалеку от «Шик». Кафе открылось недавно, симпатично обставлено, но не настолько, чтобы посетители очень уж засиживались. Во вторник в три часа дня я здесь одна. Через десять минут заходит Грета.

— Привет, крошка!

— Привет!

У Греты выходной, сказала она мне по телефону. Супермодель одета в белую кашемировую водолазку и выцветшие, рваные джинсы. Волосы собраны в хвостик. Лицо не накрашено. Конечно, она все равно красавица, но, обняв ее, я удивляюсь, какой она стала хрупкой. Когда я отстраняюсь, замечаю, что у Греты темные круги под глазами.

— Ужас! Я совсем не выспалась из-за этих перелетов, — говорит она, отодвигая свой стул.

А, понятно…

— Много летаешь?

— Только что вернулась с Анд.

Мы какое-то время обсуждаем Анды и другие экзотические места по всему миру. Мне почти нечего рассказать, а вот Грета, если ее послушать, последние два месяца побывала чуть ли не на всех горных хребтах Северной и Южной Америк. В горном сухом климате можно найти прекрасный фон для осенних коллекций, которые как раз сейчас снимают.

После этого мы ненадолго вспоминаем Доминиканскую Республику, в основном ограничиваясь восклицаниями вроде «Тедди был странный!» или «Меренга — это чудо!».

— Короче… — Грета отрезает крошечный кусочек курицы. — Хорошая была поездка.

— Да, точно.

— Я рада, что ты позвонила.

— Я тоже.

Грета отпивает воды. Я глубоко вдыхаю. Ну вот, все по верхам обсудили, обед почти закончился. Пора переходить к делу.

— Грета, с тех пор, как мы в последний раз виделись, я немного набрала в весе.

Грета сочувственно улыбается и ждет продолжения. Ну да, конечно, она заметила, как я — ее хрупкость и темные круги под глазами. Я смущенно оправляю рукава рубашки и придвигаю стул к столу, а потом продолжаю.

— И теперь я должна сбросить вес или… э-э… или…

О боже! Это сложнее, чем я думала. Сложнее и глупее. Что я вообще себе думала? Мы ведь об этом никогда не говорили! Грета не упоминала о них даже вскользь!

Я только знала, потому что видела… чувствовала… мне так показалось.

Грета внимательно смотрит на меня.

— Или мне придется ставить импланты, — заканчиваю я.

Она ерзает.

— И ты хочешь, чтобы я рассказала тебе, как это.

— Да…

Я хватаю свой стакан воды и пью залпом. Ужасная ошибка. Ужасная!

Но Грета меняется до неузнаваемости.

— Я их обожаю — обожаю! — выдыхает она. — О-бо-жа-ю!

Супермодель потряхивает бюстом. Официант, которому повезло это увидеть, держит кувшин с водой, которая после нескольких движений соска переливается через край стакана в тарелку и мне на колени.

— Allora, allora![64] Простите, умоляю, простите!

Грета смотрит, как зардевшийся официант бежит за полотенцами и салфетками.

— Видишь? Такого бы раньше никогда не было. У меня была такая, ну, знаешь, спортивная фигура.

— Да ну, серьезно? — Я снимаю с брюк лист эндивия.

Грета берет с тарелки нетронутую булочку и разрывает ее. Шмяк! Половинка булки ложится на скатерть жалким подобием блина.

— Вот такая.

Я опускаю глаза.

— Перестань, крошка, ты как минимум целая булочка!

Господи, спасибо и на этом.

— А теперь? У тебя размер…

— «С».

— Не «D»?

Моя спутница чуть не падает со стула.

— «D»?! Конечно, нет! «D»! Да я бы не влезла ни в один дизайнерский образец, значит, прощай показы, и редакционный материал тоже — а это сгубило бы мою карьеру.

Даже не говори мне, что хочешь «D»!

— Что ты!

Грета нарочито промокает лоб.

— Делай себе «С», максимум, вот мой совет — и даже не думай! Тебе дико понравится! Шикарное капиталовложение! Тогда я скажу про тебя Джули Бейкер, она возьмет тебя в «СИ», я точно знаю! И нас обязательно пошлют куда-нибудь вместе. Ура, будет так весело! Вот увидишь, когда познакомишься с Уолтером Йооссом. Он самый классный фотограф! Он будет снимать нас вдвоем! Супер!

— Да, да, — говорю я, хотя думаю совсем не о снимках вдвоем, а о собственном соло на обложке. С пышным бюстом, в белом открытом бикини — открытом, но не слишком, а в меру. Я буду улыбаться, слегка и понимающе. Мои волосы будут развеваться. Небо будет оранжево-розовым. В облаках будет написано «Спортс иллюстрейтед». А внизу надпись: «Дива на Мальдивах!».

— Конечно, после операции будет дикая боль, — продолжает Грета.

О-о…

— Правда?

— Еще какая. Грудь болела страшно — страшно! — Грета давит несчастную булочку. — Я больше недели пила болеутоляющее лошадиными дозами. Только через три недели перестала морщиться, через пять смогла махнуть рукой, чтобы вызвать такси. Это было ужасно!

Звучит и вправду ужасно.

— А теперь?

— Ну, теперь не болит.

— Нет… Я хочу спросить, как они теперь ощущаются.

— Ну, правая немножко онемела, что странно, потому что она как раз была более чувствительной. Врач говорит, что со временем чувствительность может вернуться, но если нет, ничего страшного. Все-таки что-то я еще чувствую.

Грета подкрепляет свои слова, стуча чайной ложкой по соску. На кухне что-то громко падает.

— А так ничего, — говорит она. — Только шрамы под мышками. Но они почти незаметны, и на фотографиях их все равно затирают.

Полезная информация, но все-таки мне еще многое неясно.

— Но какое ощущение у тебя в груди? Они тяжелее, чем раньше? Жестче?

— Плотнее.

— Намного?

— На чуть-чуть.

— Что значит «чуть-чуть»?

Грета закусывает губу и смотрит вдаль, явно пытаясь вспомнить Жизнь До Силикона (операция кажется мне важнейшим рубежом, почти как переход от эпохи до Рождества Христова к нашей эре). Потом она пожимает плечами.

— Не знаю, — говорит она. — Сама смотри.

Грета берет меня за руку, и я замечаю, что все официанты «Иль солеро» замирают. Простите, ребята, шоу закончилось! Я сама беру Грету за руку.

— Пошли!

Туалет — одна большая кабинка. Достаточно большая, чтобы двое человек могли сделать там все, что взбредет в голову. Например, чтобы Грета бросила на пол сумочку «Мод Фризон», вытащила руки из рукавов, расстегнула лифчик и сказала:

— Трогай.

Я погружаю палец в грудь Греты. Он отскакивает.

— Не так! Это же не желе! — упрекает меня она, хотя ее грудь действительно дрожит как желе. — Ты хочешь знать, как они на ощупь? Так щупай!

Я сжимаю пальцы. П-пяу! Грудь плотная и твердая; на секунду мне показалось, что я сжимаю один из этих мячиков для снятия напряжения, что обычно лежат на кассах в магазине. А потом грудь пропадает: Грета садится на корточки, раскрывает сумку и начинает яростно в ней копаться.

Коробочка серебряная и немного оцарапанная. Интересно, что же стало с золотой, но я не спрашиваю. Я просто смотрю, как обычно, и жду, пока она достанет ложечкой кокаин, соберет в кучки и разделит на длинные тонкие дорожки. Грета даже не замечает, что я молчу, — она ушла в себя, я ее вижу, но ее здесь нет. Или ушла я. Я стала соринкой. Мухой на стене. Я ничто. И лишь когда моя подруга втянула три дорожки из четырех с края белой керамической раковины, я возвращаюсь. Она протягивает мне серебряную соломинку.

— Вот, крошка! Это тебе.

«Изредка, — говорила мне Грета. — Я нюхаю его изредка». И я поверила. А теперь не верю. Почему? Что изменилось? Она похудела? Недоспала двадцать часов? Коробочка серебряная, а не золотая? Унции, дюймы, цвета. Ничто. Но этого достаточно. Достаточно, чтобы поверить: может, Грету и создал Бог, но она не ангел. Она всего лишь девушка с расширенными зрачками и сопливым носом. Похудевшая и осунувшаяся, слишком худая для своих имплантов. Девушка, которую не увидят в юбилейном номере «СИ» ни пять, ни десять, ни двадцать лет спустя. Потому что Грета исчезнет.

Грета встает и подходит ко мне, помахивая соломинкой. Ее голос дразнит и мурлыкает:

— Ну же, крошка, я знаю, ты этого хочешь! Он тебе раньше так нравился. Он… и я.

Я отказываюсь от кокаина. На поцелуй отвечаю — из жалости.

— Я не пойду на операцию.

Байрон морщит лоб. Открывает рот, чтобы возразить, но я не дожидаюсь звуков.

— Я лучше буду «человечком из палочек». Я мигом сброшу вес, — заявляю я. — «Оптифаст», диета «Беверли-Хиллс» — что хочешь.

Я смотрю на своего агента. От короткой стрижки его глаза кажутся больше, взгляд — пронзительнее.

— Лондон, — наконец произносит он.

Лондон? Почти все диеты называют местами, где можно носить бикини, а не теми, где на обед подают блюда с пугающими названиями вроде «Жаба в дыре» или «Пятнистый Дик» или в этом и есть смысл?

— Что за диета?

— Это не диета, а город, — отрезает Байрон. — Если не хочешь на операцию, тебе стоит поработать лето там. В Лондоне любят грушевидные формы: та же Ферджи[65], мадам Эдна[66] и так далее.

Джастина поднимает глаза от таблицы.

— Мадам Эдна из Австралии, — говорит она.

— Мадам Эдна — мужчина, — поправляю я. Мне кажется, это важнее.

— Кому какое дело? — кричит Байрон, выведенный из себя нашими мелкими придирками. — Главное, что в Лондоне ты добьешься успеха! Ты станешь звездой.

— Звездой?..

Дальше события развиваются быстро. Джастина и Джон звонят во все агентства и бюро путешествий. Я иду домой, чтобы поделиться новостью и собрать вещи.

Изменение планов всех устраивает. Пикси сперва огорчается, но потом заявляет: «Пожалуй, лучше, что ты не сделаешь себе грудь, пока учишься в универе. А то вместо Пятницы станешь Сиськой». Отец, вволю похваставшись беспроводным телефоном, который наконец поставил («Так, я уже на веранде. Так, я уже на пристани — ты представляешь, Эмма? На пристани!»), говорит: «Лондон? Прекрасно! Ты же все это проходила! Лондон — это Диккенс!» Афоризм кажется ему таким удачным, что он его повторяет. Даже мама — хотя я подозреваю, что она никак не оправится от моего высокого среднего балла — видит мою поездку в положительном свете: «Погружение в иностранную культуру всегда полезно».

Они не против, чтобы я провела лето в Лондоне. В самолете я решила, что я, пожалуй, тоже не против. Кто знает — может, это идеальное решение. Мало того, что Лондон — это круто: достаточно экзотическое место, чтобы ехать туда с паспортом, но не настолько экзотическое, чтобы пришлось освежать знание иностранных языков. Правда, там опасно для фигуры. Англия — страна пышек, жареного гуся и йоркширского пудинга — всевозможных пудингов. Пу-динг. Одно слово вызывает в воображении животы, нависающие над ремнями, жирные бока, ягодицы в складках целлюлита. Да, моя грушеобразная фигура придется в Лондоне как раз ко двору. А когда она исчезнет, исчезну и я. Я будто еду на курорт для худеющих, которые рекламируют на последних страницах журналов: «Сбрасывайте вес, наслаждаясь шикарными видами!» Итак, летом 1989 года я не была в восторге от подобной перспективы, но решила получить от поездки все, что смогу.

Глава 15

ЕВРОПЕЙСКИЕ СТАНДАРТЫ

— Здравствуйте!

Моя спортивная сумка громко шлепается на каменный пол.

— Эй!.. Есть кто дома?

Согласно инструкциям, я прибыла в дом 55 по улице Саут-Клэпхем-Коммон. Снаружи дом выглядел элегантным городским особняком, но внутри оказался самой что ни на есть типичной общагой. На крючке висит байка Майамского университета. На перилах сушится ярко-розовое пляжное полотенце. Поверх ряда практичной английской обуви — три пары роликовых коньков.

По лестнице спускается высокий мужчина с седоватой шевелюрой.

— Наконец-то брюнетка! — восклицает он.

— Рада сделать вашу жизнь ярче, — говорю я… Кому? Видалу Сассуну?

— Эдвард Джонс, — улыбается он и протягивает руку.

— Эмили Вудс.

У меня еще никогда не было квартирного хозяина. Я ожидала увидеть мистера Роупера из сериала «Трое сверху». Хотя Эдвард почти того же возраста, во время обхода дома обнаруживается, что он гораздо дружелюбнее и вообще ведет себя гораздо приличнее. Дом тоже симпатичный, даже очень: сочетание белых диванов в чехлах с эбеновой колониальной мебелью. Куда элегантнее, чем сулила прихожая, и гораздо лучше, чем обещанное Байроном (мол, моделей селят в настоящих трущобах). А мне, похоже, повезло.

— Это что? — спрашиваю я, указывая на гигантское сооружение у кухни, которое подозрительно напоминает телефон на последнем месяце беременности.

Эдвард кривится.

— Таксофон. После того как уехали прошлые девушки, мне пришлось оплачивать три страницы разговоров с Испанией. На две сотни фунтов.

Я присвистываю.

— Вот именно. Правда, этот новый ужасно неудобный. Знаешь что? Будешь вести себя хорошо — дам тебе пользоваться своим, — говорит Эдвард и подмигивает.

Я широко улыбаюсь.

— Спасибо!

Тур по дому включает холодильник — на полке моделей пусто, если не считать полутора бутылок шампанского и нескольких коробок какого-то английского варианта «Капитана Кранча», — и завершается в заднем холле. Эдвард открывает дверь, за которой обнаруживаются запущенный газон и две блондинки в шезлонгах.

— Эмили Вудс, познакомься с Вивьен Дю Шамп и Рут Фут.

Заслышав голос Эдварда, парочка подает слабые признаки жизни, как ящерицы, которым тучка перекрыла солнце.

— М-м-м-н-н, — мычит платиновая блондинка, лежа на животе.

Золотистая блондинка поднимает козырек и меряет меня взглядом.

— Рут, вот Эмили, она из…

— Америки, — объявляю я.

Эдвард со смешком отвечает:

— Да, милая, они тоже. Из какого штата?

Американки?! A-а. Почему-то — теперь совершенно неясно, почему, — мне казалось, что этим летом я буду в Лондоне единственной моделью из Америки. А значит, экзотичной и популярной. Я воображала себе, как прихожу на собеседование в наряде, слегка отдающем патриотизмом, — «Хэлстон» или «Боб Маки», — и меня сразу же узнают. С криками «США! США!» все кидаются ко мне, сопя носами и пытаясь уловить бодрящий аромат настоящего кофе. Если мне уж суждено делить кров с двумя блондинками, почему им было не оказаться шведками… Некрасивыми шведками?

— Висконсин, — бормочу я. — Привет.

— Привет.

Рут бросает сигарету на землю и поправляет чашечку бикини: самого что ни на есть бикинистого бикини — крошечного, тесного, желтого в горошек.

Эдвард напрягается.

— Рут, разве я не просил тебя пользоваться пепельницей?

— Ой, пра-а-асти, Эдвард, забыла! — Она эффектно надувает губки. — Пойду возьму.

— Ладно, дорогая, — смягчается Эдвард, — только в следующий раз не забудь, ладно? Итак, на чем я остановился? Наша мисс Фут из Скрэнтона, Пенсильвания, а мисс Дю Шамп…

— Уф-ф-ф!

Вивьен встает на четвереньки и перекатывается с живота на спину. Ее лифчик тянется следом, словно тоже обессилел от этой полуденной сиесты.

— Мисс Дю Шамп… Э-э, она… Она из…

— Оцеола, Флорида.

Вивьен протягивает жирно намазанную маслом руку к пачке «Мальборо лайтс», и ее лифчик соскальзывает наземь.

Я кошусь на Эдварда: тот покраснел, как вареная свекла.

— Что ж, уверен, вам есть о чем друг с другом поговорить, так что я вас оставлю, знакомьтесь! — бросает он.

Дверь закрывается с громким стуком. Вивьен провожает хозяина пристальным взглядом.

— Такой, блин, размазня!

Эдвард ошибается: мне совершенно нечего сказать Скрэнтону или Оцеоле. Хотя…

— Можно стрельнуть сигарету?

Рут резко протягивает мне пачку. Вивьен бросает тяжелую зажигалку «под золото». Несколько секунд мы молча дымим, изучающе глядя друг на друга. Со своими румяными щечками, веснушчатым носиком и пшеничными ресничками Рут похожа на куклу, только посексуальнее. Вивьен выглядит опытнее — гораздо опытнее. Ее волосы спадают темно-золотистыми кольцами, глаза скрываются за огромными очками в черепаховой оправе. Трусики ее бикини чисто черного цвета, как и соломенная шляпа, которую она осторожно располагает на голове с помощью тщательно отполированных ногтей. Вероника Лейк[67], голливудская старлетка.

— Рут, ты горишь! — замечает Вивьен.

Рут ахает и начинает мазаться кремом от загара с фактором 4. Вивьен поворачивается ко мне.

— Ты сюда надолго?

— Думаю, до августа.

— В августе застой, — ворчит она. — И сейчас застой.

— Я тут три недели, а поработала всего два раза, — тихо говорит Рут.

Вивьен кивает.

— Да, Рут совсем мало работает.

— Плохо дело.

— И я не одна такая, — снова вставляет Рут. Она уже намазалась и сердито теребит бантик на трусах от бикини. — Многие девушки сидят без работы.

— Это верно, — говорит Вивьен.

Прелестно. Буду толстой и безработной.

— Я вот, правда, много работаю, — продолжает Вивьен. — У меня куча всяких классных заказов.

— Здорово.

— Да, Лондон для меня — то, что надо.

— Угу.

Вивьен высовывает кончик языка, обнаруживает на губах крупинку табака и смахивает ее указательным пальцем.

— Любишь вечеринки?

— Э-э, да, — отвечаю я. — Конечно.

— Где?

— Ты про здесь?

— Ну да, — говорит она.

Тьфу.

— Я тут в первый раз.

Вивьен скрещивает ноги, потом снова кладет их ровно.

— A-а… Ну. А где ты была — в Токио?

— Не-а.

— В Париже?

— Нет.

— В Милане?

— Не-а.

— Ты никогда не была в Милане? — повторяет она. Конечно, я просто не расслышала вопроса.

— Нет. — Я смотрю на свои замшевые кроссовки. Они не такие уж старые, но на ярком солнце выглядят неряшливыми, даже потертыми. — Я учусь.

— Учишься? — Ее лоб пересекает складка. — Где?

— В универе.

— Понятно… В каком?

— В Колумбийском.

Вивьен приоткрывает рот, словно я мимоходом заявила: мол, летала на Венеру или на Марс. Я прячу усмешку. Наконец я ее сделала!

— Универы для тупых, — говорит она.

A-а. Ну да, конечно.

— То есть не пойми меня неправильно. Я училась пару лет назад, было здорово и все такое, но потом меня нашли и… — Она обнимает руками шляпу. — Теперь я даже не могу себе представить, что туда вернусь, понимаешь? Жизнь гораздо интереснее, чем учеба.

— Ага, — говорю я.

Крыса.

В моей комнате прямо на пол без всяких церемоний бросили матрас. Я ложусь. В университетском общежитии стены моей комнаты давно обклеены всякими меню и компрометирующими фотографиями. По сравнению с ней этот чердак кажется еще более пустым.

— Не буду скучать! Не буду скучать! — шепчу я, пока глаза не устают и не закрываются. Когда я просыпаюсь, вокруг темно. За дверью странные звуки. Я выхожу за порог.

— Что с тобой?

Вивьен резко оборачивается и смотрит на меня злыми глазами-щелочками не шире щели в двери. Я уже и так поняла, что с ней все в порядке, что она так и хотела, что я влезла не в свое дело.

— Идиотка! — шипит она.

Дверь туалета со стуком закрывается.

Я залезаю под одеяло, смотрю на тоненькую трещинку на потолке и слышу приглушенные звуки рвоты.

На следующее утро у меня и Вивьен общая цель: делать вид, что ничего не произошло. Я ухитряюсь сохранить невозмутимость даже при виде горы бекона, яиц и намазанных маслом тостов на ее тарелке. В девять утра мы едем на метро в Южный Кенсингтон, на Бонд-стрит, в офис «Дебюта», нашего лондонского агентства. Девушки отправляются на кастинг, а я — на встречу с исландкой Сигги, вице-президентом «Дебюта» и женой владельца.

«Самая главная ВИП-персона — это она, — предупредил меня Байрон до отъезда. — Обязательно заручись ее поддержкой».

Во время вчерашнего осмотра я не могла не заметить, что мои соседки гораздо больше напоминают Твигги, а не Ферджи. Я уверена, это не норма, а отклонение, но все-таки для уверенности надела огромный черный свитер и черные леггинсы. Проблема в том, что на улице «жарко не по сезону», как выразился Эдвард, и к тому времени, как мы поднялись на второй этаж приземистого серого здания без особых примет, я покрылась капельками пота.

— Вот и «Дебют», — говорит Рут.

Я промокаю лоб рукавом и осматриваюсь. Агентство располагается в одном длинном помещении. По контрасту с высокими окнами, узорной лепкой и двумя мраморными каминами яркая пластмассовая мебель выглядит временной и хлипкой, словно ее склеил из картона гигантский малыш.

— А которая из них Сигги? — спрашиваю я. Шепотом — чуть громче, и все развалится.

Рут разворачивает меня в сторону маленького офиса в самом углу. За стеклянной стеной в клубе дыма кто-то ожесточенно жестикулирует.

— Она вон там, — говорит Рут и стискивает мне руку. — Удачи!

— Спасибо!

Вивьен кривится.

— Не потей.

Я подумываю, не ответить ли ей что-нибудь вроде: «Главное, чтоб не тошнило», но самой же потом придется общаться с ней! Я молча подхожу к офису, стучу в стеклянную дверь и говорю:

— Сигги?

Из табачных миазмов вырывается рука и жестом приглашает меня войти.

Как только Байрон назвал мне имя Сигги, я почему-то представила себе Снагги, медвежонка из рекламы кондиционера для полотенец. И этот медвежонок будет заниматься моей карьерой в Лондоне, то есть твердить: «Выберите Эмили!», зловеще моргая голубыми глазенками. Когда дым рассеивается и воздух становится прозрачнее, я вижу, что Сигги похожа на Снагги разве что цветом глаз, а так она маленькая, сухощавая, с волосами, торчащими пучками в разные стороны, и встрепанным видом человека, у которого хобби — играть с электрическими розетками.

— Садись! — говорит Сигги одними губами. Она на громкой связи. — Si, Джанни, si! — восклицает она и выпаливает совершенно непонятную мне тираду по-итальянски. — Лотта! — Она наклоняется к микрофону, словно в танце, — Лотта! — и отпрыгивает от стола, включая вилку чайника в розетку. — Presto! — насыпает в чашку «Нескафе» и сахар, — Лотта! — заливает кипятком, — «Вог»! — перемешивает и выпивает, так и не выпустив из руки сигарету.

Я смотрю сквозь стеклянную стену. Комната заполняется девушками, пришедшими на кастинг. Несколько (все — небывалой красоты) прохаживаются по офису и болтают.

— Чао! — Сигги выключается и вылетает из кресла, словно ее катапультировали. — Пора зажигать звезды. Эмили! Добро пожаловать!

Я улыбаюсь: зажигать звезды. Моя очередь! Мы целуемся, а потом я сажусь на свой стул и жду вдохновляющей речи нового агента. Как показывает опыт, в отличие от самого поиска агентства, это даже приятно — да что там, праздник любви! Короче говоря, я жду продолжения трогательной речи Байрона, озаглавленной «Славься, Британия!», которая должна начаться со слов Сигги о том, как они рады, что я приехала в Лондон.

— Байрон звонил мне на прошлой неделе и сказал, что ты приедешь, — говорит Сигги.

…Какое я замечательное добавление к их коллекции талантов…

— И я сказала: «Байрон! Этим летом у нас уже и так куча девушек!»

…Какая я уникальная…

— И особенно много американок.

…Как им не терпится помочь мне сделать карьеру…

— Но, скажем так, мы кое-что ему должны. В конце концов, ведь это он прислал нам Сюзи Бик.

Сюзи Бик?..

— А с калифорнийкой все равно ничего не получается.

С калифорнийкой?..

— И мы решили втиснуть еще одну.

Еще одну?..

— То есть…

Меня.

— Тебя.

Прелестно.

— Так что… — Сигги подскакивает. — Как это говорится? Яблоку негде упасть? Очень смешно, потому что…

И Сигги просто-напросто исчезает, выбегает из кабинета и пределов досягаемости. Я вижу сквозь стекло, как она обегает девушек, как эльф. «Яблоку негде упасть?» О чем она толкует? Господи…

Я, спотыкаясь, бегу за Сигги, рискуя заблудиться в лесу из высоких «ив».

— Сигги, я еще в агентстве?

— Сигги, где мой чек?

— Сигги, когда придет клиент?

— Сигги-и-и!

Над блестящими прядями волос взмывает крошечная ручонка.

— Сюда, Эмили! Сюда!

Я бегу за Сигги по длинному узкому коридору, которого раньше не заметила — стоп, стол заказов в другой стороне!

— Мы куда?

Если ответ на этот вопрос и был дан, он теряется в стуке каблуков и непрестанном щебете моделей.

— Существует недолго… Высокий профессионализм… — доносится до меня, пока ноги Сигги продолжают двигаться со скоростью миксерных насадок. — Оттачивает инстинкты убийцы… Метит в яремную вену…

Мы говорим о тигренке? О маленькой анаконде? Нет, меня приводят в крошечное помещение с квадратным карточным столом и раскладным стулом, на котором сидит двенадцатилетняя девчонка.

Сигги поднимает руки.

— Мы пришли!

— Пришли куда? — удивляюсь я.

Сюда я не собиралась.

Голубые глазки-пуговички впериваются в мои.

— Эмили, ты ушами хлопала? «Антракт»! Это «Антракт»! — Она моргает. — Я же тебе сказала, в «Дебюте» нет мест.

А. Ну да. Нет мест. Это значит, я в…

— Так где мы?

— В «Антракте»! Такое французское слово! — напевно объясняет Сигги. — От слова «антракт», что означает интервал между актами пьесы. Филиал «Дебюта» для новых лиц!

— Стойте!.. Вы записываете меня в новые лица?

— Да. У тебя прекрасная возможность начать карьеру!

Нет! Меня бросает в жар.

— И составить портфолио!

Нет! Я осматриваюсь, вижу одинокое грязноватое окно, календарь из тех, что раздаются бесплатно, с видом Темзы средней красивости, девочку, еще не достигшую переходного возраста. Она мне улыбается.

О боже!

— Эмили, познакомься с Самантой, твоим агентом!

Нет. Этого не может быть!

— Она растет не по дням, а по часам…

И, я бы сказала, будет расти еще очень долго. По шее стекает ручеек пота.

— Привет, Эмили! Я Сэм.

Когда Сэм широко мне улыбается, у меня не возникает ощущения, что я доверяю свое портфолио увлеченному профессионалу, который проложит мне маршрут по извилистым улочкам Лондона в лучшие дома моды. Видимо, потому, что в стране, где к зубам относятся спокойно — лишь бы кусали, — я нашла-таки одного человека в брекетах. И это мой агент.

— У Сэм пока не так много девушек, так что она сможет уделить тебе много внимания…

— Замечательно… — Я утираю лоб.

— И сосредоточиться на организации качественных собеседований.

— М-м-м…

Ручеек пота превратился в реку, которая стекает вниз по позвоночнику и собирается в лужицу у шва трусов. Эта комната, эта девчонка — у меня сейчас все внутренности расплавятся. Я бросаю взгляд на Сигги, которая осматривает мои влажные верхние и нижние регионы. Черт! От шока я забыла стратегически разместить портфолио у талии. Я быстро возвращаю его на место.

— Тепло сегодня, верно? — говорит Сигги.

— Немножко.

— Хм-м-м, да. А ты слишком тепло одета. — Сигги ударом отбрасывает мое портфолио в сторону, словно оно собиралось ее ужалить. — И бедра что-то полноваты.

Черт! Черт! Черт! Я отскакиваю, вцепившись в подол свитера.

— Я просто чуть-чуть набрала вес во время учебы, — пищу я.

— Может, померяем ее? — спрашивает Сэм.

— Давай! — кричит Сигги.

Спасибочки, Сэм.

— Слушайте, Сигги, не надо. Я знаю, что у меня лишний вес. Вообще-то, я уже на диете!

Сигги меня игнорирует. Она прыгает по комнате, в ликующем самозабвении открывая и закрывая ящички.

— Сэм, где сантиметр?

— Сигги, послушайте: я уже сбросила пять фунтов, почти шесть!

— За дверью!

Ну, спасибо…

— Сигги!

— …Сигги!

Сигги резко прикрывает дверь наполовину.

— Ага! Вот он! — радостно объявляет она.

— Сигги! — Я говорю совсем другим тоном. — Сигги, через две недели я вернусь в норму!

— Ну-ка иди сюда, Эмили. — Она протягивает мне желтую ленту, словно поводок. — Быстренько померяем бедра.

Моргает.

— Ну, подходи. Давай!

Наконец я осознаю, что прижалась к картотечному шкафу и изо всех сил вцепилась в ручку.

— Э-ми-ли-и!..

Я смотрю на свою противницу, и моя неприязнь настолько сильна, что отдается во рту металлическим привкусом. Или это кровь? Такой взгляд… Боже, она действительно…

— Ладно, Снагги. — Я выпускаю ручку. — Ой, простите. Я хотела сказать, Си…

Раздается пронзительный писк.

— Снагги! Великолепно! Просто супер! — восклицает Сигги и заливается смехом.

Я бы тоже с удовольствием посмеялась, если бы не тот факт, что моя милая медведеподобная подружка одновременно обхватывает сантиметром мой свитер и самую широкую часть ягодиц.

— Тридцать семь! — кричит она Сэм и хмурится. — Это слишком много! Тридцать семь?

— Да, но я думаю, они меньше, видите ли…

— Вот где она! Сигги, мы тебя везде…

В комнату врываются две «ивы», оценивают ситуацию и замирают.

— Тридцать семь дюймов! — Сигги поднимает ленту к небесам на тот маловероятный случай, если они что-то упустили из виду. — Ужасно полные бедра!

Они вытаращивают глаза и ретируются. Рыжая закрывает дверь с той стороны.

Дайте мне умереть…

— У Лотты тоже были полные бедра, когда она пришла к нам, но она шесть футов ростом, а размер груди — «С». Так или иначе, сейчас она худая — но не тощая! С пышными формами. Идеальные пропорции.

Понятия не имею, кто такая Лотта, но это не мешает мне проникнуться к ней глубочайшей неприязнью.

— Прекрасно, — бормочу я, отступая к картотечному шкафу. — Замечательно.

— Все дело в дюймах и фунтах, Эмили. В дюймах и фунтах.

Вот как?!

— Поняла.

— Хорошо. Рада, что мы достигли взаимопонимания. — Она быстро вешает сантиметр на дверной крюк. — Теперь мне пора за работу: зажигать звезды! Зажигать звезды!

Я уже не могу слышать этих слов, ведь звезда, которую она будет «зажигать», явно не моя.

— Ладно, Сигги!

— Снагги! — кричит она. Ее шаги отдаются эхом по коридору. — Снагги! Здорово! Великолепно!

Сэм скалится:

— Великолепно!

Великолепно. Я толстая и мне не дадут работу.

Я иду по лондонским улицам, сама не зная куда. Куда угодно, лишь бы подальше отсюда.

Несколько минут бесцельных блужданий, и я совсем потерялась. Путеводитель «Лондон от А до Z» я оставила на карточном столе. «Опять-таки великолепно, Эм», — думаю я, почти падая на ступеньки у какого-то подъезда. Болит голова и хочется есть, но есть нельзя. И еще я хочу сигарету.

— Ты в порядке?

Меня кто-то трогает за плечо. Я вздрагиваю, потом вздыхаю. Рыжая из «Дебюта».

— Да, в полном, — ворчу я. — Я просто… Потерялась.

— Уже? — ласково спрашивает она.

Я прослеживаю ее взгляд и вижу, что из здания меньше чем в пятнадцати футах от нас выходят две девицы с ногами от ушей. Мысль, что я так сильно старалась отсюда уйти и все равно оказалась там же, становится последней соломинкой, сломавшей спину верблюда. Из моих глаз брызгают слезы. Я пригибаюсь низко-низко к коленям.

— Эй… Эй, ты что… Послушай… — Она садится рядом со мной на корточки. — Сигги только сначала строгая, а со временем станет мягче, вот увидишь.

— Она запихнула меня в «Антракт»! — шмыгаю носом я.

— А что такое «Антракт»?

Замечательно.

— Отдых. Пауза. Перерыв на туалет, блин! А Сэм должна впиваться в яремную вену! Она даже не подросток, а ребенок! А Снагги? Что это за фигня? «Антракт» — ДЕРЬМО!

Не уверена, что моя речь хоть что-то прояснила, но на большее я вряд ли способна. Я сижу и сотрясаюсь от плача.

— Ну, давай рассудим: дебют может быть или его может не быть. Но без перерыва на туалет, блин, жить невозможно.

Я смеюсь и поднимаю глаза.

— Эмили, — представляюсь я.

— А я Кейт.

Мы с Кейт идем пить чай в маленькую кафешку, напоминающую ей заведение, куда она часто заходит в Париже. Мы делаем заказ: ей «Эрл Грей», мне кофе. Я все еще в мерзком настроении, поэтому ведет разговор Кейт. Она британка, девятнадцати лет. У нее глаза цвета меда и орлиный нос. Мне знакомо ее лицо. Она известна — не знаменита, но почти. Одета Кейт довольно эксцентрично: воздушная блуза в цветочек, хлопчатобумажный шарф в полосочку и очень темные джинсы. Я сижу в кафе под низким потолком с балками в окружении гераней, кружевных занавесок и написанных мелом меню, слушаю воркование Эдит Пиаф и переливчатые интонации Кейт, которая рассказывает мне о своем бой-френде и его группе, о своей квартире и пяти собаках. Постепенно мне становится лучше.

— Когда ты переехала в Лондон? — спрашиваю я.

— Три года назад, когда мне было шестнадцать. Приехала с классом из Манчестера, а Сигги заметила меня в метро.

Я ставлю кофе на стол, оно расплескивается.

— Сигги! — бормочу я.

Кейт разбирает оладью на куски и намазывает самый крупный джемом и сливками.

— Слушай, она к тебе проникнется, я точно знаю! Когда я только сюда переехала, она относилась ко мне очень ласково, как вторая мама — и этого стоит дождаться. Она прекрасный специалист.

Отлично. Сигги — прекрасный специалист, значит, она может отличить «антрактных» от перспективных. В таком случае, какие у меня шансы здесь пробиться? Какой смысл вообще трепыхаться?

— Я хочу уехать! — вырывается у меня.

Не собиралась такого говорить, но назад своих слов не возьму. Это правда.

— Не глупи, — говорит Кейт. — У тебя все получится. Я точно знаю.

Я отодвигаю стул.

— Позволь мне по порядку перечислить все, что произошло со мной в последнее время, — начинаю я. — За один семестр учебы я набрала двенадцать фунтов. Мой нью-йоркский агент говорит: либо сбрасывай, либо оставляй, но добавь силикона и коллагена. Когда я отказываюсь, он отсылает меня к Сигги, сумасшедшей дамочке, которая начинает разговор со слов, что я ей не нужна, а потом отправляет меня в кладовку, где сидит юный перспективный агент в брекетах. А потом меряет меня. Исходя из вышеизложенного, у меня вряд ли что-то получится в Лондоне, Нью-Йорке и где бы то ни было. Как модель я никуда не гожусь! Я хочу все бросить и уехать домой!

Когда моя гневная отповедь заканчивается, сердце бьется часто-часто. От волнения. Я ведь сказала чистую правду: я могу просто все бросить. Прямо сейчас.

— Эмили, ты ведешь себя глупо, — не поддается Кейт. — Ты же как две капли воды похожа на Ясмин Ле Бон, а в Англии ее боготворят.

Ну, предположим, Ясмин Ле Бон действительно одна из самых знаменитых топ-моделей в мире — и это еще до того, как она вышла за солиста «Дюран-Дюран». В Англии она популярна почти как член королевской семьи.

— О! Правда? — переспрашиваю я. — Ты так думаешь?

— Да, — заверяет меня Кейт и хлопает по плечу. — Слушай, сбрось пару фунтов, и у тебя все наладится, обещаю.

В ответ мой живот урчит. Мне нечего курить, и я прошу сигарету у Кейт. Она роется в зеленой бесформенной сумке, и содержимое вываливается на стол.

— Ух ты! — Я беру в руки «Сатанистские стихи». Благодаря тому, что мусульмане ополчились против Рушди, эта книга стала самым модным аксессуаром сезона. Переплет на книге Кейт переломан — значит, она ее читает. А если судить по загнутому уголку страницы, почти закончила. — Ты это читаешь? И как твое мнение?

Кейт корчит гримаску.

— Слишком закручено. Ее захвалили. А ты что думаешь?

— Не читала. — Я пролистываю страницы, чтобы определить, стоит ли. — Я сейчас читаю «Джуда незаметного».

— О боже! Вот в чем корень зла. Хватит с тебя Харди, он слишком мрачный! — восклицает Кейт и хлопает по столу, словно объявляет решение суда. Допив чай, она зажигает две сигареты и дает одну мне.

— Спасибо.

Я длинно затягиваюсь, глядя на Кейт сквозь завиток дыма. Когда никотин затопляет мои вены, приходит головокружительное облегчение. И чувство благодарности.

— Почему ты такая хорошая?

— Потому что большинство моделей думают, что Харди — фамилия двух сыщиков-любителей. Ну, и еще у меня слабость к людям, которые плачут на лестницах, — говорит Кейт. В ее глазах пляшет озорной огонек. — Да ладно, оставайся! Оставайся, будем вместе тусоваться. Устроим веселое лето!

Кейт классная. Слишком классная, чтобы для меня имело значение, что она девушка из «Дебюта» толщиной с зубочистку и в настоящий момент доедает вторую оладью со сливками. Я не могу не улыбнуться:

— Я подумаю.

Ночью, лежа у себя в комнате, я действительно думаю. Год назад в «Милуоки джорнал» на первой странице раздела «Стиль» напечатали статью под заголовком «Выпускница балзамской школы — студентка-модель». В нескольких столбцах с продолжением на странице 14 высказывались ТАМИ! и другие: мол, они «даже не сомневались», что я добьюсь успеха. Без Конрада тоже не обошлось: он назвал меня «классической красавицей» с «безупречной кожей» и «чертами лица, словно выточенными скульптором».

Наши двери буквально не закрывались, автоответчик еле успевал принимать звонки. Знакомые из Балзама бросали мне веселые фразочки вроде: «Не забывай старых друзей, Эм!» или «Автограф, пожалуйста!»

А если я сейчас вернусь домой, что они напишут? «Студентка-модель переросла конкуренцию»? «Незвездный час «королевы молока»? «Аппетит — враг карьеры»?

Самое ужасное, что никакого заголовка не будет. Если я приеду домой, то стану всего лишь девушкой, которая проводит лето у озера, а в этом нет ничего интересного.

Я хочу быть такой, как все, только лучше других.

На улице темно, но светит круглая и тяжелая луна. Еще не полнолуние, однако мне хватит, чтобы исполнить задуманное. Это долго, только я не спешу. Мне не нужна спешка. Мне нужен идеал.

Я смотрю на Синди и Татьяну, Кэрри и Элль, Клаудию, Эшли и Рейчел. Они все со мной: моя поддержка, моя компания.

Как там говорит мама? «Делай, но делай, как следует»? Что ж, девушки, скоро я буду среди вас! Вот увидите!

Глава 16

О ЧЕМ МЕЧТАЮТ СИБИРСКИЕ ДИВЫ

Каждое утро Сэм дает мне список собеседований. Я очень быстро обнаруживаю, что Лондон — очень, очень большой город. Хотя за моим расписанием должна следить сама Сигги, мои встречи располагаются во времени и пространстве совершенно беспорядочно. В десять утра я встречаюсь с фотографом в Сохо, а в 10.30 должна быть в студии в Кемдене, куда надо ехать на метро с пересадкой, а потом еще полмили пройти пешком. Очень удобно: если учесть, что следующая встреча на другом конце города в 11.15 на Оксфорд-стрит (в квартале оттуда, где я начинала).

Но я решила, что обязательно добьюсь в Лондоне успеха, и лихорадочно бросаюсь на каждое задание. Сохо — Кемден — Сохо? Нет проблем, Сэм, эти ботинки просто созданы для пеших прогулок. Ноттинг-Хилл — Кенсингтон — Мейда-Вейл — Сохо — Сити — Кенсингтон? Ничего, Сэм, вода у меня с собой. Сити — Ковент-Гарден — Сити — Кенсингтон — Сити? Не вопрос, Сэм, я знаю, где все общественные туалеты. Найтсбридж — Марилебон — Южный Кенсингтон — Кемден — Челси — Айлингтон? Я бывалая, Сэм. Я эти улицы знаю, как свои пять пальцев! Кентиш-Таун — Клеркенвелл — Ковент-Гарден — Пимлико — Сент-Джеймс? Я секретный агент, Сэм, хитропопая американская модель на операции «Журнальная вырезка»! Сохо — Ламбет — Найтсбридж — Воксхолл — Сохо — Айлингтон — Сохо — Ламбет — Сохо? Что-что ты говоришь, Сэм? Лондон зовет?.. Я справлюсь, Сэм, я справлюсь! Я самая ловкая! Я лучшая! А теперь назови меня агентом «ноль-ноль толстая задница», и ВСЕ СНАЧАЛА!

Две недели в таком духе — и ни одного заказа. Ни одного. (Меня, правда, взял на съемку униформы медсестер один фотограф в Марилебоне, но работа сорвалась. Я плакала). У меня на ногах появились мозоли везде, где они обычно бывают, и в нескольких необычных местах (как вам между безымянным и мизинцем?). Когда я сморкаюсь, сопли у меня серовато-черные. Если говорить о плюсах, я сбросила три фунта благодаря тому, что овладела умением моделей одновременно идти, курить и игнорировать резь в желудке.

— Мне кажется, меня гоняют просто так, — ворчу я однажды вечером, завершив очередной день пробежкой вокруг нашей улицы. — В буквальном смысле слова.

Вивьен перестает красить ногти и машет кисточкой от лака в воздухе.

— Возможно.

Я замираю.

— Что «возможно»?

— Я о таком слышала, — говорит она.

— О чем слышала?

Моя соседка не спеша проводит пальцем по ногтю большого пальца ноги. В ожидании какого-нибудь вразумительного ответа я залпом пью воду. Через дно стакана Вивьен похожа на картину в стиле Ренуара «Девушка с педикюром».

— Они уже гоняли девушек — некоторых, — наконец говорит она.

Стоп…

— Что?!

— Ну, как… — Она описывает ногой круг в воздухе — то ли экспансивный жест, то ли сушит лак. — Посылают их к левым клиентам, безработным фотографам и всякое такое.

Я вспоминаю седого фотографа, с которым встречалась сегодня в Кентиштауне. На его фотографиях лежал такой толстый слой пыли, что я приняла его за «эффект размытости».

— Да какой же в этом смысл?

— А что, разве не очевидно? Избавиться от них.

Избавиться?!

— Н-но почему нельзя сразу сказать им, чтобы уезжали?

Вивьен смотрит на меня так, словно я из Милуоки.

— Ну, это ведь было бы неловко, правда? Представь, что «Дебют» звонит твоему нью-йоркскому агенту и говорит: «Э-э, знаешь, мы думаем, что девушка, которую ты нам прислал…»

— Отстой, — вяло заканчиваю я.

— Отстой, — соглашается она. — Нет смысла их злить, ведь следующая девушка, которую они пришлют, может оказаться настоящей звездой. — Она указывает на себя пальцами: как moi.

Я ударяю кулаком по диванной подушке.

Некоторые модельные агентства, например, «Элит», создают собственную сеть по всему миру. Большинство же заключает неформальные альянсы, которые действуют по бартерной схеме: вы посылаете несколько девушек нам, мы — вам. Расходы оплачивают сами модели: билеты на самолет, жилье, портфолио, печать фотографий, международные телефонные переговоры, даже ксерокс (агентство даст тебе аванс, но не более того), так что агентства почти ничем не рискуют. Все это я знала, но… Заставлять меня бегать просто так?.. Чтобы избавиться?

— Но это же ужасно! — возмущаюсь я.

Я еще не заработала на билет в одну сторону, а что они вытворяют?

— Сочувствую, — говорит Вивьен, хотя по ее виду не скажешь. — Вот так оно.

* * *

Всю ночь я плохо сплю и много курю, а рано утром направляюсь прямо в офис к Сигги.

Глава «Дебюта», конечно, сидит на телефоне и чирикает на каком-то неизвестном мне языке. Я сажусь на стул перед ней и принимаю позу, говорящую: «Не трахайте мне мозги».

Сигги кладет трубку.

— Ты как-то раздражена.

Раздражена?!

— Я не «раздражена», я зла как черт, потому что все мои собеседования — сплошное дерьмо!

Сигги откидывается назад. Волосы у нее торчат еще больше обычного, словно она, как летучая мышь, спала в какой-то пещере вниз головой.

— Ты хочешь сказать, что больше не будешь ходить на собеседования?

Моргает.

— Нет, я…

— Эмили, ты ведь должна ходить на встречи, чтобы получить заказ.

— Я понимаю, просто…

— Вы, американцы, не любите работать ногами, — говорит она, бросая восхищенный взгляд на собственные нижние конечности. — Вы все немножко ленивые. Вас портит телевизор, я так думаю. Или неправильное питание.

Кого она обвиняет в лени, меня или всю мою страну?

— Лично я не ленивая, Сигги. Я просто хочу работать, — заявляю я. — Прошло уже две недели, а я не заработала ни цента.

Моргает.

— Здесь пенсы, Эмили. Не центы, а пенсы. Ты теперь в Англии, и твоя карьера пойдет в гору не сразу.

— У меня всего пара месяцев!

— Вот именно. Вы, американцы, — снова заводит она волынку, — не любите тратить время.

И чем это, интересно, плохо? Теперь я раздражена: в разговоре зазвучали геополитические обертоны, которых я не ожидала. Я бы хотела в ответ сказать что-нибудь обидное про Исландию, хотя, если честно, не знаю об этой стране ничего (видимо, потому что я американка).

— Нет, мы не такие, Сигги…

— Снагги, — поправляет она.

— Послушай, Снагги. Я знаю только одно: ты назначаешь мне отстойные собеседования. Заставляешь бегать впустую, и мне это надоело до чертиков!

— A-а… Вот в чем дело. — Сигги крутится на стуле, наполняет чайник и снова поворачивается ко мне. — Ну, к настоящим собеседованиям ты была еще не готова. — Моргает. — Ты была толстая: тридцать семь дюймов, если помнишь. Хотя, надо признать, сейчас ты выглядишь чуть лучше.

Идут секунды. В воздух поднимается струя пара. Чайник громко щелкает.

— Диета от Снагги! — хихикает она. — Диета от Снагги!

— «Диета от Снагги»! Ты представляешь? Сказать такое: «Диета от Снагги»!.. Кейт!

Глаза Кейт остаются плотно закрытыми: Вайолет, визажистка, растушевывает ее черные тени. Я только что прибежала к подруге в съемочный микроавтобус, который стоит (со специального разрешения) прямо напротив Британского музея. Как только закончится ее шестистраничная фотосессия для «Харперс & Куин», мы хотим пойти за покупками в «Кемден-маркет».

— Нет, не представляю. — Кейт, не открывая глаз, махает в сторону музея. — Ты там уже была? Замечательная коллекция.

— Нет еще… Так что скажешь насчет прозвища? Тебя когда-нибудь заставляли называть человека его прозвищем?.. Кейт?.. Ну, скажи, заставляли?

— Нет. Тебе действительно стоит туда сходить, — говорит она. — Хоть сейчас забеги, пока у меня съемки. Времени будет мало, конечно, но хватит для затравки. В этом музее роскошное собрание египетских произведений искусства, скульптуры из Парфенона…

— Как-нибудь в другой раз, — отмахиваюсь я. И вообще, египетское искусство есть у нас в «Метрополитене», а парфенонский мрамор я видела на слайдах на семинаре по истории искусств. — Разве это не лишает прозвище всякого смысла? Если заставляешь кого-то так себя называть?

— Ну да, — соглашается Кейт, хотя с меньшим жаром, чем мне бы хотелось.

Вайолет оборачивается.

— Эмили, ты не могла бы чуточку отойти? Ты загораживаешь свет.

Я сдвигаюсь на два шага вправо, не совсем понимая, почему Вайолет так суетится, если фотографии черно-белые. А ее «Нескафе»? Да кто вообще его пьет? Он же отвратный!

— Эмили…

Кейт встает и поправляет комбинезончик «Кэтрин Хэмнетт» из черного бархата. Ее огненно-рыжие волосы слегка начесаны, полные губы покрыты нейтральным блеском, глаза обведены черным — самый модный стиль на осень 1989 года, и ей он идет. Невероятно идет.

Кейт вздыхает.

— Мне просто очень не нравится видеть тебя такой расстроенной, вот и все. Ты принимаешь разговор с Сигги слишком близко к сердцу.

— Как же иначе? Разговор же про меня!

— Про тебя и не про тебя, понимаешь?

Теперь вздыхаю я. Почему эти британцы заканчивают каждую фразу вопросом?

Гай, стилист, помогает Кейт надеть «зебровые» полусапожки и застегивает молнии.

— Ой, какие высоченные!

Кейт семенит по кругу и рассматривает сапожки в зеркало. Сюжет съемок — «животные» узоры, и она знает, что сапожки будут в центре внимания, как и пояс, который Гай выбирает из пары дюжин. Все это прислали в журнал дизайнеры в надежде увидеть их на страницах «Харперс & Куин». А после работы их носят редакторы.

— Так, «конский хвост» мне нравится. Возьмем тоже зебру, чтобы не получилась лихорадка в джунглях. Или этот… Или этот, — говорит Гай, вытаскивая из стопки два пояса.

Кейт не колеблется.

— У этого пряжка красивее.

— Согласен, зато этот от Харви Николса, — говорит Гай, проверив этикетки. — Редактор настаивает, чтобы я взял именно этот. Так тому и быть.

— Ах, власть рекламодателей… — бормочет Кейт и смотрит на полусапожки. — А знаешь, я начинаю к ним привыкать. Может, есть шанс купить их выгодно?

— Сомневаюсь, — качает головой Гай. — Они слишком новые. Слишком актуальные. Хотя, возможно, мне удастся их убедить, если ты готова заплатить розничную цену.

— Которая составляет?..

— Двести семьдесят пять фунтов.

— Двести семьдесят пять фунтов? — ахает Кейт. — Козлы! Кто их вообще делает?

— Мано…

— Ну, хватит про сапоги! — сердито обрываю я. Мы отвлеклись от темы — от вашей покорной слуги. И вообще, какая женщина согласится платить столько за дополнительное мучение? — Кейт, что ты имела в виду? «Про меня и не про меня»?

Кейт вздыхает.

— Я хочу сказать, эта работа связана только с твоим лицом и телом, Эмили, а не с душой.

Я закатываю глаза.

— Кейт, если ты собираешься говорить о Будде, я пошла!

Вообще-то, уходит Кейт. Ассистент фотографа ведет ее вниз по лестнице к музейной площади — фон, на котором есть только солнечный свет и каменное здание музея (а значит, идеальный выбор для осеннего сюжета, который снимают в разгаре лета). Зачем женщине рыскать вокруг культурного заведения в узком комбинезоне и полусапожках на стилетах — этот вопрос никого не волнует. А меньше всего — толпу туристов, которые во всех подробностях снимают, как Гай располагает выбранный пояс на несуществующих бедрах Кейт. Вайолет наносит последние и самые последние штрихи, фотограф осматривает композицию.

Не верю — ни единому слову! Работа связана с лицом и телом, а не душой? Что за бред! Кому вообще какое дело до моей души? Ее никому не видно. Нет, главное — это Сигги. Дурацкая, дурацкая Сигги и этот дурацкий город, отставший от моды! А в Нью-Йорке неумолимо завоевывает популярность свежепостриженная Линда Евангелиста. Клаудиа Шиффер стала новой девушкой «Гесс», Наоми Кэмпбелл — британка, между прочим, — красуется на страницах американского «Вог», который только что уволил Грейс Мирабеллу и взял нового редактора: Анну Уинвондерфул, которая, между прочим, тоже из Британии и вовремя сообразила смыться. И они не единственные! Британский дизайнер Кэтрин Хэмнетт в последнем номере британского «Вог» так объяснила решение перенести свои показы в Париж: «Лондон — убогое захолустье. Деньги вкладываются не туда. А в Париже есть шик».

Лондон не просто отстал от моды — да это, блин, Сибирь! Что я тут делаю?!

Конечно, я звонила Байрону и пыталась задать ему тот же самый вопрос — я хочу задать ему немало вопросов с тех самых пор, как сюда приехала, начиная с вопроса о грушах. А он вечно кричит: «Держись там, Эм!» и убегает «ловить» звонок «с побережья».

А сейчас я сижу в каком-то фургоне посреди захолустья. Я выхожу на площадь и мрачно меряю ее шагами — жду, когда Кейт отработает, переоденется и можно будет сесть в ее красный «М-Джи».

— Слушай, Эмили… — Кейт резко выезжает на левую полосу и с визгом шин обгоняет полуприцеп. — На следующие выходные я еду в Манчестер. «Транквилл» играют в своем любимом пабе. Будет классное шоу. Хочешь поехать? Денег много не надо, можем жить у моей мамы.

Ноэль, бой-френд Кейт, — солист рок-группы «Транквилл», постепенно приобретающей известность. Вживую я их еще не слышала.

— Можем, — говорю я. — Если работу не предложат.

Кейт смеется.

— Эмили, выходные же! У нас летом на выходные заказов мало… БЛИН! ПОШЕЛ ТЫ НА… ПРИДУРОК!

Шокированный водитель белеет сильнее собственного «фиата».

— А мы поедем на машине? — спрашиваю я.

— Нет, скорее всего на поезде, а что?

— Ничего.

— Нет, правда, поехали! Будет здорово! И Айстам будет…

Ну да. Четыре пятых группы «Транквилл» свободны. Кейт уверена, что меня можно с кем-то из них свести. Вообще она делает ставки на Айса, ведущего гитариста. Статистика определенно в ее пользу. Модели и рокеры — арахисовое масло и желе романтических отношений: Мик и Джерри, Кит и Пэтти, Билли и Кристи, Ясмин и Саймон, Эксл и Стефани, Майкл и Брук — список можно продолжать до бесконечности. Даже Рут встречается, а точнее, спит со Стю Берджесом. Да-да, Стю, крошечной блондинистой рок-легендой, который недавно женился на одной супермодели, бросив другую.

Я издаю громкий стон.

— Кейт, я тебе уже говорила: романы с рокерами — это так пошло!

Кейт резко выдыхает.

— Ах, пошло! Ну, понятно…

— Извини, — бормочу я не очень убедительно.

Она барабанит пальцами по рулю.

— Знаешь, Эм, Сигги в чем-то права.

— То есть?

— Ты действительно нетерпелива. Ты хочешь, чтобы все было сразу и прямо сейчас, во время летних каникул, но в жизни не всегда все получается… по расписанию. Нужно дать своей карьере возможность развиться. А пока расслабься! Получай удовольствие! Ты молодая, красивая и проводишь лето в Лондоне — что в этом плохого?

— Лондон — убогое захолустье.

Моя подруга чуть не врезается в «ягуар».

— Что ты сказала, повтори?

— Это не я сказала. Кэтрин Хэмнетт. В «Вог».

Молчание. Даже два следующих маневра происходят без комментариев. А потом:

— Эмили, помнишь, что я сказала, когда мы познакомились? Беру свои слова обратно. Наверное, тебе все-таки лучше вернуться домой.

— Так и сделаю!

В «Кемдене» мы идем каждая в свою сторону — и это не вызывает у меня никаких возражений. Со своим странным гардеробом и идиотским оптимизмом это она должна быть дочкой хиппи, а мне дайте шесть страниц в «Харперс & Куин». Больше не вижу смысла с ней общаться! Я брожу по рынку одна.

«Кемден-маркет» — рай для любителя шоппинга. Здесь много лавочек и магазинов, где есть все по чуть-чуть: музыка, одежда и предметы коллекционирования почти всех времен и народов. Я ничего этого не вижу, глаза затмевает злость и зависть. Я уже не думаю о Кейт. Кейт — пройденный этап. Я думаю о прошлом лете. Тогда было все по-другому. Я заработала восемьдесят тысяч долларов. Я стремилась вверх — вверх, вверх, вверх, в Голливуд, прямо к звездам. А этим летом, если бы сама все не испортила, я жила бы в Нью-Йорке на Пятой авеню с одной из лучших подружек. Даже две недели назад, сделай я правильный выбор, сейчас я бы в крошечном бикини вертела перед объективом своими новыми грудями размером «C»/»D», вместо того чтобы таскаться по этому грязному, депрессивному, отвратительному…

— Здравствуйте, милочка! — Меня берет под локоть морщинистая старушка в синем траченном молью кардигане с рукавами, набитыми салфетками. — Ищете что-нибудь?

— Э-э… Нет, просто смотрю, спасибо, — отвечаю я автоматически и обнаруживаю, что я в книжной лавке, перед ящиком с романами восемнадцатого века.

— Ах, вы американка! — восклицает она. — Так, погодите… — Она поднимает кулак с зажатыми в нем салфетками: — Вон там у меня Купер, Хоторн, Джеймс, Твен, Уитмен…

Я заглядываю в ящик: Свифт, Голдсмит, Стерн, Шеридан, Шелли.

— Не беспокойтесь, спасибо! Мне здесь нравится.

Она улыбается.

— Что ж, милочка, тогда не буду мешать. Если что-то понадобится, скажете.

— Спасибо.

— Значит, питаете слабость к британцам!

Произнесено с шотландским акцентом. Я поднимаю глаза и вижу высокого мужчину. На вид лет тридцать пять. Темные глаза. Непослушная шевелюра. Небритые скулы. Джинсы. Плащ. Красавчик.

— А кто нет?

Мои пальцы с треском открывают титульную страницу «Тристрама Шенди». Не услышав ответа, поднимаю глаза. Прекрасно. Просто прекрасно. Ушел. Сегодня хоть что-нибудь у меня получится?

Я передергиваю плечами, словно стряхивая обиду, и начинаю сосредоточенно рассматривать книги. Я натыкаюсь на настоящие сокровища: «Ночь ошибок» с интересным шрифтом, совсем не страшная иллюстрация к «Франкенштейну», миссис Малапроп, которая опять села в лужу, и… О-о-о! «Эвелина». Я читала ее прошлым летом. Я смеялась. Я плакала. Я не могла ее отложить.

Беру книгу в руки.

— Фанни Берни? Вы только что пищали по поводу Фанни Берни?

Не бейся так часто, сердечко… Красавчик вернулся и улыбается из отдела поэзии девятнадцатого века.

Я улыбаюсь в ответ.

— Не трогайте Фанни, — говорю я. — Я ее обожаю.

— Мне бы и в голову не пришло тронуть Фанни! — говорит он с притворной серьезностью, и я ясно вижу, какие темные и красивые у него глаза.

Не могу придумать в ответ ничего умного, равно как и неумного, и берусь за Ричардсона. Прочитав одну из триллиона сцен, в которых Памела чудом сохраняет добродетель, я перехожу к Филдингу. Кто-то дотрагивается до моей лопатки.

Ах! А, продавщица…

— Взяли «Тома Джонса», да, милочка? — Она с улыбкой смотрит на мою находку. — Настоящая классика.

— Верно, — говорю я и, поскольку на меня смотрят, добавляю: — Пасторальная и вульгарная — восхитительная смесь.

Владелица книжного магазина восхищенно улыбается: «Не вся молодежь плохая!»

— Это верно, милочка! Завернуть?

К несчастью, у книги оторвался переплет. Я спрашиваю, нет ли других экземпляров.

— Ах, нет, милочка, простите. «Том Джонс» бывает редко, — говорит она, — но у меня где-то есть «Эмилия» и «Абрагим Эдамс», если любите Филдинга…

— Нет, спасибо. Только «Тома Джонса».

Она смеется.

— Любите негодяев, да?

— Ну что вы!

Я беру только «Эвелину». Когда продавщица выбивает чек, я верчу головой в предвкушении критической беседы о негодяях или Фанни, но, увы, Великий Шотландец пропал.

Благодаря твердости то ли моего тона, то ли мышц живота стычка с Сигги принесла явную пользу. Мои собеседования уже приличнее, и вскоре, о радость, я получаю первый заказ: модный разворот для «Лондон таймс». Разворот, как ни странно, посвящен серфингу, и я все утро резвлюсь в студии фотографа в черно-зеленом гидрокостюме, стараясь не заехать длинной доской по лицу Честера, невероятно бледного мужчины-модели из Лидса. Газета — это самое худшее. Платят как за редакционный материал, но из-за плохого качества печати фотографии в портфолио не используешь, даже если очень хочется.

И все-таки ты «на виду», как говорит Сэм, когда я отдаю ей квитанцию.

— И триста фунтов будут нелишними… Да, Эм, солнце, не забудь свой пакет!

— Какой пакет?

Ручка Сэм, изжеванная металлическими челюстями, утыкается в картотечный шкаф, где действительно лежит пакет из коричневой бумаги, перевязанный бечевкой. Я стаскиваю пакет вниз — тяжелый. Сверху написано:

Мисс Эмили Вудс, «Антракт»

— Ишь, какой почерк! — Кейт отставляет цветистый заварочный чайник подальше и зарывается носом в кое-как завернутый мною пакет. — Четыре книги в кожаном переплете! — восклицает она. — Нет, погоди — одна книга в четырех томах. «Том Джонс»? О-о, обожаю «Тома Джонса».

— Я тоже!

— И фильм хороший, — продолжает Кейт. — А ты знаешь, что… он получил Оскара? — хором заканчиваем мы.

Мы обе хихикаем. Не прошло и получаса, как я отправилась в одиночное плавание по «Кемден-маркету», и я очень расстроилась из-за нашей ссоры и побежала ее искать. Я так обрадовалась, что мы опять подруги, что похвалила странное белое платье, которое Кейт как раз примеряла.

Кейт ахает, прикладывая руку к корсажу этого самого платья.

— Эмили, это третье издание… — медленно произносит она.

— Знаю.

— Напечатанное в тысяча семьсот сорок девятом году.

— Знаю.

— …то есть оно очень ценное!

— Знаю!

Она с изумлением смотрит на меня.

— И ты понятия не имеешь, кто его прислал?

— Ни малейшего!

— Визитка?

— Не нашла.

— Должна быть! — Кейт берет первый том и начинает осторожно перелистывать страницы. — У тебя хоть какие-то зацепки есть? Хоть что-нибудь?

Я рассказываю ей о книжном магазине.

Она переворачивает коробку вверх дном и трясет. Ничего.

— Так ты купила одну книгу…

— Да, «Эвелину». Но она стоила восемь фунтов — не как эти!

— «Эвелину»? — Кейт недоумевающе пожимает плечами. — В первый раз слышу.

— А шотландец слышал, — напоминаю ей я. — Он знал, что ее написала Фанни Берни.

— Шотландец симпатичный?

— Да. Постарше нас, но симпатичный. Нет, просто роскошный!

— Опиши.

Я описываю его в общих чертах, но Кейт с трудом его представляет, и мне приходится опуститься до сравнения со знаменитостями.

— Нечто среднее между Кэри Грантом и Шоном Коннери.

— Ну, ладно. Можно сказать, удовлетворяет критериям «роскошности». Ну, очевидно, он и отправитель, этот Шон Грант…

— Мне больше нравится Кэри Коннери.

— Этот Кэри Коннери. Он просто спросил твои данные у продавца.

— Но в этом все и дело! — восклицаю я так громко, что подпрыгивает все на нашем столике, а также парочка, сидящая за нами. — Я не давала ей своих данных!

— Ты уверена? — скептически спрашивает Кейт.

— Абсолютно! Я заплатила наличными. И вообще, я бы дала ей адрес Эдварда, а не «Антракт» — ни за что! Я до сих пор стараюсь не произносить это ненавистное название!

— А «Эвелина» у тебя с собой?

Я достаю покупку из сумки. Кейт пролистывает ее.

— Итак, в тот день в книжной лавке были только… — она читает закладку… — Эдвина Семпл, владелица магазина «Незабытые страницы», и Кэри Коннери. Значит, это один из них.

— Великолепно! — фыркаю я. — Если учесть, как мне везет все лето, придется решать вопрос с восьмидесятилетней Эдвиной, которая шлет девушкам дорогие подарки.

Кейт закатывает глаза.

— Эмили, это шотландец! Поверь мне! Он как-то ухитрился тебя выследить, я точно знаю! — Кейт медленно проводит рукой по мягкой коже, по толстым позолоченным буквам. — Причем прямо перед твоим днем рождения! Если он так начинает, представляешь, каким будет следующий подарок?!

Глава 17

ТОРТЫ И ТЕРПЕНИЕ

Эдвард незаметно проскальзывает в кладовку и через несколько секунд появляется с малиновым тортом-корзиночкой, круглым и сияющим, с хрустящей золотистой корочкой и рядами блестящих рубиново-красных ягод под тонким слоем глазури.

— Как красиво! — ахаю я.

— С днем рождения! — Эдвард ставит торт передо мной.

Все поют. Я задуваю свечи, Рут подсчитывает их, шевеля губами.

— Постой, тебе, что… Тебе пятнадцать?!

— Нет.

— У меня кончились свечки, — объясняет Эдвард, быстро убирая огарки.

— А… Так сколько тебе?

— Девятнадцать.

Вивьен бросает сандалии на пол и водружает голые ступни на пустой стул.

— Мой нью-йоркский агент всегда говорит: «Нет обложки в двадцать один — иди работать в магазин», так что тебе остается всего два года.

Рут чуть не падает со стула.

— Не может быть! — ахает она. — Мой агент говорит: «У кого обложка в двадцать, можно дальше не стараться!»

— У меня три обложки! — говорит Вивьен.

— У меня две!

Когда мои соседки наконец перестают мериться бицепсами, Рут хлопает меня по плечу.

— Не волнуйся, Эм, тебе еще целый год!

— И он прекрасно начинается…

Эдвард шлепает огромную ложку свежевзбитых сливок на толстый кусок торта и передает тарелку мне.

Я смотрю на тарелку. Взбитые сливки + сверхбольшой кусок торта = 1000 килокалорий = почти 1/3 фунта. С таким же успехом я могу проглотить цистерну кипящего жира.

— Э-э… — Я пытаюсь сглотнуть, уже чувствуя, как этот груз распределяется по моим бедрам и ягодицам. — Слишком много! — наконец выпаливаю я, отсылая кусок обратно. — Гораздо меньше!

— Давай сюда, — говорит Вивьен и вгрызается в торт.

Эдвард отрезает мне тонюсенький ломтик, как я просила.

— Рут, тебе?

Рут качает головой и зажигает сигарету.

Первое, что я чувствую — это мягкость раздавленных ягод. Из них вытекает сок и наполняет рот терпкой сладостью. Как только на зубах начинают приятно щелкать семена, меня встречает следующий слой — жирные, без комочков, сливки, слегка приправленные ванилью, а за ними орехово-масляный хрустящий корж. Давно я не ела такой вкуснятины, очень и очень давно. Ведь в основном я употребляю салат без заправки, пачку сигарет в день и дексатрим с небольшим количеством метамуцила — фальшивый коктейль «метадекс», как я его называю. Я вгрызаюсь краем вилки в торт, готовясь съесть следующий кусочек.

Вивьен слизывает с костяшки пальца взбитые сливки и смотрит на меня поверх кулака.

— Так как твоя диета, Эмили?

Моя вилка зависает в воздухе.

— Прекрасно.

— Правда? Ты сбросила вес?

Стерва.

— Чуть-чуть.

— Сколько?

— Четыре фунта.

— А ты здесь уже как долго? — спрашивает Рут.

— Почти три недели.

Я-то думала, мой вес под контролем. Рут, очевидно, другого мнения. Она подается вперед и опирается на локти. Они торчат, как куриные крылышки.

— Нужно много спать. Так мне сказал мой агент в Филадельфии. Курить и много спать.

Я откладываю вилку в сторону и беру сигареты.

— Попробуй есть какой-то один продукт, — продолжает она. — Например, зеленый салат. Одна моя соседка так делала: ела головку айсберг-салата вместо завтрака, обеда и ужина. Много сбросила.

— Еще бы.

— Или только фрукты.

Это уже больше похоже не на продукт, а на целый класс продуктов, но я говорю:

— Угу.

— Мясо.

— Рут! — кричит Вивьен, в то время как я уже с отчаянием думаю, какую часть пищевой пирамиды мы еще не покрыли. — Не будь идиоткой, умоляю! Разве ты не видела рекламу картофеля? Вся фишка в сложных углеводах. Кто ест мясо, чтобы сбросить вес?

Вот-вот. Мы с жалостью смотрим на Рут. Та хмурится и насупливается.

— Моя мама ела, — бормочет она.

— А твоя мама была моделью? — парирует Вивьен, прекрасно зная, как и я, что мать Рут работает в магазине одежды для полных. — И вообще, сама садись на такую диету! Ты ешь только крекеры, а это углеводы.

— Зато это один продукт.

— Да, но…

— Девчонки! — Я поднимаю руки. — Спасибо. Все поняла.

Обе пожимают плечами: как хочешь. Вивьен поглощает торт, а Рут отходит от стола к телефону-переростку.

— Слушай, Виви, Стю звонил?

— He-а. А Кенни?

— Не-а.

Вивьен досадливо мотает своим «конским хвостом». Кенни, бой-френд Вивьен, лучший баскетболист команды «Майами хит». Несколько дней назад они поссорились. Что случилось, мы не знаем, кроме того, что она крикнула в трубку: «Псих!», помолчала, а потом добавила: «Псих, псих, псих!» Очевидно, Кенни с диагнозом не согласился.

— Боже! — восклицает Эдвард. — Звезда баскетбола, рок-звезда… А кто твой бой-френд, Эмили? Может, кинозвезда? Как там их… Кинозвезда новой волны?

— У меня нет бой-френда.

— Может, ты с кем-нибудь сегодня познакомишься! — восклицает Рут. — В свой день рождения!

— Может, — вторю я.

На самом деле я даже не сомневаюсь. У меня девятнадцатый день рождения, я иду его отмечать, а в подарок хочу Кэри Коннери.

Наша первая остановка сегодня — клуб «Трэмп». Должна признаться, особой любви к нему я не питаю. «Трэмп» — закрытый клуб «только для членов». То есть этот клуб отвергает более или менее харизматичных любителей поразвлечься, а принимает два вида посетителей: бледную немочь (всякие типы благородного происхождения, деликатного воспитания и еще более деликатного телосложения, с плохим запахом изо рта и без малейшего умения танцевать) и «модельных кобелей».

«Модельные кобели». Не сомневаюсь, этот грубый термин вам понятен, но позвольте рассказать о них поподробнее, потому что в Лондоне встречается несколько разновидностей.

Днем «модельные кобели-банкиры» — инвестиционные банкиры, особенно трейдеры и брокеры — бегают по улицам и раздают визитки, что делается с невозмутимой эффективностью человека с плакатами на груди и на спине, раздающего флайеры на обед. Ночью эти банкиры — обратите внимание на множественное число, банкиры всегда ходят стаями — становятся смертельно опасными хищниками, скрывающими свою жажду крови под загадочными костюмами в яркую полоску или пиджаками с французскими манжетами и запонками в виде кранов холодной и горячей воды, леденцов или свинок. Как только банкиры-«кобели» загоняют вас в угол — а это произойдет обязательно — они пускают в ход тяжелую артиллерию: рассказывают, на кого работают (но только если это Морган Стэнли, Гольдман или Лазард) и где они получили магистра бизнес-администрирования (но только если это Гарвард, Уортон или Стэнфорд). Взяв ворота штурмом, они начинают рыться в вашем сундуке с сокровищами: в какой именно области вы работаете моделью? Если хотите от них избавиться, ответ простой: «Снимаюсь в каталогах «Кмарт», и то, когда повезет». Поверьте: даже самый жирный, лысый и вертикально озадаченный банкир убежден, что достоин лучшего.

Если же вам хочется поиграть в кошки-мышки, скажите, что «только что» вернулись со съемок: «белья» (дополнительные очки, если упомянете «Да перла», «Козабелла» или «Виктория сикрет»), «купальников» (обязательно включите слова «фотография на развороте», «стринги» или «топлесс») или любую «кампанию/рекламу/контракт с «Бэн де солей»/«Нивея»/«Нэар». Тогда у вас появляется новый щеночек, который просто просится на поводок.

И вы уходите.

Сегодня, когда мы быстро спускаемся по слабо освещенной лестнице в ночной клуб, становится ясно, что придется иметь дело с «модельными кобелями» второго типа. Они растеклись по диванам толстым слоем, как патока. Королевские «модельные кобели».

Королевская разновидность встречается, пожалуй, только в Лондоне, но я говорю не о Виндзорах. Они не англичане и не всегда королевской крови. Это внуки, племянники или троюродные братья королевской семьи ________ (подставьте название какой-нибудь арабской тиранической диктатуры). Как и банкиры, «королевские кобели» ходят стаями — даже более многочисленными. Их легко узнать по сшитым на заказ костюмам (последняя пуговица рукавов обязательно расстегнута просто потому, что ее можно расстегнуть), их галстуки/шарфики/прочие аксессуары выполнены из шелка цвета драгоценных камней, а еще они обвешаны золотыми украшениями. Как и банкиры, «королевские кобели» прекрасно умеют загонять девушек в угол; в отличие от банкиров, они не спрашивают о том, какие именно заказы вы выполняете. Они ни о чем вас не спрашивают. Им просто нравится, когда вы вокруг них крутитесь.

Да, их называют «модельными кобелями», но не надо понимать название так буквально. Хотя очень многие модели позволяют этим типам покупать им шампанское литрами и кокаин граммами, спят с ними совсем отчаявшиеся.

И все-таки я рада их видеть! Я потому сюда и пришла. «Модельные кобели» там, где модели, а где модели, там, как я надеюсь, — нет, смиренно уповаю — найдется один очень красивый шотландец, который только и ждет, чтобы меня забрать.

Но я его не вижу.

— Вкуснятина, «Кристал»! — кричит Рут, узнавая бутылку, несмотря на колеблющиеся тени и слабое освещение. — Хочешь?

Я энергично киваю. Рут находит бокалы-флейты, и мы присоединяемся к моделям, столпившимся вокруг латунно-деревянного стола, уже заставленного недопитыми коктейлями и пепельницами.

— Она в Сан-Тропе, — говорит девушка с гладкой короткой стрижкой. — Снимается для кампании «Дольче и Габана».

— Нет-нет, это уже закончилось! — настаивает девушка-азиатка. — Она в Париже, снимается в студии для «Вог».

— Французского «Вог»? — спрашивает клон Чудо-Женщины[68].

— Нет, американского. С Мейзелем.

Все ахают, словно кто-то пустил фейерверк.

— Мы о ком говорим?

Короткая Стрижка выгибает идеально выщипанную бровь, поражаясь моему невежеству:

— О Лотте, о ком же еще!

О ком же еще… Лотта. Почему бы нам не обсуждать Лотту? В Лондоне только и говорят о Лотте — значит, она уже поднялась выше Лондона.

После Лотты разговор не может не пойти вниз по пищевой цепочке.

— Сигги таскает меня с собой, когда идет стричься, а потом игнорирует, — говорит Рут.

— Меня тоже! — кричит Короткая Стрижка, почти визжит, чтобы перекричать поющую Полу Абдул. — Но на педикюр!

— Маникюр, — говорит Чудо-Женщина, шевеля растопыренными пальцами.

Все хихикают и начинают делиться своими страшными историями.

— Она отменила заказ, потому что я не захотела встречаться с ее братом!

— Она подселила ко мне девчонку, которая украла все мои вещи. Когда я пожаловалась, она сказала, что мне все равно пора обновить гардероб!

— Она сказала мне, что мой бой-френд — фотограф — неудачник и никогда не выбьется в люди!

— Она сказала мне, что для продвижения карьеры мне надо трахнуться с фотографом. Мне было пятнадцать!

— И вы еще жалуетесь? — Короткая Стрижка чуть не расплескала шампанское. — Она устроила мне заказ в день похорон моей бабушки! Рекламу!

— Ужас!

— Какой кошмар!

Никто не спрашивает Стрижку, взяла она заказ или нет. И так понятно. Надеюсь, ее показали по всей стране.

Что ж, я нашла себе благодарных слушателей.

— Твоя история, конечно, пострашнее, — киваю я Стрижке и ее покойной бабушке. — Но, — я повышаю голос, чтобы меня услышали за музыкой, — Сигги отправила меня в «Антракт». И измерила!

Наш кружок содрогается.

— «Антракт?» Сколько тебе лет? — спрашивает Чудо-Женщина.

— Девятнадцать.

Молчание. Другими словами, я уже вышла из возраста «новых лиц».

— Я бы просто уехала, — говорит Стрижка.

Остальные отводят глаза, даже Рут, которую неожиданно обуревает интерес к своей правой коленной чашечке. У меня горят щеки.

— Еще шампанского?

Перед глазами возникает заманчивая бутылка. Почему бы нет? Мне это явно не помешает. Я протягиваю бокал, поворачиваюсь, чтобы поблагодарить источник шампанского… Улыбающуюся, запыхавшуюся Кейт.

— Сюрприз! С днем рождения!

— Боже мой, приве-е-е-ет! — Я чуть не роняю бокал и радостно обнимаю подругу. — Я думала, ты укатила в Манчестер!

— Мы решили поехать завтра утром, так что все супер! Могу помочь тебе в поисках. Если, конечно… — Кейт наклоняет голову и понижает голос, — ты еще его не нашла.

— О чем ты! — говорю я, оглядывая сегодняшних «кобелей», среди которых, как ходят слухи, есть торговец оружием с телохранителями. Наши тела они охранять не нанимались. — Кэри Коннери на голову выше этого сборища!

— Что ж, тогда… — Кейт улыбается и подставляет мне локоть. — Пошли искать компанию получше!

На пассажирском сиденье «MG» меня ждет подарок.

— Это тебе, — говорит Кейт.

Ой. Я срываю обертку и обнаруживаю… Ношеный жакет.

— Ну, разве не прелесть? — восторгается Кейт. — Невероятная удача! Это «Ив Сен-Лоран» семидесятых, фасон называется «Ле смокинг». На тебе будет потрясающе!

— Да… Классная вещь… Спасибо, — говорю я.

У Кейт очень странный вкус.

Мы направляемся в «Кафе де Пари», гигантский клуб возле Лестер-сквер с огромной ВИП-зоной, где держат актеров, музыкантов и моделей. (Поскольку чувства обычно взаимны, мы называем «модельных кобелей»-знаменитостей просто парнями или даже бой-френдами). Сегодня в клубе обещали быть Ноэль и остальные члены группы «Траквилл». Кейт считает, что Кэри Коннери тоже может появиться.

Очередь перед клубом тянется за угол здания, но когда вы подруга модели, вышибала превращается в огромный коврик. Бархатную ленту открепляют, двери раскрывают, и мы с Кейт проходим в фойе.

Со своими позолоченными зеркалами, железными балконами и хрустальной люстрой прямо над танцполом «Кафе де Пари» совсем не походит на парижское кафе. Скорее на бальный зал эксцентричного аристократа, который распахнул двери своего «шато» для тысячи ближайших друзей, которые как раз сейчас танцуют под песню «Bizarre Love Triangle»[69] группы «Нью ордер».

— Отлично, обожаю эту песню!

Я хватаю Кейт за руку. Пока тащу ее сквозь толпу, свет люстры меняется с зеленого на синий. Наши тела и стены покрывает каскад сапфировых огней. Ди-джей проигрывает часть песни, а потом убирает звук, чтобы посетители пели сами.

«Every time I… SEE YOU FALLING! I get down… ON MY KNEES AND PRAY!»[70]

Мы находим свободное место. Я поднимаю руки и изгибаю спину. Воздух горчит от сигаретного дыма, пота, а откуда-то доносится пряный аромат марихуаны. Я кручусь. Панк умер, но скажите это парню справа от меня, в сапогах, как у Билли Айдола, и с рыболовным крючком в губе. Слева группка девушек в вареных джинсовых мини и полусапожках передают друг другу бутылку водки.

Парень в детском чепчике, ошейнике Питера Пэна и обтягивающих кожаных штанах хватает меня за руки. Мы приседаем, поднимаемся и снова приседаем в такт словам песни, пока она не кончается и свет не тускнеет. Несколько секунд тихо. Из боковых отверстий валит туман, задымляя воздух и вытесняя сигаретный дым в тонкие ленты, пока нам не начинает казаться, что мы плаваем внутри игрушечного стеклянного шарика. А потом…

— «Life is a myst-er-y…»[71]

Толпа ревет.

— Мадонна! — кричат девчонки.

Кейт глотает из их бутылки и передает мне.

— С днем рождения! — кричат они.

Парень с рыболовным крючком испускает бунтарский вопль и подбрасывает меня в воздух. Я смеюсь. Я парю. Мне девятнадцать уже почти целый день и наконец-то мне стало весело!

Мы танцуем, пока не покрываемся потом. Мы хотим пить, включают «Бэнглз», под которых не хочется танцевать, и мы отправляемся в ВИП-зону. Розовый свет меняется на фиолетовый. Я откидываю голову назад и чувствую, как по мне бегают фиолетовые зайчики.

— Пожалуйста, ну пожалуйста, пусть со мной сегодня случится чудо! — шепчу я, только это звучит не как пожелание, а как предчувствие.

Кейт, Мадонна, водка — я снова верю в чудо. К тому времени как мы доходим до ВИП-зоны, я уже не сомневаюсь: сегодня что-то произойдет. Я точно знаю.

Но Кэри нет.

— Еще рано, — утешает меня Кейт и ведет к обитой бархатом банкетке, где сидит группа «Транквилл».

Я со всеми знакомлюсь. Айс целуется взасос с какой-то девушкой — двойником певицы Джоди Уотли. У Ноэля как-то лоскутами выбритое лицо и худое, недокормленное тело, как у всех рокеров. Зато его озорная ухмылка неотразима; к тому же он явно боготворит мою подругу. Кейт садится рядом с ним. Я втискиваюсь между ней и барабанщиком Литтл-Ти, коротышкой с оспинами на лице и толстыми кусками стали в каждой брови.

— Привет, — говорю я. — Как дела?

Литтл-Ти дергает меня за платье, словно это струна, и истерично смеется.

Ла-а-адно. Я решаю отправиться на обход ВИП-зоны. Народу много, укромных уголков — тоже. Я сую нос в каждый.

Окончательно поняв, что Кэри Коннери здесь и не пахнет, пытаюсь собраться с духом. Эмили, говорю я себе, это всего лишь мужчина, которого ты видела один-единственный раз. Вы даже не говорили. Сегодня у тебя день рождения! Тебе исполнилось девятнадцать! Ты оттягиваешься в клубе! Ты ВИП-персона!

На банкетке Кейт и Ноэль целуются. Как только включают новую песню, остальные члены группы хором издают стон и начинают подробную дискуссию о том, насколько лучше эта песня звучит в исполнении кого-то, о ком я никогда не слышала, в подвале дома в каком-то городе, где я никогда не была. Когда Кейт выныривает, чтобы глотнуть воздуха и шампанского, она сообщает мне кое-что об остальных ВИП-персонах. Вот тогда-то мой боевой дух окончательно иссякает. Парень из «Истэндеров» — что такое «Истэндеры»?[72] Играет с «Горящим копьем»[73] — а это что за чертовщина? Адам Энт[74] без грима? Приемная дочь Дайаны Росс? Дана Плейто?[75] Какая разница? Какая разница? Какая разница? Это не ВИП-персоны, это ничтожества! Ничтожества, которые занимаются ерундой. Ничтожества, которые идут в никуда.

За десять минут до полуночи я понимаю: даже если Кэри сейчас материализуется, уже поздно, я больше не хочу его видеть. Мои волосы развились, помада цвета фуксии размазалась. Нет, поезд ушел, а я в него явно не села, я отстала. Я сижу на красном бархате, поглощая шампанское и упиваясь своим горем. Тут Литтл-Ти вытаскивает меня из зала, чтобы что-то показать.

Оказалось, свою эрекцию. Он пока еще в брюках, но готов исправить положение.

— Нет, — говорю я.

Литтл-Ти обижается.

— Имел я тебя! — говорит он, что не совсем верно.

Тогда я и ухожу. Никто, конечно, не замечает. Я такое же пустое место, как и те, кто остается здесь.

Дома я в этом уже не сомневаюсь.

Остатки торта стоят в холодильнике, в плотном саване из полиэтилена. Я раскрываю блюдо и отрезаю от торта большой кусок. Взбитые сливки жидковаты. Сойдет.

Доев этот кусок, отрезаю следующий. Торт легко соскальзывает в желудок.

А потом я иду в туалет — тот, что внизу, чтобы ничего не было слышно — и сую палец в рот.

Ничего.

Сую палец глубже, но поперхиваюсь и пробую снова, дольше, пока, наконец, не возникают позывы. Вскоре в мятном розовом море плавают островки недожеванной малины.

И тогда я останавливаюсь. На глазах слезы, в пищеводе жжет. Кажется, рвота попала в нос. Я хочу вытошнить все, но не получается.

Даже этого я не могу! Я никуда не гожусь.

Глава 18

РОЖДЕСТВО В ИЮЛЕ

И все-таки что-то меняется. Кейт была права, когда сказала, что я добьюсь здесь успеха. Чем больше я худею, тем больше чаша весов склоняется в сторону работы. Я снимаюсь в костюмах для универмагов «Дебенхэмс», вечерних платьях для «Маркс & Спенсер» и в топах, что вполне логично, для «Топ шоп». Мой банковский счет пополняется, и я уже начинаю откладывать на учебу. И все-таки настоящего успеха я еще не увидела. У меня нет нового редакционного материала, а без этого я вернусь в Нью-Йорк со старым портфолио — лето в Лондоне, и никаких результатов.

— А теперь у меня будут собеседования с журналами? — спрашиваю я Сэм.

— Скоро будут, — отвечает она. — Очень скоро.

В середине июля я получаю самую лакомую работу этого лета, рождественскую рекламную кампанию для «Гархартс» — шикарного ювелирного магазина на Риджент-стрит. Заказ хорошо оплачивается, но, самое главное, его снимает Кип Максвейн, которого Сэм назвала самым знаменитым модным фотографом младше сорока, человеком, чьи работы украшали страницы и обложки «Харперс & Куин», «Мэри Клер», «Татлер» и множества других журналов.

— А он вообще какой? — спрашиваю я Марко, визажиста, полного мужчину с козлиной бородкой, пока он накладывает на мою кожу консилер.

— Кип? — Шлеп. Шлеп. Пауза. — Ты хочешь сказать, что никогда с ним не работала? — говорит Марко. — Тогда как ты получила этот заказ?

— От магазина.

Марко кивает — мол, понятно — и наклоняется ко мне, всматриваясь в крылья моего носа. Драгоценности означают снимки крупным планом. Если показывают лицо, нужно выщипать каждый лишний волосок, закрыть каждую пору, замаскировать каждый сосудик. И не дай бог выскочит прыщ, тогда тебя с позором пошлют домой. А простуда на губах может обойтись тебе в сорок тысяч долларов.

— Если ты Кипу понравишься, с ним будет очень легко работать, — говорит Марко. — Он руководит, но не чересчур. Он не любит снимать больше трех-четырех пленок, даже для рекламы. Еще Кип устанавливает отличное освещение для крупных планов: очень красиво получается. Девушки его обожают.

Замечательно, но у меня возникает логичный вопрос:

— А что, если я ему не понравлюсь?

— Ну, тогда тебе не поздоровится.

У меня в желудке все сжимается, и не только потому, что последние два дня в нем был только зеленый салат. Фотографы иногда заходят в гримерную, и если девушка им не понравится, могут вполне отправить ее восвояси, особенно если речь о важной работе. Что, если Кип глянет на меня и решит, что не стоит тратить пленку? Мне, конечно, выплатят неустойку, но это слабая компенсация за такое унижение — а потом еще объясняться с Сигги!

В коридоре слышны шаги. Мое сердце пускается в пляс, но это всего лишь Пенни, представительница «Гархартс», дама внушительного вида в желтовато-зеленой юбке.

Она пришла, чтобы покомандовать Марко, Селестой (парикмахером) и Мириам (стилистом). Два часа спустя у меня бант из золотого ламе на голове (празднично; подчеркивает серьги), алые губы (на Рождество всегда красят губы ярко) и блузка из тафты с высоким воротником в эффектную шотландскую клетку (этого я объяснить не могу).

— Ого, чувствуешь, как пахнет Рождеством? — бормочет Мириам, поправляя мне воротник и расправляя рукава, которые торчат над моими руками с непередаваемым изяществом полиэтиленовых пакетов.

— Хо-хо-хо.

Мириам улыбается.

— Заколем тебя булавками на площадке, — говорит она и выходит.

— Эй, а брюки? — спрашиваю я.

Обычно на Рождество я прикрываюсь ниже пояса. Во всяком случае, не бегаю в прозрачных трусиках-бикини.

Мириам оборачивается.

— А они тебе нужны? — спрашивает она, хмуро глядя на мою промежность. — Снимать будут только выше пояса, а под лампами будет очень жарко.

Мне определенно нужно что-то более существенное, чем просвечивающий нейлон. После некоторых споров комбинирую блузку из тафты с собственной розовой мини-юбкой и стертыми теннисными туфлями, а потом рысью бегу на площадку.

Из стерео на полную громкость играет «Walking in а Winter Wonderland»[76]. Площадка больше напоминает мастерскую Санта-Клауса. Один ассистент тщательно разбрызгивает фальшивый снег на оконное стекло, подвешенное на шестах и прищепках. Другой украшает елочку, точнее, сторону, повернутую к объективу, хрустальными сосульками и серебряными шарами. На коленях перед мраморным камином (настоящим) стоит третья ассистентка и, насвистывая, заполняет зеленый бархатный чулок сначала пенопластом, а потом серебристыми и красными «подарками». Четвертая зажигает свечи на камине. А чуть дальше, у самого края кадра, стоят архитектурная модель Тауэра, огромный шар из резиновых лент и стеклянный аквариум, где мечется золотая рыбка. Все это закутано в медвежью шкуру — личные вещи Кипа, освободившие дорогу Рождеству.

— Эмили готова, — говорит Мириам.

Пенни круто оборачивается.

— Славненько! — кричит она, постукивая поддельным подарком себя по подбородку и осматривая мою верхнюю половину. — Ты готова для изумрудов!

Рекламные клиенты всегда «очарованы» или «расстроены» — среднего не дано. Я очень довольна, что Пенни прониклась праздничным настроением, даже если для этого мне надо выглядеть как мешок подарков из магазина игрушек. Пока я рассеянно мну свой золотой бант, охранник кладет на ближайший стол дипломат, прикованный к его запястью. Пенни открывает замок, поднимает крышку и достает из одного из отделений в пенопласте мешочек. Ей в руку падают два предмета.

— Во-первых, у нас серьги в стиле жирандоль: двадцать грушевидных изумрудов, двести восемьдесят восемь круглых бриллиантов.

Пенни поднимает серьгу. Все ахают. Серьга впечатляет: перевернутый канделябр с мигающими зелеными огнями.

— И еще у нас есть кольцо. — Открывается другой мешочек. — Изумруд-кабошон тринадцати каратов между двумя грушевидными алмазами в платине.

— Великолепно! — восхищается Марко.

— Эти штуки стоят не одну тысячу, — бормочет Селеста, точнее, шепчет, как обычно делают рядом с очень дорогими вещами.

— Четыреста тысяч фунтов весь комплект, — отвечает Пенни.

Ну, за такие деньги меня вряд ли купят. Я надеваю кольцо и ловлю им свет. Красивое. Просто дух захватывает.

— Это не для тебя, дорогая. Кольцо для Флоры, — говорит Пенни.

Что-что?

— Флора — модель рук, дорогая, — продолжает Пенни, замечая мое замешательство. — Для нашей кампании руки очень важны, а мы не знали, годятся ли твои. Кроме того, нам просто необходимо иметь человека, который умеет работать с кабошоном — там внутренние дефекты, ты же понимаешь! Вот мы и заказали Флору.

Хочу сниматься с красивым колечком! С неохотой я отдаю его Пенни, и та надевает его на мизинец.

— Я так понимаю, ты уже работала с моделью рук, Эмили? — спрашивает она.

— Конечно, — говорю я.

Если честно, нет. Понятия не имею, что сейчас будет.

— Флора?

К нам подходит миниатюрная женщина, ничем не примечательная, если не считать белых хлопчатобумажных перчаток по локоть.

— Эмили, это Флора, — говорит Пенни.

— Рада познакомиться!

Я протягиваю руку. Флора приходит в такой ужас, словно я ее ударила. И впридачу оскорбила. Она отмахивается от моей руки, словно та воняет, и снимает перчатки, под которыми оказываются другие, короткие.

— Я думала, у меня съемки соло! — кричит она. — Мой агент сказал, пять соло!

Как это — соло, удивляюсь я.

— А, кадры рук!

— Ну, я же модель рук! — фыркает она.

Боже, не смешите меня.

— У тебя пять снимков, Флора, — ровным тоном говорит Пенни. — Два с Эмили, и еще три вместе.

— Вместе? — Перчатки исчезают под мышками, словно подпадают под программу защиты свидетелей. — Я не снимаюсь вместе. Я работала для «Кьютекс»! — Пауза. — Я снималась для «Овалтин»! — Долгая пауза, барабанная дробь и… — Я девушка «Палмолив»!

Я не могу устоять перед искушением.

— То есть, рука «Палмолив»?

Флора разворачивается на каблуках.

— Я ухожу!

Несмотря на обнадеживающее заявление, Флора уходит всего лишь звонить своему агенту. Тот, как видно, сказал ей соглашаться на все условия, потому что несколько секунд спустя мы уже сидим вдвоем у заснеженного окна. Для крупных планов освещение требует такой точности, что модель обычно сидит, как я. А я сижу на табуретке, широко расставив ноги; Флора скорчилась между ними; ее рука, уже без перчатки, но с кольцом, изящно покоится на белой отражающей доске, которая лежит на столе перед нами. Флора все еще злится. Крякает так, что даже Дональд Дак не поймет. Я думаю, надо разбить лед.

— Ваши руки — как вы сохраняете их в таком идеальном состоянии? — спрашиваю я.

Руки у Флоры действительно идеальные: меньше моих, пальцы длинные и тонкие, ногти — десять идеальных овалов праздничного красного цвета, на коже ни единого пятнышка. Флора как будто ни с кем не дралась и не царапалась, не расчесывала комариных укусов и брат не прищемлял ей руку автомобильной дверью.

— Я ношу перчатки двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, триста шестьдесят пять дней в году. Всю работу по дому и во дворе делает мой муж.

— Ух ты! — говорю я. Наверное, муж Флоры — «ручной» фетишист.

Ассистент вешает трубку.

— Кип будет через пять минут! — кричит он, и три остальных ассистента начинают еще больше суетиться.

Я с удивлением смотрю на часы. Очевидно, если вы ведущий модный фотограф Лондона младше сорока и ставите хорошее освещение на крупные планы, вы богаты, знамениты и можете являться на съемочную площадку к одиннадцати.

— Девушки, можно, мы сделаем поляроидный снимок? Руку на щеке? — спрашивает Пенни.

Пальцы Флоры ползут по моему лицу, пока ассистент не кричит: «Есть!»

Выстреливает вспышка.

— Вы, может быть, и модель ног? — спрашиваю я у Флоры.

Неловко вести светскую беседу с человеком, который с вами в такой интимной позе. Молчать еще более неловко.

Она ахает:

— Модель ног? О боже, ни за что!

Поляроидный снимок рассматривают. Мириам подходит к площадке, вооружившись ножницами.

— Нам нужен в кадре кусок манжеты, — объясняет она и срезает тафту с моего предплечья. Она уже прикрепляет рукав к руке Флоры, как вдруг хлопает дверь и раздается голос:

— Мать честная, да у нас Рождество в июле!

— Кип! — кричит Пенни.

Я поднимаю глаза, и все внутри меня вздрагивает — снаружи, видимо, тоже, потому что стул чуть не падает. Ведь Кип Максвейн — это Кэри Коннери!

— Осторожно, руки! — визжит Флора.

Я ухитряюсь поставить ноги устойчивей и распрямить руки, но я вся дрожу. Кип — Кэри? Невероятно!

— Кип!

Пенни обнимает его и добавляет:

— Флора и Эмили на площадке.

— Привет, Флора…

Кип машет рукой и небрежно подходит к нам.

— Здравствуйте, мисс Вудс, — шепчет он. Его губы трогает хитрая усмешка. — Или, лучше сказать, Фанни?

Я уже потеряла всякую надежду. Завтра я хотела отнести «Тома Джонса» в магазин и сказать Эдвине, что она меня не за ту принимает. Но вот он, Великий Шотландец, наклоняется ко мне, в черной водолазке и джинсах, загорелый и мужественный, гораздо красивее, чем мне казалось. Его темные волосы все так же мило взлохмачены. Карие глаза блестят в свете ламп. Губы маняще полные.

Я делаю глубокий вдох.

— З-здрав-ствуйте, — наконец с запинкой выговариваю я. — Спасибо за книгу. Мне очень понравилось.

Кип протягивает руку и легко касается моей щеки, которую я больше никогда не буду мыть! Его улыбка становится шире.

— Пожалуйста. Рад, что вам понравилось.

— Книга? Какая книга? — спрашивает Флора.

— Так ты все-таки знаешь Кипа! — говорит Марко.

— Фанни? — удивляется Селеста.

— Чудесно, Эмили! — Пенни хочет воспользоваться нашей игривой беседой для своей кампании. — Нам нужны энергичные и кокетливые снимки. Рождественское утро Рождества. Ты только что открыла свой подарок и довольна, как кошка!

Я смотрю в объектив и буквально сияю: нет ничего проще.

Вообще-то, весь день проходит ужасно. Через несколько кадров становится ясно: либо агент дал Флоре не ту информацию, либо «ручная дива» сама так решила, но она считает наши совместные съемки своим соло, а мое лицо — реквизитом. Она сдвигает мою щеку вправо, я тяну ее влево. Она толкает кожу вверх. Я — вниз. Наконец у меня начинает болеть шея, и для вида «смущения и восхищения» мне приходится игриво куснуть ее за палец. Несколько кадров спустя, когда мы переходим в позу «любовно погладить сережку», Флора мстит мне, «случайно» попадая мизинцем в ноздрю. Когда кровь из носа останавливается и приносят новую блузку, на площадке я остаюсь одна. Кип отослал Флору домой.

Но в мастерской Санты по-прежнему неурядицы. В районе полудня Пенни превращается в «расстроенного» клиента. Это положение маятника выражается в ее уверенности: все снимки «не совсем хороши». А значит, что мы снимаем каждый комплект украшений с тремя разными блузками и двумя разными прическами, только чтобы удостовериться, что мы все «покрыли». Весь остаток дня Марко вычищает у меня из носа запекшуюся кровь (визажисты то и дело играют роль «мамочки»: убирают всякие каки из глаз, достают пищу из зубов и утирают носы, но можете мне поверить, нет ничего унизительнее, когда вам ковыряют в носу в присутствии восьми человек, в одного из которых вы по уши влюблены). Что самое худшее, шесть часов подряд мы слушаем одну и ту же подборку рождественских песен.

Все плохо, но это совершенно неважно. Все равно я на седьмом небе, и каждый раз, когда Кип ухмыляется или подмигивает — нет, каждый раз, когда он просто на меня смотрит, — я воспаряю еще выше. Марко приходится чуть сбавить румянец, и глаза у меня блестят слишком сильно, потому что впервые за все время работы моделью я смотрю в объектив и чувствую то, что обычно притворное: я энергична. Кокетлива. Довольна, как кошка.

Когда съемки кончаются, я знаю, чего хочу, и готова ждать вечно. Я возвращаюсь в гримерку и звоню Сэм, чтобы отчитаться о своем дне. Я завариваю чай. Я медленно снимаю лак, хотя он обычного нейтрального тона. Я чищу зубы. Я полощу горло. К тому времени как я возвращаюсь на площадку в своей розовой мини (теперь с более подходящим белым топом), играет Луис Армстронг. Вокруг суетятся два ассистента: задувают свечи, снимают украшения, раскатывают медвежий коврик. Кип сидит за своим столом и просматривает стопку писем. Все остальные ушли.

Я подхожу к елке. Ее ветки за день расправились.

— Лучше ее не убирайте, — говорю я, вдыхая аромат мягких игл. — Так хорошо пахнет!

— Да неужели? — Кип подходит ко мне так близко, что я ловлю другой аромат: сандаловое дерево и чуть-чуть специй. Когда он касается ветки, его пальцы слегка задевают мои. — Может, и не стану, — говорит он и отворачивается, осматривая комнату. — Все равно ребят пора отпускать — пятница.

Я улыбаюсь: да, гони их всех домой!

— Рад был вас снова увидеть, Эмили.

Кип пожимает мне руку, возвращается к столу и с головой погружается в почту.

Рукопожатие? Я несусь к метро, топая так громко, насколько это возможно резиновыми подошвами. Рукопожатие? Он что, больной? Сначала флиртует в отделе поэзии. Потом дарит книгу. Потом заказывает меня на съемки. А потом… жмет руку? Джордан говорит, что ни один мужчина не будет покупать девушке дорогой подарок, если он не хочет с ней переспать. Пикси говорит, что мужчины постарше любят ухаживать долго. Кейт согласна и с той, и с другой. А он… пожал мне руку?..

Я смотрю не в ту сторону и осознаю свою ошибку, только когда мне сигналят. Я отпрыгиваю назад. Он. Пожал. Мне. Руку. Как жаль, что Кейт уехала! Жаль, что я не уехала в турне с «Транквилл». Может, еще успею? Позвоню ей в гостиницу и сяду на поезд.

Машина снова сигналит. Длинный гудок. Потом еще один. Я оборачиваюсь: что за…

Это Кип! За рулем винтажного «мерседеса» с откидным верхом. Он тормозит прямо передо мной.

— Я решил, что еще вас недоснимал, мисс Вудс! — говорит он. Его глаз не видно за темными очками, но он усмехается. На четком контуре скулы — ямочка. На шее висит 35-миллиметровый фотоаппарат. Он хлопает по сиденью, обитому красной кожей. — Не желаете ли запрыгнуть?

Желаю.

Он фотографирует меня по всему городу, иногда у крупных достопримечательностей — Вестминстерский дворец, Королевская конная гвардия, парк Святого Иакова — места, которые я давно хочу посетить, но все никак не соберусь. Иногда в более неприметных местах: скамейка, телефонная будка, фонарный столб. На закате Кип снимает меня на мосту с видом на Темзу.

А потом солнце заходит, загораются фонари, и он отнимает камеру от лица.

— Вот, — говорит он, — и все.

Мои руки остаются где были: за спиной. Ветерок на балюстраде треплет волосы. Кип подходит ближе. Я слегка приподнимаю подбородок. Ну же. Поцелуй меня, прямо сейчас.

— Проголодалась?

Мы проходим пару кварталов до крошечного итальянского ресторана, из тех, где скатерти в красно-белую клеточку, на старых бутылках из-под кьянти плачут восковые свечи, а на стенах висят косы чеснока.

— Закажи что-нибудь хорошее, — приказывает Кип. — И не в модельных пропорциях.

— Нет-нет, мне еще надо сбросить пару фунтов, — возражаю я. — Я возьму салат.

— Ни в коем случае!

Кип заказывает две пасты и два тирамису. Я таю. Когда он подливает мне вина, я задаю вопрос, который мучил меня не одну неделю.

— Как ты меня нашел?

— Когда ты открыла рюкзак, чтобы заплатить, я увидел твое портфолио.

— Так ты еще был в магазине!

— В отделе поэзии семнадцатого века.

— Хитро!

Кип улыбается:

— А что, нет?

— Очень даже. — Внезапно я очень смущаюсь и опускаю глаза в тарелку. — Я думала, уже никогда не смогу тебя поблагодарить…

— О, Эмили, прости, что так долго тянул, — прерывает меня Кип. — Правда, последние две недели я был в Танзании на сафари.

— Сафари?

— Не на охоте. Такой сюжет съемок.

— А, тогда ладно!

Кип обвивает ногой мою ногу и притягивает меня ближе к столу. К себе.

— Африка… Была там когда-нибудь?

Я мечтательно вздыхаю.

— Нет, но очень хотелось бы.

За едой Кип рассказывает мне о кратере Нгоронгоро, о палатках, где они спали, о зверях, которых видели. О лагере ночью. О звездах.

— Так много звезд! Небо ими просто усыпано, они такие огромные и тяжелые, — говорит он. — Чувствуешь, как они на тебя давят, словно ты часть неба.

Ого. Я на секунду закрываю глаза и все это вижу.

— А я почти нигде не была…

Кип переплетает свои пальцы с моими. Подносит мою руку к губам.

— О, ты много где побываешь, Эмили Вудс! Ты красивая и умная, а это убийственное сочетание, — шепчет он. И легонько-легонько проводит языком вдоль каждой фаланги, увлажняя кожу между пальцами.

Изумруды, звезды, Кип покусывает мои пальцы… Я совсем ослепла от счастья. Когда приносят десерт, Кип кормит меня тирамису, часто прерываясь, чтобы смахнуть с моего лица волосы и провести пальцем по шее.

И вот мы на улице. Внутри у меня тепло и звонко. Сейчас. Вот сейчас. Сейчас он меня поцелует! Рука Кипа скользит к моей талии, и он притягивает меня к себе.

— Пошли посмотрим на львов!

Туман и ветер. Перед колонной лорда Нельсона на Трафальгарской площади, как и перед четырьмя бронзовыми львами вокруг, людей почти нет. Мы подходим к одному из львов. Кип отдает мне фотоаппарат.

Я смеюсь.

— Ой, нет! Не шути так!

В ответ Кип запрыгивает на постамент и протягивает мне руку.

— Ты с ума сошел! — кричу я.

— Присоединяйся!

Спина льва мокрая и скользкая. Кип берет льва за хвост, а я передвигаюсь на середину. Обхватив ногами брюхо льва, задираю лицо к небу.

Кип взял в руки фотоаппарат и смотрит на меня в видоискатель.

— Прекрасно!

Щелк.

Через несколько кадров я откидываюсь назад, упираясь головой в львиную гриву, сжимая ногами бока. Туман переходит в дождь, капли бьют меня по лицу, рукам, ногам, падают на одежду, пока она не прилипает ко мне, как вторая кожа.

— Великолепно! — Щелк. Щелк. — То, что надо!

Надо мной Кип, небо и звезды.

— Эмили — укротительница львов, — шепчет он, и мы целуемся.

Медвежья шкура гораздо мягче.

Глава 19

ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО О…

— И все-таки я не понимаю, — возмущаюсь я, — зачем столько шума вокруг потери девственности?

Сквозь слабый треск на международной телефонной линии я слышу, как Джордан прожевывает очередную ложку сухого завтрака.

— В смысле, в то время как настоящая веха — это оргазм? — спрашивает она без особой радости в голосе.

Кейт уехала на съемки, а мне просто необходимо с кем-то поговорить. Дожидаться утра в округе Колумбия — настоящая пытка. К несчастью Джордан, я позвонила ей в 7.50 утра. Субботы. И хочу поговорить об оргазмах.

Я не унимаюсь. Я топчусь в телефонной будке.

— Вот-вот! То есть да, мужчины кончают почти всегда, но разве мы, женщины, не должны уделять больше внимания своему первому оргазму с мужчиной? Оргазму… Своей оргазменности, — говорю я, пробуя на вкус новое словечко.

Джордан глотает, а потом вздыхает.

— Ладно, отставляя в сторону проблему беременности, оргазменность — это то, что ты приобретаешь, а не теряешь?

— Совершенно верно! Это нечто позитивное и гораздо ближе к правде! Я только что приобрела оргазменность! — объявляю я, причем не только Джордан: все лондонцы в округе замирают и наклоняют голову, словно услышали двенадцатичасовой свисток на обед. — Мне как будто открылся целый новый мир. Мир удовольствия, радости, удовольствия…

— Ты уже говорила: «удовольствия».

— …мир, где происходит только хорошее, снова и снова, каждый час!

— Боже, Эмма Ли, да сколько у тебя было оргазмов?

— Ты про вчера ночью или про сегодня утром?

Ложка Джордан с грохотом падает в миску. Что-то валится на пол.

— Хватит! Не забывай, с кем разговариваешь, умоляю! — кричит она, перекрывая шум.

Джордан встречается с Беном, парнем, которого она привела на весенний бал. Но этим летом Бен уехал в Эквадор, что очень далеко от офиса сенатора Ковелла, где Джордан проходит практику. По негласной договоренности они решили «ничего не спрашивать и не рассказывать». Джордан очень быстро нашла человека, о котором ей не захочется рассказывать, — Эвана, симпатичного ассистента сенатора. Увы, в постели ассистент оказался не на высоте. «Сказал мне, что секс вообще переоценивают, и что если ему дадут выбор, он лучше полежит с книгой Боба Вудварда — нет, ты представляешь?!» — гневно кричала Джордан на прошлой неделе. Очевидно, она представляла все несколько иначе. Так что этим летом в округе Колумбия совсем не было жарко.

— Не волнуйся, Джорд. Будет и тебе… счастье.

— Жалкая шутка! — фыркает она. — А твой шикарный шотландец… Можно не спрашивать, увидишь ли ты его сегодня вечером?

— Только в понедельник, — вздыхаю я. К сожалению, на уик-энд Кипу пришлось уехать из города. Я не против только потому, что мне нужно время, чтобы как-то оправиться. — А что ты будешь делать?

— Ну, ты меня знаешь. Вечеринка с Джорджем и Бэбсом… о, блин, пришло сообщение на пейджер! — восклицает Джордан. — Ты представляешь? В субботу утром!

— Разве ты не рада, что уже встала?

— Гр-р-р!

Когда приходит вечер понедельника, мы с Кипом даже не покидаем студии. Еще в коридоре Кип прижимает меня к стене.

— Эй ты, привет, — говорит он, приставляя свой нос к моему.

Я слишком взволнована и отвечаю поцелуем. Мы продолжаем целоваться, сначала нежно, потом сильнее, пока наши рты не смыкаются и руки не соприкасаются. Мы гладим и ласкаем друг друга, и одежда кажется бинтами — жгутами, — которые очень хочется снять. Я расстегиваю рубашку Кипа и останавливаюсь посредине, чтобы прижаться губами к его груди и вдохнуть такой теплый, пряный, его аромат.

Кип запускает пальцы мне в волосы и откидывает мою голову назад.

— Пошли со мной…

Что бы Кип ни прорычал своим низким шотландским басом, у меня слабеют коленки, особенно когда он ведет меня к постели. Но мы останавливаемся перед проявочной.

Я стону и кусаю его за ухо.

— Ты меня дразнишь!

— Терпение, дорогая! Все хорошее случается с теми, кто умеет ждать, — шепчет Кип, подкрепляя свои слова ласковым поглаживанием моих ягодиц. Он открывает ногой дверь. — Я просто подумал, тебя может заинтересовать, чем я сегодня занимался после обеда, вот и все.

Когда мои глаза привыкают к маленькому темному помещению, я вижу две дюжины черно-белых фотографий, которые сушатся на веревке: я в двух размерах, большом и очень большом.

— Для начала распечатал только эти. Было еще много хороших. — Кип обнимает меня. — Что думаешь? — шепчет он мне в волосы. — Тебе нравится?

На фотографиях на мне сохранился почти весь макияж со съемок для «Гархартс»: тяжелый, гламурный, на четыреста тысяч фунтов. Волосы, хоть их и треплет ветер, держат форму, которую могли придать им только руки опытного профессионала. И все-таки это я. Эмили. Эмили, какой я никогда раньше не видела — сексуальная, обольстительная, женственная Эмили. Нравятся ли они мне? Да, очень.

— Они такие… Настоящие, — шепчу я.

— Они такие красивые! Например, эта.

Кип тянет к себе за край одну из фотографий: я крупным планом на Трафальгарской площади. Мои волосы смешиваются с львиной гривой. Я вся лучусь ожиданием, я живая! Это было за пару секунд до нашего первого поцелуя.

— Эмили — укротительница львов, — шепчет он.

Кип выпускает фотографию из рук. Та качается, подпрыгивая на веревке. На мне сегодня сарафанчик. Он поднимает подол до талии и водит руками по бедрам, вверх-вниз, снова и снова, пока я не перестаю думать о чем-либо другом. Кроме этого чувства. Я выгибаюсь ему навстречу.

— Эмили, мы неплохая команда, как думаешь? — говорит Кип, прижимаясь губами к моей шее. Его рука проскальзывает в мои трусики.

Я издаю стон.

— Буду считать это положительным ответом… — Я только что звонил твоему агенту, — шепчет он. — Я заказал тебя на следующую неделю на обложку «Харперс & Куин».

— Ах, Кип!!!

После мы принимаем ванну, жарим пару яиц и разводим огонь в камине. На медвежьей шкуре Кип читает вслух Уоллеса Стивенса. Мне ведомы тайны созвучий и тайны гибких, властительных ритмов… Птицыны перья, вспылав, плавно гаснут…[77] Слова льются на нас потоком. Мы прижимаемся друг к другу, тесно сплетая руки, отгораживаясь от всего мира.

Я влюблена.

Знаете, как говорят: одна удача тянет за собой другую? Так вот, это правда. Я влюблена. У меня все больше заказов. И еще: именно здесь, в Лондоне, я наконец научилась двигаться.

Когда моделей показывают в кино, они всегда двигаются крупно и размашисто: прыгают, вертятся, скачут, как в неудачных пробах на роль вампира. В реальности все не так драматично. Это я, конечно, знала, как и основные ракурсы, изученные у Конрада, и позы для съемки в купальнике, показанные Гретой, — но это лишь половина дела. Самое сложное — выглядеть естественно. Не научишься — будешь всегда похожа на вырезанную из картона девицу, что ставят у пивных холодильников в универсамах. И заказов много не получишь, даже если ты неземная красавица.

А если научишься — совсем другое дело. Ты уже не модель, демонстрирующая карман домашнего халата из лавсана, а Женщина. Женщина, на чьем белье не бывает морщин, Женщина в Маленьком Черном Платье. Женщина с Идеальным Оттенком Губной Помады. Она расслаблена, уверена в себе и красива. И все хотят быть такой, как она.

Я — эта женщина. Иногда. Фотосессия с Кипом стала для меня чем-то вроде катализатора, потому что теперь каждый раз, когда выхожу на площадку и принимаю позу, я чувствую себя именно такой — расслабленной, уверенной в себе и красивой. А когда смотрю в объектив и фотограф говорит: «Да, Эмили! Да!» и начинает щелкать затвором, я знаю, что у меня получается, и что это мое призвание.

Поэтому работы у меня много. Я еще не ходила по журналам («Скоро, скоро», — обещает Сэм), но они сами приходят ко мне. Всего через несколько дней после того как я узнала о предстоящих съемках на обложку «Харперс & Куин», я получила первый заказ на редакционный материал сезона: осенний сюжет верхней одежды для британского «Джи-Кью», который снимают в знаменитом парке Хампстед-Хит.

«Джи-Кью», конечно же, мужской журнал, а значит, я буду реквизитом. Это меня не удивляет. Мужские журналы используют девушек как реквизит гораздо чаще, чем женские — мужчин. Как я понимаю, на то есть две причины. Первая — у мужчин нет воображения. Им нужно видеть на снимке девушку, которая пожирает глазами пиджак, костюм или что там еще, чтобы представить, что это происходит с ними. Вторая — и более важная — причина в том, что мужчины любят смотреть на фотографии девушек.

Сюжет для «Джи-Кью» занимает шесть страниц. Я буду на двух. На первой я сижу на заборе в узеньком черном бархатном платье и на каблуках, в то время как Армин (супермодель-швейцарец) задумчиво смотрит вдаль, одной рукой обнимая мою ногу, а другую опустив в карман пиджака «Барбур», будто хочет достать трубку. На второй я в черном бархатном комбинезончике (похожем на тот, в котором снималась Кейт, но с большим декольте) смотрю на Армина (с обожанием? с восхищением? с удовлетворением? Мы пробуем самые разные варианты), а Армин улыбается, приподняв идеальную бровь под шерстяной кепкой в комплекте с толстым шерстяным пиджаком.

Когда я смотрю на поляроидные снимки, часть моего мозга, обученная в элитном университете, говорит, что использовать женщину как предмет неправильно. Но я не забываю про реальность: у меня появятся еще две журнальные вырезки в портфолио — целых две! А еще Кип Максвейн, обожаемый Кип, будет снимать меня на обложку — на обложку! Впервые с тех пор, как я приехала в Лондон, у меня появляется чувство, что я куда-то двигаюсь. Набираю ход. Мчусь вперед. Взмываю вверх.

Такими новостями нельзя не поделиться. Со съемки я бегу домой и заказываю международный звонок.

— Замечательно, Эмили! — говорит Байрон. — Сколько страниц?

— Д…

— ДЖОН, СКАЖИ МАРИО, У НЕГО ПЕРВАЯ ОЧЕРЕДЬ НА ЛИСКУЛУ!.. ЛИСКУЛА!.. ЛИСКУЛА!.. ПОНЯЛ? — кричит Байрон. Связь такая хорошая, что его наверняка слышат в Уэльсе. — Прости, Эм! Сколько… ПЕРВАЯ! ПЕРВАЯ!.. Прости — о чем это я…

— Количество страниц, — сухо отвечаю я, — равняется двум. Плюс обложка.

— Две? И все? Какие?

Я начинаю описывать.

— Прекрасно, — говорит Байрон, едва я успела сказать, где проходили съемки, — ты толстая?

— Н…

— СКАЖИ МАРИО ПОДОЖДАТЬ — О'КЕЙ? ЭМИЛИ, ТЫ ТОЛСТАЯ?.. Извини, ты толстая?

— Нет, я сбросила около десяти фунтов! — радостно заявляю я. — Почти все!

— НУ, Я ТОЖЕ ЗАНЯТ, ДЖАСТИНА СКАЖИ ЕМУ, ЧТО…

— Да, похоже на то, — многозначительно говорю я.

— О боже, еще как, у нас уже тридцать девушек, Эм, тридцать! Этим утром прибыло еще двое. Я так занят всей этой белибердой, что уже света белого не вижу! Значит, две страницы… И это все?

— Плюс обложка.

— Проба на обложку, Эмили, всегда говори «проба».

— Извини. Проба на обложку.

— Я просто на случай, если ты не получишь заказ. Обычно журналы снимают на каждую обложку несколько девушек — пять-шесть, — почти все уже были в прошлых номерах, и с первой попытки попасть на обложку практически невозможно. В любом случае, это все? Две страницы, проба на обложку — и это все, что у тебя есть?

— Ну, пока да, но я, правда, начала много работать, — говорю я ему. — Я набираю ход! Вот и Сэм скажет.

Пауза.

— Кто такой Сэм?

Стоп… Что?

— Сэм — это она. Мой агент.

— Она новичок?

— Нет, Байрон. Сэм — глава «Антракта». Неважно — я набираю хо…

— «Антракт»? Ты в «Антракте»?!

Господи…

— Две страницы и проба на обложку, а уже почти август, — бормочет Байрон. Кажется, он разговаривает сам с собой. — В августе в Лондоне все закрывается.

Мое сердце начинает биться часто-часто. Возможно, дело в никотине.

— Ты о чем, как это «закрывается»?

— Ну ты же знаешь, Эм, это Англия. Европа. Когда приходит август, весь континент буквально закрывается, особенно модная индустрия. Все, кто хоть что-то из себя представляют, будут на Капри или на мысе Антиб, или в Монако. Я сам буду в Монако. На яхте Валентино.

Нет, я не знала. Валентино?

— Я не буду! — выпаливаю я; меня охватывает паника. — Я буду в Лондоне!

— Но работать не будешь — ну, разве что первую неделю августа…

Теперь моя очередь кричать.

— НЕ РАБОТАТЬ?! Ты что такое ГОВОРИШЬ? НЕ РАБОТАТЬ! Почему ты мне НЕ СКАЗАЛ?

— Вот говорю.

— Но я еще даже не ходила в журналы!

— ЧТО? ОНИ ЗАКАЗАЛИ ЭСТЕЛЬ? А ОНИ ЕЕ ВИДЕЛИ? ОНА ЖЕ СТАЛА РАЗМЕРОМ С ДОМ! Ну, ты же была в «Джи-Кью» и «Харперс & Куин», так?..

— Нет! Оба этих заказа пришли через фотографов, с которыми я уже работала. Я снималась для каталога с фотографом «Джи-Кью», а с фотографом «Харперс & Куин» я встречаюсь… Байрон, ты должен мне помочь! Ты должен сказать Сигги, чтобы она послала меня в журналы!

— Ты о ком?

Он, наверно, шутит.

— СИГГИ! ГЛАВА «ДЕБЮТ»!

— Нет, я про ФОТОГРАФА! С КАКИМ ФОТОГРАФОМ ТЫ ВСТРЕЧАЕШЬСЯ?

Блиин.

— С Кипом Максвейном.

Несмотря на обстоятельства, я невольно улыбаюсь: Кип!..

Байрон ахает.

— Ты встречаешься с Кипом Максвейном?! Эмили, почему ты ничего не сказала? Он же гигант! ДЖАСТИНА, ДЖАСТИНА, Я ЕЙ ПЕРЕЗВОНЮ! Как долго? Он тебя заказывал?

— Мы делали рекламу для «Гархартс», — довольным голосом говорю я: Кип!.. — Слушай, может, это можно использовать…

— Нет, украшения не берем. Ни в коем случае: слишком старомодно. Редакционный материал есть?

— Нет, но он отснял восемь пленок со мной по всему Лондону. Байрон, я жду не дождусь, когда ты их увидишь! Красота! Лучшие снимки меня вообще!

— Эмили, сейчас послушай меня внимательно. К чертям пробы, это пустая трата твоего времени. Тебе нужны вырезки! Обложка — неплохое начало, но этого недостаточно: найди подход и заставь своего красавчика снять с тобой сюжет в журнале — любом журнале. Тогда все будет в ажуре. Поняла? Я пошел!

Щелк.

Издевательство. У меня осталось всего две недели, чтобы сделать редакционный материал? Две недели? Я только набрала ход. Чтобы сбросить десять фунтов, я перенесла невероятные мучения и выработала привычку выкуривать пачку сигарет в день — кстати о сигаретах, возьму-ка одну… И все это зря?!

— А-а-ар-р-р-ргх!

— Божечки! — говорит Эдвард, заходя на кухню и слыша мой возглас.

Я разворачиваюсь к нему и указываю на него пальцем.

— Эдвард! Это очень важно: где ты будешь через две недели?

— М-м-м, дай подумать… Две недели?

— Да, в середине августа где ты будешь?

— В Корнуолле.

Я хлопаю себя по лбу.

— Там, пожалуй, скучновато, но не так плохо, — невозмутимо продолжает Эдвард. — Хотя в это время года могут быть толпы — самый пик сезона отпусков, и дороги будут забиты!

— У тебя, наверное, был тяжелый денек! Мне так жаль, дорогая!

Кип прижимается губами к моему лбу. Я снова устроила истерику по поводу того, что до «закрытия» Лондона осталось всего две недели. Новость о том, что Кипа тоже не будет — он уедет в Брайтон навестить мать и сестру — меня обрадовала еще меньше. Но потом мы оказываемся на главной достопримечательности студии — медвежьей шкуре. Одно долгое путешествие к Оргазменности, и я искренне шепчу:

— Теперь лучше! Гораздо…

— Это хорошо. — Кип снова меня целует. — И не забывай, — шепчет он. — У тебя остается еще как минимум один хороший заказ — наша обложка для «Х&К».

— Верно… — протягиваю я, хотя, если честно, беседа с Байроном уменьшила мою радость. — А сколько девушек ты на нее снимаешь?

— Несколько.

Я привстаю на локтях.

— Несколько — это сколько?

— Особенную — одну.

В ответ я легонько его пинаю, причем от этого движения морщусь скорее я, чем моя жертва. Едва зашла речь о моей карьере, меня стало заметно подташнивать.

Кип, хохотнув, хватает меня за ногу и начинает ее растирать.

— Если хочешь больше редакционного материала, Эмили, требуй его. Поговори с Сигги. Настаивай, чтобы она послала тебя в журналы.

Еще одна стычка с Сигги?

— Фе, — бормочу я.

— Если хочешь, могу позвонить за тебя.

А потом Сигги устроит обсуждение моей личной жизни? Нет уж, спасибо.

— Нет, это моя карьера. Я поговорю с ней сама. Утром в понедельник, — кряхчу я и переворачиваюсь на спину, как щенок, подставляя лапки массажисту.

— Отлично. Помни, что с ней надо быть тверже. Только так она тебя будет слушать. Все зависит от подхода — и с Сигги, и с редакторами, с которыми ты будешь встречаться. Кстати… — Кип выпускает мою ногу и садится. — Думаю, нам нужно потренироваться.

А я бы предпочла массажик…

— Нее-е-ет, — ною я. — Потом… На выходных!

— Меня не будет.

— Что? — Теперь моя очередь резко сесть. М-м-м. Желудок опять кисло подпрыгивает. — Но почему?

— Ах, дорогая! — Кип гладит меня по щеке. — Заказ в Париже. Но я вернусь вечером во вторник, обещаю!

— Во вторник? А если я уже побываю в журналах ко вторнику?

— И я о том. Давай потренируемся.

Гр-р-р.

Он переплетает свои пальцы с моими.

— Итак, урок номер один. С редакторами модных журналов нужно быть грубой, необщительной и глупой.

— Очень смешно, — обиженно говорю я.

Ну вот, опять Кип уезжает!

— Я серьезно. Чем ты дружелюбнее, разговорчивее, тем более отчаявшейся ты кажешься, а это самое худшее впечатление, какое ты можешь произвести на редактора. Ты должна вести себя так, словно тебе все по барабану. Будь угрюмой.

— Я что, Шон Янг[78]? — ворчу я.

— А что, нет?

Я закатываю глаза: эти британцы считают себя очень остроумными.

— Ну, насколько тупой я должна быть?

— Во-первых, ни под каким предлогом не произноси слов «Колумбийский университет» и вообще «университет». Никакого высшего образования. Это поцелуй смерти.

— Понятно, — фыркаю я.

Байрон мне это тоже говорил, но я решила, что он, как обычно, преувеличивает, и на следующем же собеседовании, когда редактор спросил меня, где я живу, выложила всю подноготную. Если припомнить, заказ я не получила.

— Но почему?

— Очень просто. Чтобы редактор выбрала тебя, ей нужно чувствовать себя выше. Может, ты сейчас и смазливенькая, думает она, но ты глупа и у тебя нет будущего. Рано или поздно ты лишишься своей внешности, и она окажется в выигрыше. Чтобы получить работу, нужно пользоваться их предрассудками.

Смешно. Хотя, надо признаться, это проще, чем говорить на языке чероки.

— Ладно…

— Отлично. Тогда давай потренируемся. Эмили, — шотландский говорок Кипа становится выше на октаву, — скажи мне, где был сделан этот снимок.

Я завешиваю лицо волосами и отрезаю:

— В Нью-Йорке.

— Нет, ты «не знаешь», — поправляет меня Кип. — Давай другой вопрос. Эмили, сколько ты уже работаешь моделью?

— Два года.

Кип качает головой.

— Нет. Ты «не помнишь».

— Ты издеваешься!

— Ничего подобного. Попробуй еще раз. — Кип притягивает меня ближе к себе и начинает целовать меня в лицо, шею, грудь. — Эмили, откуда ты родом?

М-м-м-ф. Желудок перекатывается.

— Меня тошнит.

— А, это такое название города?

Я высовываю язык. Кип пытается его ухватить. Я хихикаю, он осыпает меня поцелуями, от чего я начинаю хохотать… а потом мне становится грустно.

— У нас осталось всего две недели вместе, — бормочу я, когда мы успокаиваемся и моя голова лежит у него на груди. — Даже меньше, если не считать выходные.

— Дорогая, а что, если я сокращу свое посещение родственников? Так будет лучше?

Еще бы не лучше! Я заглядываю ему в глаза.

— На сколько?

— Ну, на день, два. Тогда мы с тобой смогли бы куда-нибудь съездить.

— Ах, Кип! — Я щедро покрываю поцелуями его щеки, лоб и нос. — Куда?

Кип пожимает плечами.

— Сама говоришь, что нигде не была. Куда хочешь поехать? Во Францию? В Испанию? В Италию?

— Ой, куда угодно — но ты как раз вернешься из Франции, так что… в Италию!

Кип ухмыляется.

— Считай, что уже поехали.

Начинаются страстные поцелуи. Кип ложится на спину. Я сажусь на него верхом. Он гладит меня по бедрам и груди. Мы раздеваемся. Я отклоняю голову назад и качаюсь вперед-назад, вперед-назад. Мой желудок тоже качается, булькает и болтается в собственном ритме. Я боюсь, он вот-вот отвалится и закатится под диван.

— М-м-м-м-ф, — постанываю я.

— М-м-м! — стонет Кип.

— М-м-м-ф…

— М-м-м! — Кип двигается быстрее. По его лицу течет пот.

— М-м-м-ф! М-м-м-ф… Я не могу! — Я охаю. — Я не…

— Нет, можешь, дорогая! Можешь! Ну же, давай, девочка! Не сдерживайся! НЕ СДЕРЖИВАЙСЯ!

Как раз когда Кип кончает, меня рвет. На все. Меня рвет несколько часов, пока каждая мышца в животе не съеживается и коврик в туалете не кажется уютным местом для отдыха, а унитаз — чудесным прохладным компрессом на лоб. В следующий раз я просыпаюсь в субботу после обеда, в накрахмаленной хлопчатобумажной постели. На прикроватном столике роза, бутылка сельтерской и записка.

Дорогая!

А я-то думал, ты стонешь из-за меня! Отдыхай и мечтай об Италии.

Жду не дождусь новой встречи.

Твой Кип

Глава 20

ИГРА В ВЫСШЕЙ ЛИГЕ

Таинственное недомогание — не лучшее начало уик-энда (но показательное). Я принимаю вертикальное положение и покидаю студию Кипа только утром в понедельник. В доме № 55 на Саут-Клепхем-Коммон темно и тихо. Я без помех шлепаю босиком по дому, захожу в ванную Эдварда и становлюсь на весы.

Вот оно, прямо под носом: число, за которым я гонялась все лето. Восемь с половиной фунтов.

Я молодец.

Смотрю на весы. Мне казалось, когда я похудею до ста двадцати фунтов, то сделаю что-нибудь такое… этакое: устрою вечеринку, заору от радости или хотя бы съем сыра. Хоть что-нибудь. А теперь я просто довольна. И все. В конце концов, этот вес — то, что от меня и ожидается. «Этаким» было то, сколько я весила раньше.

Говорят, что фотообъектив прибавляет десять фунтов, но это неверно. Так бывает отнюдь не всегда. Все зависит от линзы, от освещения, умения фотографа и дюжины других факторов. И все же нужно быть худой как вешалка, чтобы ужасное — тот самый плохой кадр, когда рука расплющивается о бок или подол врезается в бедро — никогда не случалось. И чтобы добиться этого — того, что есть сейчас, — мне пришлось игнорировать себя, свою внешность как человека и сосредоточиться на весах, на числе. Число черно-белое и простое. Оно сообщит, когда я похудела достаточно.

Теперь достаточно.

Я схожу с весов и поворачиваюсь к зеркалу. Оно не в полный рост, но предыдущие экспедиции в ванную Эдварда научили меня: если встать посередине, я получу вполне приемлемый вид трех четвертей тела. Я смотрю на свое отражение. Хотите честно? Когда сюда приехала, я выглядела лучше. Не такой изможденной. Не такой больной. Теперь мои руки и ноги длинные и хрупкие, как ветки деревьев на фоне зимнего неба, мои груди — не больше чем два бугорка на кучке палочек. Моим аксессуаром должна быть капельница с глюкозой.

На пленке я буду выглядеть потрясающе.

В агрессивном стеганом жакете от «Тьери Мюглер» в сочетании с колючей шевелюрой Сигги похожа на пилота вражеского звездолета. Что ж, я тоже опасна и вооружена. Я с размаху сажусь на стул, достаю сигарету и закуриваю.

— Пошлите меня в журналы.

Сигги отворачивается, наполняет чайник и поворачивается ко мне. Моргает.

Хватит со мной в гляделки играть, исландское ты чучело! Я наклоняюсь вперед и кладу одну руку на стол, другую оставляя свободной для диких и беспорядочных жестов.

— Сигги, я даю вам выбор: или вы посылаете меня в журналы прямо сейчас, или сначала вы меня меряете. Но в любом случае я пойду в журналы, потому что уже август и у меня осталось меньше двух недель, а сделала я только две страницы, этого мало — и Байрону, и, конечно же, мне. Так что выбирайте, и выбирайте прямо СЕЙЧАС!

Я тяжело дышу.

Сигги говорит:

— У тебя собеседования со всеми лондонскими журналами. Первое — где-то через час. У Сэм список.

Сейчас меня сбили бы с ног перышком.

— Ух ты!.. Ладно. Классно.

— Разве не классно? — Мне кажется или Сигги… улыбается? — А когда ты хотела поделиться со мной своей замечательной новостью?

Я озадаченно пожимаю плечами.

— Байрон рассказал мне о тебе и Кипе! Такая радость! Кип — чудесный фотограф! — Сигги переходит на шепот. — Скажи мне, он так хорош, как рассказывают? Он… — Моргает. — Такой же большой?

Та-а-к. Кажется, игра в гляделки — это еще не самое страшное.

Я вскакиваю.

— Э-э… Он классный, Сигги… Еще больше и еще лучше, чем рассказывают, — и бегу к Сэм.

Сигги не обманула. У Сэм список моих собеседований с редакторами, первое из которых начинается через сорок минут («Я тебе обзвонилась!» — с облегчением говорит Сэм.) Я забираю список и выбегаю из офиса. После уикэнда я слабая, а теперь еще и в шоке.

Но, выйдя на улицу, я начинаю недоумевать: зачем было так волноваться?

Видите ли, я уже была на собеседованиях с журналами. Они происходят приблизительно так: ваш агент звонит редактору по заказам моделей и говорит ей — почти всегда это женщина, — что она просто обязана познакомиться с этой шикарной, молодой, перспективной и ни на кого не похожей новой девушкой. Конечно, чтобы собеседование состоялось, агент должен быть ей знаком и надежен (можно обещать богинь и посылать дерьмо, но недолго). Если агент нормальный и редактор ему чем-то обязана, или просто может уделить время, или сама недавно пришла на эту должность, девушку пригласят на встречу.

Все шик-блеск-треск. Проблема в том, что будет дальше. Редактор заказов моделей — нижняя планка на тотемном столбе. Это значит, что она всего год-два назад закончила университет и ее офис — в «кубике». «Кубик» симпатичный, на стенах открытки с эротическими снимками Мэпплторпа, и все-таки это не отдельный кабинет. Вы сидите на стуле, а она листает ваше портфолио, обращая особое внимание на редакционный материал. Она даже крутит фотографии, чтобы прочитать фамилию фотографа. Иными словами, определяет, стоит ли посылать вас к старшему редактору. То есть сама разобраться в этом не может. После этого редактор делает поляроидный снимок, берет вашу визитку, и встреча закончена.

Байрон говорил, что новым лицом можно быть лишь однажды. Он имел в виду, что не следует посещать редакторов до тех пор, пока портфолио не поможет вам выделиться из общей массы. А для этого нужны удачные снимки талантливых фотографов, предпочтительно в солидных журналах. Только вот солидные журналы вас не закажут, пока у вас не будет хорошего портфолио.

Во всяком случае, в Нью-Йорке дела обстоят именно так. Поездив больше часа по Лондону и еще несколько часов проведя в издательском доме «Конде Наст»[79] на Хановер-сквер, скажу вам, что этот пруд ничем не отличается от нашего. Все это время я стараюсь следовать советам Кипа, но быть «грубой, неразговорчивой и глупой» труднее, чем кажется, поэтому в журнале для домохозяек «Гуд хаускипинг» я веду себя тепло и дружелюбно — трудолюбивая молодая мама, которой не терпится превратить праздничные посудные полотенца в симпатичные кухонные занавески. В «Санте» я энергичная и полная энтузиазма, а напоследок, перед тем, как закрылась дверь лифта, кричу «П-п-ока!», сжимая кулак: наполовину прощание, наполовину воинственный клич.

Да, никогда не знаешь заранее, успешно ли прошло собеседование, но насчет этих у меня возникло стойкое чувство, которое можно выразить фразой: «Пришла, умоляла, была послана».

Наконец у меня остается всего одна встреча. Одна.

Но очень важная.

— Эмили Вудс? Сюда, пожалуйста.

Практикантка проводит меня через несколько охраняемых дверей и ведет по коридору. Мы ускоряем шаг, и обложки, висящие в рамках на стене, сливаются в одну. «Воооооогггггг!» — шепчут белоснежные зубы и идеально пухлые губы. «Вог». О господи… Я закусываю губы и пытаюсь сосредоточиться на офисах-«кубиках», которые очень похожи на то, что я только что видела в других редакциях. Мы минуем еще одну дверь, другую и наконец попадаем в конференц-зал.

— Это Эмили Вудс.

Практикантка кладет мое портфолио на узкий стол, такой же спартански строгий, как редактор, которая стоит за ним, и уходит.

— Здравствуйте, Эмили.

— Здравствуйте.

Редактор заправляет за ухо блестящий черный локон и открывает мое портфолио. У меня в ушах отдается биение сердца: «Вог», это «Вог»…

— Вы американка.

— Да.

Я начинаю соскребать лак с ногтя на мизинце. Нужно что-то делать, но что? Как вести себя в стиле «Вог»? Понятия не имею, и потому стою прямая как доска, с напряженным лицом и впалыми щеками, поскольку кусаю их изнутри и боюсь, как бы меня не вырвало.

— Из какой вы части США?

— Не знаю.

Она поднимает глаза.

— Простите?

Извини, Кип.

— Висконсин, — говорю я громче.

— Как интересно!

Я чуть-чуть выпрямляюсь. Если ты из сельской местности своей собственной страны, на тебя всю жизнь будут смотреть пренебрежительно и отпускать фразочки вроде «Да, далеко от дома забралась!». Когда ты из сельской местности другой страны, это «интересно».

Она листает страницы.

— Сколько вам, говорите, лет…

— Мне…

Из боковой двери выходит седая женщина с аккуратным беременным животом в черном платье-футляре и приближается к столу.

— Девятнадцать, — говорю я обеим.

— Лиз! — Первая редактор отпрыгивает назад. — Я и не знала, что вы тут! Лиз, это Эмили. Эмили Вудс.

Которая едва дышит. Пожалуйста, я так хочу вам понравиться, думаю я, пока Лиз Тилберис изучает меня блестящими глазами. Я так хочу вам понравиться!

Но я ей не нравлюсь. Она листает мое портфолио пять, от силы десять секунд и громко захлопывает. Потом прижимает ладонь к обложке, словно пытается ее утопить.

Ох… Внутри меня все падает. Результаты собеседования обычно непонятны, потому что даже те, кто скажет «нет», обратят внимание на твои фотографии, сделают тебе утешительный комплимент вроде «У вас замечательные ноги» или «Вы напоминаете мне такую-то». Ты узнаешь, что получила отказ, только потом, когда тебя просто не закажут или твоему агенту сообщат: «Она не нашего типа». Но это «Вог». Самый главный журнал, который зажигает звезды. Я думаю, им не нужно делать хорошую мину.

Но Лиз улыбается.

— Мы хотим с вами работать, — говорит она и чуть ли не ласково проводит рукой по обложке моего портфолио. — «Вог» хочет с вами работать.

— Ты представляешь? Лиз Тилберис, главный редактор!

Я вскакиваю и пытаюсь щелкнуть каблуками. Это далеко не единственный финт, который я выделываю на протяжении последнего часа. — Круче уже некуда, правда?

— Круче «шефа»? Да-а…

Кейт наполняет мой бокал шампанским и освежает свой, а потом ставит бутылку обратно в ведерко. Я не видела подругу несколько недель. Мы должны были встретиться в агентстве и пойти на чай, но когда я зашла в «Дебют», Сигги выскочила из офиса и сказала, что шампанское уже на льду. Звонили из «Вог» и сделали предварительный заказ. Теперь она убежала за другой бутылкой («Чего-нибудь более подходящего, «Дом периньон» или «Кристал»), а Кейт разделяет мою эйфорию.

— Я еще никогда не была в таком восторге!

Я кручусь медленнее, хотя шампанское все равно плещется в опасной близости от кромки бокала. Я пыталась делать невозмутимый вид — Кейт снималась для британского «Вог» уже три раза, — пока она не призналась мне, что после первого заказа носилась по всему Лондону на спине Ноэля Харли, оглашая визгами ночь. И я перестала сдерживаться.

— Понимаешь, все мои труды окупились — наконец-то! Ну, это только предварительный заказ, но…

В комнату входит Сигги, держа новую бутылку как факел.

— Если ты понравилась Лиз, считай, что тебя взяли. Это всего лишь вопрос времени.

— Времени и верного выбора, — говорит Кейт.

Как недавно выяснилось, время работает против меня.

— Но мне же немного надо: страница, полстраницы — ведь они наверняка будут что-то снимать в августе…

Кейт бросает взгляд на Сигги. Та, выстрелив пробкой от шампанского, говорит:

— Эмили, я думаю, тебе стоит задержаться в Лондоне.

Я пожимаю плечами.

— Ну, если надо, я могу втиснуть еще четыре-пять дней. Тогда я не успею съездить к родителям до начала учебы, что их не очень обрадует, но если речь о «Вог»…

Еще один напряженный взгляд.

— Эм, Сигги имеет в виду дольше, чем на пару дней, — объясняет Кейт.

Я догадывалась, куда они клонят. Я сажусь на стул.

— Сейчас угадаю: вы о том, чтобы пропустить учебу…

Обе кивают.

Я представила лица моих подруг. Будто что-то кольнуло.

— Но мне нравится учиться! Я хочу закончить!

— Я знаю, что хочешь.

Кейт садится на стул рядом и поджимает ноги под себя. Она с головы до ног в белом льне, и почему-то даже в этом маленьком прокуренном офисе похожа на ходячую рекламу духов.

— Это же не навсегда, просто… Возьми пример с меня: я откладываю учебу на год-два, чтобы посмотреть, что получится.

Я допиваю шампанское.

— Или даже всего на семестр, — быстро поправляется Сигги. — Так сделала Лотта. Она приехала на лето и решила остаться. Жила у меня. Ты тоже могла бы. Или у Эдварда — как хочешь.

— А следующим летом? — возражаю я. — Я бы могла сниматься для «Вог» следующим летом.

Кейт ласково трогает меня за рукав.

— Послушай, Эмили, мы уже говорили об этом раньше. Иногда нужно плыть по течению, ловить момент…

— Ковать железо, пока горячо, заготавливать сено, пока светит солнце, да-да-да… — бормочу я и тянусь к бутылке.

Вдруг Сигги пищит и хлопает в ладоши.

— Кип, наверное, в полном восторге!

Я улыбаюсь: Кип!

— Он еще не знает.

— Кип? — переспрашивает Кейт.

Сигги пододвигает ко мне телефон.

— Так чего же ты ждешь? Звони ему!

— Он в Париже.

— Вы, вообще, о чем? — спрашивает Кейт.

— Ой, ты не зна… Эмили встречается с Кипом Максвейном! — кричит Сигги.

Кейт открывает рот. Я возбужденно хватаю ее за плечи.

— Кип — это Кэри!

— Кэри? — не понимает Сигги.

— Неважно.

Я с улыбкой смотрю на подругу. От шампанского мы все разрумянились, но ее веснушчатые щеки как-то побледнели.

— Кип Максвейн… — повторяет она.

Сигги снова резко хлопает в ладоши.

— Кейт, ты что, уже десять минут седьмого! Что ты себе думаешь? Ты должна быть в Хитроу прямо сейчас! Я убью тебя, если ты опоздаешь на этот рейс! И клиенты тоже!

Кейт вздыхает. Половину времени агенты следят за тем, чтобы модели успевали на рейсы… или пытаются исправить последствия их опозданий. Но Кейт — профессионал.

— Я успею, Сигги, — заверяет она.

Тем не менее по настоянию Сигги ставит бокал и берет сумку. Я выхожу следом.

— Так вот, Кип — представляешь? Ты ведь с ним знакома, правда? Он миленький, правда? Я его правильно описала, да?

— Да… Эмили!

Кейт поворачивается ко мне.

Я не могу спокойно стоять и подпрыгиваю на месте. «Вог»! Шампанское! Кип!

— Что? — я останавливаюсь. — Что-то не так?

— Нет, нет! — Она качает головой. Ее глаза подозрительно блестят, но она улыбается. — Кип просто роскошный. Ты права. Вылитый Кэри Коннери.

Мы обнимаемся, и мои глаза тоже блестят. Вообще-то, наполняются слезами. Кейт тоже участвует во всеобщей августовской миграции. Они с Ноэлем едут в Канны прямо из Парижа. Не знаю, когда мы увидимся снова.

Я отступаю назад и промакиваю слезы под ресницами.

— Вот бы ты не уезжала!

— Вот бы ты осталась! — говорит Кейт, быстро моргая. Из ее глаза вытекает слеза и сбегает по щеке. Она ударяет ногой о ступеньку. — Я буду в «Ритце» в Париже следующие четыре дня. Знаешь что, Эмили? Я тебе позвоню. Нам правда надо поговорить. Я…

— КЕЙТ! ЖИВО! — орет Сигги.

— Иду! Иду!

На середине лестницы Кейт хватается за перила и оборачивается.

— Эмили, мне кажется, тебе надо остаться. Останься и посмотри, что будет.

Уже во второй раз я смотрю ей в глаза и говорю:

— Я подумаю.

Мы допиваем шампанское, и Сигги говорит о моей карьере: как ее строить, развивать, оптимизировать. Как только в игру вступит «Вог», меня, конечно, переведут в «Дебют» и Сигги лично возьмется за мои дела.

Потом я выхожу на улицу. Уже смеркается, все куда-то спешат. Устало ступают мужчины в плащах с дипломатами; целенаправленно движутся куда-то обладатели билетов в театр, зарезервированных столиков или ингредиентов долгожданного ужина; быстро шагают те, кто собрался в бар, на вечеринку или на свидание. А я лечу на пузырьках шампанского, в глазах — искры. Кип! «Вог»! «Дебют»! В моей одурманенной алкоголем голове кружится только это.

Но потом… У меня начинают болеть ноги. Я беру в бутербродном баре кофе с салатом, трезвею и задумываюсь о другом: ехать мне или оставаться? «За», пишу я, нажимая ручкой на салфетку. И «против».

Когда я выхожу, уже не смеркается, а темно. На улицах меньше пешеходов и больше бродяг. Но я знаю, куда иду. Захожу в телефонную будку и набираю номер.

Поднимают трубку сразу оба.

— Эм! — кричит папа. — Как ты подгадала: я только что вернулся с работы!

— Что случилось? — спрашивает мама.

Я не удивляюсь. По причинам, так до конца и не выясненным — возможно, потому что они иррациональны, — мама терпеть не может телефон. Дайте ей выбор, звонить или вести машину, и она достанет ключи. «Обменяться новостями» с подругой всегда подразумевает использование авторучки, ну, а телерекламщикам можно только посочувствовать. Вообще-то, я звонила родителям только раз с тех пор, как приехала в Лондон: чтобы сообщить им о приезде. С тех самых пор я пишу им письма на тоненькой бумаге для авиапочты и получаю послания матери с новостями с Балзамского озера, включая захватывающие сводки с фронта борьбы с садовыми вредителями.

— Ничего, — отвечаю я матери. — Я просто звоню, чтобы отметиться.

— Ты беременна?

— Нет.

— Ты попала в тюрьму?

— Мама!

— Люди пользуются телефоном по множеству разных причин, Клэр, — напоминает ей папа. — Эм только что сказала нам, что просто хочет отметиться. Рад слышать твой голос, Эм! Ну, как там у вас — классно? — щебечет папа, дополняя «яном» мамин «инь» и стараясь говорить как можно живее.

Я несколько минут повторяю то, что уже описала в своих, признаюсь, редких письмах. Прелестная сказка, в которой фигурирует красивый городской особняк и три милые девушки, о которых заботится мужчина постарше: ангелы Чарли. Про симпатичные комбинезоны рассказывать можно, про стычки с преступниками лучше умолчать.

— Ой, как здорово! — говорит папа и рассказывает о своем. Рекламные щиты для ярмарки штата имели большой успех. Томми отлично сыграл в предварительном матче. Кстати об играх, пора бежать — они с Ти идут на стадион, «Брюерс» играют против «Уайт сокс», но ты не клади трубку и поговори с матерью. Пока!

— Пока, папа!

— Короче, в чем дело? — выжидательно говорит мама.

— Ни в чем! — щебечу я. Теперь «ян» — это я. — Как твой сад? Решена ли проблема слизней? А пиво бродит?

— Я занимаюсь шпильками для шляп.

— А что это за шпильки? Где их можно найти?

Мама вздыхает.

— Эм, у тебя почти полночь. Не говори мне, что позвонила, чтобы поговорить о слизнях и шпильках.

Можно подумать, кто-то бы мне поверил. Я крепко зажмуриваюсь и делаю глубокий вдох: сейчас или никогда.

— Я тут подзадержусь в Лондоне.

Слышу только мамино дыхание. Я представляю, как она сидит на кухонной табуретке с прямой спиной и поднятой головой — поза, отточенная до совершенства годами занятий йогой. Она, скорее всего, готовила, и ее волосы собраны в низкий свободный узел, закрепленный огрызком карандаша. На ней деревянные сабо, джинсы и футболка цвета грязи или ржавчины, слегка присыпанная травами и хлебными крошками. Она смотрит на озеро.

— …мама?

— Я тебя слышала.

— Ты ничего не скажешь?

— А что ты хочешь от меня услышать?

По улице несется «скорая помощь» с включенными фарами, но без мигалки. Я провожаю ее взглядом и разглаживаю смятую салфетку о стену будки. Так не пойдет.

— Речь не о том, чтобы оставаться здесь навсегда, всего на несколько месяцев. Подумай о преимуществах. (Пункт первый.) Я заработаю много денег и много сэкономлю.

— Можешь это делать и сейчас.

— (Пункт второй.) Вам больше не придется помогать мне оплачивать учебу.

— Это твое образование, мы рады помогать.

— (Пункт третий.) Если я останусь в Лондоне, я смогу быстрее найти себя, разобраться в том, чем хочу заняться.

— Это делают после окончания университета.

— А почему не начать раньше?

— А зачем тратить время впустую?

— Это не впустую! — Я перешла на крик.

— Впустую! Ты ведешь себя глупо! — Она тоже.

Я стучу кулаком по списку — мы все равно сбились с моего сценария — и выбрасываю его. Салфетка вылетает из будки и пикирует в самого высокого из группы гуляющих парней с черной помадой на губах.

— Меткий выстрел, любимая! — кричит он. Его приятели начинают кривляться и дразнить меня. — Ударь еще, любимая! Да, любимая! Еще, любимая!

— Любимая?.. Эм, кто это говорит?

— Никто, мама, какие-то ребята на улице.

— Ты на улице? Почему? Эм, уже полночь!

— Ударь еще, любимая!

— Эм… Эм, ты пьяна?

Все. Я вцепляюсь в трубку.

— Мама, я остаюсь в Лондоне и хочу, чтобы ты уважала мое решение, — быстро проговариваю я. — Мне уже девятнадцать. Я взрослая.

— Взрослая? — Мама издает резкий смешок. — Тогда ты должна понять, что мириться с твоим решением — это одно, Эм, а уважать тебя за него — другое.

Глава 21

ПРОЯВКА ФОТОГРАФИЙ

Всю ночь я ворочаюсь, не могу заснуть. Как холодно говорила мать! Нет, просто по-свински! В ушах звучит ее резкий смех, отдается эхом… Маниакальный хохот Бастинды — и гудение в трубке после отбоя.

Ночь прошла плохо; зато утром начинается новый день. У меня есть дела поважнее, о них и буду беспокоиться. Например, проба на обложку «Харперс & Куин».

Обложка журнала… Кто не мечтает оказаться на обложке? Какая девушка не воображает себе, что благодаря ее лицу купили тысячу, нет, десять тысяч, нет, миллион экземпляров журнала? Какая модель ни разу не представляла, как заходит в киоск и говорит: «Здравствуйте! Ах, да…» Хи-хи. «Это я. Что? Автограф? Ну, конечно, дам! Как вас зовут? Ах, еще один? Эмили Вудс, подпишусь я на своих волосах.

Обложка. Это так волнительно! И перспектива увидеть Кипа тоже. Я принимаю душ, переодеваюсь, иду в студию и по дороге стараюсь думать только о приятном и не обращать внимания, что все кишки от волнения завязались в узел. Ведь в отличие от кастингов на фотосессиях чувств модели не щадят, особенно если сессия такого уровня. На кону слишком большие суммы и слишком солидные репутации. Если день окажется неудачным, я узнаю об этом сразу.

Когда на площадке все получается, это сразу понятно. Фотограф кричит: «Хорошо!», «Прекрасно!», все улыбаются, особенно заказчик. Тот считает себя маэстро, режиссером общего успеха. Вас спрашивают, когда вас можно пригласить снова, вашему агенту звонят и заказывают вас не только для этого клиента, но для многих других, кого вы и не знаете, — и все потому, что вы великолепны.

Если что-то не получается, тоже понятно сразу — по звуку. Точнее, по его отсутствию. Никто не кричит от радости, не заводит разговор о перспективах. Напротив, все сгрудились за объективом и шепчутся. О вас. Начинается целая кампания шепота, и остановить ее почти невозможно — по крайней мере, вам это не под силу. Вы стоите или сидите на площадке, как в ловушке, и видите, как их глаза мечутся от одной мелочи к другой. До вас доносится как раз достаточно, чтобы понять: вы не зря волнуетесь. «Там слева торчит прядь волос? Нет, вообще я смотрела туда, на прядь у нее за ухом. Как вам ее глаза? Слишком яркие? Недостаточно яркие? Что-то не то — маловаты. Или дело в карандаше? О… они такие и есть, да? Стойте, у нее что-то на левой щеке. Нет, слева. Родинка? Можно ее закрыть? Воротник ровно? Не знаю, не то, и все тут. Может, нам лучше…»

Сегодня первые несколько роликов снимают именно в таком режиме.

— Ну-ка, посмотрим… — Ди, редактор «Харперс & Куин», раздвигает ассистентов, снимает очки такого странного вида, что это даже стильно, и смотрит в видоискатель.

— Воротник все равно неровный, — объявляет она.

Мириам, стилист, дергает воротник у моей шеи.

— Лучше?

Вздох.

— Нет.

— Я обрежу, — предлагает Кип.

— Нельзя. Тогда не будет колье, а это катастрофа. Сверху сказали использовать больше украшений.

Ди выпрямляется и одергивает юбку. В отличие от ассистенток — двух лошадеподобных девушек-отличниц, которые вполне соответствуют читательской аудитории «Харперс & Куин» (которой нравятся заголовки вроде «Сверхсекретные протоколы комитета благотворительного бала» и «Как заводить друзей во время игры в поло»), Ди очень похожа на модного редактора: худая как модель (хотя зачем добровольно соглашаться на подобные мучения, не понимаю), со стрижкой «прямо с подиума»: мальчишеская, сильно мелированная, которую она то и дело прочесывает пальцами. Кроме того, она вызывающе одета, точнее, раздета — узенькая мини-юбочка «Унгаро» и светлый шелковый топ, очень тонкий, какие носят только с тщательно подобранным бюстгальтером. Впрочем, Ди не заморачивается подобными пустяками. Даже отсюда видно, как торчат ее соски.

— Боже, как ты напряжен!

…Когда Ди фальшиво надувает губки и принимается массировать Кипу шею и плечи, у меня возникает сильное желание ее ударить.

— Эмили, я просила сидеть неподвижно, — напоминает мне Мириам.

Я отклоняюсь назад и разжимаю кулаки.

— Как теперь воротник? — спрашивает Мириам.

— Думаю, в порядке, — говорит Ди.

— Снимаем, — командует Кип.

— Стойте!

На меня набрасывается отряд стилистов-визажистов. Селеста: «Откинь голову назад!» Мириам: «Не так далеко, я прикалываю булавки!» Марко: «Карандаш! Не двигайся ни на миллиметр!»

— О'кей? — спрашивает Кип три минуты спустя.

— Угу.

— Снимаем!

Палец Кипа нажимает на затвор. Щелк. Щелк.

Я начинаю с улыбки с закрытыми губами. Вполне возможно, что у меня стиснуты зубы.

— Хорошо, — говорит Кип. — Теперь опусти подбородок.

Опускаю.

— Чуть отвернись от объектива.

Я отворачиваюсь.

— Лоб выглядит как-то странно, — вставляет Ди.

— Расслабь лоб.

Дрянь! Я расслабляюсь.

Ди хмурится.

— Хм-м, так разве лучше?

Не обращай на нее внимания, говорю я себе. Просто расслабься. Расслабься, чтобы заработать обложку.

Щелк. Щелк.

Этот заказ очень важен.

— Есть.

Щелк.

У кого обложка в двадцать, можно дальше не стараться.

Щелк.

Если нет обложки в двадцать, ты в глубокой… заднице.

Щелк.

Обложка должна быть твоей.

Щелк.

Обложка должна быть твоей. И все тут. Ну, куда они смотрят?

Щелк.

Может, на левый глаз? Иногда на ярком свету он плохо раскрывается.

Щелк.

Или…

— Улыбка какая-то кривоватая.

Щелк.

— А теперь совсем пропала.

Надо же, какая неожиданность!

Кип отходит от объектива и после секундного совещания садится рядом со мной на корточки, так что мы смотрим друг другу в глаза.

— Ну, как ты? — шепчет он.

Отвернув губы от объектива, я шиплю:

— Я злюсь и хочу секса. С чего начнем обсуждение?

Кип поднимает брови и ухмыляется:

— Уверен, что скоро смогу тебе помочь.

— Мне или Ди?

Ухмылка исчезает.

— Эмили! Не говори глупостей. Ди же лет сорок.

— Значит, вы ровесники!

— Ты как маленькая.

— Да, мне нет и двадцати!

— Послушай меня, Эм, — почти рычит Кип. — Ди замужем, у нее двое детей. Она любит пофлиртовать, и я не сопротивляюсь. Это безвредно — и, боюсь, это часть работы модного фотографа.

— Вижу, что боишься! — огрызаюсь я, но беззлобно.

Меня успокоили отчасти слова Кипа, отчасти его рука, которая постепенно перешла с его колена на мое бедро и незаметно его разминает.

Он наклоняется ближе.

— Знаешь, в чем секрет классной обложки?

— Переспать с фотографом?

Он награждает меня щипком.

— Нет, дорогая! Теплые глаза. Это единственное и самое важное, о чем надо помнить, потому что глаза не лгут. Когда снимаешься на обложку, нужно чувствовать то, что ты хочешь передать…

— То есть?

— Сексуальность и доступность. Всегда. А теперь закрой глаза и послушай меня.

Я подчиняюсь. Рука Кипа поднимается выше.

— Эмили. Я хочу, чтобы ты забыла о Ди, о воротнике и сосредоточилась на том, что ты любишь, что ты любишь и чего желаешь больше всего на свете. О чем-то красивом и настоящем… например, о том, что я тебя люблю.

Мои глаза распахиваются и смотрят в глаза Кипа: огромные, нежные и блестящие.

— Я люблю тебя, — повторяет он.

— О, Кип! — шепчу я. — Я тебя тоже!

— Кгм!

Я улыбаюсь Ди самой сияющей из своих улыбок.

Марко подходит, чтобы промокнуть меня салфеточкой — освещение для крупного плана лучше скрывает дефекты, но зато от него жарко, значит, больше хлопот визажисту. Мне дают два совета. Первый: между кадрами надувать щеки и гонять во рту воздух. Второй: вдыхать носом и выдыхать ртом.

Эти советы плюс три коротеньких слова Кипа действительно помогают. Из стерео гремит «Кьюэ», а я смотрю в объектив, передавая чувство сексуальности и доступности во всех смыслах, какие приходят мне в голову. Это несложно, потому что я чувствую только любовь, любовь, любовь. Кип меня любит! «Кьюэ» переходит в Дона Хенли, а того сменяет «Дюран-Дюран». Кип меня любит! Так мы доходим до моего последнего наряда — платья без рукавов, расшитого крошечными жемчужинками и стразами, и золотых клипсов с жемчугом в форме звезд.

— Нельзя ли сделать ей губы поярче? — вставляет Ди, когда я снова сажусь.

Кампания шепота уже прекратилась, и хотя Ди продолжает приставать к моему мужчине, мне уже все равно. Кип меня любит!

Марио смешивает на ладони несколько оттенков розового. Тут кто-то решил нас повеселить.

— У-у-ух ты! — визжит Ди, когда в студии раздаются первые такты хита Тоун Лока.

Кисточка Марио дотрагивается до моего рта.

— Так, теперь не шевелись, — говорит он.

«Wild thing…»[80]

Кип ритмично вращает бедрами. Ди в танце подходит к нему и садится верхом на его ногу. Ее юбка совсем задирается, а соски становятся по стойке смирно.

— Улыбнись, — говорит Марио, поправляя контур верхней губы.

«She loved to do the Wild Thing…»[81]

Ди наклоняется ниже и ниже.

«Wild thing…»

Кип поднимает Ди, охватив ладонью ее ягодицу.

— Кип, как тебе не стыдно! — с придыханием выговаривает Ди, прижимая его еще сильнее к себе. — Я, замужняя женщина…

И страшнее атомной войны.

— И ты женатый мужчина!

Что?

— Ой-ой-ой, — говорит Марио, и не потому, что помада оказалась у меня на подбородке.

— …с трехмесячным ребенком!

— ЧТО?!

Я это кричу. Ди, склонившаяся в очередной эротической позе, поворачивает голову ко мне. И Кип ее роняет.

— О-о-о!

— Кип, у тебя РЕБЕНОК?

— …Кип?

Я встаю, и с платья сыплются булавки. Скотч отклеивается. Стул съезжает влево и врезается в прожектор, прожектор начинает вибрировать.

Я делаю шаг вперед. Я умоляю его охрипшим голосом:

— Пожалуйста, скажи мне, что она шутит. Кип, пожалуйста! Ты ведь меня любишь. Ты сказал, что меня любишь!

Но Кип молчит. Ничего не говорит.

Платье сорвано еще до гримерки. Я бросаю его в угол, натягиваю джинсы, майку, кроссовки, запихиваю лифчик в рюкзак и ухожу прочь. Я пробежала уже два пролета, когда вверху заскрипела дверь. Кто-то сбегает по лестнице. Я хватаюсь за перила. Это Кип, наверное, он хочет сказать мне, что все это большое недоразумение, что он не женат и у него нет ребенка. Что он меня любит.

Это одна из ассистенток Ди.

— Простите, — говорит она. У нее мокрый лоб, грудь вздымается. Ладонь робко тянется через пропасть между нами. — Сережки! Нужно вернуть сережки.

Кейт вздыхает в трубку.

— Мне так жаль, Эмили! Я поняла, что ты не знаешь. И я так хотела тебе сказать еще тогда, но…

Из моих глаз текут слезы — это происходит уже несколько часов, с небольшими перерывами. Я сморкаюсь. Когда Кейт в первый раз перезвонила мне из «Ритца», она подумала, что я простудилась. Если бы!

— …Не было времени, знаю. Ничего страшного, — шмыгаю я носом.

Кейт не должна себя винить. Если бы она сказала мне перед пробой на обложку, я была бы в таком состоянии до съемок, а не после.

— Кип — нехороший человек, — говорит она.

— Кип — козел!

Факты, которые сообщает мне подруга, доказывают мою точку зрения. Кип Максвейн — легендарный «модельный кобель» (очевидно, я определила не все категории). Это хобби он не бросил, несмотря на то, что уже год женат на американской модели Кэрри и у них трехмесячный сын, которого назвали Ньютон (в честь фотографа Хельмута, а не сэра Исаака). Кэрри и маленький Ньют живут в Гемпшире, городке в часе езды от Лондона (если ехать не в час пик, как сказала Кейт). Неудобное дорожное сообщение ему очень даже удобно, потому что почти все вечера он проводит в студии, чтобы избежать «утомительной» поездки домой).

— Утомительной! Да, сказала бы я тебе, что его так утомляет, — горько говорю я.

— Старайся на этом не зацикливаться, — советует Кейт.

Как не зацикливаться? Минуту мы молчим, потому что струйки слез превращаются в потоки — я вспоминаю медвежью шкуру. Сколько других девушек на ней лежало? Кошмар.

— Я чувствую себя такой дурой!

— Ты не дура, — заверяет меня Кейт. — Послушай: я понимаю, что сейчас тебе очень плохо, но я надеюсь, что это не… повлияет на твое решение. Ты ведь останешься, правда?

— Не знаю.

— А заказ «Вот» в силе? — спрашивает она.

— Надо узнать.

— Так узнай.

Из «Вог» не отменили заказ, говорит мне Сигги по телефону, а уточнили время: в начале сентября. Тогда они, скорее всего, и будут снимать, потому что «сейчас все порядочные фотографы уезжают из города». Все непорядочные тоже. Сигги знала о Кипе, конечно. Теперь она убеждает меня остаться.

— Он чувствует себя омерзительно, уверяю тебя, — говорит она, — и это должно стоить ему восьми страниц.

Не меньше!

Глава 22

КОНТУЗИЯ СКОВОРОДОЙ

— Так почему ты все-таки решила вернуться? — спрашивает мама.

Мы на кухне в Балзаме — она попросила помочь ей «расправиться» с урожаем цуккини. Я беру нож и пожимаю плечами.

— Решила, что так будет лучше.

— Это как-то связано с парнем, который кричал: «Любимая»? — спрашивает мать.

Она ошибается по поводу конкретики, но общая идея? В тютельку! Впрочем, я совершенно не хочу вспоминать обо всем, что связано с мистером Максвином. Ни сейчас, ни когда-либо еще.

— Не то, чтобы, — отвечаю я.

Мама смотрит на толстый ломоть цуккини, который я срезала вместе с кожурой, и хоть на этот раз оставляет меня в покое.

А Кристина жаждет подробностей — и побольше, побольше. Она провела все лето в местной книжной лавке и истосковалась по новым впечатлениям. Мы лежим на набережной. Я перекатываюсь на спину и уже собираюсь ей все рассказать, но решила сначала закурить. Дома курить нельзя, и я уже просто изнываю.

— Ой, Эм, ты стала курить? — Кристина подается вперед, и ее глаза моментально становятся круглыми как трубы на срезе. — А кокаин? Ты его до сих пор нюхаешь? Да?

Боже правый, моя подруга — хуже чем трезвенница.

— Нет, завязала, — говорю я, и желание поделиться новостями как-то пропадает.

В конце концов я излагаю Кристине цензурированную версию событий «детям до шестнадцати», которая даже близко не стоит к правде. После этого я избегаю встреч с подругой.

Неделя цуккини-терапии (десять запеченных цуккини, четыре дюжины печений с цуккини и изюмом, три кастрюли цуккини, тушенных с чечевицей, и большой бачок «мешанки» из цуккини и тофу — все это навязано обитательницам приюта, одна из которых пробормотала себе под нос: «Быть зеленым нелегко»), и я возвращаюсь в университет, где живу с тремя замечательными подругами: Мохини, Пикси и Джордан, которых не рвет (по крайней мере, не чаще, чем обычных студенток) и которые не называют меня идиоткой.

Кстати, о Вивьен. Я уехала из Лондона так внезапно, что даже с ней не попрощалась. И с Рут тоже. Позже я узнаю, что от Рут на одной и той же неделе отказались и Стю, и «Дебют», и она исчезла. Что касается Вивьен, с ней я тоже никогда не встречусь, но позже — гораздо позже — увижу ее на обложке журнала «Таун энд кантри» в белом платье от Веры Вонг и с бриллиантовым кольцом в шесть каратов. Ее последний образ — невеста финансиста. Я успела попрощаться только с Эдвардом. За поспешным обедом он вручил мне подарок из универмага: две пары трусиков. «Я заметил, у тебя некоторые трусики чуть поизносились».

Как я уже сказала, я рада, что вернулась. Но, кроме подруг, я не желаю ни с кем видеться и ни с кем говорить. Байрон — не исключение. Он звонит, я не перезваниваю. Я знаю, что он собирается сказать, а мне как-то не хочется, чтобы на меня кричали, что я убежала от Сигги. Мне этого не вынести. Я еще не оправилась от Ужасного Шотландца.

Да, я все еще от него лечусь. Я подолгу валяюсь в постели, и слои фланели заглушают резкие вспышки гнева, сбивчивые откровения и — вот что больнее всего! — тихие слезы среди ночи. Наконец подруги силком вытаскивают меня из постели и заставляют учиться. Хотя поначалу и с неохотой, я начинаю учебу на втором курсе. Демонстрация по защите прав женщин, пострадавших от насилия? Я там. Организационный комитет проведения Дня экологии? Я в списке. Пикники, футбольные матчи и вечеринки на Хэллоуин? Скажите, во сколько! Мне уже лучше: я давно не была такой счастливой и спокойной.

Если не считать одного: денег. Мне нужны деньги.

В то лето, когда я работала моделью в Чикаго, я получила достаточно, чтобы покрыть учебу и счета по кредиткам, и даже немного отложила. Этот запас уже растворился: в Лондоне я заработала гораздо меньше, да и закончилось все раньше. Я обеспечила себе учебу на весь год, но и все на этом. Поэтому в начале ноября, когда зазвонил телефон, я навострила уши.

— Байрон хочет, чтобы ты пришла, — говорит мне Джастина. — Хочет тебе что-то показать.

— Да неужели? А что, он не может сам набрать номер?

Уши навострила, но злюсь по-прежнему. И это правильно, потому что Джастина не отвечает. Она вздыхает, потом спрашивает:

— Как насчет пятницы?

Я колеблюсь. Но, рисуя на бумажке кинжалы, я натыкаюсь на уголок счета по кредитной карточке, который выглядывает из-под кучи бумаг. Давно просроченный.

— Ладно, увидимся.

В назначенный день в «Шик» стоит дым от штукатурки и звон от разнообразного стучания, отбивания и соскребания. Включается что-то жужжащее, металлическое и опасное. В этот момент мимо скользящей походкой проходит Флер (восемнадцать лет, француженка, блондинка оттенка шампанского). Ее провожают взглядом три пары глаз над строительными масками. Кто-то сейчас отпилит себе руку.

— Привет, Флер!

— А, Амели! — Чмок-чмок. Флер щипает рукав парки, которую я повесила на руку. — На твоем месте я бы ее не снимала. Там жуткий холод, — говорит она и выразительно содрогается.

Если нет жировых тканей, холодно всегда. Но Флер права: сегодня самый холодный день сезона, утро, в которое Джордан достает свой нательный комбинезон, а все остальные с тоскою говорят о Калифорнии — короче, в такой день не очень-то хочется открывать окна, чтобы проветрить комнату.

Я захожу.

— Эй! Что тут у вас происходит?

Байрон сидит в черном шерстяном свитере, черных кожаных штанах, с головой, обвязанной оливковым кашемировым шарфом: тепло, хотя, возможно, мешает разговаривать по телефону.

— Стройка, — отрезает он.

Вижу. Холодно даже в куртке.

— Вижу, — отвечаю я. Рядом со столом заказов стоит пыльный хромированный стул. Я нетерпеливо барабаню по спинке. — И это ты хотел мне показать? Строительную площадку?

— Нет. — Байрон устало выдыхает и открывает ящик стола. — Вот это.

Последний номер британского «Джи-Кью». Открываю на заложенных страницах: две моих фотографии с Армином: черный бархат, красная помада, пышная прическа — сладкая девочка. Я улыбаюсь. Мне нравится.

— Что думаешь?

— Неплохо. Неплохо. Хорошие фотографии, видна фигура, — говорит Байрон.

— Какую ты повесишь? — Я вытягиваю шею. — Или уже повесил?

— Нет. У меня уже сорок девушек, Эмили. Сорок! — восклицает Байрон. — Стена трофеев теперь только для обложек. А то получалось слишком много фотографий. Я уже все руки изрезал о бумагу, пока их менял. Слишком много. — Байрон болтает пальцами в воздухе, хотя я точно знаю, фотографии обычно меняет Джон. — Кроме того, тебя тут не было.

— Была!

— Я имею в виду в агентстве.

Я пожимаю плечами.

Байрон крутится на стуле и скрещивает руки — жест, который идеально соответствует его раздраженному выражению лица.

— Эмили Вудс, ты еще считаешь себя моделью «Шик»?

— Думаю, да.

— Ты думаешь?! У меня сорок девушек, Эмили, со…

Я больше не могу сдерживаться.

— Да, я поняла, Байрон! Ты занят: слишком занят для меня, поэтому ты отправил меня в Лондон, а потом вообще забыл!

— Это неправда! Мы говорили по…

— Один раз! А сколько раз я тебе звонила!

Я стучу по спинке стула. Поднимается облако пыли. Байрон откатывается на колесиках в сторону.

— Послушай, Эмили, я бы хотел оставаться в тесном контакте с каждой девушкой, которую посылаю за границу, но это просто невозможно. Кроме того, я могу обвинить тебя в том же! Я звонил тебе после твоего приезда несколько раз! И ты ни разу мне не перезвонила!

— Я учусь, если ты забыл. В Колумбийском университете.

Байрон поджимает губы и подъезжает к своему столу.

— Значит, вот как. Понятно. Ты позволяешь другим девушкам, например, Фонье, занять свое место. Ладно, отлично. Спасибо, что зашла. Приятного просмотра фотографий.

Стоп. Деньги.

— Кто такая Фонья?

— Фонья — девушка, которая однажды проснулась знаменитой…

Оригинально! Я фыркаю от этой наглой попытки вызвать у меня зависть.

— Брюнетка, с темными глазами. Из Майами.

Майами? Благодаря постоянной погоде, многочисленным прямым рейсам самолетов и пастельным зданиям в стиле «ар деко» — идеальному фону для любой курортной коллекции — Майами уже становится горячей точкой моды. Но — я вас умоляю! — все знают, что модели из Майами третий сорт, девушки, которые кое-как зарабатывают на жизнь в немецких каталогах размером с телефонный справочник (немцы обожают Майами), где каждая страница просто задыхается от омерзительных фасонов. Для всех лакомых работ привозят моделей из Нью-Йорка. Байрон мог бы придумать что-то и получше. Я хихикаю.

— Ей двадцать один.

Я снова хихикаю: двадцать один? Старуха!

— Ее дела пошли круто в гору в начале сентября, когда один журнал не мог найти нужную девушку. Я прислал им по факсу ее композитку. Они вызвали ее для съемки четырех страниц.

Да, да, да…

— Замечательно.

— Британский «Бог» был такого же мнения. Они планировали снять девушку с определенной внешностью: брюнетку с широкими бровями и темными глазами, девушку, которую они назвали «молодая Ясмин Ле Бон».

Стройка, хаос — все звуки неожиданно пропали. Я смотрю Байрону в глаза, слабо шевеля пальцами.

— Да, Эмили. Им нужна была ты.

Нет, нет, только не «Вог»! Неужели я пропустила…

— Но, Байрон, почему же ты мне не сказал? Почему ты не…

О черт… Черт! Черт! Черт!

— …не позвонил? — подхватывает он. — Я звонил. Четыре раза, если мне не изменяет память. Ты ни разу не перезвонила. В журнале потеряли терпение и готовы были обратиться в другое место. Тогда я порекомендовал им другую девушку, которая хотела эту работу. Фонью. Вот о чем я и говорю. Одни стремятся к цели. Другие — нет. Ты, очевидно, относишься к последним.

Нет, нет! Невозможно! Неправда…

— Байрон, я действительно…

Он отмахивается.

— Нет, не надо. Ты «думаешь», что можешь работать моделью. «Думаешь». Этого недостаточно.

Мое сердце громко стучит. Я вскакиваю, опрокидывая стул. Чертов Кип! Лучше бы я осталась в Лондоне. Просто перетерпела бы, и все. Ведь это я встречалась с Лиз Тилберис! Это я ей была нужна! На месте Фоньи должна была быть — я! Я тяжело дышу.

— Ты не прав! Не прав, и все тут! Я стремлюсь к цели! Стремлюсь!

— Что ж… — скептически пожимая плечами, Байрон поправляет свой тюрбан, — тогда докажи.

— Докажу!

— Работай хорошо.

— Буду!

— Я имею в виду лучше, чем раньше. — Байрон меряет меня серьезным взглядом. — Эмили, я знаю, тебе нравится университет, но если ты хочешь остаться в «Шик», тебе придется уяснить следующее. Ты должна будешь уделять мне больше времени, гораздо больше. Поняла?

— Поняла.

— Я серьезно. Ты должна полностью отдаться моделингу. На сто процентов. И никаких оправданий.

Я киваю и кладу руку на сердце.

— Ты даже не будешь знать, что я студентка!

В течение следующих недель Байрон назначает мне массу собеседований — иногда на все почти невозможно успеть. Я все сношу безропотно, потому что очень хочу работать. Злость с того дня в агентстве не уменьшается, а растет. Ее подпитывает каждый номер «Вог», каждая фраза «проснулась знаменитой» и каждая ноябрьская обложка с Фоньей. А их много. На обложке «Мадемуазель» Фонья блистает в красном платье от Анны Кляйн со стразами, в британском «Мэри Клер» она в обтягивающем серебристом платье «Мизрахи» и в маленьком шиньоне; в итальянском «Леи» она — пухлогубая секс-бомба в декольтированном «Версаче». Мы с ней действительно похожи, хотя, если честно, глаза у нее немного косят, а когда она поднимает брови, их словно дергает за ниточку невидимый кукловод. А так, пожалуй, ничего. И она не стоит на месте, а движется: к славе. К богатству. Она скоро будет звездой.

Но ведь им нужна была я!

Что ж, я дала маху. Но больше это не повторится. На сей раз я действительно чего-то добьюсь, а когда добьюсь, как следует окопаюсь. Больше никаких глупых ошибок! Никаких шагов назад! Только вверх, вверх, вверх — прямо к звездам.

Работа моделью становится для меня самым главным приоритетом. Я не забываю об этом ни в День Благодарения, ни во время сессии, ни на Рождество. Ни на Новый год.

Новый год… Когда бьет двенадцать и под звон бокалов с шампанским все дают себе обещания, мое звучит очень просто: 1990-й будет моим годом, чего бы это мне ни стоило.

Глава 23

ЗАРЯ НОВОГО ДНЯ

— Очуметь! Я уже думала, придется пустить на твое место эту дурочку!

Я сажусь рядом с Пикси, тяжело дыша. Я ходила на собеседования. Пришлось брать такси, ехать на метро и еще тысячу ярдов быстро бежать — но я успела.

— Итак, начнем! — Венда, наш преподаватель, дважды хлопает в ладоши и осматривает аудиторию. — Добро пожаловать снова на семинар «ООО». Как указано в программе, сегодняшняя дискуссия — продолжение темы прошлой недели: исследование женской наготы в викторианской живописи.

Т. е. еще один анализ бездарных картин, — пишет Пикси на полях моей тетради.

Ты хотя бы видишь, что они бездарные! — отвечаю я. Я немного отстала от программы.

Предмет «Оскорбление, осмеяние, отравление: образы женской дискриминации» сначала показался нам неплохим выбором: семинары только раз в неделю, материал спорный, список для чтения минимальный — идеальный дополнительный предмет. К сожалению, через некоторое время, когда мы уже не могли безнаказанно убрать его из расписания, этот курс явил свои истинные цвета. Мы с Пикси — еще по-доброму — прозвали его «Обалдение, одурение, опупение».

Венда приглушает свет.

— Давайте посмотрим слайды. Некоторые вам знакомы по Дийкстре.

Ди… чего?

Автор нашего учебника!

Ну, хорошо, сильно отстала.

Проектор плюется и моргает, а потом выдает первую картинку: очень бледная и очень обнаженная дама полулежит на цветочном лугу в окружении белых голубей.

— «Женщины: смотрите, как они дремлют» — мрачным речитативом выводит Венда.

Сегодня она тоже словно только встала с постели — в жакете-кимоно с колоколообразными рукавами, в черных атласных туфлях, напоминающих тапочки. Глаза у нее еще более запавшие, чем обычно, а крупное, пухлое, как подушка, тело прячется под пузырящейся тканью. Единственное во внешности Венды, что не вызывает ощущения сонливости — ее волосы. Кучерявые лохмы, которые с трудом скрепляет грязная резинка. Короче говоря, от волос до пяток эта женщина — один большой плакат под названием «Так одеваться нельзя».

Мы переходим к слайду номер два: женщина, повалившаяся на постель. В нескольких дюймах от ее растопыренных пальцев ручной веер; простыня искусно драпирует все, что ниже пояса.

— Возможно, эти образы покажутся вам успокаивающими, даже мирными, — продолжает Венда. — Но я усматриваю нечто другое — соображения?

Веер вибрирует?

Я фыркаю и скрываю смех жалким приступом кашля. Краем глаза я замечаю мелькание какой-то яркой кляксы. О, нет…

«ООО» преподают в Барнарде, женском колледже, связанном с Колумбийским. В группе три студента из Колумбийского университета, и к двум из них Венда относится с подозрением («Почему вы выбрали совместное обучение?» — спросила она меня и Пикси фальшиво нейтральным тоном, каким обычно осведомляются: «Почему вы состоите в Национальной стрелковой ассоциации?»). Третий — единственный представитель мужского пола на семинаре, Патрик, пользуется ее неизменным одобрением (а как же ему не быть любимчиком преподавателя феминистского предмета! Ведь он мужчина). Этот тощий тип сегодня щеголяет в шикарных красных подтяжках, красных высоких кроссовках и шляпе «пирожком».

Лицо Венды озаряется улыбкой.

— Патрик?

— Я вижу пассивных жертв, — поет Патрик.

— Отлично! Их изображают…

Венда взмахивает рукой, за которой Патрик следит голодными глазами, как собака за костью. Пока ее рукав не застревает в слайд-проекторе.

— Белые мужчины-художники? — догадывается он.

— Совершенно верно! Я полагаю, Патрик, ты намекаешь, что эти женщины не просто «спят». — Венда наконец высвобождает руку, чтобы изобразить в воздухе кавычки. — Их апатия настолько преувеличена, настолько явно выражена, что становится…

Притворной.

Высокохудожественной.

— Вампирической? — предполагает Патрик.

Безопасное решение: «вампирический», «садистский», «женоненавистнический» и «аутоэротический» — хиты этого курса, особенно в комбинации с Ледой, Офелией, Медузой, Цирцеей или Саломеей.

— Верно, Патрик! Отлично!

По экрану проплывают все новые изображения спящих красавиц, и я сама начинаю засыпать под их гипнозом, особенно после бешеного рывка сюда. Пикси же нетерпеливо барабанит маркером по тетради. Помимо наших общих претензий к «ООО», у моей подруги есть и свои: качество произведений искусства, которые нам показывают.

«Низкопробно! — возмущалась она на прошлой неделе. — Как если бы через сто лет кто-то взялся изучать фарфоровые статуэтки массового производства».

Наконец Пикси не выдерживает.

— Венда!

— Да, Серена?

— Хотя предметы искусства, которые вы демонстрируете, м-м, представляют интерес, я хотела бы подчеркнуть, что в этот период времени было создано много изображений активных, энергичных, не лежащих женщин, причем большая их часть — кисти более известных художников.

— Например?

— Ну, очевидный пример — Дега. Его серия картин про балет.

Рукава кимоно скрещиваются.

— Дега? Дега, который писал, как женщины раздеваются? — Венда усмехается. — Боюсь, вам придется поискать пример получше, Серена. Дега был вуайеристом. — Она становится за проектор. — Итак, как нам верно подсказал Патрик, пассивность этих женских фигур свидетельствует о скрытой виктимизации…

— Но разве нельзя сказать, что все художники — вуайеристы?

Я прячу улыбку: молодчина, Пикси-Палочка! У Венды на лице возникает выражение человека, не ожидавшего, что у лестницы еще одна ступенька.

— Некоторые — больше других, Серена. В конце концов, Дега писал раздевающихся женщин с точки зрения человека, который прячется в шкафу — и это не фигура речи. Он был страстным вуайеристом. А теперь перейдем к…

Она тянется рукой к кнопке.

— Но натурщицы, очевидно, знали, что он там! — настаивает Пикси. — Разве это не сводит так называемый вуайеризм к обычному художественному трюку?

— Нет, если от тебя как от зрителя ожидают вуайеристического восприятия, — вступает девушка из второго ряда.

— А разве восприятие — не реальность? — спрашивает кто-то.

— Нет! Восприятие — это восприятие. Оно становится реальностью только при сознательном выборе, — говорит третья.

— Ты хочешь сказать, что реальность — это сознательный выбор?

Возникает дискуссия, похожая на гипнотическое колесо, которое крутится и крутится, никуда не приводя, — другими словами, наш любимый вид дискуссий.

— Довольно, студенты! Внимание! — взвизгивает Венда и в конце концов добивается молчания, как обычно, хлопая в ладоши. — Я думаю, все понимают суть этого разговора, так что позвольте мне представить новую грань. Если точнее, давайте сравним и противопоставим изображение женщин в конце девятнадцатого века с их репрезентацией в конце текущего столетия. То бишь в нашем сегодняшнем мире.

Порывшись в поцарапанном нейлоновом портфеле, Венда показывает нам стопку вырезок из журналов.

Черт!

— Да, студенты, ведь, несмотря на несколько мировых войн…

Около двух.

Серена поднимает голову и видит вырезки:

— Черт!

— …и бесчисленные женские движения, я бы сказала, что изменения ничтожны. Женщины все еще изображаются пассивными существами — жертвами, если хотите, — и я думаю, вы скоро согласитесь со мной, — чья главная цель — искушать мужчину-зрителя и доставлять ему удовольствие.

Венда смотрит в мою сторону. Патрик окидывает меня презрительным взглядом — может, мне показалось? Я нагибаюсь и быстро протираю щеки, затонированные для собеседований, надеясь, что никто не заметит. Теперь они, конечно, красные. В этой стопке есть мои фото? Только бы их не было!

Первая вырезка — фотография мужчины, который кладет девушке в рот виноградины. Не знаю, что за парень, но девушка работает в «Шик».

— Соображения? — спрашивает Венда.

Патрик поднимает руку. Он любит задирать руку высоко и трясти ею — как в начальной школе. Я успеваю заговорить первой:

— Венда, то, что женщина в горизонтальном положении, необязательно означает ее пассивность.

— Возможно, — говорит Венда. Она удивлена: обычно на ее занятиях я открываю рот разве только чтобы зевнуть. — Но эта модель не просто в горизонтальном положении, ее кормят виноградом — мысли? Патрик?

— Очевидная отсылка к вакханалиям, — говорит Патрик. — Бог мужского пола Дионис опаивает женщину, чтобы дико ею овладеть.

Дико овладеть? Что за бред…

— С тем же успехом можно заявить, что это римская богиня, которой прислуживает один из ее слуг, — парирую я.

— Я вижу вакханалии, — настаивает Патрик.

— Ливия, жена Цезаря, — отвечаю я.

— Которая была убийцей! — шипит Патрик.

— Что делает ее странной жертвой! — огрызаюсь я.

— Довольно, студенты! — кричит Венда, но безрезультатно.

Она снова выпустила поводья, однако на сей раз галопом помчалась я. Я раздражена. Я не хочу уступать тому, кто одевается как клоун, хотя дело не только в этом. Я защищаю свою профессию перед судом равных.

— Это развлечение, а не образование, — говорю я. — Фантазия, а не реальность. Читатели сами видят разницу. Иногда «Мадемуазель» — это просто «Мадемуазель».

— А иногда нет!

Девушка с французской косой и в байке с пятнами поджимает губы, состроив классическую мину всезнайки.

— Исследования показали, что журнальные образы влияют на самооценку юных девушек. Возьмите исторические тенденции: модели и актрисы становятся все худее. Например… — она делает паузу, прежде чем нанести удар милосердия, — Мэрилин Монро была двенадцатого размера.

О нет, только не это. Опять…

— Да, — говорю я, — но ты знаешь, каким маленьким раньше был двенадцатый размер? Эквивалент сегодняшнего восьмого[82] — или даже меньше. Размеры раздулись вместе с американцами!

Патрик делает выпад:

— Эмили, ты хочешь сказать, что в нашей стране анорексия — не серьезная проблема?

— Нет, серьезная. Но по статистике она не так серьезна, как ожирение, хотя в этой стопке я не вижу фотографий гамбургеров и молочных коктейлей.

Осторожно! — пишет Пикси.

Венда натягивает поводья:

— Эмили, я думаю, эти две проблемы вряд ли сравнимы. В конце концов, ни одна девочка не мечтает стать бургером.

— Вы правы, Венда, — кивает Французская Коса. — Девочки листают журналы в поисках идеального образа, а там — недокормленные существа. — Она широко раскрывает глаза и, возможно, даже пускает слезу. — Это совершенно деморализует!

— Да неужели! — Пикси перестает осторожничать и высоко поднимает руку. — Я не согласна с этим. Можно ворчать и жаловаться, но я не думаю, что в глубине души люди действительно хотят, чтобы модели выглядели как все. Им нужны модели особенных, вдохновляющих…

— Точно! Мы все лицемерим, например…

Выпаливая это, я тут же жму на тормоза. Как объяснить им про «Куинс»? Это такая крупная компания по продаже дешевой одежды больших размеров по каталогам. Так сложилось, что я сейчас снимаюсь и для них («только пока у тебя не возникнет больше клиентов», подчеркнул Байрон). «Почему не использовать модели больших размеров?» — спросила я однажды художественного директора, когда очередной наряд фактически реконструировали у меня на спине. «Мы пробовали, — ответил он. — И продажи резко упали». Как это объяснить? История интересная и подтверждает точку зрения Пикси, значит, ее стоит рассказать.

— Например…

Но тогда все будут знать, что я работаю в «Куинс». Эмили Вудс — модель большого размера. Ни за что!

— Я просто считаю, что люди — лицемеры, вот и все.

Французская Коса ухмыляется. Патрик зацепляет большими пальцами свои подтяжки.

— Неуже-ели? — ехидничает он.

Я уже готова к следующему раунду, но Венда указывает на девушку на заднем ряду, которая тоже редко высказывается.

— Доун!

Доун опускает руку и смотрит на меня.

— Должна сказать, твои комментарии о лицемерии интересны и даже ироничны, — медленно произносит она. — Ведь то, что ты работаешь моделью и посещаешь этот семинар — тоже лицемерие.

Патрик хихикает. Пикси ударяет кулаками о стол.

— Это удар ниже пояса! — кричит она. — НИЖЕ ПОЯСА!

Венда делает мне гримасу, которой не удалось сойти за улыбку.

— Верно. На этом семинаре мы рады всем, Доун, — неубедительно говорит она. Потом дважды хлопает. — К сожалению, наше время сегодня истекло. Помните, на следующей неделе нас ждет новый материал из Дийкстры. А затем мы отправимся в «Метрополитен», чтобы увидеть часть этих картин во плоти, так сказать. Приятных выходных!

— Это жестоко! — пищит Пикси в коридоре. — Плюнь на нее! Нет, давай ее поколотим! Давай, я хожу на занятия по самозащите, а ты высокая. Мы ее сделаем!

— Ну ее на фиг, — отвечаю я. И не шучу. На фиг Доун. На фиг Венду. На фиг всех. Меня считают продавшейся моделью? Прекрасно. Именно продаваться я и собираюсь.

После этого семинара я еще больше отдаюсь работе. Я соглашаюсь на любые заказы, какие удается получить. Надеваю шелковые коктейльные платья и «двойки» для «Лорд и Тэйлор», «Мейсиз» и «Брукс бразерс» и приношу домой по полторы тысячи долларов в день. На меня делают предварительные заказы «Л'Ореаль» и «Мадемуазель». Я снимаюсь в рекламе колготок «Кристиан Диор» и «Спешиал К». Меня выбирают на двухстраничный сюжет для «Аллюр». Сюжет называется «Увеличьте свои капиталы». Как раз про меня.

Не я одна так категорична в своем мнении.

— Теперь «Шик» — самое красивое агентство!

Со всеми заказами и многочисленными поездками мне не хватало времени зайти в агентство. А там есть на что посмотреть.

— Выглядит здоровски, — говорю я Байрону.

— Еще бы!

В приемной мужчина в комбинезоне выбивает на стене букву «Н». Байрон стучит по белым обоям.

— За стеной мой новый личный офис с видом на Восемнадцатую и со стеклом с видом на агентство, чтобы я мог следить за всеми вами. Рядом будет офис для нашего нового бухгалтера…

— Значит, мои чеки больше не будут возвращать? — вставляю я (а именно так происходило в последнее время).

Байрон шумно выдыхает.

— Эмили, дорогая, я тебе уже сказал, это временное отклонение! И вообще, вернемся к декору. У меня только что возникло сильнейшее стремление к черно-белому и чистоте, чистоте, чистоте! Как в гавайском поместье Джеффри Бина. Ты там бывала?

— Конечно, по дороге из страны Оз, после краткого турне по Таре.

Байрон закатывает глаза к свежеустановленному освещению.

— Ну что ж, тогда вообрази себе: пузырящиеся белые занавески, коврики «под зебру» — настоящий мех или искусственный, я еще не решил. Черные с хромом диван и стулья остаются — пока. Мне еще не привезли стулья Kouros — черный лак, на сиденьях черно-белый зигзаг. А вон в том углу будет стеклянный столик, и еще премиленький диванчик. В коридоре — серия черно-белых фотографий. Натюрморты, я думаю, или пейзажи. Не модели. И везде орхидеи, белые орхидеи, и какие-нибудь огромные напольные подушки с зигзагами набросаны там, там и там. Что думаешь? Дизайн на все времена, верно? А черное с белым — невероятно популярная тема в весенних коллекциях!

— Звучит прекрасно! — говорю я, и мои глаза зигзагом двигаются за его пальцем. — Серьезные перемены, особенно учитывая, что ты все поменял когда?.. Два года назад?

— Скорее год, но пришли девяностые, Эмили — новая эра! Новая эра, новый образ!

Говоря это, Байрон обводит рукой стол заказов, предположительно имея в виду не только Джастину, которая расцвечивает новое десятилетие волосами цвета маркера, или Джона, который стал носить клетку кричащих тонов, но модников и модниц во всем мире.

— Настала эпоха «Вог», а не «Эль», — продолжает Байрон. — И новых лиц. Девушки вроде Татьяны, Клаудии и Синди уходят со сцены…

Постойте-ка…

— Синди Кроуфорд только что была на обложке журнала «Нью-Йорк», ей посвятили целую статью. И назвали «моделью девяностых».

Байрон качает головой.

— Насколько я помню, имелось в виду, что она одна из моделей девяностых, а не единственная. Это большая разница. В любом случае, журнал «Нью-Йорк» ошибся на десятилетие. Синди Кроуфорд — модель восьмидесятых. Конечно, она еще заработает целое состояние на рекламе, но «Вог» от нее очень скоро откажется. Нет, пик карьеры Синди позади. Сегодня все связано с «троицей». «Троица» правит модой. «Троица» — это все.

Угу, мода обрела религию.

— Сейчас ты скажешь мне, что Бог — это новый черный.

Байрон игриво шлепает меня по руке.

— Не говори глупостей, милочка! Все знают, что новый черный — это белый. И вообще, ты ведь знаешь, что я говорю о Кристи, Линде и Наоми! — кричит Байрон. — Они вездесущи! Но их царствование тоже закончится. Вопрос в том, кто их заменит?

Я бы, конечно, не возражала, и я уже собираюсь сообщить ему об этом желании, как вдруг Байрон прижимает ладонь к моим глазам.

— Э-эй!.. Ты что?

Другой рукой Байрон подталкивает меня вперед.

— Это сюрприз.

Когда он убирает руку, я оказываюсь перед стеной трофеев. Сначала я злюсь: смотреть на целую коллекцию изображений Фоньи — этой флоридской звезды-перестарка — выше моих сил. Я скриплю зубами и… и наконец замечаю ту самую фотографию. Верхний правый угол, январская обложка «Харперс & Куин». Я на ней.

— Пам-пам-м-м! — Байрон стучит по рамке. — Ты только глянь на себя!

Я смотрю. Смотрю на волосы, выражение лица. Смотрю… и все внутри меня застывает.

— Нравится? — спрашивает Байрон.

— Просто невероятно…

На обложке мои губы — коричневато-лиловые, а не ягодные — полураскрыты и изогнуты; я почти не улыбаюсь, видно только нижнюю половину верхних зубов, которые белее и квадратнее обычного. На коже, теплой, медовой, нет ни одной поры. Родинка на правой щеке исчезла. Меня ретушировали до совершенства. И все-таки заметны в первую очередь глаза, глаза — это главное. Они страстные, открытые, живые. Теплые глаза — совсем как учил меня Кип.

Я сглатываю, отворачиваюсь и смотрю снова. Позируя для этого снимка, я сидела с ногами перпендикулярно объективу, двигаясь перед каждым щелчком, чтобы выражение лица оставалось свежим, не застывшим. Я знала, что у меня получается, как вдруг — взрыв! — вентилятор подбросил мои волосы, а глаза попали прямо в центр апертуры. И вот результат: не Эмили, но женщина, женщина, которая, если позвать ее по имени, поворачивает лицо навстречу ветру, точно зная, кого она увидит. Женщина, Которая Влюблена.

«Я люблю тебя, — сказал мне Кип, — я люблю тебя».

Я щиплю себя за переносицу.

— Съемки делались для декабрьского номера, — быстро выговариваю я. — Я думала, мою фотографию не взяли.

— Иногда, когда делают сразу несколько вариантов, один могут использовать в следующем месяце, — говорит Байрон. — Тебе повезло. Вот, смотри. Мы уже приклеили его на твою композитку.

Байрон отходит к стене и возвращается. Я смотрю на композитку. Буквы заголовка частично срезаны, чтобы хватило места на мое имя. На волосах у меня написано: Эмили Вудс.

«Я люблю тебя».

Я закрываю глаза.

— Новая эра, новые возможности, новое лицо, — шепчет Байрон. — Твое.

Как бы там ни было… Обложка. У меня есть обложка. Я открываю глаза и улыбаюсь. Байрон обнимает меня и начинает кружить. Мы кружимся по опустевшему офису, и я смеюсь от радости.

Благодаря обложке меня заваливают заказами. Майами, Санта-Фе, Санта-Барбара, Сент-Джон, Багамы, снова Майами. С трехдневных съемок я возвращаюсь с шестью тысячами ста двадцатью долларами в кармане (тысяча восемьсот в день — это мои свежие расценки — умножить на три, плюс еще тысяча восемьсот за «время, потраченное на дорогу», минус пятнадцать процентов агентству). Шесть тысяч за три дня — а ведь просто для каталога.

— Тебя никогда не бывает дома, — жалуются подружки, когда я выставляю рядком мини-шампуни и кондиционеры из гостиниц: «Фор сизонс» (классные матрасы), «Билтмор» (отличный бассейн) и «Пинк сэндс» (суперские пляжи) на нашей полке из нержавейки. Они правы. Я пропускаю хоккейные матчи и пивные вечеринки, учебные вечера и выходные… безделья. Ну и что? В аэропорту я могу подойти к киоску, вытащить любой журнал и найти себя: в рекламе, в модных разделах. Теперь я одна из активно работающих моделей, «восходящая звезда», если верить Байрону.

Восходящая звезда…

В середине апреля преподаватель астрономии (мой обязательный естественно-научный предмет) усаживает меня рядом и сообщает, что я нахожусь «в наносекунде» от незачета. Когда я рассказываю об этом Мохини, своему неофициальному преподавателю астрономии, она не выражает никакого сочувствия.

— Все потому, что ты ведешь себя по-идиотски, — говорит она. — Мы все так думаем.

Такие заявления немного подрезают мне крылья. Я начинаю ездить чуть реже, лишь настолько, чтобы сдать зачет. После сессии еду домой, но ненадолго, не принимая никаких возражений. Я не собираюсь терять время, а особенно в таком забытом богом месте. Это даже не «другое» побережье. Над ним всего лишь пролетают по дороге на «другое» побережье. Вскоре я снова несусь в такси через мост Триборо. Я опускаю окно и глубоко вдыхаю воздух Нью-Йорка.

1990-й… Это будет мой год, мой сезон, мой город. Поскорей бы!

Глава 24

ДОСТАТЬ ДО ЛУНЫ

Двери лифта на Западной Восемнадцатой расходятся, и передо мной возникает огромная очередь девушек. Они стоят по всему коридору, до дальней лестницы. Девушки в одиночестве. Девушки с матерями, парнями, близнецами. Девушки маленькие и высокие, молодые и совсем девочки — и каждая внимательно меня осматривает. А я еще и прохожу мимо них без очереди.

— Ты гораздо красивее, — слышу я голос какой-то матроны, открывая новую стеклянную дверь «Шик». — И ты блондинка!

— Здравствуйте, это «Шик», пожалуйста, подождите!.. Привет-Эмили-Байрон-хочет-тебя-видеть-иди-сразу-к-нему… Чем могу вам помочь?

Алистер, наш новый секретарь приемной, недавно закончил Парсонский колледж дизайна, носит платиновый «помпадур» и питает слабость к жилеткам. Махнув ему в знак приветствия, я прохожу мимо сегодняшней модели (черная, блестящая, с фальшивым кармашком для часов и разными пуговицами) в основной офис.

Пока что тысяча девятьсот девяностый оказался для агентства «Шик» успешным. Предсказание Луи начало сбываться. «Шик» превратилось в самое модное и крутое агентство Нью-Йорка. Это можно было легко проследить по реакции коллег: сначала: «В каком-каком ты агентстве?», — потом: «Ах, да, «Шик» — и, наконец: «Правда? Тебе нравится? А Байрон как? А агенты? Я вот думаю к ним перейти». И многие уже перешли. По моим подсчетам, в «Шик» уже шестьдесят моделей. Шестьдесят! Я просматриваю стену композиток, чтобы найти свою: Далия, Далила, Эмма Дж., Эмма Т., Эстелла, Эстель…

Далия… Далила… Эмма Дж…

Далилия… Эмма Дж…

— А-ли-стер!

Алистер не спрашивает «Что?». Он просто вскакивает и скользит в мою сторону. Достойный фигуриста маневр, комкающий «зебровый» ковер. Я отпрыгиваю.

— Я не вижу своих композиток! Где они?

— Расслабься, котенок, они… — Алистер замедляет скольжение перед ящиком, о существовании которого я раньше и не подозревала, — здесь. Вот! — Он вручает мне пачку композиток…

…которые я немедленно прижимаю к груди. В агентство за ними заходят клиенты, агенты рассылают их по почте… Если тебя нет на стене композиток, откуда возьмутся заказы. Спасибо, мы это уже проходили!

— Алистер! — взрываюсь я. — Что мои композитки делали в этом ящике?

Алистер поправляет свой «помпадур», возможно, потому, что я только что забрызгала его слюной.

— Спокойно, котенок, не расстраивайся! Ты последние недели не работала, а у нас не хватало места, вот мы и…

— Мои композитки были в ящике! В долбаном ящике!

Стол Байрона стоит перед окном, что создает красивое заднее освещение, особенно сейчас, когда Байрон нарядился в хлопок цвета хаки и сильно загорел. Его наманикюренные руки плавают в пространстве между нами.

— Эмили, Алистер сказал мне, это только до твоего возвращения, — успокаивал он. — Просто мне не хотелось еще одной накладки, как с «Сакс».

А, вот оно что! Понятно. Байрон так привык к тому, что я соглашаюсь на каждую поездку, что привык давать всем моим постоянным клиентам первую очередь, а значит, они могли высылать подтверждение, когда захотят. Но после разговора об астрономии я решила, что звезды против моей поездки с «Сакс» в Новый Орлеан и заставила Байрона ее отменить. Клиенты были не в восторге. Такое было всего раз, и все-таки…

— Верно, — бормочу я, смягчаясь. — Это было нехорошо.

— Ничего, — говорит Байрон. — Главное, что ты вернулась. Я скажу Алистеру поставить тебя в середину.

— С мигающими огонечками.

Байрон улыбается — не настоящей улыбкой, а опрокинутой набок запятой.

— Ладно, слушай. Я внес кое-какие изменения.

— Я заметила. Открытые кастинги? Я думала, ты никогда на такое не пойдешь.

Его глаза расширяются.

— Почему нет? Это модно и эффективно! Я нахожу шикарных девушек.

Я с сомнением меряю очередь взглядом.

— Не там, — Байрон пренебрежительно кивает туда, откуда выходит заплаканная девица в сопровождении заплаканной матери и незнакомого мне сотрудника «Шик». — Там, где их действительно можно найти. — Его рука обводит горизонты. — «Элит», «Форд» — к нам приходят замечательные девушки. Вот как раз сегодня утром Светлана перешла к нам из «Элит», и я на волосок от того, чтобы увести Клаудию.

— Клаудию Шиффер?!

— Да, Клаудию Шиффер. Клаудиа… — Байрон вздыхает. Я моргаю: он что, сменил ориентацию? — Я, конечно, беру не всякую, — продолжает он. — Только самых лучших. Сливки.

В прошлом году, пройдя через все сердечные муки, связанные с заключением договора с агентством, я узнала, что контракты моделей имеют мало значения. Ни одно агентство не станет вынуждать девушку соблюдать условия, напечатанные мелким шрифтом, если она захочет уйти (ну, может, за исключением Клаудии), потому что ни одно агентство не захочет само выполнять такие условия. Поэтому девушки легко меняют агентства.

— Байрон, у тебя и так много девушек! — замечаю я. — Сколько еще тебе надо?

— О, немного: семьдесят, почти восемьдесят. Мы сейчас расширились, стало больше места…

— Если не считать доски композиток.

Он натянуто смеется.

— Ну да, точно, но мы это дело поправим. К тому же я только что нанял двух новых агентов: Стефана и Лайса. Это возвращает меня к теме перемен…

Байрон встает и выходит из-за стола. На нем высокие жесткие сапоги, которые громко скрипят, словно протестуют против его привычки ходить по офису.

— Да, да, я занялся верховой ездой, — говорит он в ответ на мой взгляд. — Это так бодрит! И очень полезно для бедер и ягодиц — они стали твердые как камень! Эмили, я отдал тебя Джастине.

До меня доходит где-то через минуту.

— Стой… как агенту?

— Да.

— Но почему? Разве ты сам больше не работаешь с заказами?

— Отчего же? С некоторыми. — Подходя к стеклянной стене, он достает из стойки для зонтиков кнут. — Но у меня больше нет времени, не с этим… — Кончик кнута скользит по гладкой поверхности стекла, обводя царящую там суету: очередная девушка в печали уходит из агентства. — У меня есть время только на нескольких, самых лучших девушек. Особенных.

Я не верю своим ушам.

— Байрон, в этом году я заработала по грубым подсчетам семьдесят тысяч долларов, а еще только май и я учусь — разве это не делает меня особенной?

Очевидно, нет.

— Начало неплохое.

Я снова смотрю на Байрона против света. Приходится прикрыть глаза ладонью, чтобы видеть его лицо.

— Но не достаточное для чего — чтобы войти в лучшую пятерку? В лучшую десятку?

Мой агент молчит. Я продолжаю:

— Значит, семидесяти тысяч за пять месяцев не хватает, а чего хватает? Восьмидесяти? Девяноста? Сотни?

Байрон проводит пальцами по лбу.

— Эмили, послушай, речь не только о деньгах, — говорит он. — О карьере. Я теперь представляю определенный тип девушек. Девушек, которые делают много редакционного материала, участвуют во многих серьезных кампаниях… Версаче… Айсберг… Вакко… Гесс…

— Как Фонья, — горько произношу я.

Фонья — новая девушка «Гесс»? Я видела фотографии на прошлой неделе. Она стоит в яблоневой роще среди художественно разбросанных лестниц и бочек, разнаряженная, в шнуровке и оборочках. Кто-то на ее месте вызвал бы гомерический хохот. Но Фонья не была смешной. Она выглядела гламурно, мрачно и роскошно, как кинозвезда пятидесятых.

— Да, как Фонья, — Байрон боком присаживается за стол. — Девушек такого калибра, — говорит он. — Девушек из редакционного материала. Девушек с обложки.

— Но у меня есть обложка — и я снималась для «Аллюр»! — напоминаю я.

Статья «Увеличьте свои доходы» должна выйти со дня на день.

— Да, у тебя одна обложка с прошлого года, и ты снялась на двух страницах для «Аллюр», но в основном ты работаешь для каталогов — это хорошо, — поспешно добавляет Байрон. — Особенно если это «Нейманс», «Сакс» и «Бергорфс». Большинство моих девушек готовы на все, чтобы поработать хоть с одним из них, а ты выполняешь заказы для всех трех. Ты классическая красавица, верная ставка.

Я снова прикрываю глаза ладонью.

— Но…

— Но я принял решение. Послушай, Эмили, мне было приятно тебя представлять, и я тебя не бросаю, но больше я не могу этого делать. Я передаю тебя Джастине.

Когда Байрон подается вперед, я наконец могу увидеть выражение его лица. Оно грустное. Байрон берет меня за руку:

— Эмили, мне очень жаль.

Я пришла в «Шик», готовая свернуть горы, а теперь, кажется, падаю. Прямо в пропасть. У меня сжимается горло.

— Джастина странная, — бормочу я.

— Джастина — лучшее, что у меня есть.

По моему лицу катится слезинка. Потом вторая.

— Ах! — Байрон выходит из-за стола и встает передо мной на колени. — Послушай, Эм, может, если ты начнешь работать лучше…

Лучше? Я хватаю его за руки.

— Насколько лучше?

— Если этим летом ты снимешься на трех — нет, на двух… на двух обложках, я снова буду тебя представлять, — говорит Байрон. И улыбается: — Идет?

— Ура!

— На обложках наших заказчиков, — уточняет он. — Другими словами, не в журналах для вегетарианцев, кошководов и тому подобное.

Я обнимаю Байрона. Отпустив меня, он поднимается и снимает с вешалки черную бархатную кепку для верховой езды.

— Сейчас мне пора, а тебе, Эмили, милочка, надо пойти поговорить с Джастиной. — Он поправляет ремешок под подбородком. — Потому что у этой женщины есть шикарные идеи о том, как подстегнуть твою карьеру.

Вы наверняка уже подумали, что изменчивый Цвет волос Джастины — в настоящий момент синий, как шерсть Зелибобы — признак веселой и неординарной личности, которая бегает по Сентрал-парку под проливным дождем, любит «чупа-чупс» и иногда срывается в поездки автостопом.

Но вы ошибаетесь. Эта личность — другая синеволосая девушка. Или другая Джастина. Наша Джастина вечно усталая, ужасно усталая. Как будто яркая шевелюра высасывает из нее все силы и превращает в вялую меланхоличную куклу с кислой миной и апатичностью ослика Иа.

— Ладно… — Она заканчивает просматривать мое портфолио, вздыхает и медленно возвращается к первой странице. — Это твой лучший снимок. Его можешь оставить.

Обычно первая страница модельного портфолио — обложка, если она есть, или же самый лучший снимок крупным планом. Байрон решил разместить мою обложку в середине книги «в качестве приятного сюрприза для зрителя». А значит, впереди оказывается мой лучший снимок крупным планом: «укротительница львов» от Ужасного Шотландца. Всем этот снимок очень нравится, кроме меня.

— Но от остальных надо избавиться.

Стоп — что?

— От остальных? Что ты имеешь в виду? Не от всех же?

Похоже, от всех.

— Ну, можешь оставить одну-две из лондонской серии, — говорит Джастина, чуть поразмыслив. — Но от остальных надо отказаться — по крайней мере, от всего редакционного материала.

— Почему?!

Еще один усталый вздох, на сей раз с легким оттенком нетерпения.

— Потому что почти все эти снимки с восемьдесят девятого года. Сейчас девяностый — июнь девяностого. Они устарели. Редакционный материал устаревает за три месяца или даже меньше. Эти давно устарели. Тебе придется делать пробные фотосессии.

Не может быть! Пробы? Я всеми руками за новые снимки. Но пробы?!

— Байрон сказал, что мне уже не надо проб! — говорю я, и с каждой миллисекундой мое волнение растет. — Он сказал, что пробы — пустая трата времени! Он говорил это еще в прошлом году!

— Вот именно: в прошлом году. Все меняется. Сейчас тобой занимаюсь я. И еще пятью девушками, которых он только что на меня сбросил. А еще этими двоими… — Джастина вяло махает пальцами в сторону Лайса (бедняга никак не может решить, каким цветным карандашом разрисовать таблицу) и Стефана (который сам вот-вот расплачется, вручая коробку с салфетками бой-френду какой-то девушки). — А я считаю, тебе следует сделать пробы, — заканчивает она.

Господи!

— Я понимаю, что ты занята, Джастина, но если ты мне закажешь редакционный материал, у меня будут новые вырезки, и мы обе будем довольны.

Вздох.

— Я бы заказала. Но не могу. Не с этим портфолио.

Мы в патовой ситуации. Я грызу кутикулу и верчу головой. Байрон еще не ушел. Он, не снимая шапки, наклонился над своим столом и что-то диктует старательному Алистеру.

— Послушай, Эмили, я не дура. Я знаю, ты хочешь, чтобы Байрон снова стал твоим агентом, и я сама с удовольствием бы от тебя избавилась. Так, может, давай перестанем ходить вокруг да около, ты будешь делать, что я скажу, и я сделаю тебя звездой. Договорились?

Я резко поворачиваюсь к ней. Смотрю в большие, ожидающие ответа карие глаза и впервые за несколько минут улыбаюсь.

— Договорились.

В течение нескольких следующих недель Джастина организует серию проб. Я стараюсь делать, что она говорит. Стараюсь.

— Джастина слушает.

— Я в бикини, — говорю я.

— Ага… и?

— Оно из бумаги.

— И что?

— Два кружка и треугольник.

Молчание.

— Тебе это не кажется странным?

— Может, это мило.

— Может, и мило. На четырехлетней девочке. На девятнадцатилетней, может, и странно, — сообщаю я. — Даже точно странно.

— А я думаю, мило. — Она еще пытается защищаться.

— Но не сексуально. Ты не сказала «сексуально».

Вздох.

— Эмили, ты хочешь сказать, что я должна тебя оттуда вытащить?

— Будь добра.

— Джастина слушает.

— Я в костюме шоу-герл.

Вздох.

— С перьями и остальными причиндалами.

— Хорошо. Это хорошо. У тебя будет новый образ.

— Я не ищу работу в Вегасе, — говорю я.

— А кто говорит о Лас-Вегасе?

— Я, — отвечаю я. — Только что сказала.

Выдох.

— Эмили, перестань воспринимать все в штыки.

— Я не воспринимаю все в штыки. Не воспринимаю. Просто…

— Что? Просто что?

— Ну… у меня все ноги облиты мочой.

— Мочой? Ноги? Кто об… ой… е… ги?

— Что? — кричу я. — Не слышно!

— Что ты сказала? — кричит она в ответ. — Эмили!.. Эмили? Ты где?

— Я на Вестсайдском шоссе!

— Ты на Вестсайдском шоссе?.. В костюме шоу-герл?

— Угу.

— Кто облил тебя мочой? Ладно, неважно. Вытащить тебя оттуда?

— Будь так добра!

— Джастина слушает.

— ГОЛОЙ?

— Эмили…

— ГОЛОЙ?

— Эмили…

— Ты даже меня не спросила!

— Это не проба, Эмили. Я повторяю: это не проба. Это работа. Это редакционный материал.

— ГОЛОЙ!

— ЭМИЛИ, ПРОШУ ТЕБЯ, НЕ БУДЬ ТАКОЙ ХАНЖОЙ! УЭЙД — ХОРОШИЙ ФОТОГРАФ, И ЭТО ШЕСТЬ СТРАНИЦ РЕДАКЦИОННОГО МАТЕРИАЛА ДЛЯ ЯПОНСКОГО ЖУРНАЛА!

Боже… Для человека, похожего на ленивца, Джастина великолепно умеет плеваться ядом, если захочет.

— Только не надо обижаться.

Вздох.

— Журнал, — продолжаю я. — Как он называется?

— Не знаю! Это по-японски! Какой-то журнал о красоте.

— Да неужели!

— Послушай, Эмили! Они хотят, чтобы ты позировала обнаженной, но это не значит, что на фотографиях ты будешь обнаженной.

— Это как?

— НИЧЕГО НЕ БУДЕТ ВИДНО!

— А-а.

— Так будешь работать?

— Ну…

— Что?!

— Ничего… Просто… Этот журнал в переводе не означает «Плейбой», «Хастлер» или еще что-нибудь в этом роде?

Еще один вздох, на сей раз долгий и нарочитый. Я сразу же воображаю себе Джастину упавшей на диванчик и картинно прижавшей руку ко лбу, как несчастная героиня какой-нибудь экранизации классики.

— ЭМИЛИ! Это не порнография. Это художественная фотография. Художественная! — подчеркивает она. — Перестань говорить ерунду и снимись хоть раз спокойно, о'кей?

О'ке-е-ей. Я кладу трубку и барабаню пальцами по пластмассе. Потом поворачиваюсь лицом к Уэйду и обшарпанному номеру в гостинице «Челси». Именно здесь Сид убил Нэнси[83]. Странно, что я сразу не догадалась, что дело нечисто. Для этого мне потребовалось увидеть на кровати жалкую кучку аксессуаров.

— Где одежда? — спросила я, Уэйд в ответ осведомился, «не против» ли я «обнаженной натуры», что и привело к телефонному звонку.

— Все готовы? — спрашивает он.

Один ассистент регулирует освещение, а второй — мой дубль — лежит на кровати, растопырив пальцы, этакий инженю в футболке «Металлика».

Я облокачиваюсь о бюро. Нет, я не против обнаженной натуры в принципе. То есть если хотите загорать в колонии нудистов, ради бога. Только кремом от загара намажьтесь. Если хотите позировать для «Пентхаус» — супер. Желаю вам стать Киской месяца. Но я не знаю, как отношусь к наготе лично, точнее, к собственной наготе на пленке.

Вы скажете, что этот вопрос уже давно должен был возникнуть. Только почему-то не возникал. Да, в последнее время я чаще снималась в белье (почему бы нет? Платят хорошо, и у меня довольно много заказов, особенно когда я купила эти силиконовые «куриные котлеты», и мои чашечки трещат по швам). А для крупных планов, когда приходилось оголять руки и плечи, мне просто прикрывали грудь шарфом. Но это гостиница «Челси», а не студия «Бергдорф», а за объективом отнюдь не Аведон, так что я не знаю, что и думать.

— Расскажите мне еще раз о сюжете, — говорю я.

— Вы ничего не увидите, если это вас беспокоит, — заверяет меня Уэйд. Я смотрю, как он открывает поцарапанный футляр от фотоаппарата и аккуратно вставляет линзу в пенопластовую утробу. Кстати о Сиде: в Уэйде и его помощниках есть что-то металлическое: длинные волосы, худоба, кошельки, прикрепленные к джинсам серебряными цепями. Мне кажется, что меня заперли в спальне с «Мотли крю».

— Здесь ничего? — Я указываю на свою грудь.

— Прикрыто.

— Здесь? — Я указываю ниже пояса.

Уэйд смотрит на меня с удивлением.

— Эмили! Это не порнография! Вы не «модель», — вместо кавычек он показывает мне кроличьи ушки, — а модель.

Теперь моя очередь удивляться. Я знаю, кого он имел в виду. Моделей, которые работают на агентства, где в названии есть слово «эскорт» или «услуги». Короче, не меня.

— Думайте о Хельмуте Ньютоне, а не о Хью Хефнере. Вот что мне нужно, — говорит он.

Я думаю и о том, и о другом, а еще о Джастине. Я начала ее раздражать. Недостаточно сексуально, недостаточно сексуально, твердит она всякий раз, когда листает мое портфолио. В начале этой недели Байрон ее осадил, и сейчас она читает другие мантры: я слишком хорошенькая, слишком похожая на студентку. «Разве ты не хочешь достичь большего? — спросил меня Байрон. — Больше, чем хорошенькая студентка?» Конечно, хочу. Я хочу быть одной из твоих девушек, Байрон, я хочу быть звездой.

Кроме того, эти фотографии для Японии, никто их не увидит.

— Сосков не будет.

Уэйд улыбается.

— Конечно. Если сами не захотите.

— Ладно, согласна, — говорю я.

— В таком случае, раздевайся прямо сейчас. — Он сразу переходит на «ты». — Нам не нужны отметины на коже.

Ронни-стилист дает мне полиэстеровый халат, такой заношенный и скользкий, что кажется влажным. Хотя смысла это не имеет, я ухожу переодеться в ванную. Возвращаясь, вижу, что Келли-визажистка села у окна и отдернула замызганную занавеску, чтобы впустить в номер хоть какой-то солнечный свет. Правда, солнца сегодня нет, все серо и сыро. Из полуразбитого бум-бокса гремит что-то из Бона Джови. Келли делает мне темные и дымчатые глаза; добившись полной симметрии, все размазывает.

— Глаза в спальне всегда чуть размазаны, — говорит она и, удовлетворившись, переходит ко рту. — Прикуси губы. Еще.

Мои губы набухают. Келли рисует верхний край намного выше моего собственного. Когда она закрасила мои губы матовым бургунди (теперь весь макияж матовый), я хватаю пудреницу и внимательно их изучаю. Губы выглядят симметричными и полными, словно отлитыми из воска.

Волосы завивают в стиле сороковых, и я готова.

Уэйд присвистывает.

— Ого! Вы только посмотрите! Доминатрикс!.. Начинаем!

Он передвигается к окну. Я вижу только одну серебряную серьгу и его затылок. Остальные следуют за ним.

Подумаешь, говорит мой мозг, но тело дрожит. Я развязываю пояс. Халат соскальзывает с плеч. Он падает на голубой ковер как раз справа от бурого пятна почти в форме набухшего сердца. «Кровь Нэнси? — думаю я. — Она прямо тут умерла?» Я пячусь назад и сажусь на кровать.

— Я буду в постели?

— Нет, — хором отвечают Ронни и Уэйд.

Ладно… Я наклоняюсь, беру халат с пола и прикрываюсь от подбородка до икр.

— Готова? — спрашивает Уэйд.

— Готова.

Он оборачивается и смеется.

— Бережемся до последнего момента, а?

Я чувствую себя глупо, но не двигаюсь.

На первом снимке я в перчатках. Длинных, оперных. Из мягкой черной кожи. С красными вырезами по всей длине. Декадентские, непрактичные. Сексуальные.

— Плотно скрести ноги и перекрутись в сторону, — инструктирует меня Уэйд. Я подчиняюсь.

Он берет халат за край.

— Готова?

Когда мои руки в перчатках закрывают грудь, я киваю. Халат скользит по коже и исчезает.

— Нужна другая музыка, — говорит Ронни.

Уэйд кивает.

— Я поставлю.

Сначала на обнаженной коже очень странное ощущение — только сначала. Через ролик-другой я расслабляюсь. Мои ноги по-прежнему скрещены и повернуты, но верхняя часть тела раскрепощается. Плечи разворачиваются. Я откидываюсь на спинку кровати. Провожу перчатками по лицу. Купаюсь в дивном голосе Шинейд О'Коннор. Уэйд был прав: я могу открыть то, что захочу. Это мое шоу.

— Ты откуда? — спрашивает Уэйд, пока Келли освежает мои черные тени.

— Из Висконсина.

Он смеется:

— Юная, невинная девушка из глубинки!

За перчатками следуют берет и шарф. За Шинейд — Элла и Билли. Когда я становлюсь на колени с жемчужными бусами, спадающими на спину, я окончательно вживаюсь в роль. He-Эмили, но женщина, которая делала многое — целовалась в кафе, танцевала на столе, одевалась в атлас в шато, плакала в бокал шампанского.

Плохая девочка.

— Повернись, — говорит Уэйд.

Я слушаюсь. Жемчуг скользит по плечу.

— Замечательно! — выдыхает он.

Мы начинаем с головы крупным планом; линза настолько близко, что я вижу, как открывается и закрывается крошечный ротик апертуры. Я выгибаюсь в форме буквы «S» и показываю левый профиль — мой лучший — под разными углами, медленно поднимая подбородок ввееееерх и опуская внииииииз, не отрывая глаз от объектива, потому что так мне кажется правильным.

Щелк.

— Красота! — Щелк. — Так! — Щелк. — Красота!

Уэйд становится на кровать на колени. Я поворачиваюсь прямо к фотоаппарату, слегка приподняв подбородок.

— Да! — Щелк. — Секси!

Да. Секси. Я пропускаю жемчуг сквозь пальцы и ввожу его в кадр, лаская свои щеки и губы, как могла бы рассеянно играть с прядью волос.

Я плохая девочка.

— Отлично! — Щелк. Щелк.

Сирена. Я приоткрываю рот.

— Да! — Щелк.

Такая сексуальная. Подношу жемчуг к губам.

— Да! Вот так!

И покусываю его.

— Да!

Уэйд делает еще несколько снимков, а потом неуклюже слезает с кровати. Он в нескольких футах от меня.

— Расслабь руку, — говорит он.

Щелчки прекратились. Команда молчит. Когда я опускаю руку, жемчужины стучат друг о друга, словно бильярдные шары, а потом успокаиваются на груди. Я сдвигаю лопатки и подаюсь вперед.

— Прекрасно! — кричит Уэйд. — Вот тот самый кадр!

В университете на семинаре по введению в психологию показывают на примерах, что если просишь больше, получаешь больше. Например, если попросишь у человека двадцать долларов, он даст тебе десять, а если бы ты попросил у него десять, то получил бы только семь. Ну вот, сейчас то же самое. Заходя в этот гостиничный номер, я и не думала обнажаться. Точка. Но отказывалась я лежать в постели, раскинув руки и ноги, в чем мать родила. В такой ситуации позирование топлесс кажется разумным компромиссом. И знаете, что? После всех этих купальников и топиков, бюстгальтеров и трусиков, переодеваний и приклеиваний груди перед стилистами и моделями, парикмахерами и визажистами я сделала всего лишь один маленький шажок. Новый акцент, новый поворот темы. Это приятно. Нет, вру: очень приятно. И с каждым щелчком фотоаппарата, с каждым восхищенным возгласом Уэйда мне все приятнее и приятнее. Я становлюсь настоящей сиреной. Я сексуальная. Сексуальная! Очень, очень сексуальная. Я кошка. Я женщина. Я сильная. Я сияю. Посмотрите на меня. ПОСМОТРИТЕ!

И вдруг Келли взвизгивает:

— Фу!!!

Мы смотрим, куда указывает ее палец. На балконе дома напротив стоит мужчина. Голый. И мастурбирует. Он видит, как мы кривимся, счастливо улыбается и кончает.

Джордан сует деньги в окошко.

— Это ж надо, билет в кино уже стоит семь долларов! — ворчит она.

— Разбой средь бела дня.

После этого съемки закончились. Я соскребла с лица грим, завязала волосы в хвост и убежала из номера.

Джордан берет сдачу и кладет ее в кошелек ядовитого оранжевого цвета, в тон ее гардеробу. «Такой труднее украсть», — всегда говорит она. «Потому что никто не позарится», — отвечаю я.

В лифте Уэйд спросил, не хочу ли я чего-нибудь выпить.

— Я несовершеннолетняя, — бросаю я, отворачиваюсь и ухожу вниз по Двадцать третьей, перекинув через плечо рюкзак. Обычная студентка, собравшаяся в кино.

Пока мы ждем газировку и попкорн, Джордан, с которой мы живем этим летом, рассказывает мне о работе. Хотя от карьеры в политике она не отказывается, в этот раз Джордан выбрала практику на торговом этаже. «Идеальная работа для настоящих леди вроде меня», — говорит она. Конечно, то, что Бен на лето остался здесь и проходит практику в Международном комитете спасения, тоже плюс.

— …нет, ты представляешь?

— Нет, — неуверенно отвечаю я.

Я прибежала к кинотеатру на несколько минут раньше и решила воспользоваться таксофоном на углу. «Отлично, — заявила Джастина, когда я рассказала ей обо всем, что случилось. — Значит, у тебя наконец получилось что-то сексуальное».

Мы входим в кинотеатр. Обычно мы долго спорим о том, куда садиться — Джордан нравится впереди, мне посередине, — но сегодня я говорю: «Где угодно» — и плюхаюсь на первое же предложенное место.

— От Пикси ничего? — спрашивает Джордан.

Пикси до августа учится в Венском университете на курсах искусства и немецкого языка.

— Нет… А тебе?

— Нет. Знаешь, для такой болтушки она ужасно редко пишет.

— Ага…

Джордан пододвигает ко мне попкорн.

— Что с тобой такое?

Я отстраняю кулек с попкорном.

— Ничего. Тяжелый день.

— Что делала?

— А, снималась в занюханном гостиничном номере в одном жемчужном ожерелье без одежды, в то время как на балконе напротив кто-то мастурбировал… А ты?

Во время моей тирады Джордан сначала широко раскрывает глаза, потом сощуривает, прикрывает рукой рот и старается не засмеяться. Она ищет, как бы подвести всему этому итог.

— Знаю, знаю: ты очень не любишь такие гадости.

Но дело не в этом.

— Нет, погоди… Ты что, серьезно была голая?

— Да, но ничего не было видно.

— Правда? — с сомнением протянула Джордан. — Тогда какой смысл сниматься?

— Ну, в одном кадре было видно, но только выше пояса.

— Значит, ты была топлесс?

— Ну да.

— И какой-то мужик напротив мастурбировал.

— Да, но это не вошло в кадр!

Мое сердце начинает биться сильнее, когда я вижу картину в собственном описании. Второсортная гостиница. Жемчужное ожерелье. Мастурбатор.

— Это просто случайность, — отмахиваюсь я с притворным равнодушием. — Сама знаешь, Нью-Йорк.

Джордан кивает. Часть истории с мастурбатором ее не беспокоит.

— Ты же говорила, что никогда не будешь позировать топлесс.

— Разве?

Вообще-то, да.

— Да.

— Ну, сейчас было по-другому. Это было… — я ищу подходящее слово, — художественно.

— Что именно?.. — начинает Джордан, но я не хочу продолжения.

— Все, — отрезаю я.

Приходят фотографии с двух проб. Из серии в бумажном бикини мы не берем ничего — я умоляю! — но Джастине понравилась несколько снимков, где я в костюме шоу-герл. Крупный план головы, черно-белая фотография, где я спокойно смотрю в объектив, а корона из перьев развевается ветерком. В пару к ней подбирается фотография в полный рост, где я иду прочь от камеры, блестки горят на солнце, а тонкая паутинка сетчатых чулок идет параллельно среднему ряду шоссе. Мимо несутся машины.

Я смотрю через плечо, сощурившись и стиснув зубы.

— Ты выглядишь такой злой… — одобрительно бормочет Джастина и смотрит на список моих встреч. — Злой и жесткой.

— Испуганной, — отвечаю я, вспоминая, как через несколько секунд какой-то водитель фургона бросил мне под ноги бутылку с мочой. Причем я уверена, не нарочно.

— Неважно. — Джастина берет карандаш и ставит на этих снимках жирные синие звезды. — Они сексуальные, они мощные. Они сработают.

Результаты действительно есть. От новых ли снимков, нет ли, но моя карьера идет в гору. Выходят страницы «Аллюр» и добавляются в мое портфолио. В «Л'Ореаль» решили заказать меня для печатной рекламы серии «Студио лайн». «Мадемуазель» подтверждает заказ. «Сакс» сменили гнев на милость. Звонят из журнала «Гламур». Да, всего три недели в Нью-Йорке, и я добилась этого, я вышла на более высокий уровень, в другой масштаб. Я известная модель, которая зарабатывает в год шестизначную сумму. Ощущение великолепное.

И все-таки… Я не девушка Байрона. Я все еще не звезда. И каждый раз, когда я захожу в агентство, до меня доносятся разговоры о тех, кто стали звездами. Фонья. Или семнадцатилетняя дочь вождя тайского племени. Или пятнадцатилетка из Минска с объемами 34-22-34.

— Господи, как ты всех их находишь! — шепчу я однажды, когда мы с Байроном сталкиваемся у стены трофеев, где стало еще больше обложек «Вог» и новых для меня лиц.

Байрон пожимает плечами.

— Легко. Неоткрытой красоты не существует. Уже давно.

Луи тоже так говорил. Я потупилась и задумалась об улицах города шестью этажами ниже. Там ходят не только всякие свистуны и извращенцы, но и скауты, агенты по поиску юных талантов. Некоторые работают на конкретные агентства, но большинство — фрилансеры, которые находят девушку, а потом бродят от агентства к агентству, пытаясь заключить сделку повыгоднее. Охотники за премиями, которые беспощадно прочесывают свою территорию. Наткнуться на одного из них нетрудно.

— Вудс… «Шик», — бормочет один такой с Таймс-сквер каждый раз, как я прохожу. Он стоит у станции метро и прочесывает глазами толпы туристов в поисках одной-единственной девушки, обнаружение которой покроет его квартплату за месяц.

Так что неоткрытой красоты нет — может, это и правда. Но как насчет открытой? Как насчет меня? Я снова смотрю на стену трофеев.

— Хочу еще одну обложку, — шепчу я.

Но Байрон уже ушел.

Неделю спустя я снова в «Шик», однако думаю о другом. Например, о том, почему Джастина оставила мне сообщение, чтобы я обязательно зашла, и еще о том, как бы забрать просроченный чек у Жавье, нашего бухгалтера.

О, нет! Я вижу темный офис.

— Только не говори мне…

— Здравствуйте, это «Шик». Пожалуйста, секунду… Да-Эмили-ты-упустила-Жавье-он-уехал-в-Хэмптон.

— Но еще два часа!

— Движение-очень-сильное… Чем могу вам…

Гррр… Мои кулаки еще не разжались, как тут мимо меня пробегает девушка, прикрыв лицо руками. Не поняла. Открытые кастинги проводят по вторникам. Сегодня пятница.

— Алистер, что происходит?

Алистер нажимает несколько кнопок, встает и наклоняется вперед, пока шарики, вышитые на его красном жилете, не приплюскиваются о столешницу.

— Плохие новости! — театрально шепчет он. — Байрон увольняет девушек!

У меня по позвоночнику пробегает холодок. Увольняет девушек — я о таком слышала. Периодически агентства подчищают свои ряды, отказываясь от части моделей, иногда от целых дюжин. Обычно это объясняют «низкой производительностью», но критерии еще никто точно не определил. Ходят слухи, что первыми всегда прогоняют «проблемных» девушек — конечно, если они не приносят самый большой доход. (Учтите, что категория «проблемности» включает в себя все: от чрезмерной настойчивости до игл в венах. Или кокаина. Я уже давно уяснила: если хоть увлечешься наркотиками, с работой можешь распрощаться). В профессии, где имидж — действительно все, если от тебя отказывается агентство, ни одно хорошее агентство с тобой не будет и разговаривать.

Вот почему меня вызвала Джастина!

Чтобы пройти по основному офису, мне требуется целая вечность. Я стою у стола заказов, все внутри застыло. Я угрюмо смотрю, как четыре агента говорят по телефонам, и жду неизбежного.

— Речь идет о двух сюжетах, каждая по шесть страниц, или одна на двенадцать?

— …Я полагаю, да, но разве Гавайи уже не готовы?

— …Конечно, она профессионал. Ее роман с Ральфом закончился тогда же, когда и контракт!

— …Послушайте, я вам уже говорила: парфюмерная кампания с Петрой будет стоить пятьсот тысяч долларов — будете платить или нет?

Джастина смотрит на меня, выдавливает слабую улыбку и указывает.

На дверь? На табличку «Выход»?

— Что?

— …Вы шутите? Рекламу по всему миру не покупают по цене билета в Диснейленд! Стойте… — Она прикрывает трубку. — Лайтбокс. Иди смотри.

Я обмякаю.

— Так меня не увольняют?

— Сегодня — нет, — говорит Джастина. — Нет, я не вам! Вам сегодня, даже сейчас, а иначе я отдам это время Донне. Уэйд завез негативы, — говорит она мне.

Уэйд?

— А я думала, эти съемки — работа.

— Он был должен Байрону услугу, — отвечает Джастина. — Он даже несколько отпечатал, прежде чем отсылать, так что поди, посмотри. Одна особенно хороша, в стиле Джеки… Да, пятьсот тысяч… Хорошо. Я очень рада. Так вам точно нужно пять дней, или вы могли бы снять за четыре?..

Мои негативы покрывают весь лайтбокс и стойку рядом. Не меньше дюжины роликов. Вскоре я обнаруживаю, что лишь на одном кадре стоят и кружок, и звезда, то есть его одобрили и Джастина, и Байрон. Я с жемчугом.

И причем тут Джеки?

На снимке я высокомерно, почти равнодушно смотрю в объектив. Это выражение лица в сочетании с жемчугом поразительно контрастирует с бледностью моих грудей, темными сосками, и убогим, полупустым гостиничным номером на заднем плане.

О боже… Сниматься — это одно: миг интимности в замкнутом пространстве с несколькими специалистами. Мгновение ока, моргание линзы. А потом — пшик! Через несколько часов мне уже казалось, что ничего не было. Теперь это реально. Очень реально. Я. Голая. В черно-белом.

Если я вставлю этот снимок в свое портфолио — а речь идет не об одном, их пять, дубликаты постоянно рассылают по всему городу, оставляют в приемных, раскрывают в конференц-залах, анализируют на собраниях и рассматривают на столах, — его увидят все. Одна и та же фотография, которую увидят снова, снова и снова.

Ни за что!

Я просматриваю негативы, методично продвигая пленку в поисках менее компрометирующего снимка. Вот, вот этот, с перчатками, где совсем чуть-чуть голой кожи. Почему на ней не поставили звездочку?

— Как насчет…

Я оборачиваюсь. Четыре агента сидят на телефонах.

— …Так, «Норт-Бич лезер» в понедельник, за двадцать тысяч долларов, записано.

— …Тогда вы ее не получите. «Элгорт» заказали ее на всю неделю.

— …Простите, откуда фан-клуб?

— …Обложка «Базар», совершенно верно. И она здесь всего месяц! Разве не прекрасный подарок к четырнадцатому дню рождения?

Четыре агента сидят на телефонах. А за ними — офис Байрона, где Байрон утирает щеки плачущей Диане.

Джастина кладет трубку.

— Как насчет чего?

— Ничего, — говорю я.

Мы вставляем фотографию в мое портфолио.

Через несколько дней — четвертое июля. Я должна поехать в Балзам, но мне предлагают трехдневный заказ для английского каталога, и я остаюсь. В Нью-Йорке тихо. Мои подруги уехали. Почти весь день рождения я провожу среди иностранных туристов в «Барниз». Придя домой, медленно снимаю упаковку со своих последних приобретений: «Лакруа», «Версаче», «Озбек», «Рём»… Я щупаю перья, провожу ладонями по подолам и вешаю богато украшенные наряды в шкаф.

Глава 25

ПОДМОЧЕННАЯ РЕПУТАЦИЯ

— Все, готово! — кричит фотограф.

Я делаю шаг с площадки.

— Стой, зацепилась! — Мэррон, стилист, открепляет мой шлейф, приклеенный на равных расстояниях, как щупальца осьминога, к бумажному заднику. — И еще нужна нижняя юбка.

— А мне вуаль, — добавляет Аарон, парикмахер.

— Как вы думаете, столько раз изображать невесту — плохая примета? — спрашиваю я; крутясь, — и выхожу из сооружения, похожего на юбку с обручами.

— Зависит от количества женихов, — говорит Мэррон.

— М-м-м… Пожалуй, дюжины три.

— Ты попала.

Аарон отворачивает мое лицо от стремянки, на которой стоит, и выдергивает, наверное, тридцатую шпильку из гребешка вуали. (Шпильки — они как клоуны в автомобиле: только подумаешь, что все уже вылезли…)

— Боже, — бормочет он при виде арт-директора. — Если она велит мне еще раз переделывать прическу, я закричу. — Аарон болтает руками как игрушечный солдатик. — Вверх, вниз! Вверх, вниз!

Но арт-директор по мою душу.

— Эмили, тебе звонят по линии два.

Я даже не спрашиваю, кто. Лишь один человек знает, что я провожу день на складе «Куинс» под видом невесты.

— Привет, Джастина!

Джастина не любительница светских бесед.

— На тебя подтвердили заказ.

— На что?

— На клип.

Я подпрыгиваю столько раз, что чуть не спотыкаюсь о собственный шлейф. Клип снимают для «Даун андер», австралийского поп-дуэта, которые в Америке известны, хотя не знамениты. Платить будут ужасно, одну-две сотни долларов максимум, однако попасть туда хотят все модели, ведь снимает сам Том Бреннер… И меня взяли! Невероятно! Собеседование проводили только по приглашению, но до меня приглашали четыреста тридцать пять человек, и после меня побывали дюжины. И к тому же последний раз, когда я просилась работать с Томом Бреннером, меня выгнали за то, что я не индианка. Даже не думала, что у меня есть шансы!

— Получить этот заказ было трудно, Эмили…

— Знаю! — Я кручу своим белым платьем. Обручальное кольцо с четырехкаратным цирконием в форме куба блестит на свету.

— Знаешь? Где тебе, — вздыхает она. — Но Том очень хотел заполучить Фонью, и Байрон уговорил его на сделку.

А… Так Фонья тоже будет сниматься. Моя рука падает на стойку.

— Сделку? То есть скидку «две по цене одной»?

— Ну, не совсем, — говорит Джастина, однако альтернативных интерпретаций не предлагает.

Я смотрю, как визажист обеспечивает другой невесте природный румянец. Помните детские шутки вроде: «Я вас люблю… как булку с маслом, вы мне дороже… двух котлет»? Ну, разговоры с моим агентом проходят приблизительно в том же ключе: сначала мне хорошо, а потом сразу же плохо.

А я хочу, чтобы мне было хорошо.

— Скидка — не скидка, какая разница? Я же получила заказ, так?

— Так, — говорит Джастина. — Только, Эмили… Это важно. Постарайся, чтобы наши усилия не пошли прахом. Постарайся, чтобы твое лицо почаще попадало в кадр.

Две ночи спустя я иду по адресу в Гармент-дистрикт, где стоит желтый школьный автобус. В нем дружески болтают. Я вижу пару знакомых лиц, не больше, поэтому сажусь на первое попавшееся свободное место и чувствую себя новой ученицей в школе для телегеничных. В автобус заходят новые люди, вскоре в автобусе уже шумно и тесно, все говорят о главном заводиле на школьном дворе.

— Том гений!

— Легенда!

— Видела последний рекламный щит?

— Классный пресс, чувак!

— Откуда они взяли этого парня… Как его там, Мар… Марко? Где он работает?

— Ш-ш-ш! Он прямо за тобой.

Я оборачиваюсь, небрежно ища взглядом последнего, кто прилюдно обнажился на Таймс-сквер, но, честно говоря, им мог быть любой. У каждого парня за мной накачанные и скульптурные формы, идеальные красавчики… Но меня это ничуть не трогает. Не трогает, потому что мужчины-модели тупые.

Нет, я понимаю, мы, девушки-модели, тоже не кандидаты на членство МЕНСА[84], и все-таки должна сказать, что мужчины-модели тупы, и причина тому проста — деньги. Очень немногие из них хорошо зарабатывают. Даже самые высокооплачиваемые, которых вы, возможно, знаете по именам, получают меньше средней модели-девушки. Кроме того, несмотря на рекламу белья, почти на всех съемках мужские модели должны надевать костюм, а значит, серьезная карьера у парня начинается лишь тогда, когда он уже выглядит достаточно солидно для костюма — обычно после тридцати. Сложите два этих момента вместе — низкая оплата и позднее начало карьеры — и получите полный автобус парней, которые толком не разобрались, что им делать в жизни, пока не сели в лужу прямо на свои скульптурные задницы.

Кроме того, есть что-то отталкивающее в мужчинах, которые постоянно обсуждают марки геля для волос.

И еще одно «кроме»: у меня уже был мужчина. Этот мужчина разбил мне сердце, и я потеряла контракт с «Вог». Я не повторяю своих ошибок.

Я поворачиваюсь вперед и ерзаю, пока не упираюсь коленями в сиденье передо мной. И поднимаю глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как в автобус заходит «красотка класса».

Она садится рядом со мной.

— Я Фонья.

— Я Эмили, — отвечаю я.

Во всем автобусе притихли: видимо, явление супермодели производит впечатление даже на такую компанию.

— Рада познакомиться.

Фонья улыбается. Она оказалась красивее, чем я себе представляла. Карие глаза, миндалевидные, но широкие, как опахала. Волосы темные и шелковистые, кожа смуглая и теплая. При взгляде на нее на ум приходят пушистые меха, дорогие сорта дерева, мягкая замша: все утонченное, дорогое и роскошное. Я смотрю на свои колени, нервничаю, и это меня раздражает. В конце концов, я должна была быть на ее месте Я стискиваю зубы.

— Эмили, ты из «Шик», правда?

— Угу.

— Я так и думала! Я видела твою композитку в агентстве, — говорит Фонья и застенчиво улыбается. — Твоя обложка «Харперс & Куин» просто чудо.

— Спасибо. Мне тоже нравятся… твои обложки, — бормочу я.

Так она еще и вежливая? И веселая? Мне совсем плохо.

Она кладет на свою коричневую кожаную мини-юбку сумку «Шанель».

— Хочешь посмотреть на мою детку?

— У тебя есть ребенок? — лепечу я. Слава, богатство, шикарное тело и ребенок — как у нее на все времени хватает?

— Не ребенок — Фондар. Вот! — Она достает из сумки фотографию белого тигра.

— Симпатичный, — говорю я. — А в каком он зоопарке?

— В моем! Извини: в моем центре природы. Вечно забываю! Это на участке земли, который я купила во Флориде. — Фонья небрежно пожимает плечами, словно мы обсуждаем покупку гамака, барбекюшницы или еще какого-нибудь приспособления для заднего двора. — Хоть бы Фондар поладил с Дарией! Дария — наш львеночек. Вот этот. Разве не прелесть?

Она достает целую стопку фотографий. Настоящий Ноев ковчег.

— Все животные, конечно, живут в отдельных вольерах, но главное — правильно вольеры расставить. Кого куда. Понимаешь, я правда-правда очень хочу, чтобы между ними была духовная связь. Боже, как бы я хотела знать, кто Фондар по гороскопу! Он тебе кого больше напоминает, Стрельца или Козерога?

Да, есть Бог на свете. Фонья тупа как пробка.

— Трудно сказать, — радостно улыбаюсь я.

Оставшуюся часть поездки я наслаждаюсь каждой ее глупостью. Я получаю от этого столько удовольствия, что моя компаньонка перевела дыхание, лишь когда мы съехали с шоссе на извилистую заросшую дорогу.

Под шинами трещит гравий. Пассажиры зашевелились.

— О-о-о! Только не сюда!

— Я уже снималась здесь три раза!

— Тут вечно холодрыга!

— Да, холодрыга!

Ах, так это «постоянная натура»! «Постоянная натура» — места, которые постоянно используют для фото- и видеосъемок. Большей частью «постоянные натуры» — всего лишь пустые студии с парой архитектурных излишеств до кучи (колонна с каннелюрами, эркер, ванна на ножках), но есть и настоящие дома, из которых владельцы временно выехали за деньги. В Манхэттене много таких мест, и мы нет-нет да туда попадаем. Очень пафосные. Широченный городской особняк у Грамерси-парка, облицованный коричневым песчаником, с лифтом, гаражом и кованой оградой. Апартаменты на Пятой авеню с видом на водохранилище (миленько, хотя готова поклясться: эта квартирка так популярна лишь потому, что в лифте можно наткнуться на Пола Ньюмана). Белый «лофт» художника в Сохо. Сидеть в чужом доме странно: все кругом критикуют декор и рассматривают личные вещи, которые убирают, но всегда недостаточно тщательно, и рассуждают о том, как этот человек сделал состояние и — раз мы сюда попали — обанкротился.

Это интерьерная «постоянная натура». Есть и экстерьерная, где Нью-Йорк выступает в роли задника. Очевидно, таких мест не меньше, чем желтых такси, но даже в этой категории есть пара хитов. Натура номер один, такая популярная, что для съемочных фургонов на асфальте расчерчены парковочные места, — это фонтан «Бетесда» в Сентрал-парке. Зайдите туда в начале лета, и увидите целую кучу съемочных бригад, которые обмениваются обедами, оборудованием и профессиональными сплетнями, словно собрались на отдых в элитном трейлер-парке. К другим претендентам на первое место относятся фасад «Метрополитена» (фонтан, лестница — пафосный задник), перекресток к северу от района «Утюга» (здания, такси — урбанистический задник) и пекарня «Везувио» на Принс-стрит в Сохо (живописно, старомодно — миленький задник).

Еще несколько ярдов асфальта, и наш желтый автобус останавливается перед готическим особняком (полуразрушенный, оплетенный виноградом — задник померкшего величия). Нас встречают толпы народа, но приехавших тоже немало. Я совершаю тактическую ошибку и иду по-маленькому, а посему оказываюсь в самом хвосте линии сборки. Уходит почти четыре часа на то, чтобы меня причесали, накрасили и одели (один час сверху, потому что главный стилист решил: мне нужна очень пышная прическа). На площадку меня доставляют уже в час ночи (снимаем ночью, потому что так лучше выглядит обстановка). Я выпила три чашки кофе и довольно-таки сильно дергаюсь.

Нервничает и Генри, один из видеопродюсеров, правая рука Тома.

— Finalement![85] — ахает Генри, окидывая меня и мой наряд одним хищным взглядом. Его пальцы взлетают как колибри и опускаются на мой пояс. — Нет-нет, — цокает он языком. — Тьери Мюглер хотел не так.

— Вряд ли он узнает, — шепчу я театрально.

Генри широко распахивает глаза и рот. Мне кажется, сейчас он закричит «Sacrebleu![86] или «Zut Alors![87]». Но вместо этого я слышу:

— Ти-эр-риии!

Тиэрри?!

К нам рысью подбегает Тьери Мюглер.

— Oui?

Да, еще можно спросить самого дизайнера. Тоже неплохой вариант.

Генри с упреком теребит мой пояс.

— Это же неправильно, да?

Тьери приподнимает бровь и становится очень похож на свою фотографию в прошлом номере «Эль», где про него напечатали статью под заголовком «Vivre Le Sex!»[88].

— Ей нужен берет, — объявляет он и рысью убегает.

— А как же пояс!

Генри прикрывает глаза рукой. Наконец появляется черный берет, его закрепляют у меня на голове. Плакала моя прическа.

Парикмахер убирает локон над бровью, и тут в поле зрения появляется Том.

— Ты, — говорит он, указывая на меня.

— Эмили, — шепчет ассистент.

— Эмили! Пошли со мной.

Я буду работать с Томом Бреннером — Томом Бреннером! Я иду по пятам за режиссером, напуская на себя хладнокровный вид. Мы сейчас в самом центре дома. По холлу и лестнице расставлены роскошные мужчины и женщины в позах, выражающих напускное безразличие. Напряженные фигуры опираются о стены, обои, на которых давно потеряли товарный вид: края порвались и загнулись, лилейные узоры там, где когда-то висели картины, более темные. На толстом завитке перила примостился полуобнаженный Адонис, его кожа блестит, натертая маслом. На лестнице извивается в поцелуе парочка. Боже, передвиньте сюда камеры, и получится отличная порнушка.

Мы останавливаемся под лестницей, прямо перед парнем с прямой блондинистой стрижкой «паж», в матросской фуражке и брюках с двумя рядами блестящих пуговиц.

— Ты! — говорит Том. — Я хочу, чтобы ты целовалась с ним, лежа на полу.

А может, как раз порнушку мы и снимаем? Целоваться с ним?

Том поворачивается к камере.

— На места! Пожалуйста! — кричит он.

Целоваться с ним? Я смотрю на парня, которого должна целовать, и вдруг мне приходит в голову: да он же вылитый мальчик из рекламы краски «Дач бой», «Голландский мальчик». Я резко оборачиваюсь.

— Стойте!

— Attends![89] — Ко мне подбегает Тьери Мюглер и хлопает в ладоши. — Attends!

Exactement Thierry[90]. Я облегченно улыбаюсь. Знаменитый дизайнер будет моим рыцарем в черном спандексе и скажет Тому, что моей красоте (или хотя бы его наряду) не пристало валяться на полу.

— Думаю, это все-таки лишнее!

Тьери снимает с моей головы берет.

— На места! На места!

Том уже за объективом, его крупное тело почти скрывается за переплетением стали и ламп. Одной рукой он сжимает мегафон, другую кладет на ковбойскую шляпу, чем, как ни странно, напоминает ведущего родео.

— Мальчики и девочки, слушайте сюда! — гремит он. — Перед нами долгая ночь и много съемок, так что очень важно не уклоняться от расписания. Это значит — никаких репетиций. Я просто включу пленку. Я уже распределил роли. Осталась простая инструкция: не облажайтесь!

Холл отзывается смехом.

— Мы готовы?

— Готовы! — кричат все.

— Отлично. По местам! По местам!

Люди расходятся, включая Голландского Мальчика, который берет в рот мятную конфетку. Я просто стою на месте. Сказать вам честно? Когда мы подъехали к этому заброшенному поместью, я представила себе видео, полное лунного света, разросшихся садов и вымощенных булыжником дорожек. Черно-белое, возможно, немного зернистое, с красивой одеждой, а если и должен быть поцелуй девушки с моряком, то этот момент будет как в кино, истинно элегантным, как знаменитая фотография Дуазино, которая висит на каждом этаже общежития. Да, я бы не была этой девушкой. Целоваться с ним? Да меня не будет видно в кадре!

Я хочу — нет, мне необходимо — больше времени в кадре.

— Тооом!

На меня смотрят пятьдесят пар глаз, включая Тома.

— Что?

— Я не могу так сниматься, — ною я. — Мне обещали крупный план!

Все, буквально все, воспринимают это как классную шутку, причем не только присутствующие здесь. Из уоки-токи с опозданием доходит взрыв смеха, отчего по холлу разносится новая лавина хохота. Мои щеки заливаются краской. Что я наделала?

— Ну, а я хочу восемь бутылок пива. — Том подчеркивает свои слова, приподнимая рубашку и напрягая упругий живот, отчего вокруг свистят и смеются. — Не всегда получаешь, что хочешь, правда?

Взгляды. Хохот. Мои щеки горят. Я ложусь рядом с Голландским Мальчиком.

— У меня есть парень, — вру я.

— У меня тоже, — говорит он.

Сорок пять минут поцелуев взасос, и пора переходить к сцене номер два. Все происходит в бальном зале. Это помещение особняка больше всего пострадало от времени: от паркета отслаиваются полоски, желтые зубастые люстры покривились, обивка на мебели изношена до дыр; шторы драные, в разбитых окнах свистит ветер… Этот дом как будто потрясли, а потом бросили на произвол судьбы.

В сцене номер два только девушки. Том придумал, что все модели-девушки (кроме Фоньи, которую я не видела с тех пор, как мы приехали) медленно встают под музыку, а потом пускаются в пляс, пока не доведут себя до вакхического безумия. Он тыкает в меня большим пальцем:

— Кроме тебя! Я хочу, чтобы ты эту сцену пересидела.

Прекрасно. Я попросила крупный план, и теперь он меня ненавидит. Я опускаюсь на проваленный диван, стараясь сохранять спокойствие, и смотрю, как девушки танцуют. Музыка — конечно, песня для клипа «Даун андер». Она звучит с самого приезда. Пять часов назад она мне нравилась. Сейчас — слышать не могу.

— Ну, поехали, девочки! — Том носит камеру на плече, словно снимает разбомбленные улицы Бейрута или частную жизнь знаменитостей. Девушки начинают прыгать, он снует между ними. — Ну, давайте! Быстрее, быстрее!

Модели скачут, как стая фламинго.

— Девушки! Раскрепоститесь!

— Раскрепоститесь! РАСКРЕПОСТИТЕСЬ!

Раскрепоститься? Если бы. Быть хорошей моделью значит, что в каждом кадре ты предельно собрана. Даже в «спонтанных» кадрах ты знаешь, как выглядит часть твоего тела, что акцентировано и что спрятано. Но камера Тома записывает десятки кадров в секунду — разве можно за ней уследить? Никак. Обязательно будут кадры, где тебя покажут под плохим углом или будет заметен шрам. Это ужасно и — сказать честно? — именно поэтому из моделей обычно выходят отвратные актрисы. Эмоции — грязное дело, эмоции — уродство, нам такого не надо.

Я, видимо, засыпаю, потому что вскоре мне снится, что Том срочно вызывает меня на крупный план… только это не сон и это не Том. Это Генри, который трясет меня за плечо.

— Эмили, вставай! Вставай! Том зовет тебя наверх!

— Что?..

Генри помогает мне встать. Мы проходим через анфиладу пустых комнат и оказываемся на кухне, где кучка людей тусуется между сценами. Одни пьют кофе, другие передают Друг другу фляжку. У холодильника Голландский Мальчик обжимается — вряд ли со своим парнем. С кухонного стола из жаропрочного пластика парень в кожаной моряцкой шинели втягивает дорожку кокаина. Генри напрягается. Я готовлюсь к неизбежному скандалу. Вместо этого он подскакивает к стойке и быстренько прикладывается сам.

А потом мы уходим. Быстро бежим вверх по лестнице, вниз по коридору и попадаем в комнату на третьем этаже, где Том с дюжиной помощников смотрят, как Фонья принимает пенную ванну.

— Вуаля! — говорит Генри.

Том поднимает глаза.

— А-а-а, мисс Десмонд…[91]

Команда сгибается от хохота.

— …готова к своему крупному плану?

Отвечает Генри:

— Нет. Ей нужна серьезная подкраска и украшения, как у Фоньи.

В ушах Фоньи цветы из фальшивых бриллиантов, волосы выпрямлены и высоко заколоты, в тонких пальцах сигаретный мундштук. Она голая Холли Голайтли из «Завтрака у Тиффани». Стилист прикрепляет к моим мочкам похожие сережки, с другой стороны выходит визажист с помадой на кисточке. Я отворачиваюсь.

— Что за сцена?

Том пожимает плечами: разве не очевидно?

— Ты в ванне с Фоньей.

— За Фоньей, — уточняет Генри.

— И что делаю?

Снова пожимает плечами.

— Все, что хочешь. На что будет настроение.

Я осматриваю Фонью. Они издеваются! Это невозможно. Она не готова к съемкам. Она голая и у нее видна грудь.

— За твоими руками не будет видна, — отвечает Том.

Стоп, вашу мать!

Генри снимает с меня пояс и начинает расстегивать тренч. Я смотрю на Фонью, чтобы понять, не возражает ли она, но она толкает по краю ванны кусок мыла, словно это ее резиновая уточка — стало быть, не возражает. Я кое-что прикидываю в уме. Уже четыре утра. Через четыре часа я должна быть на заказе — заказе, за который мне что-то заплатят, а, учитывая злобные взгляды, которые бросает на меня Том, он больше никогда меня не закажет.

Я отталкиваю руки Генри.

— Нет. Я не буду так сниматься. Извините.

Мыло с плеском падает в воду. Пока никто не заговорил, я бегу на кухню, где еще раньше заметила таксофон, из которого можно будет вызвать такси.

— Эмили! — Генри догоняет меня. — Эмили!

Без предупреждения меня сильно прижимают к стене, держат за руки. Я ахаю от неожиданности и боли.

Генри приближает свое лицо к моему. По его лбу катится пот. Воротник уже мокрый. Глаза дикие. Он трясет меня.

— Ты, сучонка! — шипит он со злостью, подпитываемой кокаином. — От Тома Бреннера так не уходят, поняла? Ты что себе вообразила?

Мне на лицо попадают брызги слюны. Я моргаю и выкручиваюсь.

— …Ты будешь сниматься!

Я, наконец, нахожу в себе силы что-то сказать.

— Нет, не буду.

— Нет, будешь! Прямо сейчас!

— Внизу куча других девушек, возьмите одну из них!

Генри выпаливает:

— Нам нужны близнецы или почти близнецы! Это значит, ты! Ты брюнетка. Ты похожа на Фонью. Здесь ты одна такая. Здесь, но не на кастинге. На кастинге было шесть девушек, похожих на Фонью. Шесть девушек, которые хотели получить эту работу. Но мы выбрали тебя. А знаешь, почему?

О боже…

— За самое шлюшное портфолио. Ты уже снималась топлесс, Эмили, так что можешь раздеться снова. Особенно для Тома Бреннера. Особенно для главной сцены. — Генри делает паузу и сглатывает. — Я не позволю тебе сорвать съемки, понятно? Понятно?! Или мне позвонить Байрону и сказать ему, что «Том Бреннер продакшнз» не будут в ближайшее время работать с моделями «Шик» потому, что они слишком проблемные?

Проблемные. Проблемная девушка… Байрон точно меня уволит.

Я оглядываюсь на ванную. Том стоит в дверях, зацепившись пальцами за лепнину над косяком, и ждет.

Я уже так снималась. Снимусь еще раз, невелика беда!

— Ладно, — говорю я.

В ванной я снимаю с себя все.

— Скажите, — обращаюсь я к Тому. — Скажите мне точно, что я должна делать.

Глава 26

ГОРИ, ГОРИ

Я кручу на пальце свои лиловые трусики.

— И вообще, почему их называют джи-стринги? Что обозначает буква «G»?

— Джентльмены предпочитают девушек в зубной нити вместо трусов.

— Ну, спасибо, Джорд!

— Сама начала.

Джордан отхлебывает светлого пива. Мы сидим за кухонным столом в нашем крошечном съемном жилище и обильно потеем, потому что вентилятор не успевает остудить влажный июльский воздух.

— Кстати, — Джордан допивает пиво и протирает лоб влажным полотенцем, — ты еще не рассказала мне о съемках клипа. Как это было?

Я начинаю с красочного описания поцелуев с Голландским Мальчиком.

— Очуметь! Фу-у! Было мерзко?

— Ужасно.

— Вы и рты открывали?

— Чуть-чуть.

— И это было…

— Похоже на засовывание языка в кучу сырого ливера.

— Боже! — кричит она. — Боже!!!

— Скорее всего, потому, что Голландский Мальчик постоянно строил глазки другим мальчикам.

Джордан еле дышит.

— Нет, нет! Это ужасно!

— По-твоему, это ужасно? — говорю я.

И сама не замечаю, как рассказываю Джордан о сцене в ванной.

— Стой… ты купалась с Фоньей?

— Ага.

— Перед камерой?

Глаза Джордан. Голос. Они изменились.

— Ага.

— Значит, ты опять была голая.

— Ну, обычно люди не принимают ванны в бальных платьях, разве нет? — огрызаюсь я.

— И что вы делали?

— Ну, ты же знаешь.

Джордан ерзает на стуле.

— Нет, не знаю. Последний раз, когда я сидела в ванне с другой девчонкой, мы скрутили себе волосы в рожки и пытались утопить наших игрушечных человечков. Так что просвети меня! Ты терла ей спину? Лапала ее? Целовала?

— Боже, Джордан, хватит на меня нападать!

— Я не нападаю, я просто спрашиваю.

— Фигня! Ты меня не одобряешь!

— Нет, я просто удивляюсь…

— Вот видишь!

— …потому что это на тебя не похоже.

— Ну, я постоянно делаю что-то, чего ты не ожидала, правда? Наверно, ты плохо меня знаешь! — говорю я. Точнее, кричу. — И вообще, иногда людям приходится делать то, чего они не хотят, ради работы. Это называется жить в реальном мире! Быть взрослой!

Джордан делает глубокий вдох и проводит руками по кухонной стойке. Когда в разговоре возникает напряжение, она становится этакой вялой южанкой под магнолией. Эта черта меня дико раздражает.

— Может, и так, — наконец цедит она, — но… голубой моряк? Съемки голой? Игры в ванне с женщиной? Что дальше, Эмма Ли? Минет на диване во время кастинга? Стриптиз на сцене, чтобы опробовать несколько новых поз?

Я фыркаю.

— Да перестань!

Джордан моргает.

— Знаешь, мне кажется, я сижу в первом ряду на шоу «Она катится по наклонной плоскости».

— Что ж, приятного просмотра!

Вот и все, на этом беседа закончилась. По наклонной плоскости? Да что за фигня! Одна фотосъемка плюс одно видео. Две съемки. Это еще не плоскость. И вообще, кто бы говорил! Джордан прошлым летом работала на Капитолийском холме с сенатором, который, по ее выражению, «тыкал в мои груди, словно это пресс-папье». Ну, это ей не нравилось, знаю, но она ведь не ушла? А этим летом она работает на торговом этаже на Уолл-стрит с ребятами, которые, по ее описаниям, тоже отнюдь не мальчики-хористы — да и она не фиалка-недотрога.

Да, Джордан порет полную чушь. И, конечно, меня не знает, потому что, если честно, мне понравилось фотографироваться топлесс. Это было сексуально. Это было весело.

Видеосъемки понравились меньше.

Ну, ладно — не было бы фотосессии, не было бы и клипа. Наверное, это тоже правда.

Несколько дней я все это пережевываю, а потом иду в «Шик», намереваясь поговорить с Джастиной о том, чтобы (может быть) удалить снимок топлесс из моего портфолио.

— Привет, Алистер!

— Здравствуйте, «Шик». Будьте добры, подождите… Эй, гори, гори, звездочка! — Алистер нажимает кнопку. — Она пришла!.. Чем могу вам помочь?

Э-э. Ладно… Я отбиваю ладонью протянутую ладонь Алистера и подпрыгиваю: Байрон барабанит по стеклу своим кнутовищем и яростно машет, несмотря на то, что у него в офисе четыре человека, а к уху прижат телефон. Я машу в ответ.

— Эмили!

— Привет, Эмили!

Модели-близняшки Карменсита и Женевьева одной парой рук вцепились в мои, другой суют мне блестящую пригласительную карточку.

— Это на вечеринку по поводу нашего семнадцатилетия! — говорит одна.

— Вустер, дом сто пятьдесят! — говорит вторая.

— Сможешь прийти?

— Пожалуйста, приходи!

— Ого! Ой, спасибо, с удовольствием. — Я перевожу удивленный взгляд с одной на другую. Я даже толком не знаю, кто есть кто. До сего момента мы едва обменялись парой слов — это учитывая, что нас трое.

— Здорово!

— Увидимся там!

Хм-м! Запихнув приглашение в свою новую сумочку «Шанель» — подарок самой себе за клип, — я ухитряюсь дойти без инцидентов до стола заказов, где, как обычно, все агенты сидят на телефонах и занимаются своим делом.

— …я вам уже сказал: не двадцать пятого или двадцать шестого — это занято! Могу дать вам третью очередь двадцать седьмого, но не больше. Вы уверены, что вам не подойдет середина августа? Потому что тогда у Эмили может найтись время…

— …честно говоря, я не уверен, что возможно перелететь с Сейшельских на Мауи за полдня. Мой совет вам: возьмите другую девушку, потому что план Эмили не вместит…

— …все верно: «Редкен» заказали ее для шампуня, «Л'Ореаль» — для краски, так что если Эмили нужна «П&Г», это будет для кожи, и лучше им поторопиться…

— Да, да, я записала вас, обещаю… простите, вы не можете подождать? Эмили! — Лайт вытягивает руку, словно пытается меня поймать. — Кто твой телевизионный агент?

— У меня нет телевизионного агента, — говорю я.

Телевидение? «П&Г»?

— Эмили в настоящее время еще не определилась с представлением себя на телевидении, — говорит Лайт. — Но, может быть, вы скажете мне, что вам нужно? Я буду рада помочь…

Я нагибаюсь к Джастине так близко, что чуть не сажусь на нее.

— Что происходит?!

— Так… — Джастина поднимает палец, потом проводит по моему расписанию несколько раз: все заказано. — Да, поняла. Мауи с пятого по восьмое… Да, естественно, люкс… Да… Поняла… Ладно, до свидания! — Кладет трубку. — Ты — вот что происходит.

— Ты горяченькая, горяченькая, горяченькая! — кричит Стивен.

— Аж дымишься! — кричит Джон.

Лайт забирает мое расписание у Джастины.

— Прекрасно, — говорю я. — Но почему?

Вокруг удивленные лица.

— Ты что, не знаешь?

— Это ты-то не знаешь?

— Эмили, как ты можешь не знать?

— Эмили! — блеет Алистер из интеркома. — Байрон срочно вызывает тебя в офис!

— Как — клип Тома Бреннера, конечно! — говорит Джастина.

— Видео?! Но как? Съемки были меньше недели назад! Клип еще даже не вышел!

— Эмили!

Глава «Шик» с удовольствием говорит по телефону.

— …Да, да, она все еще встает с постели меньше чем за десять тысяч. — Байрон разворачивает свой стул. — Ты! — одними губами шепчет он. — Знаю: она стерва, но правда я бы мог поклясться, что Линде платят гораздо больше, а ты? Я абсолютно уверен, что помог бы ей добиться большего. Ты ведь замолвишь за меня словечко? Ну, ладно, мне пора. Эмили!

Вдруг мне застилает глаза красная ткань жакета для верховой езды.

— Ты гений! Ты чудо! — Он целует меня по разу в каждую щеку. — Твое видео — самая горячая штучка! — По второму разу. — Ты звезда!

Я возвращаю себе свое личное пространство.

— Но клип еще даже не вышел!

— И не выйдет, — говорит Алистер, внося два бокала воды со льдом и кусочками лимона. — Во всяком случае, в США.

Байрон кивает.

— Я скажу тебе три слова, Эмили, милочка, три лучших словечка, какие ты когда-либо услышишь: «Эм-ти-ви» запретило клип. Видимо, некая сцена в ванне не подходит юному зрителю. Ну, лично я думаю, что там ничего такого. С другой стороны, доверь снимать клип команде гомосексуалистов, и что получишь? Две голые Голайтли! — Байрон делает паузу, чтобы расхохотаться над собственной шуткой, и продолжает: — Но я скажу: слава богу, что есть пуритане, потому что это лучшее, что могло произойти в твоей карьере, Эмили. Правда-правда! Потому что из-за запрета про клип начали писать в зарубежной прессе. Он занял первое место в Италии, в Австралии, а в Китае продается на черном рынке со свистом.

— Стой… Разве ты его видел?

— Конечно, видел! А ты нет? Ах нет, конечно: вот твоя копия. — Байрон поднимает со стола кассету. — Извини, я отдал Фонье ее копию, а о тебе забыл — и вообще, что мы столько болтаем? Давай откинемся на стулья и насладимся зрелищем! Алистер, свет! Мотор!

На стене напротив моргает синим двадцатидюймовый экран. Очевидно, что кассету уже смотрели, потому что показ начинается сразу со сцены в ванне. Фонья и я оживаем в мыльной воде.

— Ты посмотри на себя! — бормочет Байрон.

Я подхожу ближе. Из крошечных динамиков телевизора тихо играет до отвращения знакомая песня «Даун андер». На экране целый коллаж образов: длинный темный коридор. Потрескавшаяся плитка. Ванна на ножках. Пузыри, стекающие по мокрой спине. Камера приближается к руке — моей руке. Рука скользит по лопатке Фоньи, за ней — мои губы.

— Сексуальная кошечка! — кричит Алистер.

Мои губы постепенно поднимаются к затылку Фоньи, к ее уху. Язык задевает бриллианты.

— Суперэротично!

На такое я была согласна: спина, шея, ухо. Пока меня красили и украшали, Генри напоил меня шампанским (когда я согласилась на съемки, они с Томом разулыбались и стали носиться со мной как с писаной торбой). Пара бокалов — и я была готова.

— Сексуальная штучка!

Но дальше заходить я не собиралась. А Генри и Том хотели дальше: чтобы я ласкала грудь Фоньи, притягивала Фонью к себе, поворачивала ее губы к моим — стала, по их словам, «хищной соблазнительницей». Это мне уже не нравилось. И совсем не нравилась финальная поза в их описании: Фонья лежит в ванной, я на четвереньках над ней, и вода вытекает, вытекает, вытекает.

— О, камера идет кругом. Обожаю этот момент!

Генри и Том были настойчивы. Они уговаривали, подлизывались. Вылили мне в бокал все шампанское. «Ну, теперь поцелуй ее, позанимайся с ней любовью, давай!» — упрашивали меня. Я не могла, и все тут.

— Вот оно!

— Лучшая часть!

Нет, я так вела себя не специально. К тому времени я уже уяснила, что это действительно главная сцена всего клипа — да по самой длительности съемок было понятно. На экране будем только мы: я и звезда. Я буду купаться в ее лучах. Меня заметят.

Кроме того, я уже делала такое с Гретой на Карибских островах. Но тогда я приняла немало наркотика.

И до меня дошло, что я могу это сделать снова.

Я подозвала Генри. Он присел на корточки у ванны. «Мне нужен кокс». «Кока-кола?» «Нет, кокс».

Генри достал мне то, что я хотела, и кокаин довел меня до нужной кондиции.

— Вот этот кусок!

— Ага, где ты трогаешь ее руками!

— Вот здесь виден край ее соска. Видишь? Вот почему клип запретили!

— Или за этот кадр, где Эмили сверху!

Последний кадр клипа «Даун андер» — нас двое. Фонья лежит в ванне. Я больше не соблазнительница. Я выдохлась, я удовлетворена. Моя голова покоится на ее груди. Камера задерживается на Фонье (которая кажется такой же, как всегда: спокойной, тихой, покорной) и обзор расширяется. Последний кадр заполняют наши лица: Фоньи и мое.

Байрон ставит клип на паузу.

— Вот! Тебе нравится?

Я медленно киваю.

— Эмили, ты в норме?

— Обернись и посмотри на нас!

Когда я оборачиваюсь, Алистер ухмыляется, Байрон просто сияет, а прямо за ними, за стеклом, агенты лихорадочно отвечают на звонки.

Шесть человек работают на меня. Только на меня.

Байрон вытягивает руки.

— Я не думал, что ты на такое способна, — говорит он. Я подхожу к нему и даю себя обнять.

— Конечно, способна, — говорю я. — Раз плюнуть.

* * *

Очень быстро я получаю заказ на четыре страницы «Гламурных штучек» для «Гламур». Меня заказывают «Харперс базар» и «Вог» (да, американский «Вот» хочет, чтобы я и Фонья снимались в сюжете с бельем у Шелии Мецнер). Я работаю в каталогах в Мауи, Эл-Эй и Шотландии по новой расценке, две с половиной тысячи в день. Я снимаюсь в рекламе очков и линз, украшений, сумок и поясов. Мама хочет, чтобы я приехала в гости, но как успеть, если я лечу на Сейшелы? Съемки рекламы лосьона для загара. Правда, я бледная, как тротуары Нью-Йорка, но мне сделают темный глубокий загар ретушью.

Столько работы… а это только американские клиенты. Благодаря клипу я стала популярной и в Италии, поэтому снимаюсь в одном сюжете для «Леи» и в двух для «Амика» — и знакомлюсь с Альфредо.

— Он легенда! — ахает Байрон, узнав, что первый заказ от знаменитого фотографа подтвержден.

И он прав. Альфредо Робано уже больше трех десятилетий считается одним из лучших модных фотографов мира. Это впечатляет, если подумать, что к этому периоду относятся бурные семидесятые и наркотические восьмидесятые. Филиалы «Вог» по всему миру, «Ревлон» и «Ревеллион»; Энн и Кельвин Кляйн; Кристи Терлингтон и Кристи Бринкли — Альфредо работал со всеми и с многими другими. Его стена трофеев тянется вверх и вниз по лестнице и заворачивает. Альфредо приглашает меня на все съемки.

Спустя две недели, заработав уже сорок тысяч долларов, я иду в студию Альфредо на съемки другого сюжета для «Амика»: шесть страниц под названием «Ночь нежна» плюс проба на обложку.

Да, да: проба на обложку.

Мы снимаем обложку поздним утром, после того как отсняли два ролика на другой площадке. Время выбрано идеально: до того, как мой макияж начинает портиться, но после того, как я разогрелась и проснулась, так что все проходит без сучка, без задоринки. Да, я немного нервничаю, пока меня красят в гримерке, но как только выхожу на площадку, я расслабляюсь. Мне нравится Альфредо. Мне нравятся Кей-Ти, Ингрид и Эдуардо — его парикмахер, визажистка и стилист соответственно. Мне нравится Катарина, редактор «Амика». Даже жена Альфредо, Алессандра, топ-модель начала восьмидесятых, а также активный менеджер студии — активный, потому что хочет проследить, чтобы ее не поменяли на модель поновее — терпима. Нет перешептываний за спиной. Никаких «Я тебя люблю» или слез. Просто весело.

После пробы на обложку начинается сессия номер четыре: платье «Шанель» из бронзового ламе, с тоненькими лямками-спагетти, короткое, но с длинным, до пола, шлейфом, подбитым красным шелком.

Когда я выхожу на площадку, Альфредо присвистывает. Когда я становлюсь на платформу, он говорит:

— Делай сейчас, что тебе нравится. Просто двигайся, мне нужно много энергии.

— Ладно, тогда…

Я поворачиваюсь к Робу, ассистенту Альфредо.

Роб улыбается.

— «Сборка для Дивы» — включаю!

— Спасибо.

Я выхожу в свет прожекторов. Когда я только начинала работать моделью, я боялась сниматься в студии. На натуре всегда есть чем восхититься: ой, смотрите, щеночки! Вот это да! Продавец хот-догов! Но белый задник без швов — это ничто. Остаешься ты — и объектив.

А теперь именно за это я и люблю студию.

В колонках раздается треск, и студию заполняет мелодичный голос Бэрри Манилоу: «Her name is Lola, she was a showgirl…»[92]

Я начинаю раскачиваться, сначала медленно, стараясь почувствовать платье и что в нем хочется делать.

«With yellow feathers in her hair and a dress cut down to there…»[93]

Эдуардо машет кисточкой в такт песне. Ингрид и Кей-Ти шутливо стукаются бедрами. Фр-р, фр-р — вентилятор шуршит моим шлейфом. Я выбрасываю руку в сторону и склоняю голову набок.

— Идеально! — кричит Альфредо.

«She would…»[94]

И начинается. Студия исчезает, а может, это я улетаю за ее пределы, потому что освещение, вентилятор и музыка становятся не внешними факторами, а будто наполняют меня изнутри. Сумасшествие? Может быть. Не знаю. Знаю только, что с каждым щелчком камеры, в меня вливается энергия, пока я не загораюсь тысячей ваттов. Это самое прекрасное чувство на свете.

Весь день проходит так же. Я знаю, что двигаюсь, но не могу сказать как. Я на вершине чего-то большого, огромного, может, даже на луче звезды. Я чувствую себя сильной и уверенной, как рок-звезда, только вместо тысяч орущих фанов передо мной объектив. И все. Я отдаю ему все, что у меня есть.

Когда съемки кончаются, я чувствую приятную усталость, но этот волшебный день еще длится. Следующая остановка — престижный жилой квартал, вечеринка по поводу двадцатилетия Пикси, гавайский пир в пентхаусе.

Правда, есть и напряженные моменты — например, я увижу Джордан, с которой до сих пор почти не разговариваю. Кроме того, придется терпеть начинающих финансистов, уверенных, что лучшее дополнение к коктейлю — фразочки вроде «Сегодняшняя волатильность акций «Пакрим» вызвала небывалую арбитражную игру» или «О боже, что творится с йеной!». Но это на меня не действует, я просто выхожу на воздух, протискиваюсь между пальмами в горшках и свешиваюсь с балкона.

Темно. В Сентрал-парке горят фонари, подчеркивая чернильную темноту мягким фиолетовым цветом. Все тихо, если не считать нескольких запоздалых бегунов, и кажется иллюзией, миражом, посланным успокоить усталых жителей Манхэттена. Прекрасным, но далеким. Потому что я поднялась высоко, я среди звезд.

Это правда. Впервые за долгое время мне кажется, что я парю над землей, что я огромна, как весь мир. Моя жизнь совершенна.

Лос-Анджелес. Бермуды. Озеро Тахо.

«Приезжай домой», — говорит мама, но я не могу.

В конце августа я еще более занята, чем раньше, и мои усилия оправдываются еще двадцатью тысячами. Я не получаю заказ от «Вог» (неприятно, но не трагедия: они вернутся). Зато меня приглашают из «Мадемуазель» на сюжет «Операция «Стиль» — шесть страниц леггинсов, беретов и тренчей. А знаете, что самое чудесное? Я снимаюсь на второй журнальной обложке: «Амика», я в три четверти в белом платье «Москино». Мне нравится. Редакторам тоже. Они приглашают меня для съемки новых страниц, включая еще одну пробу на обложку.

— Получается две, — говорю я, усаживаясь на стул в офисе Байрона.

— Одна обложка и одна проба, — поправляет Байрон. — Надо подождать и посмотреть, что будет.

— Хорошо. Я подожду и посмотрю! — Я указываю своим кофе со льдом на офис бухгалтера — как обычно, пустой. Кубики льда колышутся в жидкости. — Но я устала ждать чека.

Байрон изо всех сил старается принять удивленный вид.

— Разве мы с тобой не в расчете?

— Ты должен мне четыре тысячи — не меньше, — информирую я его.

Было бы больше, но я уже научилась ловить Жавье между черным ходом и его «мазерати».

Байрон играется с кнопками телефона.

— Тут я не смогу тебе помочь. Не в моей компетенции.

— Но Жавье на мысе Ферра.

— Всего на две недели.

— Байрон, хватит придуриваться, гони деньги! Я твоя новая девушка с обложки — которую ты не хочешь потерять!

Я шучу, но не совсем. Я пробую роль вздорной дивы, стервы, как учила меня Айяна. И это срабатывает: через мгновение Байрон открывает ящик и отрезает мне чек. Его «Монблан» прорезает тонкие темные ленты в бледно-зеленой бумаге. Он пододвигает чек ко мне.

Ну, я думала, что сработало…

— Эй, Байрон, чек-то на две тысячи!

— Теперь мы в расчете, — отвечает он.

— В расчете — за что?

— За 50 самых «Шик'арных» девушек.

«50 самых «Шик'арных» девушек» — название маркетинговой кампании, которую Байрон придумал этим летом, чтобы «создать новый модный образ агентства». (Пятьдесят — это новое количество моделей «Шик». В тот день отказались от двадцати пяти девушек). Как выясняется, дать название кампании было еще легко. Байрон не смог выбрать формат. И вот на протяжении нескольких недель его ранее спартанский офис заполняется образцами календарей, настольных ежедневников, игральных карт, футболок и ручек, так что теперь кажется, будто Байрон подрабатывает продавцом канцелярских товаров и всякой мелочи.

Я кручу брелок-образец. Потом со звоном бросаю его на стол.

— Так ты выбрал дизайн?

— Да, слава богу. Наконец-то! — выдыхает Байрон. — Мы выбрали основной формат портфолио: мягкая обложка, в черно-белых тонах. Простота. Классика.

— Простота, которая обойдется мне в две тысячи?

Байрон кивает.

— Но почему платить должны мы? — говорю я раздраженно. — Ты ведь нас вынуждаешь. А это ради агентства!

— Это вам же на пользу — так или иначе. — Байрон наклоняется ко мне, и черты его неожиданно озаряются. — Что такое две тысячи, если ты получишь тридцать три, потому что, Эмили, милочка, твой ролик с Джастином Филдсом получил подтверждение!

Я обегаю стол и обнимаю Байрона, чуть не опрокидывая свой напиток, что было бы вполне уместно. Рекламный ролик — по поводу которого я неделю назад проходила собеседование, и два дня назад они звонили — посвящен кофе, итальянскому кофе. Я всего лишь реквизит, а настоящая звезда — Джастин Филдс. Джастин, известный киноактер и один из «самых горячих парней Голливуда младше тридцати», по заявлению журнала «Пипл». Да еще тридцать три тысячи?

— Отлично! — выдыхаю я.

— И я о том! Клиент хотел заплатить двадцать восемь, но мы настояли.

Дополнительные пять тысяч заслуживают еще одного объятия. Когда я наконец отпускаю Байрона, он не отходит, а сдвигает с края стола стопку футболок и садится.

— Знаешь, Эмили, я тут подумал: этот ролик, пробы на обложки, клип с Томом Бреннером — все это действует, потому что ты работаешь на разные средства массовой информации и разные демографические группы, что расширяет твою базу клиентов. Еще добавить весенние показы, которые будут в следующем месяце, тебя увидят редакторы журналов, а это значит, у нас будут зимние номера, и тогда…

Байрон строит планы и выдумывает стратегии, рассказывает подробности о ролике и других грядущих работах — уже существующих и тех, за которые я, как он считает, наконец могу взяться. Мы говорим и говорим — двадцать минут, пока до меня не доходит очевидное.

— Байрон, ролик будет сниматься в первую неделю сентября.

— Верно.

— На этой неделе у меня начинается учеба в Колумбийском.

— Это что-то меняет?

Я опускаю голову. Байрон постепенно приближает свои глаза к моим. Я встречаюсь с ними взглядом. Темными. Серьезными. Внимательными. Тридцать три тысячи долларов, Джастин Филдс, глава «Шик» впервые за долгое время работает моим агентом — как я могу возражать?

— Нет, — отвечаю я.

Он сжимает мне плечо.

— Прекрасно! Просто прекрасно! Послушай, Эмили, ты сегодня занята? Дело в том, что будет славная вечеринка…

Кафе «Табак», возможно, было названо так в честь заведений, густо покрывающих каждый парижский бульвар, но само кафе отнюдь не обычно. Вообще-то летом 1990 года «Табак» — самое злачное место Нью-Йорка, особенно среди модного народа, который обожает его посеребренные зеркала, стены из рафии в черно-белых узорах. Сегодня все это тонет в аромате дынь и «Плюмерии» — последней марки духов, о которой дают самые лестные отзывы.

Я привстаю с алой банкетки, нахожу свое отражение и поправляю бретельку серебристого платья от Марка Джейкобса.

— О боже, какая прелесть! — кричит Пикси.

Вообще-то, у меня были на сегодня планы. Мохини, которая все лето проработала на каком-то новом телескопе — она прозвала его «Хабба-Бабба» — сегодня вернулась в город. Мы хотели это отметить, только не знали, где собраться. Когда Байрон сказал мне, что я могу взять с собой друзей, мне показалось, что я нашла идеальное решение: шикарная атмосфера, напитки без ограничений, все красиво и ароматно.

— Туфли со шнурками вон на той девушке совсем перекрывают кровообращение!

— Какое кровообращение? Она слишком худая, в этих венах вообще нет крови!

Чем я думала? Мои подружки обменивались новостями приблизительно 2,2 секунды — и на этом все, ведь мы поддерживали связь все лето, — после чего сразу направили всю вычислительную мощь своих умных черепушек на куда более важные вопросы.

— У этой девушки глаза расставлены ужасно широко!

Я перевожу взгляд с Лискулы на Флер.

— Как у мухи!

— Честно, я думала, что они все красивее!

— Я тоже!

— Если не считать тебя, Эмили, конечно.

— Эй, этот парень — вылитый Белый Кролик!

Подходит Алистер, достает из кармана жилетки платок и промокает лоб.

— Вот ты где, котенок! Я тебя уже обыскался! — восклицает он. — Байрон тебя зовет. Пошли!

Слава богу, а то у меня уже начала болеть голова. Протискиваясь мимо подружек, я следую за ослепительно блондинистой головой Алистера по коридору, пока мы не находим Байрона, одетого в щегольское сочетание черного «Армани» и розового белья. Байрон целует меня, что-то лепечет по поводу общения в массах, хватает меня за руку, и меня представляют как «вторую девушку в видео Тома Бреннера». Похоже, все этот клип видели и получили удовольствие. «Браво! Браво!» — хлопает Айзек Мизрахи. «Очаровательно! Просто очаровательно!» — говорит Тодд Олдхэм. Джей Макинерней хочет записать мое впечатление, Грейс Коддингтон хочет поздороваться, Оливер Стоун — выпить. Пэтрик Макмаллен отщелкивает половину пленки: я анфас и в профиль.

Головокружительные приветствия. Сильные мира сего. Байрон стискивает мою руку. Водоворот. Я возвращаюсь к подругам через добрых два часа, когда народ уже начинает расходиться и тяжелый аромат тысячи тестеров парфюма тонет в сигаретном дыме. Мои подруги (за исключением Пикси, которая, судя по всему, вот-вот превратит Тимоти Хаттона в очередного Пикселя) уже повеселились и снова собрались вместе. Когда я проскальзываю к ним, речь держит Джордан. Она заявляет внимающей ей аудитории:

— И мне пришлось ему сказать: «Простите, но экзистенциализм никак не связан с длинными волосами!»

Господи…

Стол взрывается смехом. Бен охает и вытирает глаза рукавом.

— Он ведь так не думал, правда?

— Мне кажется, думал.

— А он еще здесь? — спрашивает Мохини.

Джордан оборачивается и указывает на Джона, одного из моих агентов.

— А с чего это тебе вообще взбрело в голову говорить об экзистенциализме?

Джордан меряет меня взглядом поверх своего коктейля.

— Просто возникла такая тема.

— Возникла?

— Пока, Эмили! Позвони!

Я махаю на прощание Рейчел Хантер, потом Эсме. Бен фыркает.

— Если эта девушка была бы еще худее, ей бы пришлось ставить капельницу!

Ха. Ха. Ха.

Во мне вспыхивает злость. Я смотрю на своих друзей и мои глаза, словно лассо, связывают всех вместе. В конце концов, они же поддержали мою идею! И даже неплохо провели время. Так зачем все портить? Ну, с меня хватит!

— Если все здесь такие глупые и страшные, почему бы вам не уйти?

У них отваливаются челюсти. Потом начинаются протесты.

— Эй… нет, Эмили, мы просто шутили!

— Да, вечеринка классная!

Вымученные улыбки. Встревоженные взгляды. К чертям это все, я ухожу.

— Пока! — Я вскакиваю.

Бросаюсь прочь, но застреваю в толпе, которая спускается по лестнице. Я уже почти продвинулась вперед — все в порядке, — и тут меня трогают за плечо. Джордан хочет извиниться? Хини? Я оборачиваюсь. Это модный редактор Полли Меллен.

— Хорошая фотография, — говорит она. Дональд Трамп кивает.

— Да, шикарная и элегантная, мне нравится.

— Кто снимал? — спрашивает Марла Мейплз.

Я не имею понятия, о чем они говорят, пока Полли не указывает пальцем на лестницу, туда, где висит дюжина черно-белых фотографий над пролетом. Я уже видела их раньше: обычный ассортимент любого кафе: бульвар в дождливую ночь, натюрморт с грушами, обнаженная женщина с жемчугом…

Я вижу. И мои друзья тоже.

— Это… Эмили?

— Не может быть!

— Ш-ш!

Вот теперь я точно уйду. Я расталкиваю людей и бегу вниз по лестнице, мне нужен воздух. Время подумать. Прочистить голову. Выйдя на улицу, бегу. Потом — час спустя? Два? Кто знает? — я уже в парке у Вашингтон-сквер. Я опускаюсь на скамейку и роняю голову на руки.

Скамейку окружают продавцы наркотиков.

— Скажи, скажи, — шипят они, — что нужно хорошенькой девушке?

Здесь глупо покупать наркотики. Рискованно. Это парк, общественное место, у всех на виду, и кто знает, какого они качества? Скорее всего, поддельные или, еще хуже, смешаны с какой-нибудь отравой. И вообще, я уже давно их не принимала. И никогда сама не покупала.

Кокаин обжигает нос изнутри, но сейчас боль даже приятна. Я брожу по парку, обхожу его по периметру, как вырвавшееся из клетки животное, а потом спасаюсь в столовке неподалеку. Посетители — в основном студенты из Нью-Йоркского. Они все заходят и заходят, по двое и трое, у них налитые кровью глаза и покрасневшие лица, не от зубрежки — пока нет, — от вечеринок в честь начала осеннего семестра. Они веселые. Раскаты смеха заполняют зал.

Я больше не могу. Не могу жить в двух мирах.

Снова выйдя на улицу, я нюхаю кокаин. Я хожу. Несколько часов спустя — сколько, не знаю, не слежу за временем, — уже белый день. Я кое-как добираюсь до «Шик».

— Эмили, вот ты где! Я только что звони… — Байрон замечает мой размазанный макияж, все то же платье с металлическими пайетками, и прикрывает рот рукой. — Что с тобой? — ахает он. — Что происходит?

— Много чего, — говорю я. — Я бросаю учебу.

Глава «Шик» прижимает меня к груди. Улыбается. Я улыбаюсь в ответ. И если в следующие радостные минуты он и замечает, что мои зрачки великоваты, а ноздри немного опухли, он ничего об этом не говорит, совсем ничего.

Глава 27

ВСЕ БУДЕТ ДЖАЗ

Кофе «Да Винчи»: «Девушка его мечты». 30-секундный ролик. День 1 из 2. Место: Студии «Силверкап». Режиссер: Флавио Эспозито. Прическа: Ровена Джонс. Макияж: Винсент де Лонги. Снимаются: Эмили Вудс, Джастин Филдс. Вызов на площадку: Эмили Вудс — 8.00, Джастин Филдс — 11.00. Начало съемок: 12.00.

В семь утра я устраиваюсь на кожаном сиденье таун-кара, который везет меня в киностудию «Силверкап», и в очередной раз пролистываю заметки по съемкам. Сюжет ролика прост. Начинается с того, что Джастин Филдс видит во сне девушку. Вечером он идет в джаз-клуб и она там — девушка его мечты — поет на сцене. Потом они вдвоем в кадре, целуются на балконе нью-йоркского пентхауса, несколько кадров с рекламируемым товаром — как они обмениваются горячими взглядами над дымящимися чашечками эспрессо — и все! Съемка окончена. Никакой обнаженки. Мне даже не нужно открывать рот, только в сцене в кабаре я делаю вид, что пою. Как сказала вчера вечером Джастина: «Эта работа — легкие деньги».

И все-таки я нервничаю из-за Джастина Филдса. В детстве я стремилась посмотреть все фильмы с ним. Джастин был почти везде, как популярный актер новой волны, но всегда на втором плане: застенчивый и чувствительный, чья любовь к героине была обречена на отсутствие взаимности, потому что его проникновенные глаза и губки бантиком выглядели гораздо лучше страдающими. «Выбери меня, Джастин» — шептала я в темноте экрану. Мне хотелось его утешить, снять боль своими поцелуями. Это желание не покидало меня, даже когда фунты отжатого железа и значительное увеличение мышечной массы помогали Джастину наконец добиться благосклонности девушки. В «Пике интереса», где Джастин играл юного искателя приключений, который не убоялся кислородной недостаточности и обморожения ради последнего танго на вершине Эвереста, я стала тибеткой, умирающей у него на руках. В «Колодце добра», когда Джастин, полицейский-новичок, наткнулся на ангела, свалившегося прямо с небес в пятидесятифутовый колодец, это мое крыло он отказывался отпустить. А в «Дьявольских колоколах», когда Джастин женился на своей любви из старших классов и тут же обнаружил, что она исчадье Сатаны… ну, хорошо, может, с Демонеттой я себя отождествляла не с такой готовностью, и все же, когда он пронзил ее сердце колом, по моему лицу текли слезы. Да, Джастин Филдс всегда был для меня актером, ради которого я ходила в кино — а сейчас я вот-вот буду пить с ним кофе.

Я выхожу из лимузина перед студией, и меня тут же встречает Стив.

— Я третий ассистент режиссера, — информирует он меня, постучав по своему планшету и вытащив из брюк уоки-токи, сообщает кому-то, что прибыл «талант номер два». — Моя задача — отвести вас на площадку, к парикмахеру и визажисту, в столовую…

Стив открывает дверь.

— Вот и столовая!

Сначала мне в нос бьет запах бекона: жирного и жареного. Потом я вижу повара в колпаке, который разбивает яйца на шипящую сковороду.

— Такое у нас на студии обслуживание, — объясняет Стив и подводит меня ближе. — Чего твоей душеньке угодно? Яичницы? Вафель? Гренок? Блинчиков? Йогурта с фруктами? Или хочешь сосиску, яйцо и кусочек сыра на печенье с пахтой? Я как раз одно печеньице съел, между прочим, очень неплохо, особенно с гарниром из кашки. Гранолу? Жареную картошечку? Еще чего-нибудь? — Он разводит планшетом, указывая на дюжину стеклянных канистр, переполненных лакрицей, батончиками «Кит-Кат», вафлями, желатинками и прочими сладостями. — Или, если часик подождешь, будут свежие печенья с шоколадной крошкой.

— Полчаса, — говорит повар. — Есть и без крошки.

Столовая на студии — это сущий ад.

Я уношу оттуда ноги, захватив чашку эспрессо и два пакетика подсластителя, и клянусь никогда не возвращаться, несмотря на отчаянные вопли, доносящиеся из живота. К счастью, как только я попадаю в гримерку, меня есть кому отвлечь.

— Чао, мисс Гений!

— Чао, белла!

Это Ро и Винсент, моя любимая команда стилистов с тех самых пор, как мы летали в Доминиканскую Республику. Мы обнимаемся Винсент пока завтракает, так что начинаем с прически. Ро намочила мне волосы и втирает гель. Вдруг она замирает и наклоняется через мое плечо.

— Это что?

Я показываю ей обложку: «Неудобная женщина», Доминик Данн.

— Только не говори мне, что вам такое задают, — говорит она.

— Не буду.

Ро берется за прядь моих волос и роняет ее.

— У тебя хватает времени на чтение всякой белиберды и на домашние задания? Чему вас там вообще в этой Лиге Плюща учат?

— Ничему. Я бросила.

— Что-о-о?!

Я неловко ерзаю, вдруг вспоминая, что Ро отправила в институт двоих племянниц.

— Я бросила учебу.

Винсент ухмыляется.

— Давно пора!

— Винсент! — Ро шлепает его по плечу. — Как ты можешь? Эмили училась в Колумбийском!

— Вот именно. Ее карьера никуда не двигалась, — парирует Винсент. — Эм, не обижайся, но каталоги «Стивенс» и «Брук бразерс» — билет в одну сторону, причем совсем не в звездную.

— Вот именно, — говорю я.

— Вот именно что? — спрашивает Ро. — У девочки другие интересы, она же гений!

— Вот тут ты как раз ошибаешься, — говорю я и становлюсь на сторону Винсента, правда, неохотно. — В Колумбийском я училась ниже среднего, не выделялась — и уж точно я не гений.

— Но тебе нравилось учиться! — не успокаивается она. — Как же твои занятия! И подруги!

Подруги… В тот день, когда я поехала в университет за вещами, я села в общей комнате с Джордан, Мохини и Пикси и сообщила им о своем решении. Они как будто расстроились, но почти ничего не говорили: какой смысл? Я уже ходила к казначею: все подписано. Кроме того, как выразилась Пикси, «Письмена на стене уже проступили, а мы умеем читать». Мы просто обнялись и попрощались. «Мы ведь будем дружить, правда?» — спросила я. По моим щекам текли слезы, чего я не ожидала: ведь это был мой выбор.

«Даже очень», — заверила меня Мохини. «Я скоро вернусь, — поклялась я. — А пока мы будем завтракать каждую субботу в «Томз дайнер», правда?» «Правда», — сказала Джордан.

— Я вернусь, — говорю я стилистам. — Я бросила учебу, но не навсегда.

Ро поджимает губы.

— Конечно, — утешает меня Винсент. — А пока что поснимаешься в клипах, на обложках и в ролике с Джастином Филдсом. Ты на пути к успеху.

* * *

Трещит уоки-токи.

— Она идет?

Стив вопросительно смотрит на Джемисона, стилиста, который окидывает взглядом ряд пуговиц вдоль моего позвоночника.

— Пять минут, — говорит он.

Стив повторяет это в трубку.

— Хорошо, но не больше, — передает он и закрывает за собой дверь.

— Боже, ну и народ: скорей, скорей, скорей! — ворчит Джемисон, хотя на самом деле прошло почти четыре часа и мне уже больно сидеть. Гримировка для видеосъемок всегда занимает больше времени, чем для печати. Мощный свет и очень крупные планы требуют толстого слоя тональника, на несколько тонов темнее твоего природного тона (если он будет светлее, лицо покажется размытым), который накладывается очень ровно на каждый квадратный дюйм открытой кожи (схалтуришь, и будет «шея диктора» — комбинация из темного лица и бледной шеи, от которой любой профессиональный визажист приходит в ужас). Но сегодня надо мной стараются особенно долго. Ро и Винсент черпали свое вдохновение в образах из фильма Феллини «Сладкая жизнь», что как нельзя кстати, ведь мода шестидесятых снова актуальна. Однако на одни только черные широкие стрелки, накладные ресницы, подведенные брови и бледные губы потребовалось полтора часа. Столько же — на прическу. Сложная конструкция, которую начесали, подняли на макушке, а концы завили и просушили феном. Прическа красивая и мне идет, но, стоя перед зеркалом в гримерной, я не могу оторвать глаз от платья. Плотно облегающее, до пола, в черной сеточке с аппликациями виноградных лоз тон в тон в самых подходящих местах, такое платье не позволяет надеть трусики, набрать хоть грамм лишнего веса или стесняться.

Джемисон застегивает последнюю пуговицу, поправляет ворот и оценивающе заглядывает через мое плечо.

— Как? — шепчет он. — Нравится?

— А как это может не нравиться? Платье неописуемой красоты.

— Если оно на тебе. — Он улыбается и стискивает мои бедра. — Хочешь его? Могу позвонить Софи в «Голтье» и получить тебе скидку: скорее всего, тридцать процентов.

Я поворачиваюсь боком и изучаю себя в зеркале.

— Тридцать процентов с чего?

— С шести тысяч.

Я чуть не поперхнулась.

— Может, удастся выговорить сорок процентов. Позвонить?

Я смотрю на себя сзади. Потом снова сбоку. Потом спереди.

— Ага… на всякий случай.

Дверь открывается.

— Кхм-кхм! — говорит Стив.

Мы скользим по коридору, и мое сердце бьется все сильнее: Джастин. Джастин. Осталось всего несколько минут.

В студии размером с самолетный ангар тысячеваттовые лампы заливают очень похожий на настоящий джаз-клуб с темно-зелеными стенами, винтажными постерами великих джазистов, чуть потертыми банкетками и несколькими столиками со свечами, за которыми сидят статисты. Вокруг снуют стилисты, кому-то вручая бокал, кому-то меняя галстук. В углу два рабочих сцены проверяют оптимальный уровень «дыма»… и это перед камерой. А за ней толпится целая куча людей в костюмах. Я предполагала, что для съемок рекламного ролика нужно руководство, но сорок начальников?

— Кинозвезды умеют собирать толпы, — говорит Джемисон, замечая мое удивление.

Точно. Из толпы выходит мужчина — невысокий, щуплый, с массой темных кудряшек, в очках в тяжелой четырехугольной оправе и джинсах, поддернутых до самых ребер: Флавио, режиссер. Я встречалась с ним на втором собеседовании. Он сжимает в коротких пальцах сигарету.

— Наконец она соизволила к нам присоединиться! — говорит он, стряхивая пепел. — Ведем ее на сцену, быстро!

— Ого, настроеньице… — шепчу я.

— Ходят слухи, его только что бросила подруга, причем с ребенком, — шепчет Джемисон. — Он все утро чернее тучи.

Прелестно. Просто прелестно. Я следую за третьим ассистентом режиссера, а тот — за вторым. Джемисон приподнимает мой подол. Мы медленно поднимаемся по боковой лестнице, пока не доходим до моего места: в центре сцены. Когда свет отрегулирован и Джемисон меняет мои шлепки на туфли, я улыбаюсь и помахиваю статистам. Некоторые улыбаются, но большинство сидит с каменными лицами, особенно женщины. Ну да. Они же все актеры. Уверена, многие из них хотели бы походить в туфлях «Маноло», получить мой чек.

Под сценой толпа начальников разделилась и собралась вокруг двух мониторов. Флавио откашливается.

— Повернитесь вправо! — лает он.

Поворачиваюсь.

— Влево!

Поворачиваюсь. Между столиками пробегает женщина в темно-синем костюме в тонкую полоску, приседает, внимательно всматриваясь в меня, и так же быстро убегает.

— Берите микрофон и притворяйтесь, что поете!

Пока я это делаю, подбегает и убегает еще один начальник. У мониторов начался шепот. Мне становится немного не по себе.

Так проходит еще несколько минут, и Джемисон подставляет мне локоть.

— Ну-ка, куколка, пошли со мной.

— Что случилось? — спрашиваю я. — Что-то с платьем?

— Нет… — Мы идем довольно быстро. Мне с трудом удается не застрять каблуками в металлических ступеньках. — Им очень нравится твой образ, особенно платье, но они решили, что нужны другие серьги — ну, и еще кое-что… — Мы входим в гримерку. Джемисон закрывает дверь и подпирает ее. — Нужно разобраться вот с этим. — Он указывает на мой пах.

Поверьте: такие слова и жест — отнюдь не самая приятная комбинация. Отнюдь. Я краснею, подхожу к зеркалу и изучаю свой пах в поисках… чего? Выбившегося волоска? Но все закрыто цветком.

— Я ничего не вижу, — наконец признаюсь я.

— Расставь ноги, — говорит Джемисон.

Еще одна малоприятная фраза. Я расставляю ноги. Сначала ничего не видно, а потом… тоненькая линия. О боже…

— Джемисон, пожалуйста, не говори мне, что видно мой тампон!

— Только ниточку, — говорит он.

— Ну, я думала…

— …и только когда ты двигаешься. Все дело в свете, он слишком сильный, — быстро говорит он. — Понимаешь, часть рекламщиков думает, что это не проблема, что ты можешь просто сдвинуть ноги. Но другие решили, что это может слишком ограничить твои движения. Все сошлись на том, что нужно с этим что-то сделать.

Об упавших на пляже купальных трусиках, когда мне было десять лет, можно забыть. Целая студия рекламщиков, которые обсуждают мой тампон — вот самая неловкая ситуация из всех, в каких я когда-либо бывала.

— Но, Джемисон, — говорю я, когда ко мне возвращается дар речи, — если я достану тампон, у нас будут проблемы похуже, чем ниточка.

Стилист содрогается: тампоны, кровь — девушки такие… мерзкие!

— Я не говорил, что его надо достать! — поспешно говорит он, словно я уже собираюсь выстрелить своим тампоном прямо в него. — Я сказал, «разобраться с ним», имея в виду ниточку. Вот так. — Он достает ножницы.

— А… поняла. — Я протягиваю руку.

Джемисон отдергивает руку.

— Детка, если ты думаешь, что я позволю тебе наклониться и испортить эту идеальную фризуру, ты заблуждаешься. Потому что, бог мне судья, я видел гнев Ро и могу доказать это шрамами. Я пойду другим путем.

Теперь мой черед содрогнуться.

— Вот именно. — Джемисон раскрывает ножницы. Блеснула заостренная сталь. — Держись за стойку, — советует он. — А глаза, пожалуй, закрой.

«Послеоперационный период» я переживаю на сцене, отчаянно стараясь думать о чем угодно, кроме того, сколько людей сейчас рассматривает мой пах. Неожиданно громкость уменьшается, все подаются к дверям, и я понимаю: прибыл Джастин Филдс.

Джастин. Джастин. Моя рука скользит по ручке микрофона, неожиданно влажнея. Джастин. Джастин. Моя любовь старших классов. Джастин. Джастин. Кинозвезда.

Джастин проходит через толпу управленцев, которые пытаются пожать ему руку, и статистов, напускающих на себя безразличный вид, и от меня отрывается кусочек и улетает к стропилам, садится повыше, чтобы лучше видеть то, о чем потом буду рассказывать подругам. Джастин Филдс высокий. Джастин Филдс в темном костюме.

Джастин Филдс поднимается по лестнице. Я поворачиваюсь к нему. Актер появляется по кусочкам: рыжевато-каштановые волосы (довольно длинные и стильно нечесаные), сапфирово-голубые глаза (большие и пронзительные, его лучшая черта), озорная усмешка («секрет его успеха», если верить журналу «Премьер»), гибкая, красивая фигура (мышцы живота скрыты одеждой, но я могу себе представить). Наконец все шесть футов два дюйма улыбающегося Джастина Филдса оказываются передо мной.

— Эмили? — Он протягивает мне руку. — Джастин.

— Привет.

Джастин Филдс меня касается.

— Ого… — Он прижимает руку к груди. — У меня от тебя сердце остановилось.

Мое уже давно остановилось.

Он качает головой. Я ловлю проблеск фирменной усмешки.

— Прости. Надеюсь, я веду себя не слишком нагло.

— О, нет, я просто… — Умираю. — Спасибо. Спасибо, — с запинкой бормочу я. — Это очень мило.

Пронизывающий взгляд.

— Я просто говорю, что вижу, — говорит он.

Джастин Филдс со мной флиртует.

Джастин жестом указывает на микрофон:

— Хорошо поешь?

Я сжимаюсь.

— О, нет! Ужасно! Открываю рот!

— Правда? — Он кажется расстроенным. — Подо что?

— Под Уитни Хьюстон.

У него вырывается тихий стон.

— Уитни? Но почему?!

— Не знаю. Может, они подумали, что большинство моделей не знает джазовых песен, — пожимаю я плечами. — В общем, мне сказали потренироваться под Уитни, что я и сделала.

— Джастин! Эмили! Хватит болтать, нам нужно, чтобы вы заняли места! — одергивает нас Флавио.

— Пока!

Джастин уходит со сцены, и ко мне приближается Флавио, сопя почти как сумчатый дьявол. Я отхожу к краю сцены.

— Так, Эмили, начинаем! — говорит Флавио с легкой одышкой. — Сейчас будет очень сексуальная сцена. Очень сексуальная!

— Ладно.

— И я ее изменил. Я ее немного изменил по сравнению со сценарием.

Изменил? Я нервно глотаю. Когда изменения были к лучшему?

— Что изменили?

Он обводит рукой сцену, включая микрофон и Инструменты позади меня.

— Сегодня с нами лучшие джазмены города. Это, как вы понимаете, было очень недешево.

Флавио делает паузу, чтобы до меня дошло; я и так впечатлена. Лучшие джаз-музыканты Нью-Йорка? В этом ролике они просто дорогой реквизит. Какой в этом смысл?

— И вот я спрашиваю себя; зачем тратить такой талант зря? — продолжает Флавио. — Почему бы не дать вам, талантливым исполнителям, выступить?

Вам?

— Не мне, — нервно говорю я. — Я не талантливый исполнитель.

— Чепуха! Ты просто подстроишься под этих крутых парней и выдашь джайв.

На моей верхней губе сквозь пудру мгновенно проступает пот.

— Простите, вы не могли бы повторить?

— Джайв, Эмили, джайв! — кричит Флавио.

Он говорит «джайв» или «умирай»? Мой голос, когда он наконец ко мне возвращается, дрожит.

— А что с открыванием рта под Уитни Хьюстон?

— Можешь под Уитни… — Флавио делает рукой жест, словно взвешивает что-то на весах — так жестикулируют только иностранцы. — Только будешь петь джайвом.

Я худая и неловкая белая девушка, которой медведь на ухо наступил, — с чего этот парень решил, что я умею петь джайв?

— Петь джайв под Уитни? Это разве возможно?

Меня охватывает паника, и последние слова я уже кричу. Несколько «зрителей» кабаре хихикает. Флавио поднимает брови над очками. Я наклоняюсь к нему и пытаюсь шептать:

— Послушайте, Флавио…

— Осторожно, платье!!! — кричит Джемисон.

— Вы перепутали меня с настоящей певицей кабаре или еще с кем-нибудь, — говорю я, резко возвращаясь в вертикальное положение. — С кем-то, у кого есть талант. С кем-то другим. Я не умею петь джайв.

Флавио презрительно трясет головой и ищет в кармане сигареты.

— Ладно, джайва не надо — и скэта тоже, — добавляет он, словно я тешу себя мыслью о скэте.

Слава богу. Я испускаю такой вздох облегчения, что мои серьги звенят.

— Хорошо — вообще-то, прекрасно… потому что я практичес…

— Будешь просто петь под Уитни.

Пот уже не сочится, а льет ручьем.

— Нет, нет, Флавио, я не могу, я уже говорила на собеседовании, я ужасно пою, и я не думаю…

Он ударяет одной рукой по сцене, а другой, с зажигалкой, чуть меня не подпаливает.

— Слушай меня! Ты будешь петь, и сейчас же!

Клянусь, я не пытаюсь быть «проблемной», но я не умею петь. Правда. Спросите мисс Боузер, мою учительницу музыки в средних классах. Каждый год она смотрела на меня, вздыхала и махала рукой приблизительно в том направлении, где сидели мальчики, даже не утруждая себя выбором конкретного места. В результате я пою совершенно никак, а когда я закончила средние классы, думаю, и мне, и ей показалось, что мир зазвучал лучше. Менять эту ситуацию сегодня я не намерена.

К тому же пение меня просто приводит в ужас.

— Я не умею петь, Флавио, не умею! — шепчу я умоляюще.

Флавио сдергивает с себя очки. Его глаза как асфальт, жесткие и ничего не выражающие.

— Ерунда! Все могут петь, Эмили, это как ходить! А теперь перестань тратить наше время и работай!

Я не знаю, что делать. Я поднимаю глаза. Все молчат. На Меня пристально смотрят восемьдесят пар глаз, включая Джастина, который сидит за столиком впереди в свете прожекторов. Видимо, моя паника очевидна, потому что он ухмыляется своей озорной ухмылкой, посылает мне воздушный поцелуй и начинает хлопать и скандировать:

— Э-ми-ли! Э-ми-ли!

Другие, заключив по его поведению, что мне не хватает только ободрения, к нему присоединяются.

— Э-ми-ли! Э-ми-ли!

— Ладно, — говорю я. — Давайте.

Флавио направляется к камере.

— Отлично, поехали! Ребята, разогревайтесь.

— Мисс Вудс?

Я оборачиваюсь и вижу басиста.

— С какой песни вы бы хотели начать?

Я пою больше двух часов подряд. Пятнадцать минут «Fly Me to the Moon»[95], и Флавио ревет в уоки-токи: «забыть Фрэнка». Еще через пятнадцать минут мой джазовый репертуар истощился. Я перехожу к Арите и пою «Respect»[96], а потом «Lola»[97]. Это песни из моей любимой «сборки для Дивы», но я не чувствую себя дивой. Я чувствую себя омерзительно. В конце концов, трудно быть «секси, секси, секси», как кричит мне Флавио, когда ты мяукаешь как тонущая кошка.

— Сделай вид, что микрофон — гигантский член! — кричит Флавио. — Позабавься с ним!

Мне следовало бы накричать на него в ответ. Что-нибудь вроде: «Флавио, клянусь богом, если ты еще хоть раз скажешь слово «член», я запихну этот микрофон туда, где не светит солнце».

Но я не кричу. Я пою.

— Никогда не думал, что заскучаю по Уитни, — шутит Джастин, когда мы идем по коридору.

Я вяло улыбаюсь. Самое странное во всей этой истории было то, что, как бы плохо я ни пела, Джастин и статисты сияли и аплодировали в полном экстазе. (То есть пока камеры были включены. Между дублями я слышала хихиканья, а то и взрывы злорадного хохота.)

— Бедняжка! — говорю я Джастину, выпячивая нижнюю губу. — Как трудно тебе было играть!

— Нет, просто… — Он достает из кармана пиджака серебряную фляжку.

Неужели…

— Не может быть!

— Очень даже может, — говорит Джастин. — Я подлил себе в кофе виски.

Если вспомнить, вид у него был и вправду довольный.

— Не удивляюсь. Я и не думала, что ты настолько хороший актер, — поддеваю его я.

— Слышать такое от талантливой певицы особенно обидно, — парирует Джастин.

Мы пришли к моей гримерной. Я собираюсь ударить Джастина кулаком по руке, но он ловит меня за руку и держит, поворачивая так, чтобы я уперлась спиной в стену. Его синие глаза сверкают. И снова эта бесовская ухмылка. Он проводит пальцами по моей руке.

— К счастью, у тебя есть другие достоинства, — шепчет он.

— А у тебя, должно быть, глаза алкоголем залиты.

— Эмили… — Голос Стива доносится до нас через коридор. — Скоро подъедет машина.

Я отстраняюсь.

— Хорошо, спасибо!

Он переводит взгляд с меня на Джастина.

— Тебе еще что-нибудь нужно?

— Нет, спасибо! До завтра!

— До завтра!

Я смотрю на Джастина, и мне вдруг становится неловко.

— Ну, спасибо, что меня провел. Сегодня было весело, — говорю я, хотя весело не было. Сейчас лучше.

Джастин хмурится.

— Было весело? Было? Кто сказал, что все уже закончилось? Я выпил четыре чашки кофе и почти все… — Он трясет своей фляжкой, которая, судя по звуку, действительно почти пуста. — И я готов ехать, так что поторопись, переодевайся, и я свожу тебя куда-нибудь. Поужинаем, сходим по клубам…

Джастин Филдс приглашает меня на свидание.

Его синие глаза близко, еще ближе. Губы касаются моего уха.

— Или еще лучше. У меня номер-люкс в «Ройялтоне». Можем поехать прямо туда.

Ах! Я слабею и приникаю к стене, пока выключатель не врезается в поясницу, приводя меня в чувство.

— Сегодня? О, Джастин, я не могу!

— М-м-м? — Он отводит в сторону мои волосы. — Ты шутишь.

Я сжимаю пальцами его запястья.

— Вообще-то нет. Дело в Байроне — это мой агент, понимаешь? Он хочет, чтобы я пошла с ним на пару вечеринок.

— Я с тобой.

Пауза. Скоро сезон показов, и надо знакомиться с редакторами и дизайнерами — «продвижение карьеры», как говорит Байрон. Но если я приведу Джастина, он придет в такой экстаз, что обо мне совсем забудет. С другой стороны, со мной будет Джастин Филдс…

— Ладно. Звучит неплохо!

Тут Джастин натягивает поводья.

— Приумерь свой пыл! — холодно говорит он.

— Нет! Я серьезно! Поехали с нами! Тебе понравится!

Он отходит, выпускает меня.

— Не думаю.

— Ну, может, тогда завтра? Я свободна завтра. Увидимся, да? Ладно, увидимся! Ну, пока!

Я забегаю в гримерку и закрываю дверь. Боже, я все испортила — а он, как он разозлился! Только такой странный взгляд в конце… Джастин казался почему-то… удивленным. Не верится, что для него это так важно. С другой стороны, Джастин — кинозвезда, ему вряд ли часто говорят «нет».

— Вот ты где! — из гардеробной рысью выбегает Джемисон. — Отличные новости! Я только что говорил по телефону с Софи. Тебе дают сорок процентов… Эмили! Платье!

— А… да! — Я встряхиваю волосами, словно чтобы забыть последние три минуты, и быстро подхожу к зеркалу. — Правда? Такая большая скидка?

— Да, благодаря мне. И, Эмили, если хочешь знать мое мнение, надо брать. По такой цене оно как украдено! И выглядит потрясающе. Убийственно!

Я снова рассматриваю платье со всех сторон.

— Думаешь?

— Определенно.

Я провожу руками по узорам, отмечая, как невероятно здорово все сшито. Сорок процентов от шести тысяч — это много, но здесь я тоже получу много: тридцать три тысячи. Тридцать три тысячи долларов — сколько тогда будет платье, десять процентов? Десять процентов — это ничто! А еще в этом платье я встретилась с Джастином Филдсом.

— Ладно. Беру.

Джемисон обнимает меня и начинает расстегивать пуговицы.

— Отлично! Давай я быстренько перезвоню Софи — чтобы ты могла забрать его домой. Кто знает, может, сегодня захочешь надеть! У тебя есть кредитная карточка?

Ну, еще бы. Платье снято. Пока я роюсь в своей сумке «Шанель» и достаю такой же кошелек (купленный в качестве награды за этот ролик; ну и что, будет две награды), мельком замечаю свой «загар», потрескавшийся, в струйках пота.

— Фу! — ворчу я. — Скорей бы всю эту гадость смыть.

Джемисон пожимает плечами.

— Так смой. Прими душ.

— А тут есть?

Он показывает карточкой:

— Вон там. Хороший душ. Там есть шампунь, кондиционер, скраб для тела — все, что нужно.

— Круто.

Джемисон убегает, чтобы купить мне дизайнерскую шмотку, а я становлюсь под душ. Теплая вода струится по телу. Я впитываю ее, освежаюсь — но мне очень не по себе. Джастин. Джастин. Почему я заколебалась? Я что, с ума сошла? Наверное, да. Нужно было хотя бы успокоить его и настоять на завтрашнем вечере. Потому что завтра вечером я свободна — а если нет, освобожусь. Конечно, освобожусь. Это же Джастин Филдс. Я идиотка! Переоденусь и побегу его искать.

Джастин должен согласиться на завтрашний вечер.

А если не согласится?

Даже не думай.

Джастин. Джастин. Я выдавливаю на ладонь шампуни и намыливаю голову. Если я пойду на свидание с Джастином, значит, я встречаюсь с Джастином Филдсом. Джастин Филдс, кинозвезда. Джастин Филдс, моя любовь старших классов. Джастин. Джастин. Если мы с Джастином поженимся…

Скрипит дверь ванной.

— Эй, Джемисон, дозвонился? …Джемисон?

Я высовываю голову из-за занавески. Меня хватают за бедра и отбрасывают назад. Я так удивлена, что не кричу. Я молча подскакиваю, намыленное тело выскальзывает из рук — спасение, — но я наступаю на мыло и теряю равновесие. Шлеп! Я врезаюсь лбом в краны. И взвизгиваю от боли.

— Ш-ш-ш! Ш-ш-ш! — Сильные руки поворачивают меня к себе.

Это Джастин.

— Ш-ш-ш! — Джастин прикрывает мне рот рукой. — Ш-ш-ш! — Он все так же улыбается своей бесовской ухмылкой, но большие голубые глаза безжизненны и холодны. Глаза дохлой рыбы. — Ш-ш-ш! — снова шепчет он и отталкивает меня к стене. Краны врезаются мне в спину, шампунь течет по голове и щиплет глаза, вода становится все горячее и горячее. Губы и язык Джастина бешено блуждают по моему лицу, шее, плечам, груди — злые поцелуи, которые сменяются укусами.

Джастин Филдс меня насилует!

И тут я нащупываю мыльницу на краю ванны, такую большую, замечательную керамическую мыльницу — она у меня в руке — в воздухе — у него на голове.

Трах!

Я в таун-каре. Джемисон стучит в окно.

— Вот ты где! — пыхтит он. — Я дозвонился Софи. Можешь забирать! — Он открывает дверь и отдает мне платье. Увидев мое лицо, хмурится: — Что-то случилось?

Я хочу рассказать Джемисону, правда, хочу, но, открыв рот, понимаю: если я расскажу, то завтра не буду сниматься, а если я не буду сниматься, мне не заплатят. Я не получу тридцать три тысячи. Поэтому я беру свою кредитку и новое платье и заставляю себя улыбнуться так широко, как только умею.

— Ничего. Я просто устала! Спасибо огромное! Увидимся завтра!

Наступает завтра: «День 2 из 2: пентхаус Джастина». Это сцена поцелуев, в которой Джастин соблазняет девушку своей мечты над кофе «Да Винчи». Каждый раз, когда актер прикасается ко мне, я вздрагиваю, но делаю вид, что все в порядке. Он тоже. Я не могу далеко уйти — я должна быть здесь, в нескольких дюймах от него. Я могу его только игнорировать. Джастин тоже меня игнорирует. Он не говорит ничего.

Мы только передаем друг другу фляжку.

Флавио все еще злится, мне все противно, но я справляюсь. Все не так уж плохо — благодаря виски и моему маленькому мешочку. Я нюхаю кокаин между дублями. Ро сердито косится, а мне все равно. Белый порошок придает мне храбрости.

Глава 28

НЕ ЗВОНИ И НЕ ПИШИ

После окончания съемок «Да Винчи» я все так же много работаю. Накапливаются предварительные заказы от «Мадемуазель», «Базар» и «Вог». Я снимаюсь на четырех страницах для журнала «Селф» («8 способов похвалиться своим здоровым телом»), для каталогов «Бергдорфс» и «Сакс». Я снимаюсь в рекламе для «Каролин Рём» и получаю заказ на ролик для «Пантин». Может, я и не встаю с кровати за десять тысяч в день, но за десять в неделю? Нет проблем.

Еще пара недель в таком же духе, и меня вызывают в агентство.

— Что случилось?

Джастина тыкает в какие-то бумаги ручкой. Начался сезон показов, и агентство превратилось в сумасшедший дом. Казалось бы, пятница, после обеда, а мой агент говорит так, словно у нее аппарат для искусственного дыхания.

— Байрон… и Франческа… они хотят… поговорить… с тобой, — скрипит она.

— Франческа? Кто такая Франческа?

Она бросает полный желчи взгляд в сторону офиса Байрона.

— Она… там.

Глава «Шик» надел маску «я с ВИП-персоной» — такую же холодную и невыразительную, как задница «Давида» Микеланджело. Когда я закрываю дверь, он поглаживает себя по рубашке из хлопка пима и мурлычет:

— Франческа! Я с удовольствием знакомлю вас с Эмили!

Миниатюрная женщина с массой черных как вороново крыло кудряшек, в изящном бежевом костюме, сидит на краешке стула «Ле Корбюзье». Ее малиновые губы раскрываются в теплой улыбке.

— Здравствуйте, Эмили.

— Здравствуйте.

— Эмили, ты не могла бы… — Байрон описывает круг пальцем.

Я поворачиваюсь на триста шестьдесят градусов. Франческа смотрит на Байрона и кивает.

Он улыбается.

— Разве нет?

— Определенно.

— Я так и думал!

— Думал что? — спрашиваю я.

— Присядь, — говорит Байрон.

Я сажусь. Франческа садится на стул поплотнее, берет свою черную нейлоновую сумку с незнакомым мне треугольным логотипом и достает журнал.

— Вот, — говорит она. — Прямо из Италии.

Не может быть! Последний номер «Амика». Я на обложке в красном платье с вышивкой бисером от Версаче, в огромных золотых серьгах и с мегаваттной улыбкой. Обложка номер два. Я это сделала!

— Здорово!

— Это моя новая любимая обложка. Сразу поставим тебе в композитку, — говорит Байрон.

Франческа кивает:

— Очень красивая. Альфредо Робано очень уважают в Милане — еще одно очко в пользу нашего выбора.

Я поднимаю глаза.

Байрон скрещивает пальцы.

— Эмили, Франческа — агент по поиску талантов для «Серти», самого крупного и успешного агентства Милана. Они хотели бы с тобой поработать.

— Очень хотели, — подчеркивает Франческа и трогает меня за предплечье. — Ваш клип, обложки, ролик с Джастином Филдсом — все это вызвало в моей стране огромный интерес к Эмили Вудс.

— Вот-вот начнется сезон показов, так что время выбрано идеально, — добавляет Байрон.

— Значит, вы хотите, чтобы я поехала сразу же.

Франческа пожимает плечами.

— Сегодня, завтра, в воскресенье — как вам удобнее.

Показы в Италии. Когда я была в Европе, то пропустила все показы — слишком много работала, чтобы ходить на кастинги. Теперь мне предоставляется новая возможность.

— И я буду жить… где?

— Об этом мы уже позаботились, — говорит Франческа. — У нас постоянная договоренность с очаровательным пансионом — конечно, учитывая сезон, первые несколько недель там будет небольшое столпотворение; но потом станет гораздо спокойнее.

Недель?

— Вы хотели сказать, дней…

Кудряшки качаются из стороны в сторону.

— Нет, недель.

Байрон улыбается. У меня нет конкретных мыслей, просто чувство, что из живота по рукам и ногам течет озноб.

— На сколько вы меня приглашаете?

— О, не меньше чем на три месяца, — говорит Франческа. — Хотя идеально было бы шесть.

Я пытаюсь обратить все в шутку.

— О, я была бы рада приехать на полгода, но я здесь так занята! И у меня квартира, подруги… Я просто не представляю себе, как…

Я жду, что Байрон скажет: «Ни в коем случае! Я не могу расстаться с такой хорошей девушкой так надолго!»

— Разве тебе не интересно?! — чирикает он. — Милан тебе понравится!

— Что?!

Видимо, моей фразе хватило жара, потому что Байрон поворачивается к Франческе и говорит:

— Вы извините нас на минутку?

— Конечно.

Мы выходим в коридор. Байрон хватает меня за руку.

— Эмили! Ты ставишь меня в неловкое положение!

— Я тебя ставлю в неловкое положение?! А ты меня — в дурацкое! — злюсь я. — Что происходит? Почему я должна ехать на полгода в Милан, если у меня столько работы здесь — а еще никто не видел вторую обложку. У меня вторая обложка! Я добилась этого! Ты снова мой агент, Байрон! Я снова на стене трофеев!

Я хочу подкрепить свои слова наглядной демонстрацией, но второй обложки «Амика» нет. Первой тоже.

— Байрон, ты отстал…

Я замолкаю. В верхнем ряду — обложка итальянского «Вог» с Фоньей. Вышедшая несколько недель назад.

Меня снова бьет озноб.

— Байрон, что происходит?

— «Амика» выходит еженедельно, а мы не вешаем на стену еженедельники, — нежно говорит Байрон. — Никаких второсортных журналов, свадебных журналов и еженедельников — ты сама знаешь.

Не знала.

— Почему нет?

— Потому.

— Но почему?!

— Потому что они не того калибра, — говорит Байрон тем же сладким голоском. — Мы не вешаем и журнал «Нью-Йорк», если это тебя утешит.

Не утешает. Я никогда не работала на «Нью-Йорк». У меня две обложки, но не от «Нью-Йорк». А если они не на стене, значит…

— Как я понимаю, таким образом ты хочешь мне показать, что не будешь моим агентом?

Байрон гладит меня по голове.

— Сегодня? Не буду. Но наверняка буду, как только ты вернешься.

Теперь я разозлилась. Злость жалит меня и ослепляет. Я беру журнал «Амика», который непонятно когда успела свернуть в трубку, и бью им по ладони. Шлеп!

— Ты меня отсылаешь! — кричу я.

— Потому что тебе нужно ехать.

— Почему?! У меня все так здорово получается!

— Неплохо, — говорит Байрон.

Неплохо?

— НЕПЛОХО? — Шлеп! — Байрон, помнишь вечеринку в кафе «Табак»? Сколько внимания мне уделили Айзек, Тодд и Грейс? Грейс Коддингтон из «Вог»! «Вог» постоянно меня заказывает!

— А ПОТОМ ОТМЕНЯЕТ! — взрывается Байрон.

Щиплет в глазах. Коридор кружится. Франческа смотрит на нас через стекло.

— Эмили, я буду резок, — говорит Байрон, словно это для меня новость. — Ты сделала основательную — очень основательную — карьеру, но никто из высших эшелонов не спешит тебя заказать. Никто. И Грейс, и остальные — понимаешь? У них не возникла покупательская лихорадка. И, как я вижу, добиться этого можно лишь одним способом.

— Показы.

— Верно.

Я смотрю на стену трофеев и ничего не вижу. После той вечеринки из «Вог» меня выбирали (и не брали) трижды — ну и что? Когда-нибудь они поймут, я уверена!

Байрон гладит меня по плечу.

— Эмили, поверь мне: если они стремятся тебя заказать во что бы то ни стало, они этого не сделают никогда. Это не первый раз в моей практике.

Я молчу. Он продолжает.

— Ты пропустила показы в Нью-Йорке из-за работы. Не пропусти и Милан — тем более, когда тебя уже выбрали на несколько показов.

Я навостряю уши.

— Правда?

— Угу. — Байрон загибает пальцы. — Ферре, Ферретти, Конти…

— Конти отвел на меня время?

Байрон улыбается.

— Да. Я знаю, тебе не нужно объяснять, как много это значит…

Нет, не нужно. Хотя в итальянской моде несколько лидеров, король лишь один — Тито Конти. Этот модельер получил за свою женскую и мужскую одежду бесчисленные награды. Бутики под его именем открыты по всему миру. Но самое главное, его имя — это сильнейшая марка, синоним успеха. Если одеваешься в «Конти», значит, ты достиг успеха. Если я буду на него работать, значит, я тоже успешна. Все топ-модели участвуют в его показах; там бывают все знаменитые редакторы. Получить заказ от Тито Конти значит поймать синюю птицу.

Байрон сжимает ладонями мои щеки.

— Эмили, милочка: тебе дают шанс — пожалуйста, воспользуйся им!

— Значит… ты едешь в Милан?

— Ага.

Джордан садится рядом с Пикси, я подвигаюсь, освобождая место Мохини. Мои подруги отменили совместный завтрак на прошлой неделе и на этот раз хотели поступить так же, если бы я не позвонила им и не сообщила о грядущем отъезде. И вот они пришли в «Томз Дайнер» с пятнадцатиминутным опозданием, все в байках разных цветов, включая Джордан, которую такой ненакрашенной я еще никогда не видела — вполне вероятно, что она встала с постели пять минут назад.

Джордан барабанит ладонями по столешнице.

— На сколько едешь?

— На три месяца, может, больше.

— Круто! — говорит Мохини, открывая меню.

— Да, везунчик ты! — пищит Пикси. — Италия прекрасна: архитектура, искусство…

— Правда? — переспрашиваю я. — Даже Милан? Я слышала, он скорее промышленный центр.

Она пожимает худыми плечами.

— Ну да, но на поезде рукой подать до Флоренции, Венеции, Портофино, Тосканы…

— Можно ездить по выходным! — добавляет Мохини.

— Ну да… — бормочу я.

— Ты здорово проведешь время! — говорит Джордан.

Прелестно. Нет, правда. Я не хотела, чтобы мои подруги огорчались. Я хотела, чтобы они улыбались мне сияющей улыбкой, как на конкурсе красоты, и я бы улыбалась им в ответ, пока лицо не заболит.

К счастью, Никос, самый ворчливый официант этого заведения, подходит к нам, и наши щеки наконец-то могут отдохнуть.

— Хватит обо мне, — говорю я, как только кофе разлили и Никос удалился. — Вы-то как?

Мохини подпирает щеку ладонью и вздыхает.

— Три недели семестра, а у меня уже завал!

— В хорошем смысле, — поспешно говорит Джордан. — Правда, Хини?

— Да, в хорошем, определенно! — поправляется Мохини, кивая головой так энергично, что кажется, ее очки вот-вот отправятся в самостоятельное путешествие.

Хм-м-м… Я внимательно смотрю на Джордан, но та роется в своей сумке с книгами.

— Короче, очуметь! Эм, наша комната просто супер! Помнишь Кевина и Дейва, ребят напротив? Так вот, они устраивают ужаснейшие вечеринки! — провозглашает Пикси и пускается в подробное описание нескольких свежих примеров — ссор, знакомств и перепитий, совершенных случайной выборкой гостей.

— Не заскучаешь. — Я отхлебываю воды; неожиданно очень захотелось пить. — А как занятия в этом семестре? Здорово, наверное, когда перестали много всего задавать. — Именно этого я больше всего ждала от второго курса.

Джордан раскидывает руки в стороны.

— Да, как только построишь прочный фундамент, можно и в свободный полет!

Все трое разражаются хохотом.

— Вы что? — спрашиваю я.

Очевидно, она кого-то копирует, я только не знаю, кого.

— Это профессор Клайбер, — наконец выговаривает Пикси.

— Он ведет введение в архитектуру, — объясняет Мохини.

— Я знаю, кто такой профессор Клайбер! Это я предложила к нему записаться! — огрызаюсь я.

Они такие рассеянные — это просто невыносимо!

— Конечно-конечно! Какая я глупая, забыла. Извини! — Мохини так частит, что я уже стыжусь своей бурной реакции.

— Клайбер — это нечто, Эмма Ли, — говорит Джордан. — Настоящий истерик!

Пикси кивает.

— Такой смешной!

Я в предвкушении рассказа улыбаюсь.

— Правда?

— Трудно объяснить, — говорит Джордан.

A-а. Приносят еду. Мохини берется за сироп.

— Но Клайбер — это еще цветочек по сравнению с Думаи, — говорит она, выкапывая ров вокруг своих блинов.

— Этот мужик — просто козел! — говорит Пикси.

— Не то слово! — фыркает Джордан, поглощая яичницу с колбасой. — Бедная девчонка в первом ряду!

— Она даже плакала!

— Я такой грубости еще никогда не слышала!

— А что случилось? — спрашиваю я.

Понятия не имею, кто такой Думаи, но рассказа я вряд ли дождусь.

— Он очень гадко себя повел, — говорит Мохини.

— И все-таки надо было это видеть, — заканчивает Пикси.

Ну да. Я начинаю есть, обращая внимание, что моя яичница из белков еще безвкуснее, чем обычно, а тост сухой, как опилки. Секунду слышится только стук вилок, прерываемый слабым звоном льда о пластиковый стакан. Потом Пикси смотрит на стену.

— Уже так поздно? Очуметь! — Она вскакивает. — Я опаздываю! Я же должна встретиться с Тимоти!

— Погоди… сейчас?! — спрашиваю я.

— Увы. — Она роняет скомканную салфетку на вафли.

— Тимоти, который Хаттон? Ты еще с ним?

— Но недолго! Я тебе все расскажу в декабре — или, наверное, после Нового года, все зависит от твоих планов! — Пикси заправляет волосы за уши, хватает сумочку и отдает мне десять долларов. — Пока! Счастливо! Позвони нам, когда вернешься!

— Ладно… Пока.

Я оборачиваюсь и вижу, как Джордан кладет кошелек на стойку.

— И ты туда же!

— Извини. — Она выпячивает нижнюю губу. — Пообещала Бену встретиться у библиотеки.

— Джорд, сейчас утро субботы.

— Ну да.

— Сентябрь.

Джордан застегивает свою байку.

— Ну да, — говорит она. И что?

— С каких это пор ты так засела за книги?

— С тех пор, когда решила относиться к учебе серьезней. — Она достает из кошелька деньги, уже надев лямку рюкзака на плечо. — А что ты удивляешься, Эмма Ли? Люди меняются.

Ну, это уже слишком! Я поднимаюсь и делаю шаг к ней, почти радуясь. Хватит притворства. Наконец правда выходит наружу: мои подруги очень расстроены, что я уезжаю. Так расстроены, что могут только притворяться, что им все равно.

Но я не могу злиться.

— Пока, дорогуша, я буду ужасно скучать! — говорит Джордан, стискивая меня в объятиях. Когда она отстраняется, я вижу, что ее красные глаза полны слез. — Ты прекрасно проведешь время, я точно знаю!

— Ладно, спасибо. Тебе тоже всего хорошего, — мямлю я.

— Постараюсь, чтоб так и было. Пришлешь нам открытку, ладно? П-пока!

— Пока!

Я сажусь. Мохини встает.

— Прости, Эм. У меня лабораторка.

Банковские часы на Бродвее показывают 11.58. Без двух двенадцать. Мои три лучшие подруги пробыли здесь меньше часа… Нет, они еще и опоздали, так что, считай, сорок минут. Сорок долбаных минут! И что я услышала? Расскажу после Нового года? Позвони, когда вернешься? Милочка? Дорогуша? Пришлешь нам открытку? Открытку — вы не ослышались — одну открытку. Одну открытку за три месяца. Пока! Пока! Покедова! Ну и свинство…

Мимо со свистом проносится велосипедист и выбрасывает вперед руку.

— Эй, Полли-и-и!

Полли? Полли? Что за Полли?

Фьюить! Фью! Из-за угла кто-то громко свистит. Фьюить! Да что ж такое! Я приглаживаю юбку и откидываю волосы. Фьююю! Изменив своей обычной политике (игнорируй, всегда игнорируй!), и то лишь по причине ужасного стресса, я оборачиваюсь и меряю свистуна высокомерным взглядом. Но он свистит не мне. Он даже на меня не смотрит. Он пялится на какую-то девчонку в паре шагов от меня, ростом пять футов два дюйма и страшненькую.

Ну все, приехали.

— Такси-и-и!

— «Бергдорфс», — кричу я водителю, — и побыстрее!

О боже… К глазам подступают слезы. Пять футов два дюйма? Я расстегиваю молнию на сумочке и достаю косметичку — мне она явно не помешает — и продолжаю депрессовать. Моим подругам вообще все равно, что я уезжаю. Мохини, Пикси, Джордан — всем. Всем-всем. По щеке катится слеза; я аккуратно ее промокаю. Не думала, что работа моделью так быстро от всех меня отгородит, но так и случилось. Я замазываю красные щеки тональником и слегка припудриваю. Я совсем одна. Я — необитаемый остров, остров под названием Эмили. У меня нет друзей. Ни одного. НОЛЬ. Мое такси могла бы проглотить гигантская крыса, и никто бы и глазом не моргнул. Точнее, моргнули бы, но из-за крысы, а не из-за меня. Моих друзей больше волнуют крысы, чем я.

— Алло! Алло! Там жив кто-нибудь? Вы сказали «Бергдорфс», мисс, так вот он!

Ой. Я плачу, выхожу, подкрашиваю глаза и губы и только потом прохожу через турникет. Почему моим друзьям все равно — почему? Я спрашиваю себя опять, еще расстроенная, хотя, надо признать, при виде всяческих мешочков и пузырьков я чуть-чуть успокоилась. Поднявшись на этаж выше, чувствую себя еще лучше. Зимняя палитра, тяжелые ткани, лестный свет — все такое упорядоченное, успокаивающее — и вскоре я действительно успокаиваюсь. Я спокойна настолько, что слышу в голове другой голос. «Что ж, Эмили, — говорит этот другой голос, — а чего ты от них ожидала?»

Чего я ожидала? Я дохожу до конца коридора и сворачиваю налево. Продавщицы замечают меня и подходят к краю своей территории, маскируя хищнические инстинкты вежливыми улыбками. Я зашла в отдел «Донны Каран» и просматриваю вешалку серых шерстяных изделий, когда ответ приходит ко мне сам. Я ожидала, что меня будут отговаривать от поездки.

— Хотите примерить?

Я уже перешла на вечернее. У меня в руке платье.

— Конечно.

Да, вот в чем дело: я хотела, чтобы меня отговорили, потому что не уверена, что хочу ехать.

Я иду за продавщицей к примерочной и закрываю дверь. Обожаю Нью-Йорк. Я здесь счастлива. Это мой дом.

…И все-таки почему-то я постоянно думаю о словах Джордан, о том, что она сказала, когда мы поссорились на кухне. «Что дальше, Эмма Ли?»

Ну, и что же дальше? Платье я уже надела. Застегиваю молнию и пуговицы и подхожу к зеркалу так близко, что оно запотевает. Я смотрю себе прямо в зрачок.

— Я еду в Италию, — говорю я, ожидая собственной реакции. — В Италию. В Италию!

— Италия прекрасна! — говорит продавщица, используя мои слова как повод войти. — И это платье тоже!

Мне кажется, говорит голос, пока я стою у кассы — я покупаю платье и пару серо-зеленых замшевых шортов, которые я не примеряла, но уверена, что подойдут, — мне кажется, что я ожидала вот чего: Пикси: «Очуметь, ты даже никого не знаешь в Милане!» Джордан: «Вспомни, какой ты приехала из-за границы в тот раз!» Мохини: «Как же твое образование?»

— С вас тысяча четыреста сорок.

Только они этого не сказали. Я отдаю деньги и осматриваюсь. Манекен «Донны Каран», который раньше стоял в брючном двубортном костюме, теперь валяется на полу, руки-ноги раскиданы. Туловище одевают в шоколадный узкий комбинезончик: «гимнастический купальник, только в четыре раза дороже», как говорит мама.

Ну да, конечно. Я хочу, чтобы кто-то был моим адвокатом? Говорил «нет» на мои «да»? «Не можешь» на «могу»? «Не делай» на «сделаю»? Такое под силу лишь одному человеку.

Мы с мамой уже давно не общались. С тех самых пор, как я звонила родителям, чтобы сказать, что бросила Колумбийский. Когда я это сказала, я ожидала, что мать начнет ругаться, как обычно. Но она расплакалась, что совсем выбило меня из колеи, и я тоже расплакалась. «Мне так жаль!» — хлюпала я, имея в виду: «Прости, что вас расстроила», «Прости, что мне пришлось это сделать». Как обычно, мама все неправильно поняла. При звуках моего плача ее слезы моментально высохли. «Так, — сказала она, и в ее голосе послышалась надежда, — это значит, что ты передумаешь?» «Ты ужасный манипулятор!» — прошипела я и повесила трубку.

С тех пор наши разговоры ограничивались сообщениями на автоответчиках и беседами в стиле «проверяю, все ли живы».

Пожалуй, пришло время поговорить, как следует.

Вернувшись домой из «Бергдорфс», я примеряю новое платье с новыми туфлями «Маноло» (кремовый атлас, пряжка со стразами. Я купила и черные, как раз к новому наряду от «Голтье»). Я хожу по квартире (наше жилье с прошлого лета — я продлила аренду), высоко поднимая ноги, примеряю аксессуары и подбираю слова. Вдруг звонит телефон.

— Эмили?

— Папа! Ничего себе! Я как раз собиралась звонить… — Я замолкаю. Отец только что назвал меня «Эмили». Он никогда меня так не зовет, если только…

Он говорит сдавленным голосом.

— Во время игры с Мичиганом случилась такая штука… Неудачная блокировка. Он упал. И не встал.

Томми. Я соскальзываю по стене. Рот, глаза, горло — все замерло. Погиб. Мой брат погиб.

— Колено, — говорит отец. — У него сломано колено.

— Но… он живой?

— Да.

Меня затопляют слезы, слезы облегчения. Выложив главное, отец говорит более привычным тоном, но мое сердце стучит так громко, что я слышу лишь обрывки. «Разорвал переднюю крестообразную связку… и заднюю тоже… структурное повреждение мениска… Будет на скамье весь сезон… Больница».

Едва я понимаю, насколько хороши новости, до меня доходит, как это плохо. Томми хотел заниматься только футболом. В этом году он наконец стал квортербэком в Висконсинском университете. А теперь — все. Он выбывает на сезон, а может, и на всю жизнь. Для него это, должно быть, катастрофа.

— Он… он там?

— Он еще в больнице, — говорит отец.

Тут раздается какой-то всхлип.

— Эмили? — Это мама. — Я сижу тут и думаю, что это все бред, такой бред, что я совершаю ужасную ошибку. Я думала — ну, ты знаешь, что я думала. Я сидела здесь и поняла, что происходит такое, такое, чего мы не ожидаем, и все может так быстро поменяться и это так… ужасно, Эмми. Ужасно!

Я сглатываю. Опять просятся слезы. Я еще никогда не слышала, чтобы мать так говорила.

— Ужасно, знаю, — шепчу я.

— Нет… Я говорю о тебе, Эмми! Ты должна делать то, что хочешь. Хочешь работать моделью — я не против. Нет, больше чем не против, это здорово. Ты моя дочь, и я люблю тебя, и только это имеет значение, и все! Если ты хочешь быть моделью, значит, будь ей и добейся успеха, работай, пока можешь. Я была не права, когда говорила по-другому. Ну вот, я все сказала. Как дела?

Мой брат в больнице, мать не в себе — остается один ответ. Я шумно вдыхаю и с усилием зажмуриваюсь.

— Я прекрасно, мама. То есть я, конечно, очень расстроена, но в остальном все прекрасно. Обо мне не беспокойся.

— Хорошо, — говорит она, и ей вроде бы немножечко легчает. — Я рада. Что у тебя нового?

— Ну, э-э… Байрон хочет, чтобы я поехала в Италию, но…

— В Италию? Это же замечательно! Когда?

Ого, она и вправду не в себе.

— Завтра.

— На сколько?

— На несколько месяцев. Но, мама, теперь, когда это случилось, я не думаю, что мне…

— Что тебе стоит ехать? — подхватывает она. — Нет-нет, поезжай обязательно! Поверь мне, Эмми: твой брат еще больше расстроится, если узнает, что ты упускаешь такой шанс из-за него. О боже, пусть хоть один из вас исполняет свою мечту! А вы увидитесь, когда ты вернешься. А, вот и врач, я должна идти! Мы скоро позвоним тебе с новостями. Италия, замечательно! Пока! Мы тебя любим!

Щелк.

Мне нужна сигарета.

Я ползу к своей сумочке, достаю «Мальборо лайтс» и ползу назад, прислоняюсь к стене и курю, сама не знаю как долго. Все это время в моем мозгу прокручивается фильм про брата. В большинстве сцен — так часто — Томми играет спортсмена, он в мокрой от пота и грязной фуфайке, лицо блестит, а какое-нибудь спортивное снаряжение небрежно зажато под мышкой. Победил он, проиграл — по его виду не скажешь. В его глазах всегда горит огромная любовь к игре.

Дзынь! Дзыынь!

Я хватаю трубку.

— Наконец-то я дозвонился! ДЖАСТИНА, Я ДОЗВОНИЛСЯ!.. Я оставил тебе целую кучу сообщений, ты где пропадала?!

А…

— Привет, Байрон, я…

— Неважно! Эмили, у нас ЧП! С моделью, которая должна была участвовать в показе Тии Ромаро, несчастный случай. Ну, да ладно! Постоянное кровотечение, она поджарила свою перегородку кокаином, но я тебе этого не говорил. Короче, им нужна новая девушка, срочно, и я дал им тебя, но это было два часа назад, так что живо!

— Какой еще Тии?

— Господи, Эмили, сосредоточься, умоляю! Тия Ромаро, новый и многообещающий кубинский дизайнер. У нее сегодня показ, ты в нем участвуешь. Будет пресса, но не слишком много, младшие редакторы, без больших имен — идеальный случай, чтобы ты начала ходить по подиуму.

Ходить или ломать кости?

— Байрон, я не уверена, что сейчас смогу…

— Почему нет?

— Мой брат — он попал в больницу.

— Он умирает?

— Нет, он…

— Он в Нью-Йорке?

— Нет…

— Эмили… Эмили, милая, послушай. Я очень расстроен, что такое случилось, но что мы можем сделать? Послушай, я пошлю ему корзинку с фруктами, а ты — ты будешь участвовать в показе. Конечно, будешь! Я знаю, ты сможешь! И тебе помогут. Рафаэль — ну, знаешь, преподаватель дефиле? Ну так вот, он согласился дать тебе срочный урок, это тебе очень нужно, потому что мы получили четыре подтверждения заказов из Милана, ты будешь на подиумах — четыре! И еще несколько предварительных. Ты будешь без ума от Рафаэля! Он учил Иман, Наоми и Никки…

— Байрон, я не могу, я сейчас слишком расстроена…

— Ты расстроена, и я расстроен, — у Байрона действительно расстроенный голос, — и я скажу тебе, что тебя еще больше расстроит. Ты выставишь себя полной дурой перед Анной Винтур, Лиз Тилберис и всеми крупными редакторами вселенной.

— Ты же сказал, что там их не будет!

— Но они будут в ИТАЛИИ, так? — кричит он. — Они будут у КОНТИ! И там будешь ты, на следующей неделе! Эмили, твоя репутация на волоске, и репутация «Шик» тоже, так что бери «стилеты» в руки и живо к Пак-билдинг, поняла?

— Но Ба…

— Живо! Живо! Живо!

Глава 29

ПО ДОРОЖКЕ ПРОТЯГИВАЙ НОЖКИ

— Вы опоздали.

В такси я пыталась представить, как выглядит преподаватель дефиле, которого назвали в честь итальянского художника времен Ренессанса, и придумала наряд пятилетнего ребенка, которого пустили в мамин шкаф: обилие перьев, искусственных цветов и розового. А он оказался шести футов четырех дюймов ростом, с безупречной эбеновой кожей, весь в белом: белый костюм, белая рубашка, белая оправа темных очков, белые мокасины. Даже трость, которой он выбивает на мостовой резкое и раздраженное стаккато, белая.

— Извините, — говорю я, — я приехала сразу, как смогла.

Правда, одета я не то чтобы нормально. Рафаэль подходит ко мне и щупает отворот джинсового жакета, наброшенный на вечернее платье от Донны Каран в надежде, что это сойдет за дневной наряд.

— Деним и бриллианты, обожаю! — заявляет он. Одобрительно кивнув при виде «стилетов», Рафаэль хватает меня за руку, тащит за угол Малберри-стрит, останавливается и говорит: — Идите.

— Что? Здесь?

— Ага.

— По улице?

— Ага.

— По мостовой?

Трость нетерпеливо стукает.

— Слушай, детка, если сможешь блеснуть здесь, сможешь где угодно, понятно? Ну, давай, покажи, на что способна.

Я с опаской приподнимаю подол и ставлю четырехдюймовые каблуки на пересеченную местность. Проблема в том, что мне не хочется сейчас «блистать» ни тут, ни там, ни где бы то ни было. Во время поездки сюда пленку, которая проигрывалась у меня в голове, заело. Теперь я постоянно вижу, как Томми падает на траву и корчится от боли. Я представляю операционный стол из нержавеющей стали, на котором режут моего брата — прямо сейчас. Воображаю стальные пластины и винты, которыми будут его скреплять. И наконец — и в основном — я вижу лицо Томми: как он приходит в себя на больничной койке и осознает, что потерял: сезон, карьеру, мечту всей жизни. Потому что Томми спортом не занимается, а живет. Спорт — это он и есть. И кем он теперь будет?

Ой! Трость ударяет меня по ребрам.

— Мисс Эмили, мы занимаемся дефиле или переходим вброд ручей?

Рафаэль перестал корчить из себя Джина Келли[98] и галопирует рядом со мной, ласковый и нежный, как сержант на плацу.

— Ну, осаночка! Голова! Бедра расслабь! Что делают эти руки! Глаза поднять! Я сказал, глаза поднять! И — поворот!

Я поворачиваюсь и врезаюсь в люк на крыше четырехдверного седана, отчего включается сигнализация.

Рафаэль приседает напротив и поднимает очки. Его глаза сощурены.

— Если бы это был подиум, ты сидела бы на коленях у Пэта Бакли[99].

— Если бы это был подиум, он был бы ровный, — возражаю я.

Трость ударяет по тротуару.

— Мисс Эмили, не смотрите на дорогу, смотрите на меня! Идите за мной! Итак, первый урок: ступайте за мной след в след, перекрестный шаг правой ногой…

Трость, за которой я теперь внимательно наблюдаю, выносится вправо, а левая нога Рафаэля сдвигается и становится напротив. Я вижу, как массивная фигура плавно вытягивается и сжимается, неожиданно гибко, как резина, и неуклюже пытаюсь повторить, замечая, как бедро выдается вперед, чтобы скомпенсировать шаг.

— А потом мы делаем перекрееестный левой, — продолжает он. — Крест — правой ногой. Накрест — левой! Крест — правой! Накрест — левой! — Он идет быстрее. — Крест-накрест! Крест-накрест! — И начинает хлопками отбивать ритм. Хлоп. Хлоп. — И… мы пошли! Мы пошли!

Вообще-то иду одна я. Рафаэль отступил в сторону и смотрит.

— Мы идем и… поворачиваемся!

На этот раз я ухитряюсь сохранить равновесие, но не более того. Рафаэля это не устраивает.

— Передо мной что, пачка? А это пуанты? Я не сказал: перекрутись! Я сказал: повернись! — рявкает он. — Повернись! Почему не идешь? Иди сюда! Давай! Крест. Накрест. Крест. Накрест… И… мы пошли! Мы пошли!

Я иду крест-накрест и поворачиваюсь вперед и назад по мостовой. У Рафаэля вид недовольный. Правда, бить он меня не бьет.

— Теперь урок номер два! — кричит он. — Когда ты идешь крест-накрест, я хочу, чтобы ты расслабила таз — расслабила, понятно? Ну, давай. — Хлоп. Хлоп. — И… мы пошли! Мы пошли!

— …Ну, освободи его, расслабь!

— …Расслабь таз!

— …Представь себе черную кошку! Вот так! Мы крадемся! Мы крадемся! Ты черная кошка! Давай! — Хлоп. Хлоп. — И… мы пошли…

Впервые я скольжу, а не ковыляю — я поймала движение. Крест-накрест! Мы крадемся! Черная кошка! Я черная кошка! Крест-накрест! Я крадусь! Черная кошка! Черная кошка! Крест-накрест…

— Лучше! — кричит Рафаэль. — Крадемся! Мисс Эмили, крадемся!

Семья туристов, явно забредшая не в тот квартал, с визгом останавливается, фотоаппараты уже щелкают. Я отвлекаюсь и снова начинаю ковылять.

— Нет! Нет! Нет! У тебя опять застыл таз! Ходьба — это таз! Вот так!!!

Рафаэль выпячивает таз и виляет им так, что в большинстве штатов его бы арестовали. Я послушно иду крест-накрест, крадусь, виляю тазом и «блистаю» под стук его трости и уже начинаю потеть.

— Наше время истекло.

Что? Я смотрю на часы.

— Прошло всего пятнадцать минут!

— Да, и вы должны были быть наверху ровно полтора часа назад, — говорит Рафаэль. — Показ через полчаса, а вам еще не сделали прическу и макияж. Так что советую идти прямо сейчас, пока у них не начался нервный припадок.

— А повороты! — запинаюсь я. — Я не…

— Просто помните: крест-накрест, поворачиваемся, а не перекручиваемся, крадемся, и все остальное, что мы оттренировали, и вы… ну, по крайней мере, не свалитесь с дорожки, — заключает Рафаэль, бросая взгляд на машину, которая все еще взволнованно жужжит и бибикает.

— Ну что ж, советы прекрасные и все такое, но…

Задняя дверь Пак-билдинг открывается.

— Подержите! — кричит Рафаэль.

Я понимаю намек и рысцой бегу туда.

— Ладно… спасибо! — Я махаю рукой. — До свидания!

Он откашливается.

— Гм, милая…

Ой. Я бегу назад, чтобы поцеловать его в обе щеки.

— До свидания!

— Это правда трогательно, мисс Эмили, но…

Он потирает большой палец о два других.

А… точно.

— Сколько?

— Четыреста.

Я чуть не врезаюсь в другую машину.

— Четыре сотни за пятнадцать минут?

— Плюс время ожидания, — говорит Рафаэль.

— Вы что, лимузин?

— Милая, я «роллс-ройс». — Рафаэль протягивает руку. — Ну, давай, ты опаздываешь, я кусаюсь, что выбираешь?

Я плачу преподавателю дефиле стопкой дорожных чеков, которые уже купила для Италии, и бегу в Пакбилдинг. За сценой царит хаос. В необставленном, похожем на чердак помещении с кучей вешалок десятки ассистентов и полуобнаженных моделей (от многочисленных зеркал их еще больше) носятся туда-сюда, натыкаясь друг на друга, и выполняют команды тех, кто организует показ:

— …Двадцать минут до начала! Двадцать минут!

— …Народ, на этих девушках слишком много румян!

— …Это ярко-синий! А пояс для седьмого номера голубой. Идите и проверьте все сумки с аксессуарами, живо!

— …Мне нужны колечки, а не штопоры!

— Эмили Вудс, где, черт возьми, вы пропадали?

Личный ассистент быстро ставит меня перед двумя сбитыми с толку младшими. Один начинает работать над моим лицом в такой спешке, что мне кажется, будто на мне рисуют мелками. Другой тычет мне в волосы плойкой.

— …Пятнадцать минут до начала! Пятнадцать минут!

— …Одевальщики, если на воротниках будет макияж, вы сюда больше не вернетесь!

— …Внимание: в комплекте номер четыре нет туфель!

— Привет, Эм! — Флер находит кусок зеркала посвободнее и наклоняется, рассматривая Лицо от Тии Ромаро весны 1991 года (яркие брови, яркие губы и вышеупомянутые колечки). Потом хмурится и ищет салфетку. — Не знала, что ты тоже участвуешь, — бормочет она, готовясь переделать линию губы (если модель собирается что-то перекрасить, главный кандидат — это верхняя губа). — Я тебя не видела на примерках и на репетициях.

Репетициях? У меня сжимается горло.

— Я… и не была, — наконец выговариваю я. — Я заменяю Инес.

Флер таращит глазки, точно пупс.

— Ах! Нам только что сообщили! Не могу поверить! Такой трагический случай!

— Да, трагический, — говорит парикмахер.

— Да, ужасно, — говорю я. — Но похоже, она давно к этому шла.

Свежезавитая кудряшка подпрыгивает.

— К чему шла? К такси?

— Такси?

— Я думаю, она так его и не увидела, — серьезным тоном говорит Флер. — Потому все и случилось. А теперь она в больнице и борется за жизнь.

A-а. Ее агент соврал.

— Так трагично! — снова говорит парикмахер.

— Трагично, — соглашается визажист, — особенно для Тии. Взять и вот так вот лишиться своей музы.

Я с трудом произношу:

— Музы?!

Флер отнимает от губ карандаш.

— О-о… так ты не знала? Как же, они ведь близки как сестрички — убежали с Кубы на одной лодке и проплыли больше полумили в кишащих акулами водах южной Флориды, ну или что-то в этом роде. Но тебе это на руку! Тебе будет все внимание!

Я фыркаю:

— Сомневаюсь!

— …Десять минут до начала! Десять минут! ВСЕ модели должны быть в гардеробе СЕЙЧАС ЖЕ!

Флер поджимает губы, промакивает их салфеткой и кладет свой карандаш для губ в карман халатика.

— Ну, первая есть первая!

— …Флер, это к тебе относится! Эмили Вудс, у тебя ОДНА минута!

— Надо бежать! Увидимся на сцене!

Первая. Я иду первой. В первый раз на подиуме. Если раньше у меня сжималось горло, то теперь я в петле и бьюсь в агонии. Пытаюсь сглотнуть, но слюны нет, и я кашляю.

Парикмахер хлопает меня по спине.

— Ты в порядке?

— Слушай, я могу поменяться с кем-то местами? Поменять порядок?

Он загибает уголки губ вниз.

— Извини, детка. Программы печатают по номерам комплектов. Ты идешь первой. Ничего не изменишь.

— Эмили Вудс! В гардероб, БЫСТРО!

В показах обычно участвуют два типа моделей: те, к которым я хотела бы относится — супермодели, без которых дизайнеры просто не могут обойтись; и те, к которым я, к счастью, не принадлежу: манекенщицы, у которых фигура хороша для показов, но лицо не годится в печать. И для тех, и для других сезон показов часто очень тяжел. Нью-Йорк, Милан, Париж — несколько показов за день, и так много недель. Поздним вечером — примерки, а потом ночные фотосъемки (только супермодели, пожалуйста). Никакой еды, потому что надо быть худой как вешалка. И это хорошо, потому что времени на еду и на сон все равно нет. Едва хватает, чтобы прибежать на место и пройти по подиуму. Чтобы как-то выжить, девушки часто используют стимуляторы: кофе, кокаин — зависит от наклонностей. Но я уже и так трясусь, спасибо, и к тому же как-то неловко употреблять наркотик, от передозировки которого чуть не умерла моя предшественница Инес. По пути к гардеробной колотящееся сердце и сжавшееся горло ведут меня в другом направлении: к бутылке шампанского на стойке. Я быстро хватаю ее и опрокидываю вверх дном.

— …Тогда возьмите пояс у тринадцатого номера, только не забудьте вернуть до того, как переоденете ее в номер двадцать шесть!

— …Люди, я сказал «колечки», а не шапку как у сиротки Энни!

— …Эй, допивайте быстрее или ставьте на место: возле одежды нельзя пить!

Я допиваю, ставлю на место и иду в гардеробную. У каждой модели есть вешалка с ее именем и личной «одевальщицей» (студентки Института модных технологий, как я потом узнала). Надеж, Гейл, Мишель, Меган — здесь нет супермоделей, но много девушек высшей лиги, и чем девушка известнее, тем больше других знаменитостей и редакторов толпится вокруг. Это объясняет, почему меня по дороге чуть не раздавливает огромная нога Андрэ Леона Талли, который рвется вперед и орет: «ЯСМИН! ТЫ ВЫГЛЯДИШЬ ВЕЛИКОЛЕПНО!»

— …Боже мой! Не курить возле одежды!

— …Видно трусики. Снимай трусы!

На вешалке Инес/Эмили четыре наряда, аксессуары к которым в сумочках на замках, проткнутых крючками, висят слева направо. Моя «одевальщица», увидев меня, вздыхает с облегчением и снимает с вешалки наряд номер один: узкий брючный костюм в цветочек.

— …Пять минут до начала! Пять минут! Девушки, стройтесь, быстрее!

Я вставляю ноги в брюки. Моя костюмерша поднимает их — но не может. Хлопок застрял у меня на бедрах.

Черт!

— …Строиться! Быстро стройтесь!

В панике она смотрит на меня дикими глазами.

— Разве не по размеру? — Потом поднимает руку. — Прости…

— Стойте! Не надо! Подождите! — шиплю я.

Я прыгаю и прыгаю, как кролик, пока брюки не поднимаются до талии, втягиваю живот и застегиваю молнию.

— …Макияж… Макияж! На рукаве!

— …Ну, тогда набейте туфли чем-нибудь!

— …Я сказал строиться, а не топтаться, как стадо гусей!

Что касается жакета, я даже не могу его застегнуть. Черт! Черт! Черт! В процессе уничтожения своей носовой перегородки Инес ухитрилась безумно похудеть.

— …Стройтесь! Последний раз: стройтесь!

Моя костюмерша снова поднимает руку. На этот раз я не могу ее остановить.

— Сирил! — блеет она. — Комплект номер один не по размеру!

— Что?! — Сирил, человек, который как раз сейчас кричал о том, что надо строиться, скорее всего, продюсер показа, бежит к нам, широко раскрыв от ужаса рот. — Не может быть! Ваш агент дал мне ваш размер! Вы должны быть такая же, как Инес!

— Я такая же!

— Не думаю! — огрызается он.

Некоторые девушки смотрят на нас, другие отводят глаза. Краем глаза я замечаю, как ходит из угла в угол Тия Ромаро.

— То есть была, — с запинкой говорю я. Я работала с Инес только раз, и довольно давно, но я помню, что у нас были похожие фигуры. — Она, наверное, похудела.

— Ерунда! — сплевывает Сирил. — Такое разве бывает?

Начинает играть музыка, явный сигнал, потому что Сирил дергается и начинает действовать.

— Ладно, брюки снизу отпорем. Что касается жакета, Эмили, снимете его сразу же и повесите на палец — нет, наверно, на плечо — как получится. Только поскорее, до поворотов, хорошо?

Я киваю. Теперь мое сердце бьется так сильно, что в ушах словно жужжит вертолет — умп-умп-умп — синкопируя с ударными и заглушая шум вокруг. Я чувствую, как мне распарывают брюки, лицо припудривают, рукава вздергивают. Умп, умп. Я слышу, как позади меня смеются и порхают другие девушки, в том числе Флер, которая смотрит на меня и что-то говорит — что, я не имею понятия. Умп, умп… А потом музыка переключается на Шинейд О'Коннор, и кто-то в головном телефоне прижимает руку к моей пояснице, выпихивает меня за белый экран и говорит:

— Ваш выход!

В глаза ударяет свет и так ослепляет, что секунду я не могу вздохнуть, словно меня бросили в воду.

— Иди! Иди! — шипит она.

Я не двигаюсь.

— ИДИ!

Ты все можешь, Эмили. Надо просто пройти. Я делаю шаг. Крест… Длинная брючина застревает у меня под пяткой и — о боже! — на одну ужасную секунду моя нога скользит по гладкой платформе, но потом останавливается. Накрест… Вторая нога пошла лучше. Крест… Ладно, подбородок вверх! Плечи назад! Глаза вверх! Крест… Глаза начинают привыкать к залу. Тут не меньше двухсот человек! Крест… Не смотри. Просто не смотри. Накрест… Я только что увидела Даунтаун-Джули Браун[100] и Роба Лоу[101] — здесь сам РОБ ЛОУ? Крест… И Кирсти Элли[102]? И этот парень из сериала «Джамп-стрит 21»? О боже, какой милашка… Накрест… О боже. О боже. Не смотри. Просто иди. Иди! Иди! Иди! Крест-накрест, крест-накрест, крест…

Наконец я опять поймала движение — по крайней мере, пошла. Я скольжу по гладкому белому подиуму, бесстрастно, легко, мой шаг и дыхание помогают друг другу. Крест-накрест. Я крадусь! Крадусь! Крест-накрест! Зал, толпа, вспышки стробов, другие модели — цвета и формы расплываются, скручиваются в вихрь, словно я кружусь на волчке. И вот я снова за экраном. Уф-ф. Я разгорячена и возбуждена. А было не так и плохо! Еще пару таких походов, и мне может понравиться — даже очень! Я стану регулярно работающей манекенщицей, звездой подиума, которую все хотят видеть на своих показах.

Меня встречает Сирил.

— Что это на хрен было? — сплевывает он.

Вскоре я и сама поняла, что облажалась. Я привыкла к камням мостовой и этим проклятым четырехдюймовым стилетам. Сочетание плоской подошвы, гладкого пола и нервной системы в критическом состоянии привели к тому, что я ходила, будто меня «выстрелили из долбаной пушки!», по выражению Сирила. Я так спешила, что забыла снять жакет, поворачивалась не там, где остальные девушки, и крутилась так быстро, что «никто не успел заснять этот долбаный наряд». Действительно, все слилось в одно пятно.

Конечно, когда я это поняла, было слишком поздно. Мои оставшиеся три комплекта уже раздали другим девушкам, которые худее меня и опытнее, и вполне смогут вынести дополнительное быстрое переодевание. Мне остается только уйти.

Глава 30

КОШКИ И ЛИСЫ

Я еду не куда-нибудь, а в Милан. Милан — отстой.

— Modelo! Modelo! — кричат мальчишки. Они бегут за мной по тротуару и по вагонам метро. Если я стою, меня пытаются лапать. И взрослые мужчины тоже.

Когда я добираюсь до места назначения, становится не лучше. Благодаря четырем показам, которые я получила — «Библос», «Критциа», «Ланчетти», «Дженни» — у меня много примерок. Это не так и плохо — стоишь себе, а толпа народу меряет тебя ото лба до щиколоток и лопочет на непонятном языке. Но когда я не на примерках, я хожу на кастинги. Оказалось, что в Милане есть только один вид кастингов — открытые. Массовые собеседования, на которых очереди змеятся до самой улицы и по ней. Я хожу на них часто: для рекламы, для редакционного материала, для показов, на которые меня еще не пригласили. Удивительно, но очень часто они настаивают на том, чтобы снять меня «поляроидом» топлесс.

Так проходит три дня, и я начинаю возмущаться.

— Хватит с меня кастингов, — говорю я Массимо, своему агенту в «Серто» (Франческу я не видела с тех пор, как приехала). — Это сплошная трата времени.

Массимо гладит себя по волосам. Он высокий, загорелый, лысоватый, но с хвостиком — нечто вроде Лоренцо Ламаса пятнадцать лет спустя. — Так у нас принято, — говорит он.

— А почему все топлесс?

— Итальянская реклама очень сексуальная.

— Реклама для банка?!

Массимо берет меня за локти жестом, который мог бы показаться ласковым, если бы не ощущение, что меня зажимают в тиски.

— Эмилия, доверься мне: когда показы закончатся, все станет спокойнее. У тебя будут личные встречи с редакторами, фотографами, дизайнерами. Ты станешь одной из моих крупных звезд, я уверен. Но сейчас, пока все так бурно, у нас принято так. Просто расслабься и играй по правилам, ладно?

Ладно, Массимо, я поиграю в вашу игру. В конце концов, почему бы и нет? Осталась всего неделя до начала показов — я выйду на подиум для четырех домов, плюс «Конти», «Версаче», «Прада» и «Гуччи». Правда, на вторую четверку я еще не получила подтверждения, но получу, я это знаю. И Массимо с Байроном тоже.

А пока займу выжидательную позицию.

Я провожу вечера в «Дарсена», гостинице, где живут почти все приезжие модели. Я ожидала увидеть очаровательный постоялый двор с терракотовой черепицей и стенами в трещинках, а не громкое, циничное заведение, где кондиционеры обладают взрывным темпераментом и показывают его всякий раз, когда температура выше девяноста градусов по Фаренгейту (что бывает часто). «Дарсена» — это трущоба. Каждый вечер я поднимаюсь по лестнице на четвертый этаж, смываю с себя смог (который грязным одеялом покрывает город и забивает легкие), потом тяжело спускаюсь в кафе напротив, где подолгу пью бокал вина. И наблюдаю.

Сейчас сезон показов, самый разгар. И все равно моделей больше, чем работы, а значит, многим постояльцам и постоялицам «Дарсена» нужно искать другие способы сводить концы с концами. Вскоре после того как солнце уступает место искусственному освещению, модели выходят на улицу: часто одни, иногда по двое или трое. Если они мужчины, то садятся в микроавтобус, который отвозит их в ночной клуб в двух часах езды от города. Там им платят за то, чтобы они приглашали женщин на танцы, немного флиртовали, развлекали людей на вечеринках. Напитки бесплатно. В конце вечера они получают сто долларов наличкой, и их отвозят домой. Это называется «танцы за доллары».

У девушек-моделей выбор больше. Если у девушки уже есть любовник, ее забирает один из многочисленных мотоциклов или седанов, которые постоянно стоят у нашего входа. Если она еще в поиске, то тоже может сесть в микроавтобус. Тот привезет ее в ресторан. Я знаю, потому что пробовала.

Одна модель на кастинге рассказала мне об этом микроавтобусе. Однажды вечером я, снедаемая скукой и любопытством — в таком состоянии часто принимаешь глупые решения, — села в автобус. Там было много народу, все шумели и говорили по-английски. Нас привезли к ресторану на реке, с желтыми оштукатуренными стенами и белыми стульями. Мужчины там уже были — немного, всего четверо, что значило, что каждому досталось по девушке слева и справа, а то и больше. От этого мужчины довольно ухмылялись друг другу. Все, что мы хотели, было бесплатно. Большинство моделей ограничивалось вином, может, салатом, если не считать булимичек, которые заказывали ужины из трех блюд. Они ели и ели, а мужчины смеялись и с удивлением трогали их тонкие руки.

После этого мы поехали в ночной клуб. По дороге, пока ветер трепал наши волосы — теперь мы ехали в дорогих спортивных автомобилях на довольно большой скорости, — мы миновали ряд проституток. Трансвеститов. Мужчина на пассажирском сиденье указал на них подбородком и сказал:

— Эти делают минет лучше всех.

Водитель согласился.

Клуб был под открытым воздухом, многоэтажный, как корабль. С потолков и перил свешивались пластмассовые фрукты и цветы, переплетенные с белыми лампочками.

— Красиво, а? Я владелец. Ресторан, в котором мы ели, принадлежит моему отцу, — объяснил человек на пассажирском сиденье. — Я езжу так каждый вечер, в окружении красоты. Мы, итальянцы, умеем ценить красоту.

— Слыхала, — отвечаю я и думаю: эту фразу явно придумал мужчина. Женщина сказала бы, что он извращенец.

В клубе напитки, конечно, тоже были бесплатно, но «надо смотреть за своим бокалом в оба», предупредила меня девушка по имени Сьюки. «Ребята подмешивают туда всякую гадость, чтобы ты не могла двигаться».

Я нахмурилась: мы приехали в танцевальный клуб.

— Интересно, зачем это?

Сьюки выразительно посмотрела на меня.

А! О боже…

Я незаметно выскользнула из клуба и остановила такси.

Да, Милан — отстой, но все туда рвутся. Вчера на «Дарсена» повесили плакат «Нет мест», а сейчас — прямо сейчас — Массимо отводит меня в сторонку.

— Эмилия, приехала твоя соседка по номеру.

Я моргаю.

— Моя соседка по номеру?!

— Разве я тебе не говорил?

— Нет.

Массимо чешет в затылке.

— Это плохо?

— М-м-м… — Меня это, конечно, раздражает. С другой стороны, мне немножко одиноко. — А кто она?

— Лорен Тодд. — Он разглаживает мой воротник. — Слышала о ней?

— Не-а.

— Она работает давным-давно, великолепная модель, — говорит он. — Американка и крепкий орешек — как ты. Тебе она понравится.

По пути в гостиницу складываю в уме все, что узнала про Лорен, и представляю себе модельный аналог секвойи: частично окаменелое, сильно накрашенное существо с басовито-хриплым смехом от слишком активного курения и регулярных полетов на «Конкорде». Но когда я открываю дверь, то вижу, что у Лорен шелковистые светлые волосы, карие глаза с тяжелыми веками — такие всегда производят впечатление таинственности, — и ее лицо мне хорошо знакомо. Не по конкретным снимкам, а скорее просто знакомо: вечная красота постоянно снимающейся модели.

Мы знакомимся. Я со смущением оглядываюсь. Этим утром я никак не могла решить, что надеть, и большая часть моего гардероба разбросана по номеру. На абажуре болтается топ. Белые стринги валяются там, где я из них вышла. Лорен обходит их и весь остальной хлам, а сама продолжает раскладывать свои вещи аккуратными кучками: светлое, темное, белье, туалетные принадлежности.

— Ты не против, если я возьму себе правую сторону? — спрашивает она, обводя рукой кровать, тумбочку, шкаф справа от всего. — Я почему-то всегда предпочитаю справа.

— Конечно! — Я собираю трусики, топ и все остальное и запихиваю в свою сумку. — Ты здесь уже жила?

Лорен издает нечто среднее между смехом и стоном.

— О боже, да — не меньше двух дюжин раз!

Двух дюжин? Пока мы перекладываем вещи, я пытаюсь определить, сколько ей лет: под тридцать? За тридцать? Трудно понять.

Час спустя мы идем на ужин. Внизу Лорен смотрит на микроавтобусы и говорит: «Фу!» Когда мы проходим мимо кафе, которое я уже привыкла называть «своей кафешкой», она говорит: «Тут слишком дорого» — и ведет меня за угол, в крошечное заведение, где муж и жена осыпают ее поцелуями. Потягивая холодное белое вино, которое и вправду «божественно», я узнаю о ней больше. Лорен двадцать восемь, она работает в нью-йоркском агентстве «Клик», как и ее муж, Уилл, модель и актер, который надеется, что роль строителя в популярной рекламе джинсов даст ему новый источник доходов.

— Видела эту рекламу? — спрашивает она. — Он без рубашки, потный и с отбойным молотком.

Не видела.

Лорен кивает и крутит прядь волос.

— Так вот, его пригласили на собеседование: роль в сериале «Больница»: давно потерянный приемный сводный брат Люка…

Она вопросительно поднимает брови.

— Я не смотрю «Больницу», — признаюсь я. — Но я уверена, что он получит роль и сыграет здорово.

— Ну да. — Лорен опускает нос в бокал. — Да… — бормочет она.

Похоже, мой низкий телевизионный ай-кью огорчил Лорен куда больше, чем я ожидала. Я сижу, смотрю на ее сморщенный лоб и стиснутые пальцы и удивляюсь, почему Массимо назвал ее крепким орешком.

Когда мы идем обратно в номер, Лорен смотрит на фасад гостиницы и бормочет:

— Ненавижу это место.

— Я тоже, — говорю я.

Я не обманываю, а вот Лорен, скорее всего, кривит душой — иначе зачем ей постоянно возвращаться?

В номере мы меняемся портфолио. Вы, наверное, думаете, что модели делают это постоянно, распускают хвосты, как павлины. Может, мужчины-модели так и делают, не знаю, но мы, девушки, должны сначала друг другу понравиться.

У Лорен поразительное портфолио. Во-первых, оно полное, что встречается крайне редко. Большинство агентов предпочитает оставить страницы пустыми, но не заполнять их второсортными снимками. Но здесь таких нет: страница за страницей — вырезки из «Вог», «Базар», «Мода», «Амика», «Эль» и многих-многих других журналов. Почти отовсюду убрана дата, замечаю я, но это не имеет значения: снимки хороши. Лорен хороша: то жесткая, то сексуальная, то игривая. У меня возникает чувство, что я рассматриваю фотоальбом кругосветного путешествия вокруг Лорен Тодд. Рикши, пирамиды и золотые Будды рядом с ней — всего лишь безжизненный реквизит.

— Здорово, — повторяю я. — Красота! — Дойдя до конца, я возвращаюсь к одной из тех, что мне особенно приглянулись. Вырезка из «Базар»: Лорен в черном смокинге вальяжно опирается о дверной косяк. Тень другой Лорен, моложе. Наконец я набираюсь смелости и поднимаю глаза. — Почему ты приехала в Милан, если у тебя есть все это? Или тебе тут не так плохо, как ты говоришь?

Лорен отрывается от моего портфолио, заложив пальцем «укротительницу львов», и я читаю в ее глазах удивление.

— Мы модели, Эмили, наши портфолио никогда не кончаются, верно?

— Конечно.

— А я здесь неплохо работаю, так что…

Лорен склоняет голову набок: мол, потому я и здесь.

— Логично.

Она застывает.

— Но это Все! Это в последний раз! — добавляет она гораздо громче и жестче. — После этой поездки мне уже будет двадцать девять, и я рожу ребенка.

Я открываю рот. Звонит телефон. Лорен поднимает трубку.

— Уилл!

Я ухожу на лестницу, надеясь, что подует хоть легкий ветерок. Уже девять вечера. Почти все постояльцы где-то ужинают и танцуют. Если не считать далекого радио, во дворе тихо, и я не могу не слышать голос Лорен.

— А-а-а… — доносится до меня.

A-а. Всего один звук, долгий и тихий разочарованный стон, но он говорит о многом. О том, что Уилл не получил роль. Что она снова пропустит день рождения, снова поедет в Милан. Что у нее не будет ребенка. Что Лорен Том — крепкий орешек. Крепкий, как гранит.

Конечно, сказала я. Но была не совсем искренна. Мысль о том, чтобы годами ездить туда-сюда и собирать Журнальные вырезки, как другие собирают наклейки с чемоданов, неожиданно вызывает у меня тоску по дому. Я спускаюсь в вестибюль и звоню домой и подругам. Никого нет дома.

Все это время я продолжаю ходить на кастинги. Но, хоть я и не забываю советов Рафаэля, мне еще не хватает грации и осанки более опытных моделей, особенно когда надо «блеснуть» перед полудюжиной придирчивых продюсеров и ассистентов. «Чуть зажата», — фыркают в «Прада». «Маловато опыта», — говорят мне в «Гуччи» и в «Версаче». Заказы отменяются.

Отмены вгоняют меня в депрессию. Как и сам Милан. Проведя еще один день на его улицах — эти шумные, мерзкие мальчишки! — я возвращаюсь в гостиницу чуть грустнее, чуть больше скучаю по дому, пока все чувства не отнимаются. На меня словно упало одеяло смога, задушило, забило глаза серым, и я перестаю видеть солнечную, небесно-голубую сторону жизни — только тени. Как Джузеппе, президент «Серто», идет по вестибюлю агентства, раздвигая девушек, как занавески, никого и ничего не замечая. Как перед входом в гостиницу тормозит «БМВ», и оттуда выглядывают два лица: водителя, который, истекая слюной, провожает взглядом длинноногую брюнетку, и ребенка. Мальчик круглыми глазенками, открыв рот, таращится на нее и ничего не понимает.

— Расслабься, — однажды говорит Массимо в ответ на мои жалобы. — Тито Конти, самый главный дизайнер Италии, сделал на тебя предварительный заказ и еще не отменил.

— Предварительный, — подчеркиваю я.

— Он подтвердится, — говорит Массимо. — А ты расслабься.

Я выпила слишком много эспрессо и не могу расслабиться. Кроме того, Массимо уже ошибался. Я встаю и начинаю ходить туда-сюда.

— Скажи мне, как сделать, чтобы он подтвердился.

— Тренируй походку. Пусть Лорен тебе поможет.

Я киваю: уже попросила.

— Что еще?

— Походи на ужины. Мы с компанией каждый вечер ужинаем: я, Джузеппе… самые влиятельные фигуры в мире моды.

Я резко поворачиваюсь к Массимо, и с моих губ слетают два вопроса: «Когда?» и «Где?».

Ответы на эти вопросы через несколько часов приводят меня сюда: в шикарное заведение на виа Монтенаполеоне. Я поправляю корсаж черного платья Дольче (плотный хлопок с рюшами, глубокое полукруглое декольте и короткие рукавчики), купленного сегодня, потому что было совершенно нечего надеть. Тереблю бахрому черной шали. И прохожу к нашему столу — самому большому и длинному, прямо под навесом, на виду у посетителей и пешеходов.

Я опускаюсь на свободный стул рядом с Массимо.

— Чао!

— Эмилия! Buona sera!

Массимо несколько раз целует меня в щеки и наливает красное вино в бокал размером с грейпфрут, а потом представляет мне сидящих за столом. Холли и Чезарио, Дженни и Данте, Кристи и Алдо… юные кошечки и черно-бурые лисы, все по парам, как солонка с перечницей: девушки одеты приблизительно как я, в расчете на внешний эффект, мужчины — в сшитые на заказ костюмы и накрахмаленные рубашки.

Массимо поднимает бокал.

— Salute!

— Salute!

Потягивая вино, я рассматриваю мужчин. Они не бедные — возможно, но влиятельные фигуры в мире моды? Не похоже. Я наклоняюсь к Массимо и шепчу:

— Что это за люди?

— Владельцы «Серто».

— Что, все?!

— Si. — Массимо начинает читать лекцию. — Эмилия, у нас в Милане многим джентльменам нравится владеть частью модельного агентства — маленьким кусочком, — уточняет он, указывая на крошку хлеба на столе, словно без дидактического материала не обойтись. — У нас это хобби.

Хобби…

— Понятно.

— Да, мой ангел, мы, итальянцы, любим сочетать полезное с приятным.

Это произносит мужчина, сидящий по другую сторону от меня. Он улыбается, довольный, что вспомнил клише — или потому что не стал прибегать к помощи хлебных крошек, избрав более практичный подход: положить руку на бедро.

Я вздрагиваю. Массимо притворяется, что не видит. Прекрасно: мой агент — сутенер.

Неожиданно лис вспоминает о манерах, убирает руку и протягивает мне:

— Я Примо.

— Эмили.

Мы чокаемся.

— Итак, Эмилия, ты американка?

— Йеп, — говорю я по-американски, потом указываю на него. — А ты, Примо? Ты откуда?

Это шутка. Примо не понимает. Он улыбается шире, радуясь, что девушка рядом оказалась шлюхой самого первого сорта. Он наклоняется ко мне и мурлычет:

— Моя бамбина, я из Милана, а ты… о, ты просто прекрасна!

— Спасибо. — Я тянусь к бокалу.

— Я говорю правду. — Он подталкивает мои ноги своими, предположительно заигрывая. Я и не думала, что можно так себя вести. — Софи Лорен в юности.

Софи Лорен — роскошная экзотическая секс-бомба. К сожалению, я совсем другой тип. Я фыркаю:

— Ага, конечно.

Примо бледнеет.

— Не София! — дает он задний ход. — Клаудия Кардинале!

Когда сравнения со знаменитостями происходят на съемках, именно по визажисту заметнее всего, сколько он в детстве сидел дома с мамой и смотрел старые фильмы. Чем знаменитее визажист, тем более смутные его отсылки. Однажды сам Франсуа Нарс сказал мне, что я похожа на какую-то актрису пятидесятых. Потом я увидела ее в составе исполнителей в роли «второй девушки на платформе метро».

— Клаудия Кардинале?!

— Нет, нет, ты права, не Клаудия! — говорит Примо и, несмотря на мою явную нерасположенность, решает вернуться к моему бедру. — Не София. Очаровательная юная Ракел[103].

Если за ужином тебя сравнивают со знаменитостями, значит, мужчина хочет с тобой переспать.

— Э-э, простите…

Я стою у входа и глотаю дым желанной сигареты. Подходит Массимо с дружелюбным видом, хотя беспокойство в его глазах несколько портит впечатление.

— Эмилия, мой крепкий орешек, веди себя с Примо мило, хорошо? — говорит он. — Ну, с Примо, с нашим боссом.

— Наш босс распускает руки.

На секунду Массимо выглядит довольным — как учитель, лучший ученик которого превзошел даже самые смелые ожидания.

— Ну, в общем…

— Я не буду с ним заниматься сексом.

Массимо отскакивает так далеко, что чуть не попадает в канаву.

— Ой, ой, Эмилия — секс?! Кто говорил о сексе? Просто подружись с Примо, и все!

— Подружиться?!

— Да, подружиться. Друзья помогают друг другу. На то друзья и нужны, так? Так. Примо тебе поможет.

— Примо поможет мне получить заказ у Тито Конти?

— Si, si, конечно!

Я выдыхаю. Он кладет мне руку на талию.

— Пошли, докуришь за столом.

— Еще минутку.

Когда Массимо уходит, я тушу сигарету и зажигаю вторую. Я злюсь, очень злюсь, но не понимаю, то ли потому, что оказалась в такой ситуации, то ли из-за того, что не могу из нее выйти.

Милан — отстой.

Я возвращаюсь за стол. Ужин кончается, все встают.

— Мы идем пить, — сообщает Массимо.

Я напоминаю Массимо, что утром у меня встреча с Тито Конти.

Он берет мои руки в свои.

— Эмилия, расслабься! Всего один бокал! А потом мы поедем по клубам, но ты, если хочешь, можешь уехать спать.

Пауза.

— Один бокал, — настаивает он. — Прямо напротив.

Я бросаю взгляд на Примо. Я крепкий орешек. Я училась самозащите… А если я разозлю своего агента, могу собирать вещи и уезжать, потому что моя карьера в Милане закончится, не успев начаться.

— Ладно, один бокал.

По пути одна из парочек отделяется; увидев это, мужчины присвистывают и ухмыляются. Остальные идут по виа Монтенаполеоне, огибая лужи. Поворот, еще один, переулок, и мы пришли на пьяццу, такую, какие часто увидишь на открытках: потрескавшаяся каменная кладка, статуя Девы Марии в патине, бурчащий фонтан. По периметру расположены бары, мы занимаем столик в одном из них.

— Чезарио и я возьмем мороженое, — говорит Примо, показывая на полосатый навес. — Хочешь?

— Нет, спасибо.

Он хватается за живот, словно от боли:

— Ох, да ладно! Массимо! — кричит он. — Нашей Ракел можно немного мороженого, правда?

Массимо меряет меня кислым взглядом, который говорит: «Эмилия Крепкий Орешек — проблемная девушка».

— Конечно, можно. Пошли, пошли, Эмили, поешь!

Я заказываю один шарик. Булимички берут большие порции с дополнительными сливками. Мужчины отходят. Данте направляется к стойке. Несколько минут спустя официант приносит поднос: охлажденная водка, клюква, апельсиновый сок.

Дженни надувает губки:

— Эй! Где же шампанское?

— Да, где шампанское! — вторит ей Холли.

— Скоро будет, — говорит Данте.

Когда Примо возвращается с мороженым, я благодарю его, но притворяюсь, что поглощена беседой об Атланте. Он нависает надо мной, я тону в амбре одеколона.

— Выпьешь? — спрашивает он.

— Нет, спасибо.

Он делает мне водку с клюквой.

От мороженого нескольким девушкам становится холодно, и мы перебираемся внутрь, где низкие диваны и много свечей. Всем раздают заново наполненные рюмки, компания становится все шумнее и шумнее, особенно Кристи, которая потребовала, чтобы музыку сделали громче, скинула сандалии и прыгает по дивану. У кого-то наверняка есть кокаин. Мне приходит шальная мысль: не узнать ли, у кого.

— Ты не пьешь, — говорит Примо.

— Крепковато, — говорю я.

Вообще-то, коктейль горький — наверное, по сравнению с мороженым.

— Давай сделаю тебе другой.

— Не надо. Мне все равно пора. У меня завтра важный день.

Мои слова остаются без внимания. Я смотрю на часы: час ночи. Ладно, достаточно. Я встаю и пользуюсь «туалетным» предлогом, чтобы проверить, как там с такси. За углом стоит несколько штук. Я уже готова улизнуть, как — черт! — понимаю, что забыла шаль. Она со всем новая, красивая и легкая, из мериносовой шерсти. Придется вернуться.

Когда я возвращаюсь, все уже по-другому. Стало тише — не из-за музыки, она звучит так громко, что у меня в ребрах отдаются басы, — но потому что люди ведут себя по-другому. Кристи упала на подушку, приоткрыв рот.

Ее голова откидывается.

— Эй! — кричу я. — Что с ней?

— Она немного перепила, а ты недопила, — говорит Примо и вручает мне новую водку с клюквой. Рюмка полна до краев.

— Salut! — кричит он. — За американскую красоту!

— За американскую красоту! — эхом повторяют мужчины.

Холли хихикает:

— У Кристи слюна пошла!

Когда Кристи перекатывает голову на другой бок, я вздрагиваю. Что-то не так.

— Знаете, ребята, мне кажется, Кристи нужно к врачу.

— Ей нужно домой, — поднимается Алдо.

Чтобы вынести Кристи, требуется два человека. Я смотрю на это — уже дрожа — потом поднимаюсь, сжимая пальцами шаль.

Примо смотрит на меня.

— Куда это ты собралась?

— Расслабься, — говорит Массимо.

Примо тянет меня за шаль.

— Да, Ракел, слушай своего агента. Расслабься и допей.

— У меня кружится голова! — объявляет Холли.

Когда Холли сонно падает на Дженни, я перевожу глаза с их пустых рюмок на Примо, на свою рюмку и понимаю: девушкам что-то подмешали. И мне тоже.

Сейчас меня вытошнит.

Я еще стою на коленях перед фонтаном, желудок не сокращается, а просто дрожит. Массимо трогает меня за спину.

— Ты в порядке?

— Ты говносос! — Я вытираю рот и разворачиваюсь к нему. — Ты дерьмо! Козел гребаный! Ты мой агент, твою мать! Как ты мог! У меня показы! У меня Тито Конти!

И тут я замолкаю. Потому что понимаю: Массимо абсолютно до лампочки. Его работа не в том, чтобы устраивать мне модельные заказы.

А мне не до лампочки.

Всю ночь я хожу по двору гостиницы и отрабатываю дефиле. Крест-накрест! Я крадусь! Черная кошка! Черная кошка! Крест-накрест! Я крадусь! Я черная кошка! Черная кошка! Если я и устала, я этого не замечаю, негодование придает мне сил. «Опаивать девушек?! Извращенец! Кто так поступает?» Мне придает сил злость. «Козлы! Дерьмо!» И моя собственная гордость. «Ну и к чертям их! Я покажу им! Я добьюсь всего сама!»

Люди начинают просыпаться, и я ухожу в маленькое кафе. Замечая, что Лорен ушла, иду в номер, принимаю душ и переодеваюсь. Я втираю в кожу консилер и смотрю в свои запавшие глаза. О, Тито Конти, Король Итальянских Дизайнеров, ты нужен мне больше, чем когда-либо…

Глава 31

СТОП, МАШИНА!

Компания «Тито Конти инкорпорейтед» — это комплекс зданий за стеной, занимающий целый квартал в центре Милана. Меня останавливают на входе. Пока один охранник просматривает мое имущество (включая каждую страницу портфолио — надо полагать, ищет плоское и тонкое оружие), другой просматривает список.

— Вы встречаетесь с Карлоттой, si? — говорит он.

— Да.

Еще минута, и ворота раскрываются. Я нервно сглатываю. Расхваленное во многих журналах по дизайну, это скопление гранитных квадратов, непроницаемых окон и темных блестящих бассейнов выглядит очень и очень впечатляюще. Мое накачанное никотином и кофеином сердце переключается на последнюю передачу.

Тито Конти — наконец-то!

Охранник показал мне дверь. Я иду по сланцевой дорожке, которая пересекает фруктовую рощицу. Прямоугольные кроны деревьев кромсают два садовника с длинными ножами.

Я в зале — просторном, проветренном… и очень красивом. Солнечный свет просачивается сквозь листья и мерцает на полированном вишневом полу. Простая мебель выполнена в разных оттенках серого, от голубиного оперенья до антрацита. Строгий эффект смягчают кашемировые покрывала и норковые подушки. В широком книжном шкафу — разные камни и минералы. Перед камином дремлют две таксы. Длинные тельца почти сливаются с шоколадно-коричневым ковриком. И на все отбрасывают зайчики черно-белые фотографии изящно очерченного лица под серебристой шевелюрой — Тито с Кевином Костнером, Гленном Клоузом и другими звездами Голливуда, награды которых сияют в свете стробов.

Тито Конти — наконец-то!

Я медленно подхожу к собакам, вытянув руки.

— Привет, малышки!

У-и-и! У-и-и! Тишину пронзает резкий звук. Я поворачиваюсь к большому окну и успеваю увидеть, как четыре охранника несутся по двору так быстро, что сбрасывают с лестницы одного из садовников. Собаки заливаются лаем. Что? Что такое?

У-и-и! У-и-и!

Дверь открывается.

— Privado residenci![104] — кричит один.

— Вон! — кричит второй.

Прежде чем я успеваю закричать в ответ, меня хватают, вытаскивают из зала и ставят перед другой дверью. Дверь ведет в длинный коридор, вдоль стен которого стоят модели.

А… Ну, конечно. Моя паника испаряется, ее сменяет раздражение. Передо мной тридцать моделей, как минимум — на сколько вакансий? Одну? Две? Вот тебе и заказ, который «обязательно подтвердится».

Меня охватывает внезапная усталость. Но когда я прислоняюсь к стене и закрываю глаза, то вижу, как обмякшую, одурманенную Кристи волочат по полу. Нет!

Очередь заходит в раздевалку с низким потолком, обшарпанную, с пожелтевшими пластиковыми столами.

— Девушки! Надевайте вот это! — рявкает какая-то женщина и раздает нам свертки. — Снимите все остальное, включая макияж и украшения! Закрепите волосы на затылке!

Я разворачиваю сверток. Это чулок для тела, совершенно прозрачный, как колготы.

— Погодите… Все?

Женщина, Карлотта, я полагаю, поворачивается. На ней простое серое платье-рубашка, макияжа не видно, волосы завязаны в тугой узел: этакая директриса школы. Голос соответствует внешности.

— Можете остаться в стрингах, если очень хотите, — резко говорит она. — Но мистер Конти предпочитает, чтобы на вас ничего не было. Так линия чище.

Я кошусь на других и вижу, что все модели раздеваются догола. Ну, и я тоже. Собирая в гармошку прозрачную ткань, обнаруживаю на ступнях темные следы, а большой палец на что-то натыкается. Нет!

— Фу, — бормочу я. — Его уже надевали.

— Только на минуту, — говорит Карлотта.

— И тут стрелка.

Карлотта поджимает губы; от них паутинками идут морщинки. Всегда хоть одна такая да попадется, наверняка думает она, но идет к шкафу, достает новый чулок для тела и дает мне.

Я благодарю Карлотту, а та смотрит на мои ноги.

— Модели должна быть в простых черных лодочках с каблуками от двух до трех дюймов! — торжествующе каркает она.

Ну да, мне говорили. Я плоховато соображаю — наверное, от неизвестного препарата, который мне подмешали. Я всю ночь чувствовала себя как-то странно.

— Вот! — Обнаженная блондинка поднимает пару туфель. — Возьми мои.

Я улыбаюсь.

— Спасибо!

— Ну, если…

Я меняю свой новый чулок для тела на ее, использованный.

— Никаких украшений! Никакого макияжа! — напоминает Карлотта.

Когда она через минуту выходит, тридцать девушек достают пудреницы и быстро прикрывают прыщики, капилляры и другие недостатки, — пока не раздаются ее четкие шаги.

— Хорошо. — Она отсчитывает шесть девушек и щелкает пальцами. — Пошли…

Обычно модели на кастингах довольно болтливы, но сейчас то ли нагота, то ли понимание важности работы у Конти действуют подавляюще. Когда первая шестерка уходит, становится тихо. Снова появляется несколько пудрениц. Одна девушка грызет заусеницу. В зеркалах я вижу двадцать четыре модели в чулках, на шпильках, с волосами, завязанными в узел. Мы похожи на надувных кукол, на игрушки для секса, и я даже не могу найти себя. Нет!

Не проходит и пяти минут, как возвращаются две из шести, за ними три, потом еще одна. Текут слезы, щеки красные, и только последняя девушка более или менее держит себя в руках. Двадцать четыре девушки прикидывают: пять «нет», одна «может быть».

Я в следующей группе. За сценой Карлотта вручает каждой ламинированную карточку с номером.

— Несколько правил, — речитативом произносит она. — Первое: вам запрещается смотреть на мистера Конти. Второе: вам нельзя говорить с мистером Конти, за исключением ответов на прямой вопрос. Третье: вам нельзя улыбаться без спроса. Четвертое: вы должны выплюнуть жевательную резинку. Пятое: никаких украшений.

Карлотта замолкает. Ее глаза впиваются в руку девушки рядом со мной.

— Снять! — резко говорит она.

Девушка сжимается.

— Это… это обручальное кольцо, — говорит она с запинкой по-английски. — Не снимать.

Карлотта протягивает руку. Нет! Как только обручальное кольцо снимают — болезненный процесс, судя по всему, — она продолжает:

— И шестое правило, последнее: держите глаза открытыми.

Смысл этого правила доходит до меня лишь через десять секунд, после того, как Карлотта приказывает нам пройти сквозь тяжелый занавес. Мы в темном зале, на подиуме, где так ярко, что кажется, будто мы идем по электрической лампочке. Глаза слезятся и щурятся.

— Стоп! — басит кто-то. — Тито? — Разойдитесь.

Мы расходимся по горизонтальной части подиума в форме буквы «Т».

— Номера три, пять, два — свободны, — говорит голос.

Номер два убегает, уже хлюпая носом. Я поворачиваю к себе карточку: забыла свой номер.

— Numero uno, не двигайтесь! Держите номера сбоку!

Несколько минут мы стоим втроем, нагие под жаркими лампами, а люди, которых мы не видим, говорят о нас, тихо, но оживленно.

Вот и все. Это Тито Конти.

— Хорошо, теперь пройдитесь, пожалуйста, начиная с numero uno.

Крест, накрест! Я крадусь! Я веду нашу группку по подиуму вперед и назад.

— Номер шесть, вы свободны. Номера один и четыре, станьте шире.

Я еще здесь — невероятно. Я смотрю в аудиторию. Мои глаза уже достаточно привыкли к этому свету, чтобы рассмотреть тела, которым принадлежат голоса. В трех рядах от меня — мистер Конти, такой же загорелый и красивый, как на фотографиях, в белой хлопчатобумажной рубашке, с ослепительно белыми зубами. Его окружает несколько сотрудников, одетых в разные оттенки серого: солнце и планеты.

— Не смотрите на мистера Конти! — шепчет Карлотта.

Точно, правило номер один. Я перевожу взгляд на какие-то пустые сиденья. Глаза жжет, но я пытаюсь держать их открытыми. В это время мистер Конти и его свита продолжают говорить, их голоса становятся все громче, вскоре они даже не пытаются от нас что-то скрывать.

— Numero quattro… Numero uno… Numero quattro. — Я почти ничего не понимаю, пока не слышу «cellulite… cellulite… cellulite…» — слово, которое, очевидно, вместе с «Колой» и «о'кей» стало частью всеобщего языка.

Вот и все. Это Тито Конти.

— Numero uno: повернитесь лицом к задней стене!

Я почти ничего не понимаю, в отличие от quattro. Она опускает голову, глаза красноречиво блестят. Похоже, она вот-вот расплачется.

— Numero quattro! Подбородок поднять! — басит голос.

Quattro становится по стойке «смирно».

— Grasso… cellulite… gamba, — жир… целлюлит… ноги, говорят голоса. Это я.

— Улыбнитесь!

— Brutto denti… brutto… multo brutto. — Плохие зубы… уродливые… очень уродливые.

Это про quattro. По ее щеке скатывается слеза.

— Numero uno, повернитесь лицом! Numero quattro, повернитесь спиной!

Вот и все. Это Тито Конти.

— Numero quattro, перестаньте рыдать!

Это какой-то бред.

— Нет!

Я это не просто подумала. Не прошептала. Я сказала это вслух. Громко.

— Ш-ш-ш! — шипит Карлотта.

Я прикрываю глаза рукой.

— Опустите руку! — басит Конти.

— Нет! — говорю я.

Я будто сорвалась с привязи. Я подхожу к краю сцены, не отводя глаз от дизайнера.

— Мы от вас в пяти футах — в пяти долбаных футах, — а вы говорите о моем целлюлите?! И о зубах этой девушки? Да она же красотка! Вы что, совсем?

На всех лицах написан тот же самый вопрос, только адресован он мне.

Вот именно. Я поворачиваюсь к numero quattro и неожиданно чувствую себя гораздо спокойнее:

— А мы что, тоже совсем? Неужели нам так страшно хочется работать у этого козла, что мы терпим такое обращение? Да нас тут за дерьмо держат!

Никто не двигается. Никто не моргает. Быстрые шаги Карлотты удаляются по коридору.

— Но не я. — Я поднимаю табличку с номером. — Не я! — Я хватаю картонку обеими руками. Я уже не прикрываю глаз, а тут очень светло — до невозможности, — и все-таки задираю подбородок, задираю высоко. И рву картонку. Numero uno с треском рвется пополам. — С меня хватит! Больше я сюда ни ногой!

Огромные диваны в цветочных чехлах, коврики в стиле «обюссон», люстры с бусами, старый кофр с проволочной клеткой для птиц наверху. Такое впечатление, будто агентство «Шик» подверглось нападению бабушек. Я осматриваю новый пейзаж, стоя в нескольких футах от Байрона, который водит по офису незнакомую мне девушку.

— Это называется винтаж — просто шик! Разве не идеально? — восклицает он. — Писк моды! Из Англии! Хотя, должен сказать, я и не думал, что так дорого облупить краску! Ну, как бы то ни было… о!

Байрон видит меня и бледнеет. Потом указывает на свой офис.

— Ты! Сюда!

Я прохожу к новому стулу из старой кожи. Байрон захлопывает дверь.

— Где ты была?

— В Балзаме.

— Эмили, ты ушла от Тито Конти, величайшего дизайнера Италии… Ты понимаешь, какая это ошибка? Огромная ошибка, огромная! От которой ты можешь не оправиться в течение всей карьеры. А потом взяла и поехала домой?!

— Я ухожу из моделей, — ровным голосом говорю я. — Я бросаю работу.

Долгое время Байрон просто смотрит на меня. Потом подходит и приподнимает прядь волос.

— У тебя концы чуть посеклись, хорошо бы подстричь.

— Э-э, спасибо.

Я приглаживаю волосы.

Он хватает меня за руку.

— Ты грызла ногти?

Я сжимаю руку в кулак.

— Угу.

Он берет меня за подбородок.

— У тебя отек? Личико немного одутловатое…

— Байрон! — Я отставляю стул назад. — Ты меня не слышал? Я ухожу — я покончила с этой работой. Все! Я пришла, чтобы это тебе сказать!

— Понятно…

Байрон заходит за стол, садится и принимается рассматривать манжету своих брюк. Стоит прохладный октябрьский день, и он выглядит соответственно: разные оттенки золота, включая новое мелирование, которое сверкает в лучах закатного солнца. Я словно разговариваю с «Оскаром».

— Значит, ты не хочешь узнать о том, что никто на тебя не разозлился, потому что я об этом позаботился, — продолжает он, — или что теперь тебя ждет самая крупная работа в жизни, верно?

Несколько секунд мы в патовой ситуации — притворное равнодушие против притворного безразличия. Уф-ф.

— Какая работа?

Он показывает мне концептуальный рисунок. Там написано: «Менаж Колонь» — удовольствие надо разделять». Изображен полуголый мужчина с двумя длинноволосыми искусительницами в коротеньких шелковых комбинашках. Лицом к объективу только одна.

— Это следующие духи «Голтье» после «Ле маль», — объясняет Байрон. — Компания придает им очень большое значение благодаря научной компоненте. Они якобы меняют твои феромоны, чтобы они привлекали его феромоны, а его феромоны — чтобы они привлекали твои феромоны, что-то в этом роде, — объясняет он. — В общем, этот аромат делали семь лет. Семь! Это же возраст брака! И теперь он готов и будет продаваться по всему миру. Нет нужды говорить, что «Голтье» ожидают большого резонанса. А это значит — огромный бюджет на рекламу и правильная девушка. Деньги у них есть. Девушку ищут уже несколько месяцев, как они сказали, а с недавних пор снова и снова им приходит на ум одно имя: Эмили Вудс.

— Эмили Вудс… — медленно повторяю я, словно оно мне незнакомо.

— Да, милая, ты! Они решили, что ты идеально подходишь.

— Дай угадать: моя сцена в ванне.

Байрон хлопает в ладоши:

— Умничка! Да, видео Тома Бреннера было одним из главных источников их вдохновения!

Прекрасно. Вот мое наследие: как я ласкала Фонью. Я бросаю лист на стол.

— Значит, Фонья там тоже будет.

— Нет, нет! Фонья связана контрактом с «Де Сад: измучь его чувства». Классный аромат, кстати. А эта реклама посвящена тебе! Ты: анфас, в полный рост! На вторую роль найдут другую девушку, кого-нибудь подешевле!

Я снова рассматриваю рекламу.

— Теперь самое важное: пятьдесят тысяч за съемки и еще пятьдесят, если они используют пленку — американские законы, вот так вот. На иностранных рынках должны быть такие же. Конечно, ты будешь появляться во внутримагазинной рекламе. Будет много разной одежды, и, конечно, ты будешь во всех показах, и массового производства, и «от кутюр», то есть будет много поездок в Париж.

На секунду я представляю, как я дефилирую по парижским бульварам в дизайнерских шмотках, но потом вспоминаю про деньги: уйма денег! Пятьдесят, сотня, три сотни тысяч долларов, которые лежат на земле грудой, как осенние листья. Этого хватит, чтобы покрыть остаток обучения… и аспирантуру… и внести первый взнос за квартиру. И эта работа поможет мне получить другие солидные заказы — много, много солидных заказов.

— Когда съемки?

Байрон выдыхает.

— Ну, посмотрим… Они пока доделывают упаковку. Хотят, чтобы на бутылке было три фигуры, но с первой попытки получилось трехголовое чудище, и им пришлось вернуться к стадии концепта. Думаю, в январе.

— И сколько девушек заказано на это место?

— Отсюда — ни одной. Все откуда-то из других мест. Я думаю, эта кампания для тебя — легкая добыча, Эм, правда. Но на всякий случай я бы посоветовал тебе сбросить пару фунтов.

Я киваю. Дома я, пожалуй, чуть набрала.

— Могу сбросить пять.

— Пять? Десять.

— Десять?

— Ну, двенадцать.

— Двенадцать?!

— А что «двенадцать?!»? — кричит Байрон. — Ты уже сбросила однажды двенадцать!

— Да, когда я весила на двенадцать фунтов больше! — парирую я. — Байрон, чтобы мне сбросить двенадцать фунтов, надо отрубить руку!

— Все так говорят! Послушай, Эм, в моде худоба, худоба и еще раз худоба, а возможность у тебя шикарная!

— Как печально, что я ее упущу.

Байрон поднимается.

— Эмили Вудс, тебе сделали самый крупный заказ в жизни — не говори мне, что вот так возьмешь и отвернешься! Послушай: я скажу «Голтье», что твоя мать все еще расстроена и ты нужна дома, это даст нам еще две недели, а ты пока сбрось сколько сможешь — десять, двенадцать, четырнадцать фунтов, — как получится. Я на тебя не давлю!

— Почему моя мать еще расстроена?

Байрон выглядит озадаченным.

— А я откуда знаю?

Господи…

— Нет, ты только что…

— А! Я сказал всем, что твой отец умер от передозировки. В общем…

— Ты всем сказал, что мой отец умер от передозировки наркотиков?!

— Да! Разве не оригинально? Новое звучание старой темы, решил я. — Байрон хихикает. — И вполне правдоподобное, если вспомнить твоего отца.

Пауза. Возможно, когда-то я и упоминала, что мой отец питает слабость к травке, но…

— Байрон! Мой отец иногда курит марихуану! Он не колется!

— Ну и что? Большинству это неизвестно! Не волнуйся, Эм, они проглотили крючок вместе с наживкой! Тебе даже прислали несколько букетов, правда, ничего особенного…

— ЗАЧЕМ ТЫ ВРАЛ О ТОМ, ЧТО МОЙ ОТЕЦ УМЕР ОТ ПЕРЕДОЗИРОВКИ?

Винтажное агентство «Шик» затихает. Байрон качает головой.

— Эмили, дорогая, ты не понимаешь главного. Ты ушла с четырех показов и фактически послала Тито Конти, но я все исправил! Никто на тебя не злится! Напротив, сейчас ты главная претендентка на участие в крупнейшей рекламной кампании духов десятилетия, так что не надо придираться, ладно?!

Я тяжело дышу. Руки трясутся.

— …минимум пятьдесят тысяч, Эм. И очень вероятно, что гораздо, гораздо больше.

— …плюс роскошная рекламная кампания. Мы устроим сообщения в прессе о твоих появлениях в магазинах, будут брать интервью…

Я бросаю работу моделью, сказала я в Балзаме. Я возвращаюсь в университет. Но сейчас я вижу не учебники, не лекционные залы, а себя, идущей по подиуму в наряде «от кутюр». Мое имя высвечено прожекторами. Толпа скандирует: «Эмили! Эмили! ЭМИЛИ!»

Эпилог

— Oui, oui, comme ça, Amelie, comme ça![105]

Щелк. Щелк.

— Эйфелева башня торчит у нее из головы! Передвинь ее влево.

— Ладно, иди влево, Амели! Влево!

— Так слишком далеко.

— Хорошо, вправо!

— Вот, вот! Теперь повернись лучшим профилем.

— Другим профилем!

— Нет, другим!

— Это что, правда твой лучший?

Я высовываю язык.

— Oui! — Щелк. — Все! Снято!

Пикси надевает крышку на объектив. Джордан потягивается.

— Ладно, а теперь пойдем в кондитерскую, или как?

— Неет! — стону я. — Давайте посидим тут минутку и понаслаждаемся закатом!

Джордан упирает руки в боки.

— Эмма Ли, мы уже побывали в трех музеях, на двух «илях» или как их там, черт возьми, называют, и в одном соборе размером с футбольный стадион — я умираю с голоду!

— Очуметь! Французы были бы в восторге, услышав, что ты сравниваешь Нотр-Дам с футбольным полем.

— Тебе больше нравится самолетный ангар, Пикси-Палочка?

— Филистерка!

— А это еще что такое?

— Гр-р-р…

— Девчонки! — Мохини показывает жестом: «таймаут». — У Эмили день рождения! Если она хочет смотреть на закат, мы смотрим на закат.

Я улыбаюсь:

— Ну вот, хоть кто-то меня любит!

— И не надейся, — бормочет Джордан, но тоже улыбается.

Мы вчетвером идем к Марсову полю и садимся на траву. Оказывается, в тот день в кафе подруги действительно надо мной подшутили. Все придумала Пикси. «Но мы совсем не хотели тебя расстраивать. Мы и не думали, что так сработает!» — объяснила она позже. — Хотя, наверное, все хорошо, что хорошо кончается, правда?

— Этот мужчина багет несет или так счастлив нас видеть?

— Джо-орд!

Да, все хорошо, что хорошо кончается. И оно кончилось. Отличница-Мохини решила вернуться на базовую станцию «Хаббла», что ей очень нравится. Правда, ей приходится далеко ездить на встречи с Майлзом, ее бойфрендом, стипендиатом Родса. («От него нельзя иметь детей, — уже предупредила Джордан. — Ты не сможешь их родить, голова будет слишком большая».) Джордан отправилась на Уолл-стрит, а точнее, на работу в аналитической программе «Голдман-Сакс». Она будет жить вместе с Беном, который устроился в Совет по охране природных ресурсов, и Пикси, намеренной отрабатывать практику в «Метрополитен» и не встречаться с Пикселями («Пора немного побыть одной», — заявляет она).

А я?

Ну, все по порядку — я бросила работу моделью. Мне бы хотелось сказать, что это произошло в тот день, когда Байрон и я обсуждали кампанию «Менаж», но нет. Вместо этого я сбросила вес (семь фунтов, и у меня перестали идти менструации) и пошла на собеседование. Я была в «Голтье» несколько раз, последний — здесь, в Париже. Я встречалась с самим модельером, который тут же выразил мне соболезнования и сказал, что пожертвовал тысячу долларов на проект «Нет наркотикам» в честь моего отца. В конце концов я почти получила эту кампанию. Почти. Вместо меня снималась Фэллон Холмс. «Кто?!» — спросите вы. Вот именно. Фэллон — не супермодель. Но она девушка из высших эшелонов, которую агентство «Шик» недавно переманило из «Элит». Байрону очень хотелось доказать, что он лучше Джона Касабланкаса, и он сделал все, чтобы кампания досталась Фэллон. «Нам было очень трудно решить, — признались люди из «Голтье». — Вы с ней так похожи — чуть ли не сестры».

А было уже начало января. Я начала сравнивать себя с Мохини, Джордан и Пикси. Что такого я умею? Правильно показать драгоценности? Или работать на подиуме? Воображаю, как это выглядело бы в резюме. Нет, как и Томми, который оправился, а потом поменял наколенники на программное обеспечение, я должна была двигаться дальше. Неделю спустя в Колумбийском начался следующий семестр, и я была там: Эмили Вудс, студентка. Я отстала на семестр, банковский счет изрядно истощал — но была счастлива.

«Почему ты так долго не бросала модельное дело? — спрашивают меня. — И почему наконец бросила?»

«Она пришла в чувство», — любит говорить мама.

А я бы сказала: очнулась от сна. Понимаете, если оглянуться назад — далеко-далеко назад, к моей первой мечте, которая возникла у меня на полу моей комнаты, — я мечтала стать красавицей на фотографиях. Не выглядеть как она — быть ей. Жить этой жизнью, полной блеска, веселья и счастья. Я думала, что выглядеть так — самое трудное, но если преодолеть это препятствие, если природа дала красоту, то остальное случится само собой. И это в каком-то смысле произошло: шампанское и знаменитости, роскошные отели, экзотические путешествия.

Но я видела и другое.

И все же мечты умирают с трудом, правда? Я не поддавалась. Я думала, что застряла в ухабе или меж деревьев, в третьем акте великой пьесы, и если буду двигаться дальше, поднимусь чуть повыше, еще совсем чуть-чуть, то попаду туда, где столько блеска, веселья и счастья. И только на подиуме у Тито Конти до меня дошло, что я туда не попаду. Наркотики, распущенность, булимия и все, на что я так долго закрывала глаза, потому что это не вписывалось в мою картинку, и были этой картинкой. Просто такая картинка мне не нравилась.

Мне стало больше не к чему стремиться, и я остановилась.

На улице я сталкиваюсь с моделями, которых когда-то знала. Кейт Мосс теперь одна из девушек Байрона — нет, его лучшая девушка, — и ее образ распространяется по земному шару как некая хроническая атрофия. Чтобы не отставать, другие девушки сбрасывают несчастные десять, двенадцать, четырнадцать фунтов и удаляют импланты из груди. «Я попросила доктора Риксома подержать их в холодильнике, — пошутила Женевьева, когда я столкнулась с ней в Ла-Гардии и обнаружила, что ее стало еще меньше. — Никогда не знаешь, что будет красивым завтра!»

— Амели! Амели!

Парень на той стороне Марсова поля слезает с велосипеда и машет рукой.

Я машу ему в ответ.

— Жерар!

Пикси подталкивает меня локтем.

— И кто этот Жерар?

— Подарок на день рождения, который я выбрала себе сегодня утром на Сен-Жермен-де-Пре.

— Жерар — обалденный парень, — заключает Мохини, рассмотрев его в бинокль.

Джордан приподнимает бровь.

— Не-е-ет! Давайте полюбуемся закатом!

Я смеюсь — мы все смеемся — и вскакиваю.

— Пошли! Пора есть торты!

После долгих раздумий я останавливаюсь на эклере. Он большой и вкусный, и я наслаждаюсь каждым кусочком.

Благодарности

Мой агент, Сюзанн Глак, вырвала меня из безвестности, а потом подталкивала все выше и выше. Спасибо сотрудникам издательства «Уильям Моррис»: Анне Дерой, Алисии Гордон и Эрин Малоун, которые отвечали на миллиарды моих электронных писем с заголовками вроде «быстрый вопросик». В «Кроу» я в долгу перед Кристин Касер и энергичным редакторским дуэтом — Рейчел Кахан (она работала со мной недолго) и доброй и талантливой Шаной Дрес. Бетси Рапопорт, Вы стали моим светом в густых и темных джунглях. Я готова в любое время суток обмениваться с Вами плохими анекдотами и детскими прозвищами. Лори Макги научила меня, как правильно пишется название ножа Х-Акто. Линда Трешам продала мне шикарные журналы восьмидесятых. Виктория Эйткен и Энни Гоу влили цвет в мои лондонские описания, Джеймс Парк и Джей Киркоркси помогли мне с Колумбией, а Джина Кэмбре и Рейчел Файнстайн просто вспоминали. (Девчонки, если бы мне пришлось еще раз вернуться туда, я бы с удовольствием поселилась в одной убогой квартирке с вами!)

Мой первый читатель Пити Бэссон воспитал во мне любовь к творческому письму. Мои первые читатели Лора Бредфорд, Алекс Хеминуэй и Алекс Толк в критические моменты делали мне ободряющие инъекции — или просто инъекции. Дэвид Киркпатрик подстрекал меня достать с неба луну. А Энн, Эндрю, Ингрид, Мэтт, Даниэль, Дэвид, Мишель, Роб, Кейти, Адам, Джоди, Бетси, Шарлотт, Клэр, Сара, Соули, Гейл, Дженнифер и Уилли подбадривали, советовали мне и всячески развлекали меня, как и мои сестры, Кейти и Сара Хейзелвуд, и их семьи. Но больше всего я бы хотела поблагодарить своих родителей, Энн и Джона Хейзелвуд, которые услышали слова: «Я бросаю работу, чтобы написать роман» и не повесили трубку.

Робин Хейзелвуд работала моделью тринадцать лет.

Живет в Нью-Йорке. Это ее первая книга.

Хотите узнать, каково быть моделью — не суперзвездой, а обычной девушкой с шестизначными гонорарами?

Семнадцатилетняя Эмили Вудс ведет двойную жизнь — делает карьеру модели и… учится в Колумбийском университете.

Изнанка модельного бизнеса…

Как выдержать эту гонку на выживание?

Эмили примет верное решение…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Колумбийский университет — университет в г. Нью-Йорк, один из самых престижных в США.

2

Северо-Западный университет — один из самых престижных в штате Иллинойс, находится неподалеку от Чикаго.

3

Брук Шилдс, известная американская киноактриса («Голубая лагуна», «Бесконечная любовь» и др.), которая в юности снималась в рекламе джинсов.

4

Фамке Янссен — знаменитая американская фотомодель и киноактриса голландского происхождения.

5

Рейчел Робертс — канадская фотомодель и актриса.

6

Элль Макферсон — австралийская супермодель (работала в журналах «Эль», «Спортс иллюстрейтед») и киноактриса.

7

157 см.

8

Приблизительно соответствует российскому 44-му.

9

Шерил Тигс — одна из первых супермоделей Америки. Снималась для журналов «Вог», «Спортс иллюстрейтед», «Гламур», «Эль» и др.

10

Стефани Пауэрс — известная американская актриса («Большие неприятности маленького автомобиля», «Обманы») и певица.

11

Кристи Бринкли — известная фотомодель, долгое время была «лицом» «Covergirl».

12

Келли Ле Брок — британская актриса («Смерть вопреки», «Чудеса науки») и супермодель («Пантин», «Christian Dior»).

13

Жаклин Смит — американская киноактриса (сериал «Ангелы Чарли», «Мельницы богов»).

14

Около 81 кг.

15

Кермит — лягушонок из юмористического кукольного сериала «Muppet Show».

16

Сеть универмагов в США.

17

Здесь и далее супермодели 80-х гг.

18

«Я иду по солнечному свету» (англ.) — строчка из хита поп-рок-группы 80-х «Katrina and the Waves».

19

«Образ отца» (англ.), хит Джорджа Майкла 1998 г.

20

Компания — производитель эксклюзивных модных товаров, в т. ч. кожаных сумок, названных в честь знаменитостей (ниже упомянуты актриса Джейн Биркин и принцесса Монако Грейс Келли).

21

«И мне кажется, ты жила как свеча на ветру» (англ.) — строка из хита Элтона Джона «Candle in the Wind».

22

Джон Касабланкас — основатель и бывший директор агентства «Элит».

23

Naked, nude — англ. «обнаженный, голый».

24

Строчка из песни «The Beatles»: «Ей было всего лишь семнадцать, вы же понимаете, о чем я? И выглядела она выше всяческих похвал» (англ.).

25

«Every Rose has its Thorn», металлическая баллада группы «Poison».

26

Вольный перевод — «Звездотрах».

27

56,7 кг.

28

Известный американский политик-демократ, бывший мэр Калифорнии. Выступал против войны во Вьетнаме. После провала на выборах в Сенат отправился в духовное паломничество в Японию и Индию.

29

Свенгали — коварный гипнотизер из романа Дафны Дюморье «Трилби». Эта фамилия стала обозначать человека, который любит манипулировать и управлять другими.

30

Дорогой бутик в Лос-Анджелесе, излюбленное место многих звезд и знаменитостей.

31

Известный американский поп-певец и композитор.

32

Имеется в виду молодежный сериал «Беверли-Хиллс, 90210». Аарон Спеллинг — один из продюсеров.

33

Героини сериала «Ангелы Чарли».

34

Герои сериала «Полиция Майями: отдел нравов».

35

Герой одноименного детективного сериала.

36

Американская киноактриса («Клуб «Завтрак», «Огни святого Эльма» и др.).

37

Известный киноактер («Кольцо нибелунгов», «Особняк «Красная роза» и др.).

38

Известный киноактер («Уолл-стрит», «Горячие головы» и др.).

39

«Ого-го, моя милая детка!» (англ.).

40

Известный киноактер.

41

Электрик из Нью-Йорка, который застрелил нескольких человек, пытавшихся его ограбить. Суд над Гетцем получил большую огласку.

42

Ах, Марк? Из «Эль»? Ну, тогда живо! Живо! (фр.).

43

Знаменитый двадцатиэтажный небоскреб на углу Пятой авеню и Бродвея.

44

«Она стервочка…» (англ.).

45

«…И она слишком далеко зашла…» (англ.).

46

Группа старейших и самых престижных учебных заведений на северо-востоке США.

47

Кантри-певица с довольно пышными формами.

48

«Ротари интернэшнл» — общественная организация, объединяющая влиятельных представителей деловых кругов. Ставит своей целью пропаганду высоких морально-этических норм, присуждает стипендии, помогая желающим учиться или преподавать за рубежом и т. п.

49

Известный американский архитектор, продвигал идеи так называемой «органической архитектуры».

50

Собственный дом Райта в г. Спринг-Грин, штат Висконсин.

51

Один из лучших американских фотографов природы.

52

Я буду говорить, ты будешь говорить… (фр.).

53

Пер. Арк. Штейнберга.

54

Американский киноактер, режиссер и продюсер, до женитьбы в 55 лет пользовавшийся репутацией плейбоя.

55

Я закончу, ты закончишь, он закончит… (фр.).

56

Американский журнал, выступающий за легализацию марихуаны.

57

Американская киноактриса («Звездный десант», «Наваждение Сары Харди» и др.).

58

Музыкант из группы «Hall & Oates».

59

Колумбийский художник, на картинах которого обычно изображены очень полные люди.

60

Американский темнокожий комедиант.

61

Кэрри Отис, американская супермодель и киноактриса («Дикая орхидея»).

62

«Новая вещественность» — течение в немецкой живописи и графике 1920-х гг.

63

Silly — глупый (англ.).

64

Сейчас, сейчас! (итал.).

65

Сара Маргарет Фергюсон, герцогиня Йоркская, долгое время боровшаяся с лишним весом.

66

Австралийский комедиант Барри Хамфрис, выступающий в женской одежде и в гриме.

67

Американская киноактриса 40-х гг. («Синий георгин» и др.) в амплуа «роковой блондинки».

68

Героиня многочисленных рисованных комиксов, женский аналог Супермена.

69

«Странный любовный треугольник» (англ.).

70

«Всякий раз, когда я вижу твое падение, я становлюсь на колени и молюсь!» (англ.).

71

«жизнь — это тайна…» (англ.) — строчка из хита Мадонны.

72

Популярный британский сериал о повседневной жизни лондонского Ист-Энда.

73

Псевдоним реггей-музыканта и певца.

74

Солист панк-роковой группы «Adam and the Ants».

75

Американская киноактриса.

76

«Гуляя по зимней Стране Чудес» (англ.) — традиционная рождественская песня.

77

Пер. Г. Кружкова.

78

Известная американская киноактриса («Бегущий по лезвию», «Выхода нет», Айседора в российском сериале «Есенин» и др.).

79

Издательский дом, специализирующийся на издании различных журналов, в т. ч. «Вог» и «Гламур».

80

«Безумство…» (англ.).

81

«Она любила вытворять безумства…» (англ.).

82

Приблизительно соответствует российскому 42-му.

83

Сид Вишес — музыкант панк-группы «Sex Pistols», которого судили по подозрению в убийстве Нэнси Спаген, его подруги.

84

Клуб интеллектуалов.

85

Наконец-то! (фр.).

86

Черт возьми! (фр.).

87

Вот черт! (фр.).

88

Жить сексуально! (фр.).

89

Стой! (фр.).

90

Совершенно верно, Тьери (фр.).

91

Виола Десмонд чернокожая канадка, которая в 1946 г. пыталась отстоять свое право сидеть на дорогом месте в театре.

92

«Ее зовут Лола, она была шоу-герл…» (англ.).

93

«С желтыми перьями в волосах и платьице по самое то…» (англ.).

94

«Она, бывало…» (англ.).

95

Песня в исполнении Ф. Синатры «Унеси меня на Луну».

96

«Уважение», сингл соул-певицы Ариты Франклин.

97

«Лола», хит группы «The Kinks».

98

Звезда Бродвея, танцовщик, актер и хореограф.

99

Католический священник, отлученный от церкви за чрезвычайно либеральные взгляды.

100

Актриса и ви-джей MTV.

101

Известный американский киноактер.

102

Известная киноактриса («Уж кто бы говорил» и др.).

103

Актриса театра, телевидения и кино. Для нее характерны роли холодных красавиц. В 1960-е стала символом красоты и сексуальности.

104

Частное владение! (итал.).

105

Да, Амели, вот так! (фр.).

Content

Робин Хейзелвуд

Пролог

Глава 1 А Я ДЕВУШКА С СЕВЕРА

Глава 2 ПРИВЕТ, БАРБИ!

Глава 3 СЫВОРОТКА

Глава 4 ГРУДЬЮ НА ТАНКИ

Глава 5 ХУДО-БЕДНО

Глава 6 ЛЬВИНАЯ ДОЛЯ

Глава 7 УЧЕБНИК СТЕРВЫ

Глава 8 ВСЕМ ПРИВЕТ, Я ДУРОЧКА

Глава 9 ПРЕКРАСНАЯ ИМАЛЬЯР ИЗ РОДА ВОЖДЕЙ

Глава 10 АХ, КАРИБСКОЕ МОРЕ, БЕЛЫЙ ПЕСОК…

Глава 11 ПРОСТО БОЛЬШОЙ ОБЛОМ

Глава 12 ДЕВУШКА НА ВЫГУЛЕ

Глава 13 ДЕСЕРТНЫЙ КОШМАР

Глава 14 ГУБЫ, ГРУДЬ ИЛИ ЛОНДОН

Глава 15 ЕВРОПЕЙСКИЕ СТАНДАРТЫ

Глава 16 О ЧЕМ МЕЧТАЮТ СИБИРСКИЕ ДИВЫ

Глава 17 ТОРТЫ И ТЕРПЕНИЕ

Глава 18 РОЖДЕСТВО В ИЮЛЕ

Глава 19 ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО О…

Глава 20 ИГРА В ВЫСШЕЙ ЛИГЕ

Глава 21 ПРОЯВКА ФОТОГРАФИЙ

Глава 22 КОНТУЗИЯ СКОВОРОДОЙ

Глава 23 ЗАРЯ НОВОГО ДНЯ

Глава 24 ДОСТАТЬ ДО ЛУНЫ

Глава 25 ПОДМОЧЕННАЯ РЕПУТАЦИЯ

Глава 26 ГОРИ, ГОРИ

Глава 27 ВСЕ БУДЕТ ДЖАЗ

Глава 28 НЕ ЗВОНИ И НЕ ПИШИ

Глава 29 ПО ДОРОЖКЕ ПРОТЯГИВАЙ НОЖКИ

Глава 30 КОШКИ И ЛИСЫ

Глава 31 СТОП, МАШИНА!

Эпилог

Благодарности

Примечания