Кестлер Артур

Слепящая тьма - английский и русский параллельные тексты

ARTHUR KOESTLER

Артур Кестлер

DARKNESS AT NOON

Слепящая тьма

The First Hearing

ДОПРОС ПЕРВЫЙ

Nobody can rule guiltlessly.

Всякий правитель обагрен кровью.

SAINT-JUST

Сен-Жюст

1

1

THE CELL DOOR SLAMMED BEHIND RUBASHOV.

Дверь камеры, лязгнув, захлопнулась.

He remained leaning against the door for a few seconds, and lit a cigarette.

Рубашов привалился к двери спиной, постоял так несколько секунд и закурил.

On the bed to his right lay two fairly clean blankets, and the straw mattress looked newly filled.

Справа от него, на узкой койке, лежали два застиранных одеяла и набитый свежей соломой тюфяк.

The wash-basin to his left had no plug, but the tap functioned.

Слева торчал водопроводный кран, железную раковину изъела ржавчина.

The can next to it had been freshly disinfected, it did not smell.

Возле раковины стояла параша, ее совсем недавно дезинфицировали: он почувствовал запах хлорки.

The walls on both sides were of solid brick, which would stifle the sound of tapping, but where the heating and drain pipe penetrated it, it had been plastered and resounded quite well; besides, the heating pipe itself seemed to be noise-conducting.

Кирпичные стены глушили звук, но зато по штукатурке у труб отопления перестукиваться было, наверное, можно, да и трубы, разумеется, были звукопроводными.

The window started at eye-level; one could see down into the courtyard without having to pull oneself up by the bars.

Окно начиналось на уровне глаз, и он мог выглянуть в тюремный двор, не подтягиваясь вверх на прутьях решетки.

So far everything was in order.

Все нормально, заключил он.

He yawned, took his coat off, rolled it up and put it on the mattress as a pillow.

Рубашов зевнул, снял пальто, свернул его и пристроил в головах койки.

He looked out into the yard.

Потом внимательно оглядел двор.

The snow shimmered yellow in the double light of the moon and the electric lanterns.

Подсвеченный лучами фонарей и луны, снег отливал синеватой желтизной.

All round the yard, along the walls, a narrow track had been cleared for the daily exercise.

Вдоль стен тянулась расчищенная тропка значит, здесь разрешались прогулки.

Dawn had not yet appeared; the stars still shone clear and frostily, in spite of the lanterns.

До рассвета было еще далеко; звезды, несмотря на блеск фонарей, льдисто и ясно сверкали в небе.

On the rampart of the outside wall, which lay opposite Rubashov's cell, a soldier with slanted rifle was marching the hundred steps up and down; he stamped at every step as if on parade.

По узкому проходу на внешней стене, которая возвышалась против его камеры, вышагивал, словно на параде, часовой - сто шагов вперед и сто назад.

From time to time the yellow light of the lanterns flashed on his bayonet.

Временами желтый свет фонарей поблескивал на штыке его винтовки.

Rubashov took his shoes off, still standing at the window.

Не отходя от окна, он снял башмаки.

He put out his cigarette, laid the stump on the floor at the end of his bedstead, and remained sitting on the mattress for a few minutes.

Потом устало опустился на койку, положил у ее изножия окурок и несколько минут просидел не шевелясь.

He went back to the window once more.

А потом еще раз подошел к окну.

The courtyard was still; the sentry was just turning; above the machine-gun tower he saw a streak of the Milky Way.

Тюремный двор был тих и безлюден; часовой начинал очередной поворот; вверху, над зубцами сторожевой башни, серебрился ручеек Млечного Пути.

Rubashov stretched himself on the bunk and wrapped himself in the top blanket.

Наконец он лег, вытянул ноги и плотно укутался верхним одеялом.

It was five o'clock and it was unlikely that one had to get up here before seven in winter.

Его часы показывали пять, и вряд ли здесь подымали заключенных раньше семи, особенно зимой.

He was very sleepy and, thinking it over, decided that he would hardly be brought up for examination for another three or four days.

Он проваливался в сонное забытье и подумал, что его не вызовут на допрос по крайней мере дня три или четыре.

He took his pince-nez off, laid it on the stone-paved floor next the cigarette stump, smiled and shut his eyes.

Сняв пенсне, он положил его на пол, улыбнулся и закрыл глаза.

He was warmly wrapped up in the blanket, and felt protected; for the first time in months he was not afraid of his dreams.

Ему было тепло и удивительно покойно, первый раз за многие месяцы он засыпал без страха перед снами.

When a few minutes later the warder turned the light off from outside, and looked through the spy-hole into his cell, Rubashov, ex-Commissar of the People, slept, his back turned to the wall, with his head on his outstretched left arm, which stuck stiffly out of the bed; only the hand on the end of it hung loosely and twitched in his sleep.

Когда надзиратель, не входя в камеру, выключил свет и заглянул в очко, Рубашов, бывший Народный Комиссар, спал, повернувшись спиной к стене и положив голову на левую руку, - рука окостенело вытянулась над полом, и только безвольно опущенная ладонь слегка подергивалась.

2

2

An hour earlier, when the two officials of the People's Commissariat of the Interior were hammering on Rubashov's door, in order to arrest him, Rubashov was just dreaming that he was being arrested.

А за час до этого, когда два работника Народного Комиссариата внутренних дел стучались к Рубашову, чтобы арестовать его, ему снилось, что его арестовывают.

The knocking had grown louder and Rubashov strained to wake up.

Стук стал громче, и Рубашов напрягся, стараясь прогнать привычный сон.

He was practised in tearing himself out of nightmares, as the dream of his first arrest had for years returned periodically and ran its course with the regularity of clockwork.

Он умел выдираться из ночных кошмаров, потому что сон о его первом аресте возвращался к нему с неизменным постоянством и раскручивался с неумолимостью часовой пружины.

Sometimes, by a strong effort of will, he managed to stop the clockwork, to pull himself out of the dream by his own effort, but this time he did not succeed; the last weeks had exhausted him, he sweated and panted in his sleep; the clockwork hummed, the dream went on.

Иногда яростным усилием воли он останавливал ход часов, но сейчас из этого ничего не вышло: в последние недели он очень устал, и теперь его тело покрывала испарина, сон душил его, он дышал с трудом, а часы все стучали, и сновидение длилось.

He dreamed, as always, that there was a hammering on his door, and that three men stood outside, waiting to arrest him.

Ему снилось, как обычно, что в дверь барабанят и что на лестнице стоят три человека, которые собираются его арестовать.

He could see them through the closed door, standing outside, banging against its framework.

Он ясно видел их сквозь запертую дверь - и слышал сотрясающий стены грохот.

They had on brand-new uniforms, the becoming costume of the Praetorian guards of the German Dictatorship; on their caps and sleeves they wore their insignia: the aggressively barbed cross; in their free hand they carried grotesquely big pistols; their straps and trappings smelled of fresh leather.

На них была новая, с иголочки, форма - мундиры преторианцев Третьей империи, а околыши фуражек и нарукавные нашивки украшала эмблема молодой Диктатуры - хищный паукообразный крест; в руках они держали огромные пистолеты, а их сапоги, ремни и портупеи удушающе пахли свежей кожей.

Now they were in his room, at his bedside. Two were overgrown peasant lads with thick lips and fish-eyes; the third was short and fat.

И вот они уже здесь, в его комнате: двое долговязых крестьянских парней с рыбьими глазами и приземистый толстяк.

They stood by his bed, holding their pistols in their hands, and breathing heavily at him. It was quite still save for the asthmatic panting of the short, fat one.

Они стояли у изголовья кровати, он чувствовал на лице их учащенное дыхание и слышал астматическую одышку толстяка, необычайно громкую в притихшей квартире.

Then someone in an upper story pulled a plug and the water rushed down evenly through the pipes in the walls.

Внезапно на одном из верхних этажей кто-то спустил воду в уборной, и трубы заполнились клокочущим гулом.

The clockwork was running down. The hammering on Rubashov's door became louder; the two men outside, who had come to arrest him, hammered alternatively and blew on their frozen hands.

Часы остановились; стук стал громче; двое людей, пришедших за Рубашовым, попеременно барабанили кулаками в дверь и дыханием согревали окоченевшие пальцы.

But Rubashov could not wake up, although he knew that now would follow a particularly painful scene: the three still stand by his bed and he tries to put on his dressing-gown.

Но Рубашов не мог пересилить сон, хотя знал, что начинается самое страшное: они уже стояли вплотную к кровати, а он все пытался надеть халат.

But the sleeve is turned inside out; he cannot manage to put his arm into it.

Но рукав, как нарочно, был вывернут наизнанку, и руке не удавалось его нащупать.

He strives vainly until a kind of paralysis descends on him: he cannot move, although everything depends on his getting the sleeve on in time.

Рубашов сделал последнее усилие - напрасно, и на него вдруг напал столбняк: он не мог пошевелиться, с ужасом понимая, что ему необходимо - жизненно важно - вовремя найти этот проклятый рукав.

This tormenting helplessness lasts a number of seconds, during which Rubashov moans and feels the cold wetness on his temples and the hammering on his door penetrates his sleep like a distant roll of drums; his arm under the pillow twitches in the feverish effort to find the sleeve of his dressing-gown; then at last he is released by the first smashing blow over the ear with the butt of the pistol. ...

Бредовая беспомощность нескончаемо длилась -Рубашов стонал, метался в кровати, на висках у него выступил холодный пот, а стук в дверь слышался ему, словно приглушенная барабанная дробь; его рука дергалась под подушкой, лихорадочно нашаривая рукав халата, - и наконец сокрушительный удар по голове избавил его от мучительного кошмара.

With the familiar sensation, repeated and lived through again a hundred times, of this first blow-from which his deafness dated-he usually woke up.

С привычным ощущением, испытанным и пережитым сотни раз за последние годы, -ощущением удара пистолетом по уху, после чего он и стал глуховатым, - Рубашов обычно открывал глаза.

For a while he would still shiver and his hand, jammed under the pillow, would continue to strain for the dressing-gown sleeve; for, as a rule, before he was fully awake, he still had the last and worst stage to go through. It consisted of a dizzy, shapeless feeling that this awakening was the real dream and that in fact he was still lying on the damp stone floor of the dark cell, at his feet the can, next to his head the jug of water and a few crumbs of bread. ...

Однако дрожь унималась не сразу, и рука продолжала дергаться под подушкой, пытаясь найти рукав халата, потому что, прежде чем окончательно проснуться, он должен был пройти последнее испытание: уверенность, что он пробудился во сне, а наяву снова окажется в камере, на сыром и холодном каменном полу, с парашей у ног и кувшином воды да черствыми крошками хлеба в изголовье.

This time also, for a few seconds, the bemused condition held, the uncertainty whether his groping hand would touch the can or the switch of his bedside lamp.

Вот и сейчас тоскливый страх далеко не сразу отпустил Рубашова, потому что он никак не мог угадать, коснется ли его ладонь кувшина или выключателя лампы на тумбочке.

Then the light blazed on and the mist parted.

Загорелась лампа, и страх развеялся.

Rubashov breathed deeply several times and, like a convalescent, his hands folded on his breast, enjoyed the delicious feeling of freedom and safety. He dried his forehead and the bald patch on the back of his head with the sheet, and blinked up with already returning irony at the colour-print of No. 1, leader of the Party, which hung over his bed on the wall of his room-and on the walls of all the rooms next to, above or under his; on all the walls of the house, of the town, and of the enormous country for which he had fought and suffered, and which now had taken him up again in its enormous, protecting lap.

Он несколько раз глубоко вздохнул, как бы смакуя воздух свободы, вытер платком вспотевший лоб, промокнул небольшую лысину на макушке и с возвратившейся к нему иронией подмигнул цветной литографии Первого - она висела над кроватью Рубашова, так же как она неизменно висела над кроватями, буфетами или комодами во всех квартирах рубашовского дома, во всех комнатах и квартирах его города, во всех городах его необъятной родины, потребовавшей от него в свое время героических подвигов и тяжких страданий, а сейчас опять распростершей над ним необъятное крыло своего покровительства.

He was now fully awake; but the hammering on his door went on.

Теперь Рубашов проснулся окончательно - но стук в дверь слышался по-прежнему.

3

3

The two men who had come to arrest Rubashov stood outside on the dark landing and consulted each other.

Двое, которые пришли за Рубашовым, совещались на темной лестничной площадке.

The porter Vassilij, who had shown them the way upstairs, stood in the open lift doorway and panted with fear.

Дворник Василий, взятый понятым, стоял у открытых дверей лифта и хрипло, с трудом дышал от страха.

He was a thin old man; above the torn collar of the military overcoat he had thrown over his nightshirt appeared a broad red scar which gave him a scrofulous look. It was the result of a neck wound received in the Civil War, throughout which he had fought in Rubashov's Partisan regiment.

Это был худой, тщедушный старик; его задубевшую жилистую шею над разодранным воротом старой шинели, накинутой на рубаху, в которой он спал, прорезал широкий желтоватый шрам, придававший ему золотушный вид. Он был ранен на Гражданской войне, сражаясь в знаменитой рубашовской бригаде.

Later Rubashov had been ordered abroad and Vassilij had heard of him only occasionally, from the newspaper which his daughter read to him in the evenings.

Потом Рубашова послали за границу, и Василий узнавал о нем только из газет, которые вечерами читала ему дочь.

She had read to him the speeches which Rubashov made to the Congresses; they were long and difficult to understand, and Vassilij could never quite manage to find in them the tone of voice of the little bearded Partisan commander who had known such beautiful oaths that even the Holy Madonna of Kasan must have smiled at them.

Речи Рубашова на съездах партии были длинные и малопонятные, а главное, Василий не слышал в них голоса своего бородатенького командира бригады, который умел так здорово материться, что даже Казанская Божья Матерь наверняка одобрительно улыбалась на небе.

Usually Vassilij fell asleep in the middle of these speeches, but always woke up when his daughter came to the final sentences and the applause, solemnly raising her voice.

Обычно Василия смаривал шн уже к середине рубашовской речи, и просыпался он только, когда его дочь торжественно зачитывала последние фразы, неизменно покрываемые громом аплодисментов.

To every one of the ceremonial endings,

Ко всякому завершающему речь заклинанию -

"Long live the International!

"Да здравствует Партия!

Long live the Revolution, Long live No. 1", Vassilij added a heartfelt

Да здравствует Революция! Да здравствует наш вождь и учитель Первый!" - Василий от души добавлял

"Amen" under his breath, so that the daughter should not hear it; then took his jacket off, crossed himself secretly and with a bad conscience and went to bed.

"Аминь", но так, чтобы дочь не могла услышать; потом он снимал свой старый пиджак, тайком крестился и лез в постель.

Above his bed also hung a portrait of No. 1, and next to it a photograph of Rubashov as Partisan commander.

Со стены на Василия поглядывал Первый, а рядом с ним, приколотая кнопкой, висела старая пожелтевшая фотография командира бригады Николая Рубашова.

If that photograph were found, he would probably also be taken away.

Если увидят эту фотографию, его, пожалуй, тоже заберут.

It was cold, dark and very quiet on the staircase.

На лестничной площадке перед квартирой Рубашова было тихо, темно и холодно.

The younger of the two men from the Commissariat of the Interior proposed to shoot the lock of the door to pieces.

Один из работников Народного Комиссариата -тот, который был помоложе, - предложил пару раз пальнуть в замок.

Vassilij leant against the lift door; he had not had the time to put on his boots properly, and his hands trembled so much that he could not tie the laces.

Василий, в сапогах на босу ногу, бессильно прислонился к двери лифта; когда его разбудили, он так испугался, что даже не смог намотать портянки.

The elder of the two men was against shooting; the arrest had to be carried out discreetly.

Старший работник был против стрельбы: арест следовало произвести без шума.

They; both blew on their stiff hands and began again to hammer against the door; the younger banged on it with the butt of his revolver.

Они подышали на замерзшие пальцы и снова принялись ломиться в дверь, молодой стучал рукоятью пистолета.

A few floors below them a woman screamed in a piercing voice.

Где-то внизу вдруг завопила женщина.

"Tell her to shut up," said the young man to Vassilij.

"Уйми ее", - сказал молодой Василию.

"Be quiet," shouted Vassilij. "Here is Authority."

"Эй, там, - заорал Василий, - это из органов!"

The woman became quiet at once.

Крик оборвался.

The young man changed over to belabouring the door with his boots.

Молодой забухал в дверь сапогом.

The noise filled the whole staircase; at last the door fell open.

Удары раскатились по всему подъезду. Наконец сломанная дверь распахнулась.

The three of them stood by Rubashov's bed, the young man with his pistol in his hand, the old man holding himself stiffly as though standing to attention; Vassilij stood a few steps behind them, leaning against the wall.

Трое людей сгрудились у кровати: молодой держал в руке пистолет; тот, что постарше, стоял навытяжку, как будто он застыл в положении "смирно"; Василий, чуть сзади, прислонился к стене.

Rubashov was still drying the sweat from the back of his head; he looked at them short-sightedly with sleepy eyes.

Рубашов вытирал вспотевший лоб и, близоруко щурясь, смотрел на вошедших.

"Citizen Rubashov, Nicolas Saimanovitch, we arrest you in the name of the law," said the young man.

"Гражданин Николай Залманович Рубашов, -громко сказал молодой работник, - именем Революции вы арестованы!"

Rubashov felt for his glasses under the pillow and propped himself up a bit.

Рубашов нащупал под подушкой пенсне, вытащил его и приподнялся на постели.

Now that he had his glasses on, his eyes had the expression which Vassilij and the elder official knew from old photographs and colour-prints.

Теперь, когда он надел пенсне, он стал похож на того Рубашова, которого Василий и старший работник знали по газетным фотографиям и портретам.

The elder official stood more stiffly to attention; the young one, who had grown up under new heroes, went a step closer to the bed; all three saw that he was about to say or do something brutal to hide his awkwardness.

Старший еще больше подобрался и вытянулся; молодой, выросший при новых героях, сделал решительный шаг к постели - и Василий, и Рубашов, и старший из работников видели, что он был готов сказать - а то и совершить неоправданную грубость: его не устраивало возникшее замешательство.

"Put that gun away, comrade," said Rubashov to him. "What do you want with me, anyhow?"

- А ну-ка, уберите вашу пушку, товарищ, -проговорил Рубашов, - и объясните, в чем дело.

"You hear you are arrested," said the boy.

- Вы что, не слышали? Вы арестованы, - сказал молодой.

"Put your clothes on and don't make a fuss."

- Давайте, одевайтесь.

"Have you got a warrant?" asked Rubashov.

- У вас есть ордер? - спросил Рубашов.

The elder official pulled a paper out of his pocket, passed it to Rubashov and stood again to attention.

Старший вынул из кармана бумагу, протянул Рубашову и снова застыл.

Rubashov read it attentively.

Рубашов внимательно прочитал документ.

"Well, good," he said.

- Что ж, ладно, - проговорил он.

"One never is any the wiser from those things; the devil take you."

- На чужих ошибках не научишься, мать его...

"Put your clothes on and hurry up," said the boy.

- Одевайтесь, живо, - сказал молодой.

One saw that his brutality was no longer put on, but was natural to him.

Его грубость вовсе не была искусственной - она составляла основу его характера.

A fine generation have we produced, thought Rubashov.

"Да, славную мы вырастили смену", - подумал Рубашов.

He recalled the propaganda posters on which youth was always represented with a laughing face. He felt very tired.

Он припомнил плакаты, на которых юность всегда улыбалась.

"Pass me my dressing-gown, instead of fumbling about with your revolver," he said to the boy.

"Передайте-ка мне халат, - сказал он, - и хватит вам петушиться тут с вашим пистолетом".

The boy reddened, but remained silent.

Юнец побагровел, но ничего не ответил.

The elder official passed the dressing-gown to Rubashov. Rubashov worked his arm into the sleeve.

Старший передал Рубашову халат, и тот просунул руку в рукав.

"This time it goes at least," he said with a strained smile.

"Получилось", сказал он с напряженной улыбкой.

The three others did not understand and said nothing.

Остальные не поняли и угрюмо промолчали.

They watched him as he got slowly out of bed and collected his crumpled clothes together.

Рубашов медленно поднялся с кровати и собрал свою разбросанную одежду.

The house was silent after the one shrill woman's cry, but they had the feeling that all the inhabitants were awake in their beds, holding their breath.

В доме - после оборвавшегося вопля - опять воцарилась глубокая тишина, но у всех четверых было странное ощущение, что жители не спят и, лежа в постелях, стараются даже как бы и не дышать.

Then they heard someone in an upper story pull the plug and the water rushing down evenly through the pipes.

Потом на одном из верхних этажей кто-то спустил воду в уборной, и трубы наполнились клокочущим гулом.

4

4

At the front door stood the car in which the officials had come, a new American make.

Внизу у подъезда стояла машина - новейшей американской модели.

It was still dark; the chauffeur had put on the headlights, the street was asleep or pretended to be. They got in, first the lad, then Rubashov, then the elder official.

Улица была совершенно темной; обитатели окрестных домов спали - или старательно притворялись, что спят; шофер включил яркие фары, и они поодиночке влезли в машину: сначала работник, что был помоложе, потом Рубашов, потом старший.

The chauffeur, who was also in uniform, started the car.

Шофер, - тоже в форме Комиссариата, завел мотор и включил передачу.

Beyond the corner the asphalt surface stopped; they were still in the centre of the town; all around them were brig modern buildings of nine and ten stories, but the roads were country cart tracks of frozen mud, with a thin powdering of snow in the cracks.

За углом асфальтовое покрытие кончилось, и, хотя они ехали через центр города вокруг возвышались современные дома в восемь, девять или десять этажей, мощенную разбитым булыжником мостовую рассекали глубокие неровные колеи, подернутые льдом и присыпанные снегом.

The chauffeur drove at a walking pace and the superbly sprung motor car creaked and groaned like an oxen wagon.

Шофер ехал со скоростью пешехода, однако прекрасно подрессоренная машина скрипела и стонала, как старая телега.

"Drive faster," said the lad, who could not bear the silence in the car.

- Давай-ка побыстрей, - сказал молодой, не выдержав висящей в машине тишины.

The chauffeur shrugged his shoulders without looking round.

Шофер, не оборачиваясь, пожал плечами.

He had given Rubashov an indifferent and unfriendly look as he got into the car.

Когда Рубашов забирался в машину, тот глянул на него с равнодушной неприязнью.

Rubashov had once had an accident; the man at the wheel of the ambulance-car had looked at him in the same way.

Однажды Рубашову вдруг стало плохо, и водитель вызванной "скорой помощи" бросил на него такой же взгляд.

The slow, jolting drive through the dead streets, with the wavering light of the head lamps before them, was difficult to stand.

Тряскую, нереально медленную езду по безлюдным, словно бы вымершим улицам, освещаемым дрожащими лучами фар, было мучительно трудно переносить.

"How far is it?" asked Rubashov, without looking at his companions.

"Долго нам ехать?" - спросил Рубашов, глядя вперед на разбитую мостовую.

He nearly added: to the hospital.

Он чуть не добавил "до вашей больницы".

"A good half-hour," said the older man in uniform.

"Минут тридцать", - ответил старший.

Rubashov dug cigarettes out of his pocket, put one in his mouth and passed the packet round automatically.

Рубашов вынул из кармана папиросы, вытряс одну папироску для себя и машинально протянул пачку сопровождающим.

The young man refused abruptly, the elder one took two and passed one on to the chauffeur.

Молодой резко мотнул головой, старший вытащил две папиросы и одну передал вперед, шоферу.

The chauffeur touched his cap and gave everybody a light, holding the steering-wheel with one hand.

Тот прикоснулся к козырьку фуражки и, придерживая баранку одной рукой, протянул назад зажженную спичку.

Rubashov's heart became lighter; at the same time he was annoyed with himself for it.

У Рубашова немного отлегло от сердца, а потом он ощутил едкий стыд.

Just the time to get sentimental, he thought.

"Ах, как трогательно", - подумалось ему.

But he could not resist the temptation to speak and to awaken a little human warmth around him.

И все же он не смог побороть искушения - опять заговорил, чтоб растопить отчужденность, заморозившую всех четверых.

"A pity for the car," he said.

- Жалко машину, - сказал он негромко.

"Foreign cars cost quite a bit of gold, and after half a year on our roads they are finished."

- Мы платим за иностранные автомобили золотом и доканываем их - по нашим-то дорогам - в несколько месяцев.

"There you are quite right.

- Это уж точно.

Our roads are very backward," said the old official.

С дорогами у нас пока плоховато, - отозвался тот, что был постарше.

By his tone Rubashov realized that he had understood his helplessness.

По его тону было понятно, что он заметил рубашовскую растерянность.

He felt like a dog to whom one had just thrown a bone; he decided not to speak again.

Рубашов ощутил себя бездомной собакой, которой из жалости бросили кость, и тотчас же решил не продолжать разговора.

But suddenly the boy said aggressively:

Однако молодой враждебно спросил:

"Are they any better in the capitalist states?"

- У капиталистов дороги лучше, что ли?

Rubashov had to grin.

Рубашов помимо воли улыбнулся.

"Were you ever outside?" he asked

- А вы когда-нибудь бывали за границей?

"I know all the same what it is like there," said the boy.

- Я и так знаю, что у них делается.

"You need not try to tell me stories about it."

На меня-то буржуазная пропаганда не действует.

"Whom do you take me for, exactly?" asked Rubashov very quietly.

- Интересно, за кого вы меня все-таки принимаете? - спросил его Рубашов совершенно спокойно.

But he could not prevent himself from adding: "You really ought to study the Party history a bit."

И сразу же, не в силах удержаться, добавил: - Вам следует подучить историю Партии.

The boy was silent and looked fixedly at the driver's back.

Молодой ничего на это не ответил и упрямо уставился в спину шофера.

Nobody spoke.

Больше никто не произнес ни слова.

For the third time the driver choked off the panting engine and let it in again, cursing.

Двигатель опять, в третий раз, заглох, и шофер, чертыхаясь, завел его снова.

They jolted through the suburbs; in the appearance of the miserable wooden houses nothing was changed.

Машина запрыгала по улицам окраины дорога, впрочем, нисколько не изменилась.

Above their crooked silhouettes hung the moon, pale and cold

Вокруг теснились деревянные домишки, над их покосившимися горбатыми крышами висела холодная бледная луна.

5

5

In every corridor of the new model prison electric light was burning.

В коридорах недавно построенной тюрьмы ярко горели мощные лампы.

It lay bleakly on the iron galleries, on the bare whitewashed walls, on the cell doors with the name cards and the black holes of the judas-eyes.

Безжизненный, ослепительно ровный свет заливал голые беленые стены, двери камер с картонными табличками, на которых были напечатаны фамилии, черные зрачки смотровых глазков и железные галереи второго яруса.

This colourless light, and the shrill echoless sound of their steps on the tiled paving were so familiar to Rubashov that for a few seconds he played with the illusion that he was dreaming again.

Этот жесткий бесцветный блеск и отрывистый, без эха, стук шагов по выложенному каменной плиткой полу казались Рубашову настолько знакомыми, что иллюзия длящегося ночного кошмара не покидала его несколько секунд.

He tried to make himself believe that the whole thing was not real.

Он всячески пытался внушить себе веру в зыбкую нереальность происходящего.

If I succeed in believing that I am dreaming, then it will really be a dream, he thought.

"Если я поверю, что сплю, - думал он, - все это, и правда, окажется сном".

He tried so intensely that he nearly became dizzy; then immediately a choking shame rose in him.

Он убеждал себя так напряженно, что у него на миг закружилась голова - и ему стало нестерпимо стыдно.

This has to be gone through, he thought.

"Назвался спасителем - неси свой крест, - подумал он.

Right through to the end They reached cell No. 404.

- До самого конца". Вскоре надзиратель остановился у двери камеры номер четыреста четыре.

Above the spy-hole was a card with his name on it, Nicolas Salmanovitch Rubashov.

Над очком висела белая табличка: "Николай Залманович Рубашов".

They have prepared everything nicely, he thought; the sight of his name on the card made an uncanny impression on him.

"Четко работают", - подумал он; вид заранее приготовленной камеры с именем на двери почти потряс его.

He wanted to ask the warder for an extra blanket, but the door had already slammed behind him.

Он собирался попросить надзирателя, чтобы тот принес еще одно одеяло, но дверь камеры, лязгнув, захлопнулась.

6

6

At regular intervals the warder had peeped through the judas into Rubashov's cell.

Надзиратель регулярно заглядывал в глазок.

Rubashov had been lying tranquilly on the bunk; only his hand had twitched from time to time in his sleep. Beside the bunk lay his pince-nez and a cigarette stump on the tiles.

Рубашов неподвижно лежал на койке, и только свесившаяся к полу ладонь слегка подергивалась; у изножия койки лежали окурок папиросы и пенсне.

At seven o'clock in the morning-two hours after he had been brought to cell 404-Rubashov was woken by a bugle call.

В семь - через два часа после того, как Рубашова привезли и водворили в камеру, - он был разбужен протяжным гудком.

He had slept dreamlessly, and his head was clear.

Его не мучили обычные сны, и он проснулся хорошо отдохнувшим.

The bugle repeated three times the same blaring sequence.

Сигнал подъема повторился трижды.

The trembling tones re-echoed and died out; a malevolent silence remained.

Когда отзвуки третьего гудка умерли, камеру затопила тяжелая тишина.

It was not yet quite day; the contours of the can and of the wash-basin were softened by the dim light.

Зимний день только начинался, очертания параши и раковины с краном размывала серая рассветная муть.

The window grate was a black pattern silhouetted against the dingy glass; top left a broken pane had a piece of newspaper stuck over it.

Черная решетка казалась впечатанной в тусклый прямоугольник окна; слева, вверху, разбитое стекло кто-то заткнул комком газеты.

Rubashov sat up, reached for the pince-nez and the cigarette stump at the end of his bed and lay back again.

Рубашов поднял пенсне и окурок, а потом снова вытянулся на койке.

He put on the pince-nez and managed to make the stump glow.

Надев пенсне, он чиркнул спичкой.

The silence lasted.

Камеру по-прежнему наполняла тишина.

In all the whitewashed cells of this honeycomb in concrete, men were simultaneously arising from their bunks, cursing and groping about on the tiles, yet in the isolation cells one heard nothing-except from time to time retreating footsteps in the corridor.

Во всех выделенных известкой сотах этого огромного каменного улья разбуженные люди одновременно подымались и с проклятьями вступали в новое утро. Но обитатели одиночек ничего не слышали - кроме шагов надзирателя в коридоре.

Rubashov knew that he was in an isolation cell and that he was to stay there until he was shot.

Рубашов знал, что одиночная камера будет его домом до самого расстрела.

He drew his fingers through his short, pointed beard, smoked his cigarette-end and lay still.

Лежа на спине, он попыхивал папиросой и теребил короткую клиновидную бородку.

So I shall be shot, thought Rubashov.

"Значит, расстрел", - думал Рубашов.

Blinking, he watched the movement of his big toe, which stuck up vertically at the end of the bed.

Помаргивая, он молча смотрел на пальцы своей вертикально стоящей ступни.

He felt warm, secure and very tired; he had no objection to dozing straight off into death, there and then, if only one let him remain lying under the warm blanket.

Ему было тепло, уютно и покойно; он очень устал и хотел задремать, чтобы соскользнуть в смерть, как в сон, не выползая из-под этого тюремного одеяла.

"So they are going to shoot you," he told himself.

"Значит, тебя собираются расстрелять", -мысленно сказал себе Рубашов.

He slowly moved his toes in the sock and a verse occurred to him which compared the feet of Christ to a white roebuck in a thornbush.

Он медленно подвигал пальцами на ногах, и ему неожиданно припомнились стихи, в которых ноги Иисуса Христа сравнивались с белыми косулями в чаще.

He rubbed his pince-nez; on his sleeve with the gesture familiar to all his followers.

Он снял пенсне и потер его о рукав всем его ученикам и последователям был превосходно знаком этот жест.

He felt in the warmth of the blanket almost perfectly happy and feared only one thing, to have to get up and move.

Он ощущал почти полное счастье, и его страшило только сознание, что когда-нибудь ему придется встать.

"So you are going to be destroyed," he said to himself half-aloud and lit another cigarette, although only three were left.

"Значит, тебя собираются уничтожить", пробормотал он и закурил папиросу, хотя их осталось всего четыре.

The first cigarettes on an empty stomach caused him sometimes a slight feeling of drunkenness; and he was already in that peculiar state of excitement familiar to him from former experiences of the nearness of death.

Первые затяжки на голодный желудок всегда немного пьянили его, а сейчас он и так уже чувствовал экзальтацию, неизменно подымавшуюся в нем всякий раз, когда он заглядывал в глаза смерти.

He knew at the same time that this condition was reprehensible and, from a certain point of view, unpermissible, but at the moment he felt no inclination to take that point of view.

Партия считала это чувство предосудительным, и даже больше - совершенно недопустимым, но ему не хотелось думать о Партии.

Instead, he observed the play of his stockinged toes.

Он глянул на обтянутые носками пальцы торчащих вертикально вверх ступней и подвигал ими.

He smiled.

Потом улыбнулся.

A warm wave of sympathy for his own body, for which usually he had no liking, played over him and its imminent destruction filled him with a self-pitying delight.

Теплая благодарность к своему телу, о котором он никогда не вспоминал, захлестнула Рубашова, а неминуемая гибель наполнила его самовлюбленной горечью.

"The old guard is dead," he said to himself.

"Старым гвардейцам неведом страх, - негромко, нараспев продекламировал он. - ...Но над ними сомкнулась завеса тьмы...

"We are the last." "We are going to be destroyed." "For golden lads and girls all must, as chimney-sweepers, come to dust. ..."

Мы остались последними; скоро и мы... будем втоптаны в прах".

He tried to recall the tune of "come to dust ...", but only the words came to him. "The old guard is dead," he repeated and tried to remember their faces.

Он хотел пропеть заключительную строку, но начисто забыл мелодию песни. "Скоро и мы", повторил он, пытаясь припомнить лица людей, про которых говорили "старая гвардия".

He could only recall a few.

В памяти всплыли очень немногие.

Of the first Chairman of the International, who had been executed as a traitor, he could only conjure up a piece of a check waistcoat over the slightly rotund belly.

У первого председателя Интернационала, давно казненного за измену родине, из-под клетчатой жилетки выпирало брюшко - черты его лица Рубашов позабыл.

He had never worn braces, always leather belts.

Вместо подтяжек тот носил ремень.

The second Prime Minister of the Revolutionary State, also executed, had bitten his nails in moments of danger. ...

Председатель Совета Народных Комиссаров, второй по счету и тоже казненный, грыз в минуту опасности ногти.

History will rehabilitate you, thought Rubashov, without particular conviction.

"История оправдает вас", - сказал Рубашов, однако он не был в этом убежден.

What does history know of nail-biting?

Действительно, ну какое дело Истории до обкусанных в минуту опасности ногтей?

He smoked and thought of the dead, and of the humiliation which had preceded their death.

Он попыхивал папиросой, вспоминая мертвых и те воистину бесчисленные унижения, через которые они прошли перед смертью.

Nevertheless, he could not bring himself to hate No. 1 as he ought to.

И все же Первый не вызывал в нем ненависти -хотя, без сомнения, должен был вызывать.

He had often looked at the colour-print of No. 1 hanging over his bed and tried to hate it. They had, between themselves, given him many names, but in the end it was No. 1 that stuck.

Он часто смотрел на литографический портрет, неизменно висевший над его кроватью, пытаясь вызвать в себе это чувство. (Они давали ему много прозвищ, но утвердилось окончательно одно - Первый.

The horror which No. 1 emanated, above all consisted in the possibility that he was in the right, and that all those whom he killed had to admit, even with the bullet in the back of their necks, that he conceivably might be in the right.

Ужас, который внушал им Первый, укреплялся прежде всего потому, что он, весьма вероятно, был прав, и всем, кого он обрекал на смерть, приходилось признавать, даже с пулей в затылке, что он может оказаться прав.

There was no certainty; only the appeal to that mocking oracle they called History, who gave her sentence only when the jaws of the appealer had long since fallen to dust.

Однако никто в этом не был уверен, а двусмысленные прорицания старухи Пифии, которую они называли Историей, станут понятными только тогда, когда осужденные истлеют в прах.

Rubashov had the feeling that he was being watched through the spy-hole. Without looking, he knew that a pupil pressed to the hole was staring into the cell; a moment later the key did actually grind in the heavy lock.

Рубашов вдруг почувствовал чей-то взгляд и понял, что если он посмотрит в очко, то увидит живой человеческий глаз; вскоре послышался металлический скрип - в дверной дамок вставляли ключ.

It took some time before the door opened.

Через несколько секунд дверь открылась.

The warder, a little old man in slippers, remained at the door:

Надзиратель, старик в стоптанных валенках, не входя, спросил:

"Why didn't you get up?" he asked.

- Вы почему не встали?

"I am ill," said Rubashov.

- Я заболел, - ответил Рубашов.

"What is the matter with you? You cannot be taken to the doctor before to-morrow."

- До завтра вам к врачу обращаться не положено. А что у вас?

"Toothache," said Rubashov.

- Зуб, - сказал Рубашов.

"Toothache, is it?" said the warder, shuffled out and banged the door.

- Зуб? - удивленно протянул надзиратель, ушел в коридор и захлопнул дверь.

Now I can at least remain lying here quietly, thought Rubashov, but it gave him no more pleasure.

"Вот теперь можно спокойно полежать", -подумал Рубашов, но покой ушел.

The stale warmth of the blanket became a nuisance to him, and he threw it off.

Затхлое тепло тюремного одеяла внезапно показалось ему тошнотворным.

He again tried to watch the movements of his toes, but it bored him.

Он откинул одеяло и шевеля пальцами, опять посмотрел на свои ноги - от этого ему стало еще хуже.

In the heel of each sock there was a hole.

Сквозь дыры в носках виднелись пятки.

He wanted to darn them, but the thought of having to knock on the door and request needle and thread from the warder prevented him; the needle would probably be refused him in any case.

Он хотел подняться и заштопать носки, но, вспомнив, что надо стучать в дверь и выпрашивать у надзирателя иголку с ниткой, решил пока обойтись без ремонта; да иголку ему бы наверняка и не дали.

He had a sudden wild craving for a newspaper.

Его вдруг обуяла тоска по газете.

It was so strong that he could smell the printer's ink and hear the crackling and rustling of the pages.

Ои так яростно жаждал узнать новости, что услышал шелестящий шорох страниц и ощутил запах типографской краски.

Perhaps a revolution had broken out last night, or the head of a state had been murdered, or an American had discovered the means to counteract the force of gravity.

Возможно, разразилась новая Революция; возможно, убит какой-нибудь президент; возможно, американцы нашли способ преодолеть силу земного притяжения...

His arrest could not be in it yet; inside the country, it would be kept secret for a while, but abroad the sensation would soon leak through, they would print ten-year-old photographs dug out of the newspaper archives and publish a lot of nonsense about him and No. 1.

Нет, о себе он ничего не узнает: некоторое время внутри страны его арест будет храниться в тайне, но за рубеж известие вскоре просочится, и там, вытащив из газетных архивов его фотографию десятилетней давности, напечатают массу дурацких предположений, почему Первый совершил этот акт.

He now no longer wanted a newspaper, but with the same greed desired to know what was going on in the brain of No. 1.

Ему уже расхотелось читать газету; теперь он яростно жаждал узнать, о чем действительно думает Первый, что происходит у него в голове.

He saw him sitting at his desk, elbows propped, heavy and gloomy, slowly dictating to a stenographer.

Он ясно помнил - почти что видел, - как Первый диктует своей стенографистке: приземистый торс неподвижно застыл, вытянутые руки покоятся на столе, губы неспешно формуют слова.

Other people walked up and down while dictating, blew smoke-rings or played with a ruler.

Когда диктуют обыкновенные люди, они шагают по своему кабинету, или в задумчивости играют линейкой, или, глубоко затянувшись папиросой, пускают к потолку колечки дыма.

No. 1 did not move, did not play, did not blow rings.

Первый не выдувал дымных колец, не играл линейкой, не ходил по кабинету...

Rubashov noticed suddenly that he himself had been walking up and down for the last five minutes; he had risen from the bed without realizing it.

И тут Рубашов неожиданно заметил, что он-то шагает по своей камере: он встал с койки минут пять назад.

He was caught again by his old ritual of never walking on the edges of the paving stones, and he already knew the pattern by heart.

К нему вернулась старая привычка - не наступать на швы между плитками пола, и он уже запомнил их расположение.

But his thoughts had not left No. 1 for a second, No. 1, who, sitting at his desk and dictating immovably, had gradually turned into his own portrait, into that well-known colour-print, which hung over every bed or sideboard in the country and stared at people with its frozen eyes.

Но его мыслями владел Первый, незаметно превратившийся в свой известный портрет, который висел над каждой кроватью во всех городах и деревнях страны, прицеливаясь в людей неподвижным взглядом.

Rubashov walked up and down in the cell, from the door to the window and back, between bunk, wash-basin and bucket, six and a half steps there, six and a half steps back.

Рубашов расхаживал взад и вперед между парашей у раковины и койкой шесть с половиной шагов к окну и шесть с половиной шагов к двери.

At the door he turned to the right, at the window to the left: it was an old prison habit; if one did not change the direction of the turn one rapidly became dizzy.

У окна он, по старой тюремной привычке, поворачивал налево, а у двери - направо: если не менять направления поворота, неминуемо начинает кружиться голова.

What went on in No. 1's brain?

О чем же все-таки думает Первый? Что происходит в его мозгу?

He pictured to himself a cross-section through that brain, painted neatly with grey water-colour on a sheet of paper stretched on a drawing-board with drawing pins.

Рубашов мысленно представил себе вскрытый череп вождя и учителя - перед ним возник поперечный срез, прорисованный серой акварельной краской на плотном листе ватманской бумаги, прикрепленной кнопками к чертежной доске.

The whorls of grey matter swelled to entrails, they curled round one another like muscular snakes, became vague and misty like the spiral nebulae on astronomical charts. ...

Серые извилины сплетались, как змеи, взбухали, словно бесконечные кишки, выцветали, бледнели и закручивались спиралями, подобно туманностям астрономических карт.

What went on in the inflated grey whorls?

Что творилось в этих туманностях?

One knew everything about the far-away nebula; but nothing about the whorls.

Люди подробно изучили Вселенную и ничего не узнали о собственном разуме.

That was probably the reason that history was more of an oracle than a science.

Возможно, поэтому земные историки так и остались до сих пор прорицателями.

Perhaps later, much later, it would be taught by means of tables of statistics, supplemented by such anatomical sections.

Возможно, позже, гораздо позже, история с помощью статистических таблиц и анатомических схем станет наукой.

The teacher would draw on the blackboard an algebraic formula representing the conditions of life of the masses of a particular nation at a particular. period:

Тогда преподаватель, записав на доске строго лаконичное математическое уравнение, выражающее условия жизни масс определенной нации в определенный период, уверенно скажет своим ученикам:

"Here, citizens, you see the objective factors which conditioned this historical process."

"Итак, мы видим объективные факторы, обусловившие данный исторический процесс".

And, pointing with his ruler to a grey foggy landscape between the second and third lobe of No. 1's brain:

Потом, указав на серый чертеж, представившийся Рубашову, добавит:

"Now here you see the subjective reflection of these factors. It was this which in the second quarter of the twentieth century led to the triumph of the totalitarian principle in the East of Europe."

"А это их субъективное отражение, благодаря которому над Восточной Европой первой половины двадцатого века властвовал тоталитарный режим".

Until this stage was reached, politics would remain bloody dilettantism, mere superstition and black magic. ...

Пока история не превратится в науку, политика будет кровавым любительством, дурным шаманством и лживой волшбой...

Rubashov heard the sound of several people marching down the corridor in step.

Тишину нарушили мерные шаги.

His first thought was: now the beating-up will start.

Рубашова обожгла мысль: пытки.

He stopped in the middle of the cell, listening, his chin pushed forward.

Резко остановившись, он замер и прислушался.

The marching steps came to a halt before one of the neighboring cells, a low command was heard, the keys jangled.

Возле одной из соседних камер шаги оборвались, звякнули ключи, и раздалась какая-то невнятная команда.

Then there was silence.

Потом снова наступила тишина.

Rubashov stood stiffly between the bed and the bucket, held his breath, and waited for the first scream.

Рубашов, не двигаясь и затаив дыхание, готовил себя к первому воплю.

He remembered that the first scream, in which terror still predominated over physical pain, was usually the worst; what followed was already more bearable, one got used to it and after a time one could even draw conclusions on the method of torture from the tone and rhythm of the screams.

Он помнил, что именно первый вопль, в котором больше страха, чем муки, обычно кажется самым ужасным. Когда истязуемый кричит от боли, к этому привыкаешь довольно быстро, а потом начинаешь даже угадывать, какую сейчас применяют пытку, - по тону, громкости и периодичности воплей.

Towards the end, most people behaved in the same way, however different they were in temperament and voice: the screams became weaker, changed over into whining and choking.

К концу пытки почти все люди, как бы они ни отличались друг от друга, ведут себя примерно одинаково: вопли становятся тише, слабее и постепенно превращаются в хриплые стоны.

Usually the door would slam soon after. The keys would jangle again; and the first scream of the next victim often came even before they had touched him, at the mere sight of the men in the doorway.

Вскоре после этого лязгает дверь, снова раздается звон ключей, и очередная жертва заходится в крике еще до того, как начинается истязание, -просто при появлении истязателей в дверях.

Rubashov stood in the middle of his cell and waited for the first scream.

Рубашов стоял посредине камеры и напряженно ждал первого вопля.

He rubbed his glasses on his sleeve and said to himself that he would not scream this time either, whatever happened to him. He repeated this sentence as if praying with a rosary.

Он медленно потер пенсне о рукав и дал себе слово, что и на этот раз скажет лишь то, что найдет нужным.

He stood and waited; the scream still did not come.

Он ждал, но тишину ничто не нарушало.

Then he heard a faint clanging, a voice murmured something, the cell-door slammed.

Потом послышался перезвон ключей, какие-то слова и стук дверей.

The footsteps moved to the next cell.

Шаги приблизились, стали громче.

Rubashov went to the spy-hole and looked into the corridor.

Он пригнулся и глянул в очко.

The men stopped nearly opposite his cell, at No. 407. There was the old warder with two orderlies dragging a tub of tea, a third carrying a basket with slices of black bread, and two uniformed officials with pistols.

Напротив, у четыреста седьмой камеры, стояли два вооруженных охранника, один из которых был очень высоким, три баландера, явно из заключенных - двое держали бачок с чаем, третий нес хлебную корзину, - и старик-надзиратель в стоптанных валенках.

There was no beating-up; they were bringing breakfast. ...

Пыток не намечалось: разносили завтрак.

No. 407 was just being given bread.

Четыреста седьмой получал хлеб.

Rubashov could not see him.

Его самого Рубашов не видел.

No. 407 was presumably standing in the regulation position, a step behind the door; Rubashov could only see his forearms and hands. The arms were bare and very thin; like two parallel sticks, they stuck out of the doorway into the corridor.

Наверное, он, как предписывала инструкция, стоял, отступив на шаг от двери, и молча протягивал вперед руки - они, словно две иссохшие щепки, торчали над порогом затемненной камеры.

The palms of the invisible No. 407 were turned upwards, curved in the shape of a bowl.

Ладони были сложены горстью.

When he had taken the bread, he clasped his hands and withdrew into the darkness of his cell.

Получив пайку, арестант схватил ее, и руки исчезли.

The door slammed.

Дверь захлопнулась.

Rubashov abandoned the spy-hole and resumed his marching up and down.

Рубашов оторвал взгляд от глазка.

He ceased rubbing his spectacles on his sleeve, put them in place, breathed deeply and with relief. He whistled a tune and waited for his breakfast. He remembered with a slight feeling of uneasiness those thin arms and the curved hands; they reminded him vaguely of something he could not define.

Машинально потев пенсне о рукав, он надел его, облегченно вздохнул и потом, в ожидании первого завтрака, снова принялся шагать по камере, негромко насвистывая какую-то мелодию. Бледные ладони Четыреста седьмого вызвали у Рубашова смутное беспокойство.

The outlines of those stretched-out hands and even the shadows on them were familiar to him-familiar and yet gone from his memory like an old tune or the smell of a narrow street in a harbour.

Очертания этих протянутых рук и даже синеватые тени на них были ему вроде бы знакомы знакомы, словно полузабытый мотив или запах узенькой улочки, наполненной гулом близкого порта.

7

7

The procession had unlocked and slammed a row of doors, but not yet his.

Двери камер открывались и закрывались, но к нему пока что никто не входил.

Rubashov went back to the Judas, to see whether they were coming at last; he was looking forward to the hot tea.

Он нагнулся и заглянул в очко, с нетерпением думая о горячем чае.

The tub had been steaming, and thin slices of lemon had floated on its surface.

Когда кормили Четыреста седьмого, Рубашов видел белесый пар, подымавшийся вверх над бачком без крышки, и полупрозрачные ломтики лимона.

He took off his pince-nez and pressed his eye to the spy-hole.

Он снял пенсне и приник к глазку.

His range of sight held four of the cells opposite: Nos. 401 to 407.

Ему было видно четыре камеры - от Четыреста первой до Четыреста седьмой.

Above the cells ran a narrow iron gallery; behind it were more cells, those on the second floor.

Над дверьми тянулись металлические перила и за ними камеры второго яруса.

The procession was just coming back along the corridor from the right; evidently they first did the odd numbers, then the even.

Справа опять появились баландеры - оказывается, они раздавали завтрак сначала заключенным нечетных камер, а теперь шли по его стороне.

Now they stood at No. 408; Rubashov only saw the backs of the two uniformed men with the revolver belts; the rest of the procession stood outside his view-range.

Настала очередь Четыреста восьмого, но Рубашов видел только спины охранников с пистолетными кобурами на поясных ремнях: баландеры и надзиратели стояли чуть дальше.

The door slammed; now they all came to No. 406.

Лязгнула дверь, теперь процессия приближалась к Четыреста шестой камере.

Rubashov saw again the steaming tub and the orderly with the bread basket in which only a few slices were left.

Рубашов опять увидел баландеров, пар над чаем и корзину с хлебом.

The door of No. 406 slammed instantly; the cell was uninhabited. The procession approached, passed his door and stopped at No. 402.

Они миновали Четыреста шестую - значит, камера была пустой; прошли, не останавливаясь, мимо Рубашова и двинулись дальше, к Четыреста второй.

Rubashov began to drum on the door with his fists.

Рубашов забарабанил в дверь кулаками.

He saw that the two orderlies with the tub looked at each other and glanced at his door.

Баландеры, несущие чай, обернулись и нерешительно глянули друг на друга.

The warder busied himself with the lock on the door of No. 402 and pretended not to hear.

Надзиратель сосредоточенно возился с замком, делая вид, что ничего не слышит.

The two men in uniform stood with their backs to Rubashov's spy-hole.

Охранники стояли к Рубашову спиной.

Now the bread was being passed in through the door of No. 402; the procession started to move on.

Четыреста второй получил хлеб, и все шестеро явно собрались уходить.

Rubashov drummed more loudly. He took a shoe off and banged on the door with it.

Рубашов застучал что было сил, потом сорвал с ноги ботинок и начал барабанить в дверь каблуком.

The bigger of the two men in uniform turned round, stared expressionlessly at Rubashov's door and turned away again.

Высокий охранник не спеша оглянулся и безо всякого выражения посмотрел назад.

The warder slammed the door of No. 402.

Надзиратель захлопнул дверь камеры.

The orderlies with the tub of tea stood about hesitantly.

Баландеры с чаем на секунду замешкались.

The man in uniform who had turned round said something to the older warder, who shrugged his shoulders and with jangling keys shuffled to Rubashov's door.

Охранник дал приказание надзирателю, тот безразлично пожал плечами и медленно двинулся к рубашовской камере.

The orderlies with the tub followed him; the orderly with the bread said something through the spy-hole to No. 402.

Баландеры с чаем пошли за ним, третий баландер пригнулся к очку и что-то сказал Четыреста второму.

Rubashov drew back a step from his door and waited for it to open. The tension inside him gave way suddenly; he did not care any more whether he was given tea or not.

Рубашов отступил на шаг от двери, но ему внезапно расхотелось завтракать.

The tea in the tub had no longer steamed on the way back and the slices of lemon on the rest of the pale yellow liquid had looked limp and shrunken.

Бачок с чаем уже не парил, а лимонные дольки в бледно-желтой жиже казались вконец раскисшими и осклизлыми.

The key was turned in his door, then a staring pupil appeared in the spy-hole and disappeared again.

В замочной скважине заскрежетал ключ, к очку приник человеческий глаз и сразу же исчез.

The door flew open.

Дверь открылась.

Rubashov had seated himself on the bed and was putting his shoe on again.

Рубашов тем временем сел на койку и сейчас надевал снятый башмак.

The warder held the door open for the big man in uniform who entered the cell.

Надзиратель широко распахнул дверь, и высокий охранник шагнул в камеру.

He had a round, clean-shaven skull and expressionless eyes.

У него был круглый выбритый череп и пустой, ничего не выражающий взгляд.

His stiff uniform creaked; so did his boots; Rubashov thought he could smell the leather of his revolver belt.

Сапоги и форменные ремни скрипели; Рубашову показалось, что он ощутил удушливый запах свежей кожи.

He stopped next to the bucket and looked round the cell, which seemed to have become smaller through his presence.

Охранник остановился возле параши и не торопясь оглядел камеру, которая сразу сделалась меньше просто от присутствия этого человека.

"You have not cleaned up your cell," he said to Rubashov. "You know the regulations, surely."

- Камера не убрана, - сказал охранник, - а вам наверняка известны инструкции.

"Why was I omitted at breakfast?" said Rubashov, examining the officer through his pince-nez.

- На каком основании я лишен завтрака? -Рубашов сквозь пенсне посмотрел на охранника и увидел по петлицам, что это следователь.

"If you want to argue with me, you will have to stand up," said the officer.

- Если вы хотите обратиться с просьбой, встаньте,- негромко проговорил следователь.

"I haven't got the slightest desire to argue or even to speak to you," said Rubashov, and laced up his shoe.

- У меня нет ни малейшего желания ни разговаривать с вами, ни обращаться к вам с просьбой, - ответил Рубашов, зашнуровывая ботинок.

"Then don't bang on the door next time, else the usual disciplinary measures will have to be applied to you," said the officer.

- Тогда больше не стучите в дверь, иначе к вам будут применены обычные в таких случаях дисциплинарные меры.

He looked round the cell again.

- Следователь снова оглядел камеру.

"The prisoner has no mop to clean the floor," he said to the warder.

- У заключенного нет тряпки для уборки, -проговорил он, обращаясь к надзирателю.

The warder said something to the bread-orderly, who vanished down the corridor at a trot.

Надзиратель подозвал баландера с корзиной, что-то негромко ему приказал, и тот рысцой побежал по коридору.

The two other orderlies stood in the open doorway and gazed into the cell with curiosity.

Подошли баландеры, разносившие чай, и, не скрывая любопытства, уставились на Рубашова.

The second officer had his back turned; he stood in the corridor with his legs straddled and his hands behind his back.

Второй охранник, тоже, видимо, следователь, так и не повернулся к рубашовской камере.

"The prisoner has no eating bowl either," said Rubashov, still busied with the lacing of his shoe.

- У заключенного нет, между прочим, и завтрака, -сказал Рубашов, завязывая шнурок.

"I suppose you want to save me the trouble of a hunger-strike.

- Ему не понадобится объявлять голодовку.

I admire your new methods."

Что ж, у вас гуманнейшие методы.

"You are mistaken," said the officer, looking at him expressionlessly.

- Вы ошибаетесь, - проговорил следователь ровным, ничего не выражающим голосом.

He had a broad scar on his shaven skull and wore the ribbon of the Revolutionary Order in his buttonhole.

На его круглом выбритом черепе Рубашов увидел широкий шрам, а на груди - ленточку Ордена Революции.

So he was in the Civil War, after all, thought Rubashov.

"Выходит, и ты участвовал в Гражданской войне", - с невольным уважением подумал Рубашов.

But that is long ago and makes no difference now. ...

А впрочем, все это было давно и не имеет теперь никакого значения.

"You are mistaken.

- Вы ошибаетесь.

You were left out at breakfast because you had reported yourself sick."

Больным заключенным питание назначается после осмотра врача.

"Toothache," said the old warder, who stood leaning against the door. He still wore slippers, his uniform was crumpled and spotted with grease.

- У него зуб, - уточнил надзиратель. Он стоял, прислонившись к двери, в своих стоптанных набок валенках и заляпанной жирными пятнами форме.

"As you like," said Rubashov.

- Понятно, - сказал Рубашов, сдерживаясь.

It was on the tip of his tongue to ask whether it was the latest achievement of the r?gime to treat invalids by compulsory fasting, but he controlled himself.

У него вертелся на языке вопрос, давно ли передовая революционная медицина изобрела способ лечить больных принудительным голодом, но он промолчал.

He was sick of the whole scene.

Ему было тошно от этого разговора.

The bread-orderly came running, panting and flapping a dirty rag.

В камеру вбежал запыхавшийся баландер и подал надзирателю заскорузлую тряпку.

The warder took the rag out of his hand and threw it in a corner next to the bucket.

Тот взял ее и бросил к параше.

"Have you any more requests?" asked the officer without irony.

- Есть ли у вас еще какие-нибудь просьбы? - безо всякой иронии спросил следователь.

"Leave me alone and stop this comedy," said Rubashov.

- Есть, - устало ответил Рубашов. - Избавьте меня от вашего присутствия.

The officer turned to go, the warder jangled his bunch of keys.

- Следователь двинулся к выходу. Надзиратель звякнул связкой ключей.

Rubashov went to the window, turning his back on them.

Рубашов отвернулся и подошел к окну.

When the door had slammed he remembered that he had forgotten the chief thing and with a bound he was back at the door.

Когда дверь, лязгнув, захлопнулась, он вспомнил, что о самом-то главном забыл, и, рванувшись к двери, застучал по ней кулаками.

"Paper and pencil," he shouted through the spy-hole.

- Бумагу и карандаш! - заорал он, приставив губы к смотровому глазку.

He took off his pince-nez and stuck his eye to the hole to see whether they turned round.

Потом торопливо сдернул пенсне и посмотрел, остановились они или нет.

He had shouted very loudly, but the procession moved down the corridor as if it had heard nothing.

Но, хотя кричал он изо всех сил, никто, видимо, его не услышал.

The last he saw of it was the back of the officer with the shaven skull and the broad leather belt with the revolver-case attached to it.

Последнее, что он разглядел в очко, была спина высокого следователя с пистолетной кобурой на поясном ремне.

8

8

Rubashov resumed walking up and down his cell, six and a half steps to the window, six and a half steps back.

Рубашов размеренно ходил по камере - шесть с половиной шагов к окну, шесть с половиной шагов обратно.

The scene had stirred him; he recapitulated it in minute detail while rubbing his pince-nez on his sleeve.

Его растревожил разговор со следователем, и теперь, потирая пенсне о рукав, он припоминал каждое слово.

He tried to hold on to the hatred he had for a few minutes felt for the officer with the scar; he thought it might stiffen him for the coming struggle.

Следователь вызвал в нем вспышку ненависти, и он хотел сохранить это чувство: оно помогло бы ему бороться.

Instead, he fell once more under the familiar and fatal constraint to put himself in the position of his opponent, and to see the scene through the other's eyes.

Однако застарелая пагубная привычка становиться на место своего противника принуждала его разглядывать себя глазами только что ушедшего следователя.

There he had sat, this man Rubashov, on the bunk-small, bearded, arrogant-and in an obviously provocative manner, had put his shoe on over the sweaty sock.

Вот он сидел тут, этот бывший - наглый, самонадеянный бородатый человечишка, - и с вызывающим видом натягивал ботинок, демонстрируя драные вонючие носки.

Of course, this man Rubashov had his merits and a great past; but it was one thing to see him on the platform at a congress and another, on a palliasse in a cell.

Да, у него. были заслуги в прошлом, но тот, уважаемый всеми Рубашов, произносивший с трибун пламенные речи, очень уж отличался от этого, в камере.

So that is the legendary Rubashov, thought Rubashov in the name of the officer with the expressionless eyes.

"Так вот он какой, легендарный Рубашов, думал Рубашов за следователя со шрамом.

Screams for his breakfast like a schoolboy and isn't even ashamed.

- Хнычет, как школьник, что его не накормили.

Cell not cleaned up.

А в камере грязь.

Holes in his sock.

На носках - дырки.

Querulous intellectual.

Типичный мягкотелый интеллигентишка-нытик.

Conspired against law and order: whether for money or on principle makes no difference.

Принципиальный или нанятый - разницы-то нету -враг установленных законом порядков.

We did not make the revolution for cranks.

Нет, не для таких мы делали Революцию.

True, he helped to make it; at that time he was a man; but now he is old and self-righteous, ripe for liquidation.

Он нам помог ее делать, верно - в те времена он был бойцом, - но сейчас эту самовлюбленную развалину, этого заговорщика пора ликвидировать.

Perhaps he was so even at that time; there were many soap bubbles in the revolution which burst afterwards.

А может, и раньше он только представлялся -сколько их вспенилось, мыльных пузырей, которые потом с треском полопались.

If he still had a vestige of self-respect, he would clean his cell.

Да разве уважающий себя человек будет сидеть в неубранной камере?"

For a few seconds Rubashov wondered whether he should really scrub the tiles.

Рубашов подумал, не вымыть ли пол.

He stood hesitantly in the middle of the cell, then put his pince-nez on again and propped himself at the window.

Несколько секунд он стоял в нерешительности, потом потер пенсне о рукав, надел его и медленно подошел к окну.

The yard was now in daylight, a greyish light tinged with yellow, not unfriendly, promising more snow.

Сероватый, по-зимнему неяркий свет смягчил зловещую желтизну фонарей; казалось, что днем выпадет снежок.

It was about eight-only three hours had passed since he first entered the cell.

Было около восьми утра, значит, Рубашов вступил в эту камеру всего-навсего три часа назад.

The walls surrounding the yard looked like those of barracks; iron gates were in front of all the windows, the cells behind them were too dark for one to see into them.

Двор окружали тюремные корпуса; тускло чернели зарешеченные окна;

It was impossible even to see whether anyone stood directly behind his window, looking down, like him, at the snow in the yard.

Вероятно, за ними стояли заключенные и так же, как он, смотрели во двор; но ему не удавалось их разглядеть.

It was nice snow, slightly frozen; it would crackle if one walked on it.

Снег во дворе серебрился настом, под ногами он стал бы весело похрустывать.

On both sides of the path which ran round the yard at a distance of ten paces from the walls, a hilly parapet of snow had been shovelled up.

По обеим сторонам узкой тропы, которая огибала заснеженный двор примерно в десяти шагах от стен, возвышались белые холмистые насыпи.

On the rampart opposite the sentinel was pacing up and down.

На сторожевой дорожке внешней стены шагал туда и обратно часовой.

Once, when turning, he spat in a wide arc into the snow; then leant over the ramp to see where it had fallen and frozen.

Один раз, поворачивая назад, он плюнул плевок описал дугу, и часовой с любопытством посмотрел вниз.

The old disease, thought Rubashov.

Пагубная болезнь, - думал Рубашов.

Revolutionaries should not think through other people's minds.

- Революционер не может считаться с тем, как другие воспринимают мир".

Or, perhaps they should?

Или - может?

Or even ought to?

И даже должен?

How can one change the world if one identifies oneself with everybody?

Да, но отождествляя себя с другими, он не сможет изменить мир.

How else can one change it?

Или - только тогда и сможет?

He who understands and forgives-where would he find a motive to act?

Тот, кто понимает других - и прощает, - может ли он решительно действовать?

Where would he not?

Или - не может никто другой?

They will shoot me, thought Rubashov.

Значит, расстрел, - думал Рубашов.

My motives will be of no interest to them.

- Мои побуждения никого не интересуют".

He leaned his forehead on the window pane.

Он прислонился лбом к окну.

The yard lay white and still.

Двор внизу был безмолвным и белым.

So he stood a while, without thinking, feeling the cool glass on his forehead.

Несколько минут он стоял неподвижно, бездумно прижимаясь к льдистому стеклу.

Gradually, he became conscious of a small but persistent ticking sound in his cell.

А потом до его сознания дошло, что он слышит негромкий, но настойчивый стук.

He turned round listening.

Он оглянулся и напряженно прислушался.

The knocking was so quiet that at first he. could not distinguish from which wall it came.

Постукивание было таким осторожным, что сначала ему не удавалось понять, справа или слева оно рождается.

While he was listening, it stopped.

А пока он соображал, постукивание стихло.

He started tapping himself, first on the wall over the bucket, in the direction of No. 406, but got no answer.

Тогда он начал стучать сам - в стенку у параши, Четыреста шестому, но не получил никакого ответа.

He tried the other wall, which separated him from No. 402, next to his bed.

Он подошел к противоположной стене, отделяющей его от Четыреста второго, и, перегнувшись через койку, тихонько постучал.

Here he got an answer.

Четыреста второй сразу же откликнулся.

Rubashov sat down comfortably on the bunk, from where he could keep an eye on the spy-hole, his heart beating.

Рубашов удобно устроился на койке - так, чтобы все время видеть очко, - и с бьющимся сердцем принялся слушать.

The first contact was always very exciting.

Он всегда волновался при первых контактах.

No. 402 was now tapping regularly; three times with short intervals, then a pause, then again three times, then again a pause, then again three times.

Четыреста второй явно вызывал его: три удара -небольшая пауза, опять три удара - снова пауза, и опять три удара с короткими интервалами.

Rubashov repeated the same series to indicate that he heard. He was anxious to find out whether the other knew the "quadratic alphabet"-otherwise there would be a lot of fumbling until he had taught it to him.

Рубашов аккуратно повторил всю серию, давая понять, что сигнал принят, Ему не терпелось поскорее выяснить, знает ли сосед "квадратическую азбуку", - если она была ему не знакома, обучение продлилось бы довольно долго.

The wall was thick, with poor resonance; he had to put his head close to it to hear clearly and at the same time he had to watch the spy-hole.

Массивная стена глушила звук, и Рубашову, для того чтобы слышать соседа, приходилось прижиматься к ней головой, да при этом внимательно следить за глазком.

No. 402 had obviously had a lot of practice; he tapped distinctly and unhurriedly, probably with some hard object such as a pencil.

Четыреста второй был явно ветераном: он отстукивал буквы неторопливо и четко, каким-то нетяжелым, но твердым предметом, скорее всего огрызком карандаша.

While Rubashov was memorizing the numbers, he tried, being out of practice, to visualize the square of letters with the 25 compartments-five horizontal rows with five letters in each.

Рубашов практиковался очень давно и сейчас, считая размеренные удары, старался представить себе всю азбуку, расчерченную на шесть горизонтальных прямоугольников с шестью буквами в каждом из них.

No. 402 first tapped five times-accordingly the fifth row: V to Z; then twice; so it was the second letter of the row: W. Then a pause; then two taps-the second row, F-J; then three taps-the third letter of the row: H. Then three times and then five times; so fifth letter of the third row: O.

Четыреста второй стукнул два раза: второй прямоугольник - от Е до К; потом, после короткой паузы, шесть: шестая буква в ряду - К. Пауза подлиннее, четыре удара, то есть прямоугольник от С до Ц; короткая пауза, и два удара: вторая буква в ряду - Т. Длинная пауза, и три удара: третий прямоугольник, от Л до Р; короткая пауза, и четыре удара, то есть четвертая буква - О.

He stopped.

Четыреста второй замолчал.

WHO?

кто

A practical person, thought Rubashov; he wants to know at once whom he has to deal with.

"Практичный человек, - подумал Рубашов, -узнает, с кем он имеет дело".

According to the revolutionary etiquette, he should have started with a political tag; then given the news; then talked of food and tobacco; much later only, days later, if at all, did one introduce oneself.

Правда, по законам революционной этики разговор начинался с программного лозунга, представлявшего политическую платформу собеседника, потом сообщались последние новости, потом - сведения о еде и куреве, и только потом, через несколько дней - да и то не всегда -арестанты знакомились.

However, Rubashov's experience had been so far confined to countries in which the Party was persecuted, not persecutor, and the members of the Party, for conspiratorial reasons, knew each other only by their Christian names-and changed even these so often that a name lost all meaning.

Впрочем, все это случалось в странах, где Партия, как правило, была нелегальной и уж во всяком случае не стояла у власти, - так что ее члены, ради конспирации, знали друг друга только по кличкам.

Here, evidently, it was different. Rubashov hesitated as to whether he should give his name.

Здесь обстоятельства были иными, и Рубашов не знал, как ему поступить.

No. 402 became impatient; he knocked again: WHO?

Четыреста второй потерял терпение: кто, снова простучал он.

Well, why not? thought Rubashov.

А зачем скрывать, подумал Рубашов.

He tapped out his full name: NICOLAS SALMANOVITCH RUBASHOV, and waited for the result.

Он медленно отстукал свое полное имя: николай залманович рубашов и стал с интересом ждать результата.

For a long time there was no answer.

Пауза тянулась довольно долго.

Rubashov smiled; he could appreciate the shock it had given his neighbour.

Рубашов улыбнулся - он представил себе, как огорошен его сосед.

He waited a full minute and then another; finally, he shrugged his shoulders and stood up from the bunk.

Минута молчания, две, три; Рубашов пожал плечами и встал.

He resumed his walk through the cell, but at every turn he stopped, listening to the wall.

Он снова начал шагать по камере, но при каждом повороте на секунду замирал - и слушал.

The wall remained mute.

Стена упорно молчала.

He rubbed his pince-nez on his sleeve, went slowly, with tired steps, to the door and looked through the spy-hole into the corridor.

Тогда он потер пенсне о рукав, устало подошел к смотровому глазку и выглянул в коридор.

The corridor was empty; the electric lamps spread their stale, faded light; one did not hear the slightest sound.

Безлюдье и тишина. Мертвый электрический блеск. Ни звука.

Why had No. 402 become dumb?

Почему же Четыреста второй замолчал? Почему?

Probably from fear; he was afraid of compromising him. self through Rubashov.

Да, наверное, просто от страха - ведь Рубашов мог его скомпрометировать.

Perhaps No. 402 was an unpolitical doctor or engineer who trembled at the thought of his dangerous neighbour.

Тихий беспартийный инженер или врач, панически сторонившийся всякой политики.

Certainly without political experience, else he would not have asked for the name as a start.

У него не было политического опыта, иначе не спросил бы фамилии.

Presumably mixed up in some affair of sabotage.

А взят по мелкому делу о саботаже.

Has obviously been in prison quite a time already, has perfected his tapping and is devoured by the wish to prove his innocence.

Впрочем, взят-то, видимо, давно -перестукиваться он научился мастерски - и вот до сих пор надеется доказать свою полнейшую непричастность к саботажу.

Still in the simple belief that his subjective guilt or innocence makes a difference, and with no idea of the higher interests which are really at stake.

Все еще наивно, по-обывательски верит, что виновность или невиновность личности может серьезно приниматься во внимание, когда решаются судьбы мира.

In all probability he was now sitting on his bunk, writing his hundredth protest to the authorities, who will never read it, or the hundredth letter to his wife, who will never receive it; has in despair grown a beard-a black Pushkin beard-has given up washing and fallen into the habit of biting his nails and of erotic day-dreams.

По всей вероятности, он сидит на койке, сочиняя сотое заявление прокурору, которое никто не удосужится прочитать, или сотое письмо жене, которого она никогда не получит; он давно перестал бриться, оброс бородой, черной и неопрятной, обкусал до мяса нечистые ногти, а полубезумные эротические видения томят его и ночью и днем.

Nothing is worse in prison than the consciousness of one's innocence; it prevents acclimatization and undermines one's morale. ...

В тюрьме сознание своей невиновности очень пагубно влияет на человека - оно не дает ему притерпеться к обстоятельствам и подрывает моральную стойкость...

Suddenly the ticking started again.

Внезапно стук раздался снова.

Rubashov sat down quickly on the bunk; but he had already missed the first two letters.

Рубашов сел на койку и вслушался, но он уже пропустил две первые буквы.

No. 402 was now tapping quickly and less clearly, he was obviously very excited:

Четыреста второй стучал торопливо и не так отчетливо, как в первый раз, ему мешало крайнее возбуждение.

... RVES YOU RIGHT.

...вно пора

"Serves you right."

"Давно пора"?

That was unexpected.

Этого Рубашов никак не ожидал.

No. 402 was a conformist.

Четыреста второй оказался ортодоксом.

He hated the oppositional heretics, as one should, believed that history ran on rails according to an infallible plan and an infallible pointsman, No. 1.

Он добропорядочно ненавидел оппозицию и верил, как предписывалось, что поезд истории неудержимо движется по верному пути, который гениально указал Первый.

He believed that his own arrest was merely the result of a misunderstanding, and that all the catastrophes of the last years-from China to Spain, from the famine to the extermination of the old guard-were either regrettable accidents or caused by the devilish tricks of Rubashov and his oppositional friends.

Он верил, что и его собственный арест, и все бедствия - от Испании до Китая, от зверского истребления старой гвардии до голода, погубившего миллионы людей, - результат случайных ошибок на местах или дьявольски искусных диверсий, совершенных Рубашовым и его приверженцами.

No. 402's Pushkin beard vanished; he now had a clean-shaven, fanatical face; he kept his cell painfully tidy and conformed strictly to the regulations.

Черная неопрятная борода исчезла: верноподданническое лицо Четыреста второго было выбрито, камера убрана - строго в соответствии с тюремными предписаниями.

There was no sense in arguing with him; this kind was unteachable.

Переубеждать его не имело смысла: он принадлежал к породе твердолобых.

But neither was there any sense in cutting off the only and perhaps the last contact with the world. WHO? knocked Rubashov very clearly and slowly.

Но обрывать единственную - а возможно, и последнюю связь с миром тоже не хотелось, и Рубашов старательно простучал: кто

The answer came in agitated fits and starts:

Ответ прозвучал торопливо и неразборчиво:

NONE OF YOUR BUSINESS.

а это не твое собачье дело

AS YOU LIKE, tapped Rubashov, and stood up to resume his wandering through the cell, taking the conversation to be ended.

вам видней, ответил Рубашов и, поднявшись, снова зашагал по камере, резонно считая, что разговор окончен.

But the tapping started again, this time very loudly and ringingly-No. 402 had obviously taken off a shoe in order to give more weight to his words:

Однако стук послышался снова, на этот раз громкий и четкий - видимо, взволнованный Четыреста второй, для придания большего веса словам, стучал снятым с ноги ботинком:

LONG LIVE H.M. THE EMPEROR!

да здравствует его величество император

So that's it, thought Rubashov.

Вот это да, изумился Рубашов.

There still exist genuine and authentic counter-revolutionaries-and we thought that nowadays they only occurred in the speeches of No. 1, as scapegoats for his failures.

Так значит, Первый не всегда их выдумывал, чтобы прикрывать свои вечные промахи.

But there sits a real one, an alibi for No. 1 in flesh and blood, roaring, just as he should: long live the Monarch. ...

Воплощением его горячечных фантазий за стеной сидел контрреволюционер и, как ему и полагалось, рычал: "Да здравствует Его Величество Император!".

AMEN, tapped out Rubashov, grinning.

аминь, улыбаясь, отстукал Рубашов.

The answer came immediately, still louder if possible.

Ответ прозвучал немедленно:

SWINE!

мерзавец - и, пожалуй, даже громче величания.

Rubashov was amusing himself.

Рубашов забавлялся.

He took off his pince-nez and tapped with the metal edge, in order to change the tone, with a drawling and distinguished intonation:

Он снял пенсне и, для того чтобы резко изменить тон, простучал в стенку металлической дужкой -нарочито медленно и очень отчетливо:

DIDN'T QUITE UNDERSTAND.

я или его величество император

No. 402 seemed to go into a frenzy.

Четыреста второго душило бешенство.

He hammered out HOUN'-, but the D did not come. Instead, his fury suddenly flown, he tapped:

Он начал выстукивать собака, сбился, но потом его ярость неожиданно схлынула, и он простучал:

WHY HAVE YOU BEEN LOCKED UP?

за что вас взяли

What touching simplicity. ...

"Трогательная наивность", - подумал Рубашов.

The face of No. 402 underwent a new transformation.

Лицо соседа опять изменилось.

It became that of a young Guards officer, handsome and stupid.

Теперь он выглядел юным поручиком -хорошеньким и глупым.

Perhaps he even wore a monocle.

В глазу - монокль.

Rubashov tapped with his pince-nez:

Рубашов отстукал дужкой пенсне:

POLITICAL DIVERGENCIES.

политический уклон

A short pause.

Короткая пауза.

No. 402 was obviously searching his brain for a sarcastic answer.

Офицер искал саркастическую реплику.

It came at last:

Она не замедлила явиться:

BRAVO! THE WOLVES DEVOUR EACH OTHER.

браво волки начали пожирать друг друга

Rubashov gave no answer.

Рубашов не ответил.

He had enough of this sort of entertainment and started on his wanderings again.

Хватит, надоело; он встал и принялся шагать по камере.

But the officer in 402 had become conversational.

Но Четыреста второй вошел во вкус.

He tapped:

Он простучал:

RUBASHOV ...

послушайте рубашов

Well, this was just about verging on familiarity.

А это уже граничило с фамильярностью.

YES? answered Rubashov.

Рубашов коротко ответил: да

No. 402 seemed to hesitate; then came quite a long sentence:

Видимо, Четыреста второй колебался, но все же он отстукал длинную фразу;

WHEN DID YOU LAST SLEEP WITH A WOMAN?

когда вы последний раз провели ночь с женщиной

Certainly No. 402 wore an eye-glass; probably he was tapping with it and the bared eye was twitching nervously.

Да, он наверняка носит монокль; возможно, им-то он и стучал, причем его оголенный глаз нервно, в такт ударам, подергивался.

Rubashov did not feel repelled.

Однако Рубашов не почувствал отвращения.

The man at least showed himself as he was; which was pleasanter than if he had tapped out monarchist manifestos.

По крайней мере, человек открылся - перестал кликушески прославлять монарха.

Rubashov thought it over for a bit, and then tapped:

Он ответил:

THREE WEEKS AGO.

три недели назад

The answer came at once:

четыреста второй нетерпеливо простучал:

TELL ME ALL ABOUT IT.

расскажите

Well, really, that was going a bit far.

Это уже было чересчур.

Rubashov's first impulse was to break off the conversation; but he remembered the man might later become very useful as a connecting link to No. 400 and the cells beyond. The cell to the left was obviously uninhabited; there the chain broke off.

Рубашов решил прекратить разговор, но понял, что тогда оборвется связь с Четырехсотым и другими заключенными. Ведь Четыреста шестая пустовала.

Rubashov racked his brain.

Поначалу он не нашелся с ответом.

An old pre-war song came to his memory, which he had heard as a student, in some cabaret where black-stockinged ladies danced the French can-can. He sighed resignedly and tapped with his pince-nez:

А потом вспомнил довоенную песенку, которую слышал еще студентом, - она сопровождала французский канкан, исполняемый девицами в черных чулочках:

SNOWY BREASTS FITTING INTO CHAMPAGNE GLASSES ...

груди что чаши с пенным шампанским

He hoped that was the right tone.

Он надеялся, что соседу понравится.

It was apparently, for No. 402 urged:

Так и случилось - тот простучал:

GO ON. DETAILS.

валяйте дальше побольше подробностей

By this time he was doubtless plucking nervously at his moustache.

Он, без сомнения, сидел на койке и нервно пощипывал офицерские усики.

He certainly had a little moustache with twirled-up ends.

У него обязательно были усики с лихо закрученными вверх концами.

The devil take the man; he was the only connecting link; one had to keep up with him.

Вот невезение - этот чертов поручик связывает его с другими заключенными, так что ему придется угождать.

What did officers talk about in the mess?

О чем говорили между собой офицеры?

Women and horses.

О женщинах. Ну, и конечно, о лошадях.

Rubashov rubbed his pince-nez on his sleeve and tapped conscientiously:

Рубашов потер пенсне о рукав, потом добросовестно отстукал продолжение:

THIGHS LIKE A WILD MARE.

бедра как у дикой степной кобылицы

He stopped, exhausted.

И замолчал: его фантазия истощилась.

With the best will in the world he could not do more.

Больше он ничего придумать не смог.

But No. 402 was highly satisfied.

Но Четыреста второй был явно счастлив.

GOOD CHAP! he tapped enthusiastically.

великоле... невнятно простучал он.

He was doubtless laughing boisterously, but one heard nothing; he slapped his thighs and twirled his moustache, but one saw nothing. The abstract obscenity of the dumb wall was embarrassing to Rubashov.

Он, без сомнения, радостно ржал - и поэтому не смог закончить слово; но в рубашовской камере стояла тишина. Без сомнения, он хлопал себя по коленкам и весело теребил офицерские усики, но Рубашов видел лишь голую стену - мерзко непристойную в своей наготе.

GO ON, urged No. 402.

валяйте дальше, попросил поручик.

He couldn't. THAT'S ALL-tapped Rubashov and regretted it immediately.

Однако рубашовская изобретательность иссякла. хватит, холодно простучал он - и тут же пожалел о своей резкости.

No. 402 must not be offended.

Ведь это связной - его нельзя оскорблять.

But fortunately No. 402 did not let himself be offended.

К счастью, Четыреста второй не оскорбился.

He tapped on obstinately with his monocle: GO ON-PLEASE, PLEASE. ...

прошу вас, лихорадочно отстукал он.

Rubashov was now again practised to the extent of no longer having to count the signs; he transformed them automatically into acoustic perception.

Рубашов больше не считал удары: они автоматически превращались в слова.

It seemed to him that he actually heard the tone of voice in which No. 402 begged for more erotic material.

Он как бы слышал голос соседа, умолявший его об эротическом вдохновении.

The begging was repeated:

Мольба продолжалась:

PLEASE-PLEASE. ...

дальше прошу вас

No. 402 was obviously still young-probably grown up in exile, sprung from an old Army family, sent back into his country with a false passport-and he was obviously tormenting himself badly.

Да, он был еще очень молоденьким - скорее всего сын эмигрантов, посланный на родину с фальшивым паспортом, - и теперь он, видимо, ужасно страдал.

He was doubtless plucking at his little moustache, had stuck his monocle to his eye again and was staring hopelessly at the whitewashed wall.

Он вставил в глаз свой глупенький монокль, нервно пощипывал офицерские усики, обреченно смотрел на беленую стену...

MORE-PLEASE, PLEASE.

прошу вас

... Hopelessly staring at the dumb, whitewashed wall, staring at the stains caused by the damp, which gradually began to assume the outlines of the woman with the champagne-cup breasts and the thighs of a wild mare.

...беленую голую стену - и вот уже пятна сырости на известке приобрели очертания обнаженной женщины с бедрами, как у дикой степной кобылицы, и грудями, что чаши с пенным шампанским.

TELL ME MORE-PLEASE.

прошу вас дальше прошу вас прошу вас

Perhaps he was kneeling on the bunk with his hands folded-like the prisoner in No. 407 had folded them to receive his piece of bread.

Возможно, он стал коленями на койку и протянул руки - как Четыреста седьмой, когда он тянулся за пайкой хлеба.

And now at last Rubashov knew of what experience this gesture had reminded him-the imploring gesture of the meagre, stretched-out hands.

И сейчас Рубашов наконец-то вспомнил, где он видел этот молящий жест худых протянутых рук...

Piet? ...

П и е т а!

9

9

Piet?. ...

Пиета...

The picture gallery of a town in southern Germany on a Monday afternoon.

Северогерманский город, картинная галерея; понедельник, утро.

There was not a soul in the place, save for Rubashov and the young man whom he had come to meet; their conversation took place on a round plush sofa in the middle of an empty room, the walls of which were hung with tons of heavy female flesh by the Flemish masters.

В зале ни души, только он, Рубашов, да молодой партиец, пришедший на встречу, - они сидели на круглом диванчике, окруженные тоннами женской плоти, когда-то вдохновлявшей фламандских живописцев.

It was in the year 1933, during the first months of terror, shortly before Rubashov's arrest.

Страна замерла в тисках террора 1933 года; вскоре после встречи Рубашова арестовали.

The movement had been defeated, its members were outlawed and hunted and beaten to death.

Движение в Германии было разгромлено, объявленных вне закона партийцев выслеживали, ловили и безжалостно убивали.

The Party was no longer a political organization; it was nothing but a thousand-armed and thousand-headed mass of bleeding flesh.

Партия распалась: она походила на тысячеголовое умирающее животное - бессильное, затравленное, истекающее кровью.

As a man's hair and nails continue to grow after his death, so movement still occurred in individual cells, muscles and limbs of the dead Party.

И как у смертельно раненного животного бессмысленно, в конвульсиях, дергаются конечности, так отдельные ячейки Партии корчились в судорогах последнего сопротивления.

All over the country existed small groups of people who had survived the catastrophe and continued to conspire underground.

По всей стране были рассеяны группки, чудом уцелевшие во время катастрофы, и вспышки подпольной борьбы продолжались.

They met in cellars, woods, railway stations, museums and sport clubs.

Партийцы встречались в лесах и подвалах, на станциях метро, вокзалах и полустанках, в музеях, пивных и спортивных клубах.

They continuously changed their sleeping quarters, also their names and their habits. They knew each other only by their Christian names and did not ask for each other's addresses.

Они постоянно меняли квартиры и знали друг друга только по кличкам.

Each gave his life into the other's hands, and neither trusted the other an inch.

Каждый зависел от своих товарищей, и никто никому ни на грош верил.

They printed pamphlets in which they tried to convince themselves and others that they were still alive.

Они тайно печатали листовки, пытаясь убедить себя и других, что борьба продолжается, что они еще живы.

They stole at night through narrow suburban streets and wrote on the walls the old slogans, to prove that they were still alive.

Они прокрадывались в улочки предместий и писали на стенах старые лозунги, пытаясь доказать, что они еще живы.

They climbed at dawn on factory chimneys and hoisted the old flag, to prove that they were still alive.

Они карабкались на фабричные трубы и вывешивали наверху свои старые флаги, пытаясь доказать, что еще живы.

Only a few people ever saw the pamphlets and they threw them away quickly, for they shuddered at the message of the dead; the slogans on the walls were gone by cock's crow and the flags were pulled down from the chimneys; but they always appeared again.

Немногие решались читать листовки - это были послания мертвецов; лозунги стирали, флаги срывали, но и те и другие появлялись снова.

For all over the country there were small groups of people who called themselves "dead men on holiday", and who devoted their lives to proving that they still possessed life.

Потому что во всех районах страны оставались разрозненные группки людей, метко называвших себя "предсмертниками", которые посвятили остаток своей жизни доказательству того, они еще живы.

They had no communication with each other; the nerve fibres of the Party were torn and each group stood for itself.

У этих группок не было связи - Партия агонизировала, - но они действовали.

But, gradually, they started to put out feelers again.

И их конвульсиями пытались управлять.

Respectable commercial travellers came from abroad, with false passports and with double-bottomed trunks; they were the Couriers.

Из-за границы прибывали респектабельные дельцы с фальшивыми паспортами и тайными инструкциями Курьеры.

Usually they were caught, tortured and beheaded; others took their place.

Их ловили и убивали. Вместо убитых приезжали новые.

The Party remained dead, it could neither move nor breathe, but its hair and nails continued to grow; the leaders abroad sent galvanizing currents through its rigid body, which caused spasmodic jerks in the limbs.

Остановить агонию было невозможно, но лидеры Движения, сидевшие за границей, целенаправленно гальванизировали Партию, чтоб не пропали даром ее предсмертные судороги.

Piet?. ...

Пиета...

Rubashov forgot No. 402 and went on doing his six and a half steps up and down; he found himself again on the round plush sofa in the picture gallery, which smelled of dust and floor polish.

Рубашов расхаживал по камере, забыв о существовании Четыреста второго, - он перенесся в картинную галерею с запахом пыли и паркетной мастики.

He had driven straight from the station to the appointed meeting place and had arrived a few minutes too soon.

Он приехал на встречу прямо с вокзала - за несколько минут до условленного срока.

He was fairly sure that he had not been observed.

Он был уверен, что не привел "хвоста".

His suitcase, which contained samples of a Dutch firm's latest novelties in dentists' equipment, lay in the cloakroom.

Свой чемоданчик с образцами продукции датской фирмы зубоврачебных инструментов он оставил в камере хранения.

He sat on the round plush sofa, looking through his pince-nez at the masses of flabby flesh on the walls, and waited.

Сидя на круглом плюшевом диванчике, он рассматривал сквозь пенсне холсты, заполненные женскими телесами, - и ждал.

The young man, who was known by the name of Richard, and was at this time leader of the Party group in this town, came a few minutes too late.

Молодой человек, известный как Рихард, возглавлявший партийную группку города, опаздывал уже на несколько минут.

He had never seen Rubashov and Rubashov had never seen him, either. He had already gone through two empty galleries when he saw Rubashov on the round sofa.

Он никогда не видел Рубашова - так же как Рубашов не видел его.

On Rubashov's knee lay a book: Goethe's Faust in Reclam's Universal Edition.

Опознавательным знаком служила книга, которую Рубашов держал на коленях, - карманное издание гетевского "Фауста".

The young man noticed the book, gave a hurried look round and sat down beside Rubashov. He was rather shy and sat on the edge of the sofa, about two feet away from Rubashov, his cap on his knees.

Наконец молодой человек пришел: он увидел книгу, пугливо огляделся и присел на край плюшевого диванчика - примерно в двух шагах от Рубашова; свою фуражку он положил на колени.

He was a locksmith by trade and wore a black Sunday suit; he knew that a man in overalls would be conspicuous in a museum.

Молодой человек работал слесарем, но сейчас он надел воскресный костюм, потому что посетитель в рабочем комбинезоне неминуемо привлек бы к себе внимание.

"Well?" he said. "You must please excuse my being late."

- Я не мог прийти в назначенное время, -проговорил молодой человек, извините.

"Good," said Rubashov.

- Ладно, неважно, - ответил Рубашов.

"Let us first go through your people.

- Давайте начнем с состава группы.

Have you got a list?"

Вы захватили список людей?

The young man called Richard shook his head.

Молодой человек, известный как Рихард, покачал головой:

"I don't carry lists," he said.

- Какие там списки!

"I've got it all in my head-addresses and alt."

Адреса и фамилии я знаю на память.

"Good," said Rubashov.

- Ладно, неважно, - сказал Рубашов.

"But what if they get you?"

- Хотя и вас ведь могут арестовать.

"As for that," said Richard,

- Список-то есть, - ответил Рихард.

"I have given a list to Anny.

- Я отдал его на хранение Анни.

Anny is my wife, you know."

Она моя жена, вот какое дело.

He stopped and swallowed and his Adam's apple moved up and down; then for the first time he looked Rubashov full in the face. Rubashov saw that he had inflamed eyes; the slightly prominent eyeballs were covered by a net of red veins; his chin and cheeks were stubbly over the black collar of the Sunday suit.

Рихард умолк и сглотнул слюну, резко дернулся его острый кадык. Потом он поднял глаза на Рубашова - в первый раз с тех пор, как пришел, воспаленные, немного навыкате глаза с белками в сетке розоватых прожилок. Его худые щеки и подбородок покрывала невыбритая утром щетина.

"Anny was arrested last night, you know," he said and looked at Rubashov, and Rubashov read in his eyes the dull, childish hope that he, the Courier of the Central Committee, would work a miracle and help him.

- Они ее забрали, сегодня ночью, вот какое дело, -проговорил Рихард, по-прежнему глядя в глаза Рубашову, и Рубашов прочел в этом взгляде надежду, что он, Курьер Центрального Комитета, совершит чудо и спасет Анни.

"Really?" said Rubashov and rubbed his pince-nez on his sleeve.

Рубашов потер пенсне о рукав. - Вот как?

"So the police have got the whole list."

И список попал в полицию?

"No," said Richard, "for my sister-in-law was in the flat when they came to fetch her, you know, and she managed to pass it to her.

- Да нет, - ответил Рихард, - не попал. Когда они пришли ее забирать, в квартире была еще моя свояченица, и Анни успела передать ей список, вот какое дело.

It is quite safe with my sister-in-law, you know; she is married to a police constable, but she is with us."

Свояченица - наша; зато у ней муж служит в полиции, вот какое дело; ее не тронут.

"Good," said Rubashov.

- Ладно, неважно, - сказал Рубашов.

"Where were you when your wife was arrested?"

- А вы что делали во время ареста?

"This is how it was," said Richard. "I haven't slept in my flat for three months, you know.

- Меня там не было, - ответил Рихард, - я уже три месяца не живу дома, вот какое дело.

I have a pal who is a cinema operator; I can go to him, and when the performance is over I can sleep in his cabin.

У меня есть друг; ну и вот, а работает он киномехаником, и, когда вечерние сеансы кончаются, я пробираюсь спать в его будку.

One gets in straight from the street by the fire escape.

Я залезаю туда со двора, по пожарной лестнице...

And cinema for nothing. ..."

И кино бесплатно.

He paused and swallowed.

- Он умолк и сглотнул слюну.

"Anny was always given free tickets by my pal, you know, and when it was dark she would look up to the projecting room.

- Мой друг и Анни давал билеты, бесплатно; а она, как потушат свет, все оборачивалась и смотрела назад.

She couldn't see me, but sometimes I could see her face quite well when there was a lot of light on the screen. ..."

Меня-то она разглядеть не могла, зато я иногда видел ее лицо - если на экране было много света, вот какое дело...

He stopped.

Рихард умолк.

Just opposite him hung a "Last Judgment": curly-headed cherubs with rotund behinds flying up into a thunderstorm, blowing trumpets.

Напротив них висела картина, изображавшая сцену Страшного Суда, - кудрявые херувимы с жирными задами выдували из труб грозовые вихри.

To Richard's left hung a pen drawing by a German master; Rubashov could only see a part of it-the rest was hidden by the plush back of the sofa and by Richard's head: the Madonna's thin hands, curved upwards, hollowed to the shape of a bowl, and a bit of empty sky covered with horizontal pen lines. More was not to be seen as, while speaking, Richard's head persisted immovably in the same position on his slightly bowed, reddish neck.

Слева виднелся рисунок пером какого-то старого немецкого мастера, но он был закрыт, головой Рихарда и спинкой зеленого плюшевого диванчика; Рубашов рассмотрел только руки Мадонны - худые, протянутые вперед руки с чуть согнутыми, сложенными горстью ладонями да кусочек пустого заштрихованного неба. Рихард все время сидел неподвижно, немного склонив обветренную шею.

"Really?" said Rubashov.

- Вот как?

"How old is your wife?"

А сколько ей лет, вашей жене?

"She is seventeen," said Richard.

- Семнадцать,

"Really?

- Вот как?

And how old are you?"

А вам?

"Nineteen," said Richard.

- Девятнадцать.

"Any children?" asked Rubashov and stretched his head out a little, but he could not see more of the drawing.

- И дети есть? - Рубашов чуть вытянул шею, пытаясь учше рассмотреть рисунок, однако это ему не удалось.

"The first one is on the way," said Richard.

- Анни беременная, - ответил Рихард. - Это наш первый.

He sat motionlessly, as if cast in lead.

- Он сидел неподвижно, напоминая отлитую из свинца статуэтку.

There was an interval and then Rubashov let him recite the list of the Party's members.

Они помолчали, потом Рубашов попросил продиктовать ему список партийцев.

It consisted of about thirty names.

Рихард назвал человек тридцать.

He asked a few questions and wrote down several addresses in his order book for the Dutch firm's dental instruments.

Рубашов задал пару вопросов и внес несколько фамилий с адресами в книгу заказчиков датской фирмы, делавшей инструменты для зубных врачей.

He wrote them in the spaces he had left in a long list of local dentists and respectable citizens copied out of the telephone directory.

У него был заранее заготовленный перечень городских дантистов с пропущенными строчками, - их-то он теперь и заполнил.

When they had finished, Richard said:

Немного подождав, Рихард сказал:

"Now I would like to give you a short report on our work, comrade."

- А теперь я отчитаюсь о нашей работе.

"Good," said Rubashov. "I'm listening."

- Ладно, давайте, - согласился Рубашов.

Richard made his report.

Рихард сделал подробный доклад.

He sat slightly bent forward, a couple of feet away from Rubashov, on the narrow plush sofa, his big red hands on the knees of his Sunday suit; he did not change his position once while speaking.

Он сидел совершенно неподвижно, немного ссутулившись и наклонившись вперед, а его красные рабочие руки тяжело и устало покоились на коленях.

He spoke of the flags on the chimney stacks, the inscriptions on the walls and the pamphlets which were left in the factory latrines, stiffly and matter-of-factly as a book-keeper.

Он рассказывал о флагах и лозунгах, о листовках, расклеенных в заводских уборных, - монотонно и тускло, словно счетовод.

Opposite him the trumpet-blowing angels flew into the thunderstorm, at the back of his head an invisible Virgin Mary stretched out her thin hands; from all around the walls colossal breasts, thighs and hips stared at them.

Напротив него толстозадые ангелы недвижимо плавали в грозовых вихрях, которые они сами же и выдували; слева, скрытая диванной спинкой, протягивала худые руки Мадонна, и со всех сторон их окружала плоть мясистые ляжки, мощные бедра и огромные груди фламандских женщин.

Breasts fitting to champagne glasses came into Rubashov's head.

"Груди, что чаши с пенным шампанским", -вспомнилось Рубашову.

He stood still on the third black tile from the cell-window, to hear whether No. 402 was still tapping.

Он остановился - на третьей черной плитке от окна - и прислушался.

There was no sound.

Четыреста второй молчал.

Rubashov went to the spy-hole and looked over to No. 407, who had stretched out his hands for the bread.

Рубашов подошел к дверному глазку и выглянул -туда, где Четыреста седьмой протягивал за хлебом худые руки.

He saw the grey steel door of cell 407 with the small black Judas.

Он увидел черный зрачок очка и стальную дверь запертой камеры.

Electric light was burning in the corridor as always; it was bleak and silent; one could hardly believe that human beings lived behind those doors.

Коридор тонул в глухом безмолвии и бесцветном блеске электрических ламп; было почти невозможно поверить, что за дверьми камер живут люди.

While the young man called Richard was giving his report, Rubashov did not interrupt him.

Рубашов терпеливо слушал Рихарда.

Of the thirty men and women whom Richard had grouped together after the catastrophe, only seventeen remained.

Из тридцати партийцев, переживших катастрофу, в группке осталось семнадцать человек.

Two, a factory hand and his girl, had thrown themselves out of the window when they came to fetch them.

Двое - рабочий и его жена, - догадавшись, что их пришли забирать, выбросились из окна и разбились.

One had deserted-had left the town, vanished.

Один дезертировал - уехал, исчез.

Two were suspected of being spies for the police, but this was not certain.

Двоих считали агентами полиции, но точно никто ничего не знал.

Three had left the Party as a protest against the policy of the Central Committee; two of them had founded a new oppositional group, the third had joined the Moderates.

Трое сами вышли из Партии, выразив свой категорический протест против политики Центрального Комитета.

Five had been arrested last night, among them Anny; it was known that at least two of these five were no longer alive.

Четверых и жену Рихарда, Анни, взяли накануне рубашовского приезда; причем двоих сразу же убили.

So there remained seventeen, who continued to distribute pamphlets and scribble on walls.

Семнадцать оставшихся расклеивали листовки, вывешивали флаги и писали лозунги.

Richard told him all this in minute detail, so that Rubashov should understand all the personal connections and causes which were particularly important; he did not know that the Central Committee had their own man in the group, who had long ago given Rubashov most of the facts.

Рихард рассказывал очень подробно - так, чтобы Курьер Центрального Комитета понял структуру связей в группе и причины наиболее важных акций; он не знал, что у Центрального Комитета имелся свой осведомитель в группе, который ввел Рубашова в курс дела.

He did not know either that this man was his pal, the cinema operator, in whose cabin he slept; neither that this person had been for a long time on intimate terms with his wife Anny, arrested last night.

Он не знал, что этим осведомителем был его друг, киномеханик, давно уже спавший с его женой.

None of this did Richard know; but Rubashov knew it.

Рихард не знал, но Рубашов знал.

The movement lay in ruins, but its Intelligence and Control Department still functioned; it was perhaps the only part of it which did function, and at that time Rubashov stood at the head of it.

Партия как организация умерла, выжил единственный партийный орган - Комитет Контроля и Контрразведки - и возглавлял его именно Рубашов.

The bull-necked young man in the Sunday suit did not know that either; he only knew that Anny had been taken away and that one had to go on distributing pamphlets and scribbling on walls; and that Rubashov, who was a comrade from the Central Committee of the Party, was to be trusted like a father; but that one must not show this feeling nor betray any weakness.

Этого Рихард тоже не знал - он знал, что его Анни арестована, но лозунги и листовки должны появляться, что товарищу из Центрального Комитета Партии следует доверять, как родному отцу, но открыто показывать свою веру нельзя, так же как нельзя проявлять слабость.

For he who was soft and sentimental was no good for the task and had to be pushed aside-pushed out of the movement, into solitude and the outer darkness.

Потому что чувствительные и слабые люди не годились для борьбы за всеобщее счастье: их безжалостно сметали с пути - в одиночество и тьму беспартийного мира.

Outside in the corridor steps were approaching.

Коридор наполнился стуком шагов.

Rubashov went to the door, took his pince-nez off and put his eye to the Judas.

Рубашов быстро подошел к двери и, сняв пенсне, заглянул в очко.

Two officials with leather revolver-belts were conducting a young peasant along the corridor; behind them came the old warder with the bunch of keys.

Двое охранников с кобурами на ремнях вели по коридору деревенского парня; следом за ними шагал надзиратель, негромко позвякивая связкой ключей.

The peasant had a swollen eye and dry blood on his upper lip; as he passed he wiped his sleeve over his bleeding nose; his face was flat and expressionless.

Один глаз у парня заплыл, на верхней губе запеклась кровь; проходя мимо Рубашовской камеры, он вытер кровоточащий нос; лицо его было тупо терпеливым.

Further down the corridor, outside Rubashov's range, a cell door was unlocked and slammed.

Процессия скрылась, потом в отдалении отворилась и с лязгом захлопнулась дверь.

Then the officials and the warder came back alone.

Надзиратель и охранники прошли обратно.

Rubashov walked up and down in his cell. He saw himself, sitting on the round plush sofa next to Richard; he heard again the silence which had fallen when the boy had finished his report.

Рубашов принялся шагать по камере, и память снова унесла его в прошлое: над ним сомкнулась тишина музея - Рихард закончил свой длинный доклад.

Richard did not move; sat with his hands on his knees and waited.

Он сидел неподвижно, в двух шагах от Рубашова, положив руки на колени, и ждал.

He sat as one who had confessed and was waiting for the father-confessor's sentence.

Казалось, он только что закончил исповедь и готовился принять благословение исповедника.

For a long while Rubashov said nothing.

Рубашов довольно долго молчал.

Then he said:

Потом негромко спросил:

"Good. Is that all?"

- Все?

The boy nodded; his Adam's apple moved up and down.

Рихард кивнул, его кадык дернулся.

"Several things are not clear in your report," said Rubashov.

- Кое-что мне в докладе не совсем ясно, - сказал Рубашов, - давайте уточним.

"You spoke repeatedly of the leaflets and pamphlets which you made yourselves.

Вы упоминали о своих листовках.

They are known to us and their content was criticized sharply.

Их неоднократно и резко критиковали.

There are several phrases which the Party cannot accept."

Там имеется несколько положений, которые не могут быть одобрены Партией.

Richard looked at him frightenedly: he reddened.

Рихард испуганно посмотрел на Рубашова.

Rubashov saw the skin over his cheek-bones becoming hot and the net of red veins in his inflamed eyes become denser.

На щеках у него выступили красные пятна; прожилки, испещрившие глаз, обозначились еще отчетливей и резче.

"On the other hand," continued Rubashov, "we have repeatedly sent you our printed material for distribution, amongst which was the special small-size edition of the official Party organ.

С другой стороны, - продолжал Рубашов, - мы постоянно посылали вам материалы, специально предназначенные для раздачи населению; среди них были пропагандистские брошюры, изданные Центральным Комитетом Партии.

You received these consignments."

Вы получали эти издания?

Richard nodded.

Рихард кивнул.

The heat did not leave his face.

Его лицо горело.

"But you did not distribute our material; it is not even mentioned in your report.

- Вы не распространяли наши материалы, а сейчас ни словом о них не обмолвились.

Instead, you circulated the material made by yourselves-without the control or approval of the Party."

Вы предпочли распространять свои - не только не одобренные, но осужденные Партией.

"B-but we had to," Richard brought out with a great effort.

- У н-н-нас же н-н-не было д-другого в-выхода, -выговорил Рихард с большим трудом.

Rubashov looked at him attentively through his pince-nez; he had not noticed before that the boy stammered.

Рубашов внимательно посмотрел на него; он не замечал, что парень заикается.

"Curious," he thought, "this is the third case in a fortnight.

Вот ведь странно, пришло ему в голову, третий случай за две недели.

We have a surprising number of defectives in the Party. Either it is because of the circumstances under which we work-or the movement itself promotes a selection of defectives. ..."

Интересно, обстоятельства так на них подействовали или само Движение привлекает дефективных?

"You m-must understand, c-comrade," said Richard in growing distress. "The t-tone of your propaganda material was wrong, b-because-"

- В-в-вы сами д-д-должны п-понять, т-товарищ, -продолжал Рихард с возрастающим отчаянием, - у в-в-вашей п-пропаганды н-неправильный тон...

"Speak quietly," said Rubashov suddenly in a sharp tone, "and don't turn your head to the door."

- Успокойтесь, - резко сказал Рубашов. -Говорите тише и не смотрите на дверь.

A tall young man in the uniform of the black bodyguard of the r?gime had entered the room with his girl. The girl was a buxom blonde; he held her round her broad hip, her arm lay on his shoulder.

У входа в зал появилась пара - высокий юнец из преторианской гвардии и с ним дебелая юная блондинка; он обнимал девушку за талию, а она положила ему руку на плечо.

They paid no attention to Rubashov and his companion and stopped in front of the trumpeting angels, with their backs to the sofa.

Они остановились у картины с херувимами, спиной к Рубашову и его собеседнику.

"Go on talking," said Rubashov in a calm, low voice and automatically took his cigarette case out of his pocket.

- Продолжайте говорить, - приказал Рубашов тихим, но совершенно спокойным голосом и машинально вынул из кармана папиросы.

Then he remembered that one may not smoke in museums and put the case back.

Потом, вспомнив, что здесь не курят, опять положил пачку в карман.

The boy sat as if paralysed by an electric shock, and stared at the two.

Рихард, словно разбитый параличом, завороженно смотрел на вошедших.

"Go on talking," said Rubashov quietly. "Did you stammer as a child?

- Вы давно заикаетесь? - спросил Рубашов и жестким шепотом прошипел: - Отвечайте!

Answer and don't look over there."

И сейчас же прекратите на них таращиться!

"S-sometimes," Richard managed to bring out with a great effort.

- С-с-с-с д-детства, в-временами, - ответил Рихард.

The couple moved along the row of pictures.

Пара медленно продвигалась к диванчику.

They stopped in front of a nude of a very fat woman, who lay on a satin couch and looked at the spectator.

Она задержалась у пышной женщины, лежащей без одежды на атласной кушетке, с головой, повернутой в зал, к зрителю.

The man murmured something presumably funny, for the girl giggled and glanced fleetingly at the two figures on the sofa.

Преторианец сказал что-то смешное, потому что девушка негромко хихикнула, мимолетно оглянувшись на Рубашова и Рихарда.

They moved on a bit, to a still-life of dead pheasants and fruit.

Потом они прошли чуть дальше, к натюрморту с фруктами и мертвым фазаном.

"Sh-shouldn't we go?" asked Richard.

- Может, уйдем? - прошипел Рихард.

"No," said Rubashov.

- Сидите, - коротко сказал Рубашов.

He was afraid that when they stood up the boy in his agitation would behave conspicuously.

Он боялся, что Рихард, встав, чем-нибудь обязательно себя выдаст.

"They will soon go. We have our backs to the light; they cannot see us clearly.

- Мы сидим против света, наших лиц не видно.

Breathe slowly and deeply several times.

Вздохните, да поглубже.

It helps."

Это помогает.

The girl went on giggling and the pair moved slowly towards the way out.

Девушка все еще продолжала хихикать, и пара медленно двигалась вперед.

In passing, they both turned their heads towards Rubashov and Richard.

Проходя, они посмотрели на сидящих.

They were just about to leave the room, when the girl pointed her finger at the pen drawing on the Piet?; they stopped to look at it.

Потом вроде бы собрались уходить, но девушка показала пальцем на Пиету, и оба остановились около рисунка.

"Is it very di-disturbing when I s-stammer?" asked Richard in a low voice, staring down at the floor.

- Это очень мешает, когда я заикаюсь? - спросил Рихард, опустив голову.

"One must control oneself," said Rubashov shortly.

- Владейте собой, - ответил Рубашов.

He could not now let any feeling of intimacy creep into the conversation.

Он не хотел, чтобы их разговор приобрел оттенок дружеской беседы.

"It will b-be b-better in a minute," said Richard, and his Adam's apple moved convulsively up and down.

- Ничего, через пару минут пройдет, - пообещал Рихард, и его кадык дернулся.

"Anny always laughed at me about it, you kn-now."

- Анни тоже потешалась надо мной, когда я заикался, вот какое дело.

As long as the couple remained in the room, Rubashov could not steer the conversation.

Пока пара оставалась в их зале, Рубашов не мог направлять разговор.

The back of the man in uniform nailed him down next to Richard.

Спина преторианца в черной форме прочно пригвоздила его к диванчику.

The common danger helped the boy over his shyness; he even slid a bit closer to Rubashov.

Но угроза, нависшая над ними обоими, помогла Рихарду преодолеть неловкость: он даже пересел поближе к Рубашову.

"She was fond of me all the s-same," he continued, whispering in another, quieter kind of agitation.

- Ну, а все-таки она меня любила, - добавил он шепотом и почти не заикаясь.

"I n-never knew quite how to take her.

- Хотя я никогда ее не понимал.

She did not want to have the child, b-but she could not get rid of it.

Она не хотела, чтоб у нас был ребенок, да только с абортом ничего не получилось.

P-perhaps they won't do anything to her as she is p-pregnant.

И может, теперь, раз она беременная, они ничего ей плохого не сделают?

You c-can see it quite clearly, you know.

Правда, сейчас еще не очень заметно, вот какое дело, но понять можно.

Do you think that they beat pregnant women, t-too?"

Неужели они и беременных бьют?

With his chin, he indicated the young man in uniform. In the same instant the young man suddenly turned his head towards Richard.

Кивком головы он указал на юнца, а тот в это время посмотрел назад.

For a second they looked at each other.

Их взгляды встретились. Рихард замер.

The young man in uniform said something to the girl in a low voice; she too turned her head.

Потом преторианец наклонился к блондинке и что-то шепнул ей, она оглянулась.

Rubashov again grasped his cigarette case, but this time let it go while still in his pocket.

Рубашов опустил руку в карман и судорожно сжал пачку папирос.

The girl said something and pulled the young man away with her. The pair of them left the gallery slowly, the man rather hesitatingly. One heard the girl giggling again outside and their footsteps receding.

Девушка тихо ответила спутнику и решительно потянула его вперед. и подчинился, но с явной неохотой. Они медленно вышли из зала, еще раз послышалось приглушенное хихиканье, и их шаги заглохли в отдалении.

Richard turned his head and followed them with his eyes.

Рихард повернулся и проводил их взглядом.

As he moved, Rubashov gained a better view of the drawing; he could now see the Virgin's thin arms up to the elbow. They were meagre, little girl's arms, raised weightlessly towards the invisible shaft of the cross.

Теперь, когда он изменил позу, Рубашов лучше рассмотрел рисунок - бесплотные руки девы Марии с мольбой тянулись к невидимому кресту.

Rubashov looked at his watch.

Рубашов мельком глянул на часы.

The boy moved a bit further away from him on the sofa.

Рихард непроизвольно отодвинулся подальше.

"We must come to a conclusion," said Rubashov. "If I understand you rightly, you said that you purposely did not distribute our material because you did not agree with its contents.

- Итак, - негромко сказал Рубашов, - если я вас правильно понял, вы сознательно скрывали материалы, рекомендованные Партией для распространения, потому что не соглашались с их содержанием.

But neither did we agree with the contents of your leaflets.

А мы в свою очередь решительно не согласны с содержанием печатавшихся вами листовок.

You will understand, comrade, that certain consequences must come of that."

Выводы напрашиваются сами собой.

Richard turned his reddened eyes towards him. Then he lowered his head.

Рихард поднял на него глаза - воспаленные, иссеченные розоватыми жилками.

"You know yourself that the material you sent was full of nonsense," he said in a flat voice.

- Вы же сами понимаете, товарищ, что в ваших брошюрах понаписаны глупости. - Г олос Рихарда звучал безжизненно.

He had suddenly stopped stammering.

Однако заикаться он совсем перестал.

"Of that I know nothing," said Rubashov drily.

- Нет, этого я не понимаю, - спокойно и сухо возразил Рубашов.

"You wrote as if nothing had happened," said Richard in the same tired voice.

- Ваши брошюры написаны так, как будто с нами ничего не случилось, бесцветным голосом настаивал Рихард.

"They beat the Party to shambles, and you just wrote phrases about our unbroken will to victory-the same kind of lies as the communiqu? in the Great War.

- Нам устроили кровавую бойню, а вы толкуете про жестокие битвы да про нашу несгибаемую волю к победе - то же самое писали в газетах перед самым концом Мировой войны...

Whoever we showed it to would just spit.

Люди прочтут и станут плеваться.

You must know all that yourself."

Да вы ведь и сами это понимаете.

Rubashov looked at the boy, who now sat leaning forward, elbows on his knees, his chin on his red fists.

Рубашов искоса глянул на Рихарда - тот сидел, пригнувшись вперед, утвердив на коленях острые локти и подперев подбородок красными кулаками.

He answered drily:

Рубашов все так же сухо сказал:

"For the second time you ascribe to me an opinion which I do not hold.

- Вы пытаетесь - во второй уже раз - приписать мне ваше понимание событий.

I must ask you to stop doing so."

Прошу вас больше этого не делать.

Richard looked at him unbelievingly out of his inflamed eyes.

Рихард поднял на него взгляд - в его покрасневших и воспаленных глазах светилось недоверие.

Rubashov went on.

А Рубашов продолжал:

"The Party is going through a severe trial.

- Партия ведет жестокую битву.

Other revolutionary parties have been through even more difficult ones.

Хотя другие революционные партии вели битвы и пострашнее этой.

The decisive factor is our unbroken will.

Решающим фактором в подобных битвах является несгибаемая воля к победе.

Whoever now goes soft and weak does not belong in our ranks.

Слабовольным, нестойким и чувствительным людям не место в рядах партийных бойцов.

Whoever spreads an atmosphere of panic plays into our enemy's hands.

Тот, кто пытается сеять панику, объективно играет на руку врагам.

What his motives are in doing so does not make any difference.

Каковы его субъективные побуждения, не играет решительно никакой роли.

By his attitude he becomes a danger to our movement, and will be treated accordingly."

Он приносит вред Партии, и к нему будут относиться соответственно.

Richard still sat with his chin in his hands, his face turned to Rubashov.

Рихард, опираясь подбородком на кулак, неподвижно смотрел в глаза Рубашову.

"So I am a danger to the movement," he said.

- Я приношу вред Партии?

"I play into the enemy's hands.

Я играю на руку врагам?

Probably I am paid for doing so.

Так, может, я им, по-вашему, продался?

And Anny, too. ..."

Я или, например, моя Анни?

"In your pamphlets," continued Rubashov in the same dry tone of voice, "of which you admit to be the author, there frequently appear phrases such as this: that we have suffered a defeat, that a catastrophe has befallen the Party, and that we must start afresh and change our policy fundamentally. That is defeatism.

- В ваших листовках, - продолжал Рубашов все тем же сухим и официальным тоном, - которые, как вы сами же и признали, сочинены вами, говорится следующее: "Мы потерпели полное поражение, мы разбиты. Партия уничтожена; и теперь, чтобы начать сначала, нам надо круто изменить политику..." - А мы называем это пораженчеством.

It is demoralizing and it lames the Party's fighting spirit."

Такие настроения деморализуют Партию и подрывают ее боевой дух.

"I only know," said Richard, "that one must tell people the truth, as they know it already, in any case.

- Я знаю одно, - сказал Рихард, - людям надо говорить правду. Тем более когда она всем известна.

It is ridiculous to pretend to them."

Тут уж скрывать ее и вовсе глупо.

"The last congress of the Party," Rubashov went on, "stated in a resolution that the Party has not suffered a defeat and has merely carried out a strategic retreat; and that there is no reason whatever for changing its previous policy."

- На недавно закончившемся Съезде Партии, - не меняя тона, продолжал Рубашов, - принята резолюция о тактическом отступлении. Цель маневра избежать поражения. Съезд отметил, что в настоящее время нецелесообразно менять стратегию.

"But that's rubbish," said Richard.

- Да ведь это же все вранье, - сказал Рихард.

"If you go on in this style," said Rubashov, "I am afraid we will have to break off the conversation."

- В таком тоне, - оборвал его Рубашов, - я не могу продолжать разговор.

Richard was silent for a while.

Рихард не ответил.

The room began to darken, the contours of the angels and women on the walls became still softer and more nebulous.

В зале темнело, очертания херувимов и женских тел становились расплывчатыми и блекло-серыми.

"I am sorry," said Richard.

- Простите, - после паузы выговорил Рихард.

"I mean: the Party leadership is mistaken.

- Я хотел сказать, что это ошибка.

You talk of a 'strategic retreat' while half of our people are killed, and those which are left are so pleased to be still alive that they go over to the other side in shoals.

Вы толкуете о "тактическом отступлении", а большинство наших лучших людей уничтожено; вы толкуете о правильной стратегии, а те, кто выжил, так испугались, что толпами переходят на сторону врагов.

These hair-splitting resolutions which you people outside fabricate are not understood here. ..."

От ваших резолюций там, за границей - здесь никому легче не становится.

Richard's features began to become hazy in the growing dusk.

Сумерки смазали черты его лица.

He paused, then added:

Он помолчал и потом добавил:

"I suppose Anny also made a 'strategic retreat' last night.

- По-вашему, Анни тоже "отступила"?

Please, you must understand. Here we are all living in the jungle. ..."

Пожалуйста, товарищ, должны же вы понять - нас тут травят, как диких зверей...

Rubashov waited to see whether he still had anything to say, but Richard said nothing.

Рубашов не прерывал его. Но Рихард умолк.

Dusk was falling rapidly now.

Сумерки сгустились в тяжелый сумрак.

Rubashov took his pince-nez off- and rubbed it on his sleeve.

Рубашов потер пенсне о рукав.

"The Party can never be mistaken," said Rubashov.

- Партия не ошибается, - сказал он спокойно.

"You and I can make a mistake.

- У отдельных людей - у вас, у меня - бывают ошибки.

Not the Party.

У Партии - никогда.

The Party, comrade, is more than you and I and a thousand others like you and I.

Потому что Партия, дорогой товарищ, это не просто группа людей.

The Party is the embodiment of the revolutionary idea in history.

Партия - это живое воплощение революционной идеи в процессе истории.

History knows no scruples and no hesitation. Inert and unerring, she flows towards her goal.

Неизменно косная в своей неукоснительности, она стремится к определенной цели.

At every bend in her course she leaves the mud which she carries and the corpses of the drowned.

И на каждом повороте ее пути остаются трупы заблудившихся и отставших.

History knows her way. She makes no mistakes.

История безошибочна и неостановима.

He who has not absolute faith in History does not belong in the Party's ranks."

Только безусловная вера в Историю дает право пребывать в Партии.

Richard said nothing; head on his fists, he kept his immovable face turned to Rubashov.

Рихард молчал; опершись на кулаки, он не отводил взгляда от Рубашова.

As he remained silent, Rubashov went on:

Немного переждав, Рубашов закончил:

"You have prevented the distribution of our material; you have suppressed the Party's voice.

Вы скрывали наши материалы, вы зажимали нам рот.

You have distributed pamphlets in which every word was harmful and false.

В ваших листовках каждое слово - неверно, а значит, вредоносно и пагубно.

You wrote: The remains of the revolutionary movement must be gathered together and all powers hostile to tyranny must unite; we must stop our old internal struggles and start the common fight afresh.'

Вы писали: "Движение сломлено, поэтому сейчас все враги тирании должны объединиться".

That is wrong.

- Это заблуждение.

The Party must not join the Moderates.

Партия не может объединяться с умеренными.

It is they who in all good faith have countless times betrayed the movement, and they will do it again next time, and the time after next.

Они неоднократно предавали Движение - и будут предавать его неизменно.

He who compromises with them buries the revolution.

Тот, кто заключает с ними союз, хоронит Революцию.

You wrote: 'When the house is on fire, all must help to quench it; if we go on quarrelling about doctrines, we will all be burnt to ashes.'

Вы говорили: в доме начинается пожар, с огнем должны бороться все; если мы будем спорить о методах, дом сгорит".

That is wrong.

Это заблуждение.

We fight against the fire with water; the others do with oil.

Мы заливаем пожар водой, другие подливают в огонь масла.

Therefore we must first decide which is the right method, water or oil, before uniting the fire-brigades.

Поэтому, раньше чем объединяться, надо решить, чей метод правилен.

One cannot conduct politics that way.

Пожарным нужен холодный ум.

It is impossible to form a policy with passion and despair.

Ярость и отчаяние - плохие советчики.

The Party's course is sharply defined, like a narrow path in the mountains.

Партийный курс определен точно - он, как тропа среди горных ущелий.

The slightest false step, right or left, takes one down the precipice.

Тот, кто сделает неверный шаг - вправо или влево, - сорвется в пропасть.

The air is thin; he who becomes dizzy is lost."

На пожаре и в горах необходима устойчивость: закружилась голова - и человек погиб.

Dusk had now progressed so far that Rubashov could no longer see the hands on the drawing.

Вечерний сумрак еще уплотнился, Рубашов не видел рук Мадонны.

A bell rang twice, shrill and penetratingly; in a quarter of an hour the museum would be closed.

Дважды продребезжал хриплый звонок - через четверть часа музей закрывался.

Rubashov looked at his watch; he still had the decisive word to say, then it would be over.

Рубашов глянул на свои часы; ему оставалось произнести приговор, и на этом встреча будет закончена.

Richard sat motionless next to him, elbows on knees.

Рихард, упершись локтями в колени, молча и неподвижно смотрел на Рубашова.

"Yes, to that I have no answer," he said finally, and again his voice was flat and very tired.

- Да, - сказал он после долгой паузы, - тут мне с вами спорить не приходится. - Его голос был усталым и тусклым.

"What you say is doubtless true.

- Тут вы правы, что и говорить.

And what you said about that mountain path is very fine.

И про узкую дорожку в горах - тоже...

But all I know is that we are beaten.

Только мы-то все равно разбиты.

Those who are still left desert us.

А тот, кто остался живой, - дезертирует.

Perhaps, because it is too cold up on our mountain path.

Может, потому, что на нашей тропке, в горах-то, было очень уж холодно.

The others-they have music and bright banners and they all sit round a nice warm fire.

Другие - у них и музыка, и знамена, и яркие костры по ночам, чтоб погреться.

Perhaps that is why they have won.

Может, поэтому они и победили.

And why we are breaking our necks."

А мы, хоть и на правильной дороге, да угробились.

Rubashov listened in silence.

Рубашов молчал.

He wanted to hear whether the young man had any more to say, before he himself pronounced the decisive sentence.

Он хотел узнать, не скажет ли Рихард чего-нибудь еще, а уж потом объявить окончательный приговор.

Whatever Richard said, it could not now change that sentence in any way; but yet he waited.

Правда, приговор был предрешен - и все же Рубашов терпеливо ждал.

Richard's heavy form was more and more obscured by the dusk. He had moved still further away on the round sofa; he sat with bent shoulders and his face nearly buried in his hands.

Темнота скрадывала мощную фигуру отодвинувшегося еще дальше Рихарда; он сидел совершенно неподвижно, его широкие плечи ссутулились, локти твердо упирались в колени, а ладони почти закрывали лицо.

Rubashov sat straight up on the sofa and waited.

Рубашов не шевелился и молча ждал.

He felt a slight drawing pain in his upper jaw; probably the defective eye-tooth.

У него немного ломило челюсть - видимо, разбаливался глазной зуб.

After a while he heard Richard's voice:

Немного погодя Рихард спросил:

"What will happen to me now?"

- Ну и что же со мной теперь будет?

Rubashov felt for the aching tooth with his tongue.

Рубашов прикоснулся к зубу языком.

He felt the need to touch it with his finger before pronouncing the decisive word, but forbade himself. He said quietly:

Ему хотелось потрогать его пальцем, но он сдержался и бесстрастно сказал:

"I have to inform you, in accordance with the Central Committee's decision, that you are no longer a member of the Party, Richard."

- Мне поручено сообщить вам, Рихард, что Центральный Комитет вынес постановление отныне не считать вас членом Партии.

Richard did not stir. Again Rubashov waited for a while, before standing up.

Рихард не шевельнулся, Рубашов тоже; однако через пару минут он поднялся.

Richard remained sitting. He merely lifted his head, looked up at him and asked:

Рихард вскинул голову и спросил:

"Is that what you came here for?"

- Значит, для этого-то- вы и приехали?

"Chiefly," said Rubashov.

- В основном, да, - ответил Рубашов.

He wanted to go, but still stood there in front of Richard and waited

Ему давно было пора уйти, но он все стоял у диванчика и ждал.

"What will now become of me?" asked Richard.

- Так что со мной будет? - повторил Рихард.

Rubashov said nothing. After a while, Richard said:

Рубашов промолчал, и Рихард спросил:

"Now I suppose I cannot live at my friend's cabin either?"

- В кинобудке мне больше нельзя ночевать?

After a short hesitation Rubashov said:

Рубашов, немного поколебавшись, ответил:

"Better not."

- Да, лучше не надо, Рихард.

He was at once annoyed with himself for having said it, and he was not certain whether Richard had understood the meaning of the phrase.

И почти сразу же пожалел о сказанном, притом он Новее не был уверен, что Рихард правильно его поймет.

He looked down on the seated figure:

Посмотрев вниз, на ссутуленную фигуру, он закончил:

"It will be better for us to leave the building separately.

- Что ж, пора. Выйдем порознь.

Good-bye."

Всего хорошего.

Richard straightened himself, but remained sitting.

Рихард выпрямился, но не встал.

In the twilight Rubashov could only guess the expression of the inflamed, slightly prominent eyes; yet it was just this blurred image of the clumsy, seated figure which stamped itself in his memory for ever.

В темноте Рубашов мог только угадывать, какие чувства выражал взгляд воспаленных, немного навыкате глаз; однако этот отчаявшийся рабочий, окутанный тяжелым вечерним сумраком, отпечатался в его сознании навсегда.

He left the room and crossed the next one, which was equally empty and dark. His steps creaked on the parquet floor.

Рубашов вышел из фламандского зала; миновал следующий, такой же темный; под ногами тонко поскрипывал паркет.

Only when he had reached the way out did he remember that he had forgotten to look at the picture of the Piet?; now he would only know the detail of the folded hands and part of the thin arms, up to the elbow.

Пиету он так и не удосужился рассмотреть: худые протянутые руки Марии - вот и все, что ему запомнилось.

On the steps which led down from the entrance he stopped.

У выхода он на минуту остановился.

His tooth was hurting him a bit more; it was cold outside.

Было зябко, Побаливал зуб.

He wrapped the faded grey woollen scarf more tightly round his neck.

Он поплотнее обмотал вокруг шеи выцветший от времени шерстяной шарф.

The street lamps were already lit in the big quiet square in front of the gallery; at this hour there were few people about; a narrow tram ringing its bell clanged up the elm-bordered avenue.

На улицах уже зажглись фонари; просторная площадь перед зданием музея казалась огромной и совершенно безлюдной; вдоль улицы, обсаженной старыми вязами, громыхая и позванивая, катился трамвай.

He wondered whether he would find a taxi here.

"Интересно, найду ли я здесь такси", - подумал Рубашов, спускаясь к тротуару.

On the bottom step Richard caught him up, panting breathlessly.

На последней ступеньке запыхавшийся Рихард догнал и робко пошел с ним рядом.

Rubashov went straight on, neither hastening nor slacking his pace and without turning his head.

Рубашов, как бы не замечая спутника, спокойно и размеренно двигался вперед.

Richard was half a head bigger than he and much broader, but he held his shoulders hunched, making himself small beside Rubashov and shortening his steps.

Рихард был выше и мощнее Рубашова, но сейчас, для чтобы казаться меньше, он нарочно горбился и укорачивал шаги.

After a few paces he said:

Собравшись с духом, он задал вопрос:

"Was that meant to be a warning, when I asked you if I could go on living with my friend and you said 'Better not'?"

- Скажите, это было предупреждение, когда я спросил про моего друга, можно ли мне у него ночевать, а вы ответили, что "лучше не надо"?

Rubashov saw a taxi with bright lights coming up the avenue. He stopped on the curb and waited for it to come closer.

Рубашов заметил свободное такси и, свернув, подошел к краю тротуара.

Richard was standing beside him.

Рихард остановился возле него.

"I have no more to say to you, Richard," Rubashov said, and hailed the taxi.

- Я сообщил вам все, что мог, - сказал Рубашов и поднял руку.

"Comrade-b-but you couldn't d-denounce me, comrade ..." said Richard.

В-в-вы об-б-бъявите меня в-врагом? Т-товарищ, т-так же н-нельзя, т-т-товарищ!..

The taxi slowed down, it was no more than twenty paces from them.

- Такси начало понемногу притормаживать - до него оставалось метров пятнадцать.

Richard stood hunched in front of Rubashov; he had caught the sleeve of Rubashov's overcoat and was talking straight down into his face; Rubashov felt his breath and a slight dampness sprayed on to his forehead.

Рихард заглядывал Рубашову в лицо, он горбился и крепко держал его за рукав. Рубашов чувствовал на своем лбу горячее и влажное дыхание Рихарда.

"I am not an enemy of the Party," said Richard. "You c-can't throw me to the wolves, c-comrade ..."

- Они же с-сожрут меня, эти в-волки, я же не в-враг П-а-партии, т-товарищ!

The taxi stopped at the curb; the driver must certainly have heard the last word Rubashov calculated rapidly that it was no use sending Richard away; there was a policeman posted a hundred yards further up.

Машина затормозила; было очевидно, что шофер слышал последнее слово. Отсылать его не имело смысла: впереди, как раз по ходу движения и совсем недалеко, стоял полицейский.

The driver, a little old man in a leather jacket, looked at them expressionlessly.

Таксист, старик в кожаном пальто, смотрел на Рубашова без всякого интереса.

"To the station," said Rubashov and got in.

- На вокзал, пожалуйста, - сказал Рубашов.

The taxi driver reached back with his right arm and slammed the door behind him.

Шофер перегнулся через спинку сиденья и захлопнул за Рубашовым заднюю дверь.

Richard stood on the edge of the pavement, cap in hand; his Adam's apple moved rapidly up and down.

Рихард стоял у края тротуара; он до сих пор не надел фуражку; его кадык судорожно дергался.

The taxi started; it drove off towards the policeman; it passed the policeman.

Машина тронулась, набрала скорость, поравнялась с полицейским, проехала мимо.

Rubashov preferred not to look back, but he knew that Richard was still standing on the edge of the pavement, staring at the taxi's red rear-light.

Рубашов не оглядывался, но он знал, что Рихард стоит у края тротуара и с тоской смотрит на огоньки машины.

For a few minutes, they drove through busy streets; the taxi driver turned his head round several times, as if he wanted to make sure that his passenger was still inside.

Они ехали по центральным улицам; шофер поднял правую руку и повернул зеркальце заднего вида - чтобы все время видеть пассажира.

Rubashov knew the town too little to make out whether they were really going to the station.

Рубашов плохо ориентировался в городе и не мог понять, куда они едут.

The streets became quieter; at the end of an avenue appeared a massive building with a large illuminated clock, they stopped at the station.

Вскоре замелькали окраинные улицы; потом показалось большое здание с освещенным циферблатом часов - вокзал.

Rubashov got out; the taxis in this town had no meters yet.

Здесь у такси не было счетчиков, Рубашов неторопливо вылез из машины и спросил шофера:

"How much is it?" he asked.

- Сколько я вам должен?

"Nothing," said the driver.

- Нисколько не должны, - ответил шофер.

His face was old and creased; he pulled a dirty red rag out of the pocket of his leather coat and blew his nose with ceremony.

У него было старое морщинистое лицо: он вытащил из кармана красную тряпку и тщательно, с трубным гулом высморкался.

Rubashov looked at him attentively through his pince-nez.

Рубашов посмотрел сквозь пенсне на шофера.

He was certain he had not seen that face before.

Они никогда раньше не встречались - в этом он был совершенно уверен.

The driver put his handkerchief away.

Шофер спрятал тряпицу в карман.

"For people like yourself, sir, it's always free," he said and busied himself with the handbrake.

- Таких, как вы, мы возим бесплатно. - Он твердо взялся за ручной тормоз.

Suddenly he held his hand out. It was an old man's hand with thickened veins and black nails.

Потом вдруг протянул Рубашову руку -старческую руку с набухшими венами и грязными, давно не стриженными ногтями.

"Good luck, sir," he said, smiling rather sheepishly at Rubashov.

- Желаю удачи, - проговорил он, смущенно улыбаясь.

"If your young friend ever wants anything-my stand is in front of the museum.

И тихо добавил: - А если вашему молодому другу понадобится какая-нибудь помощь, - запомните: моя всегдашняя стоянка у музея.

You can send him my number, sir."

Для верности скажите ему мой номер.

Rubashov saw to his right a porter leaning against a post and looking at them.

Рубашов видел, что справа, у столба, стоит, поглядывая на них, носильщик.

He did not take the driver's outstretched hand; he put a coin into it and went into the station, without a word.

Он не пожал протянутую руку, а, сунув в нее какую-то монету, молча зашагал к зданию вокзала.

He had to wait an hour for the departure of the train.

Его поезд отходил через час.

He drank bad coffee in the buffet; his tooth tormented him.

Он выпил в буфете дрянного кофе; очень сильно болел зуб.

In the train he fell into a doze and dreamed he had to run in front of the engine.

В поезде он довольно быстро уснул, и ему приснилось, что он бежит, а за ним до пятам гонится паровоз.

Richard and the taxi-driver were standing in it; they wanted to run him over because he had cheated them of the fare.

Паровозом управляли таксист и Рихард: они хотели его раздавить, потому что он не расплатился с ними.

The wheels came rattling closer and closer and his feet refused to move.

Колеса громыхали, паровоз приближался, а ноги отказывались служить Рубашову.

He woke up with nausea and felt the cold perspiration on his forehead; the other people in the compartment looked at him in slight astonishment.

Когда он проснулся, его мутило; лоб был покрыт холодной испариной; пассажиры поглядывали на него с удивлением.

Outside was night; the train was rushing through a dark enemy country, the affair with Richard had to be concluded, his tooth was aching.

Поезд мчался по вражеской стране; за окном расстилалась глухая ночь; судьба Рихарда ожидала решения; зуб отчаянно, невыносимо болел.

A week later he was arrested.

Через неделю Рубашова арестовали.

10

10

Rubashov leant his forehead against the window and looked down into the yard He was tired in the legs and dizzy in the head from walking up and down.

Рубашов прижался лбом к стеклу и посмотрел вниз, на тюремный двор. У него, от хождения взад-вперед, гудели ноги и кружилась голова.

He looked at his watch; a quarter to twelve; he had been walking to and fro in his cell for nearly four hours on end, since first the Piet? had occurred to him.

Часы показывали без четверти двенадцать, а Пиету он вспомнил около восьми четыре чaca беспрерывной ходьбы.

It did not surprise him; he was well enough acquainted with the day-dreams of imprisonment, with the intoxication which emanates from the whitewashed walls.

Но это нисколько его не удивило: он знал о дневных видениях одиночников и гипнотической отраве беленых стен.

He remembered a younger comrade, by profession a hairdresser's assistant, telling him how, in his second and worst year of solitary confinement, he had dreamed for seven hours on end with his eyes open; in doing so he had walked twenty-eight kilometres, in a cell five paces long, and had blistered his feet without noticing it.

Молодой партиец, ученик парикмахера, однажды рассказывал Рубашову о том, как на втором году одиночного заключения, показавшемся ему особенно тяжким, он грезил наяву семь часов подряд и прошел без передышки двадцать восемь километров по камере всего в пять шагов длиной; при этом он стер себе ноги до крови, но ничего не замечал, пока не опомнился.

This time, however, it had come rather quickly; already, the first day the voice had befallen him, whereas during his previous experiences it had started only after several weeks.

"Да, рановато", - подумал Рубашов, прежде у него начинались видения только через несколько недель одиночки.

Another strange thing was that he had thought of the past; chronic prison day-dreamers dreamed nearly always of the future-and of the past only as it might have been, never as it actually had been.

Он заметил и еще одну странность: ему почему-то привиделось прошлое; насколько он знал, узников одиночки одолевают видения их будущей жизни, а если они и вспоминают прошлое, то всегда -каким оно могло бы быть, и никогда - каким оно действительно было.

Rubashov wondered what other surprises his mental apparatus held in store for him.

Интересно, много ли еще неожиданностей готовит ему его собственный рассудок?

He knew from experience that confrontation with death always altered the mechanism of thought and caused the most surprising reactions-like the movements of a compass brought close to the magnetic pole.

Он знал по опыту, что близкая смерть неминуемо перестраивает психику человека и толкает его странные поступки, - подобно тому, как близкий полюс сводит с ума компасную стрелку.

The sky was still heavy with an imminent fall of snow; in the courtyard two men were doing their daily walk on the shovelled path.

Низкое небо предвещало снегопад; во дворе по узкой расчищенной тропке ходили в паре двое заключенных.

One of the two repeatedly looked up at Rubashov's window-apparently the news of his arrest had already spread.

Один посматривал на окно Рубашова - видимо, весть о его аресте уже распространилась по всей тюрьме.

He was an emaciated man with a yellow skin and a hare-lip, wearing a thin waterproof which he clutched round his shoulders as if freezing.

Вот он опять посмотрел вверх - изможденный человек с желтоватым лицом и рассеченной, "заячьей", верхней губой; он зябко кутался в летний плащ.

The other man was older and had wrapped a blanket round himself.

Второй заключенный, немного постарше, вышел на прогулку в тюремном одеяле.

They did not speak to each other during their round, and after ten minutes they were fetched back into the building by an official in uniform with a rubber truncheon and a revolver. The door in which the official waited for them lay exactly opposite Rubashov's window; before it closed behind the man with the hare-lip, he once more looked up towards Rubashov.

Заключенные явно не разговаривали друг с другом; минут через десять прогулка кончилась; охранник с пистолетной кобурой на ремне увел их как раз в тот самый корпус, который возвышался напротив Рубашова, и, прежде чем дверь корпуса захлопнулась, изможденный арестант с заячьей губой еще раз глянул на рубашовское окно.

He certainly could not see Rubashov, whose window must have appeared quite dark from the courtyard; yet his eyes lingered on the window searchingly.

Самого Рубашова он увидеть не мог - со двора окна тюремных камер наверняка казались совершенно черными, - но взгляд арестанта был странно пристальным.

I see you and do not know you; you cannot see me and yet obviously you know me, thought Rubashov.

"Я тебя вижу, - подумал Рубашов, - но не знаю, а ты меня не видишь, но знаешь..."

He sat down on the bed and tapped to No. 402:

Он сел на койку и негромко простучал Четыреста второму:

WHO ARE THEY?

кто на прогулке

He thought that No. 402 was probably offended and would not answer. But the officer did not seem to bear grudges; he answered immediately: POLITICAL.

Правда, он боялся, что тот оскорбился и теперь не захочет ему отвечать, но Четыреста второй не был обидчивым: политические, сразу же откликнулся он.

Rubashov was surprised; he had held the thin man with the here-lip for a criminal.

Рубашов удивился: Заячья Губа больше напоминал бытовика-уголовника.

OF YOUR SORT?he asked.

как вы, спросил он Четыреста второго.

NO-OF YOURS, tapped No. 402, in all probability grinning with a certain satisfaction.

нет как вы, ответил тот - и наверняка ехидно ухмыльнулся.

The next sentence was louder-tapped with the monocle, perhaps.

Вторая фраза прозвучала громче - возможно, офицер отстукал ее моноклем:

HARE-LIP, MY NEIGHBOUR, NO. 400, WAS TORTURED YESTERDAY.

заячья губа мой сосед четырехсотый его вчера опять пытали.

Rubashov remained silent a minute and rubbed his pince-nez on his sleeve, although he was only using it to tap with.

Рубашов потер пенсне о рукав, хотя и не собирался его надевать.

He first wanted to ask "WHY?" but tapped instead:

Он немного подумал и вместо "за что" простучал:

HOW?

как

402 tapped back drily: STEAMBATH.

паровая ванна, ответил Четыреста второй и умолк.

Rubashov had been beaten up repeatedly during his last imprisonment, but of this method he only knew by hearsay.

Рубашова избивали не один раз - в частности, во время последнего ареста, - но про нынешние методы он только слышал.

He had learned that every known physical pain was bearable; if one knew beforehand exactly what was going to happen to one, one stood it as a surgical operation-for instance, the extraction of a tooth.

Он знал, что любые ожидаемые мучения сильный человек способен вытерпеть; их, например, можно перенести, как хирургическую операцию без наркоза, - удаляют же людям больные зубы.

Really bad was only the unknown, which gave one no chance to foresee one's reactions and no scale to calculate one's capacity of resistance.

Нестерпимы только непредвиденные муки, когда к ним нельзя заранее подготовиться, чтобы без ошибки рассчитать свои силы.

And the worst was the fear that one would then do or say something which could not be recalled.

А хуже всего - леденящий страх, что скажешь или сделаешь нечто непоправимое.

WHY? asked Rubashov.

Какое обвинение

POLITICAL DIVERGENCIES, tapped No. 402 ironically.

политический уклон, насмешливо ответил Четыреста второй.

Rubashov put his pince-nez on again and felt in his pocket for his cigarette case.

Рубашов потер пенсне о рукав, надел его и вынул пачку папирос.

He had only two cigarettes left.

Их оставалось всего две штуки.

Then he tapped: AND HOW ARE THINGS WITH YOU?

а у вас как дела, спросил он соседа.

THANKS, VERY WELL ... tapped No. 402 and dropped the conversation.

неплохо, простучал поручик и смолк.

Rubashov shrugged his shoulders; he lit his last cigarette but one and resumed his walking up and down.

Рубашов пожал плечами и встал, потом закурил предпоследнюю папиросу и опять начал шагать по камере.

Strangely enough, what was in store for him made him nearly glad.

То, что ему предстояло перенести, сейчас, как ни странно, взбодрило его.

He felt his stale melancholia leave him, his head become clearer, his nerves tauten.

Угрюмая подавленность неожиданно развеялась, голова стала ясной, нервы успокоились.

He washed face, arms and chest in cold water over the wash-basin, rinsed his mouth and dried himself with his handkerchief.

Он вымыл руки, лицо и шею, прополоскал рот и вытерся платком.

He whistled a few bars and smiled-he was always hopelessly out of tune, and only a few days ago somebody had said to him:

Попытался насвистеть какую-то мелодию, оборвал, закашлялся и весело рассмеялся: слух у него всегда был чудовищный.

"If No. 1 were musical, he would long ago have found a pretext to have you shot."

"Если бы Первый любил музыку, - сказал ему недавно один из друзей, - он бы непременно тебя расстрелял".

"He will anyhow," he had answered, without seriously believing it.

"А он и расстреляет", - пробормотал Рубашов, но сейчас в это не очень-то верилось.

He lit his last cigarette and with a clear head began to work out the line to take when he would be brought up for cross-examination.

Он закурил последнюю папиросу и принялся обдумывать грядущие допросы чтобы выработать линию поведения.

He was filled by the same quiet and serene self-confidence as he had felt as a student before a particularly difficult examination.

Он чувствовал ту же взволнованную уверенность, какую ощущал в студенческие годы перед особенно трудным экзаменом.

He called to memory every particular he knew about the subject "steambath."

Он попытался припомнить все, что слышал о пытке "паровой ванной".

He imagined the situation in detail and tried to analyse the physical sensations to be expected, in order to rid them of their uncanniness.

Мысленно представил себе - в подробностях -связанные с нею физические муки: ведь ничего сверхъестественного в них не будет.

The important thing was not to let oneself be caught unprepared.

Главное, чтоб его не застали врасплох.

He now knew for certain that they would not succeed in doing so, any more than had the others over there; he knew he would not say anything he did not want to say.

Но он успеет приготовиться и здесь - как когда-то успел приготовься там, - его ни в чем не заставят признаться: скажет лишь то, что найдет нужным.

He only wished they would start soon.

Только скорей бы уж все началось.

His dream came to his mind: Richard and the old taxi-driver pursuing him, because they felt themselves cheated and betrayed by him.

Ему вдруг опять припомнился сон - о том, как старый таксист и Рихард гнались за ним на грохочущем паровозе, потому что он не расплатился с ними.

I will pay my fare, he thought with an awkward smile.

"Теперь-то уж я расплачусь за все", - подумал он, криво улыбнувшись.

His last cigarette was nearly at an end; it was burning his finger-tips; he let it drop.

I Папироса незаметно догорела до бумаги - он закашлялся и бросил окурок.

He was about to stamp it out, but thought better of it; he bent down, picked it up and stubbed out the glowing stump slowly on the back of his hand, between the blue snaky veins.

Хотел раздавить его ногой, но раздумал и, подняв, приставил тлеющий огонь к тыльной стороне своей левой кисти, между двумя голубеющими жилками.

He drew out this procedure for exactly half a minute, checking it by the second hand of his watch.

Спокойно прижимая огонь к руке, он смотрел на секундную стрелку: операция длилась тридцать секунд.

He was pleased with himself: his hand had not twitched once during the thirty seconds. Then he continued his walk.

Он остался доволен собой - его рука ни разу не дрогнула, бросил окурок на каменный пол и снова принялся шагать по камере.

The eye which had been observing him for several minutes through the spy-hole withdrew.

Глаз, прижимавшийся в коридоре к очку и внимательно следивший за ним, исчез.

11

11

The lunch procession went past in the corridor; Rubashov's cell was again left out.

Баландеры разносили одиночникам обед, рубашовскую камеру опять пропустили.

He wanted to spare himself the humiliation of looking through the spy-hole, so he did not discover what there was for lunch; but the smell of it filled his cell, and it smelled good.

Смотреть в глазок было бы унизительно, поэтому Рубашов так и не узнал, чем здесь днем кормят заключенных; но запах еды проник в его камеру и показался ему весьма аппетитным.

He felt a strong desire for a cigarette.

Ему до тошноты хотелось курить.

He would have to procure himself cigarettes somehow, in order to be able to concentrate; they were more important than food.

Добыть курево было необходимо: иначе он не сможет серьезно сосредоточиться; табак был ему нужнее еды.

He waited for half an hour after the doling out of food, then he began to hammer on the door.

Минут через тридцать после обеда Рубашов начал барабанить в дверь.

It took another quarter of an hour before the old warder shuffled up.

Старик-надзиратель не очень спешил: он пришел через четверть часа.

"What do you want?" he asked, in his usual surly tone.

- Чего надо? - спросил он угрюмо, открыв дверь, но не входя в камеру.

"Cigarettes to be fetched for me from the canteen," said Rubashov.

- Я хочу купить папирос.

"Have you got prison vouchers?"

- А у вас есть тюремные талоны?

"My money was taken from me on my arrival," said Rubashov.

- У меня есть деньги, но их изъяли.

"Then you must wait until it has been changed for vouchers."

- В положенное время вам выдадут талоны.

"How long will that take in this model establishment of yours?" asked Rubashov.

- И сколько же на это полагается времени в вашем образцово-показательном заведении?

"You can write a letter of complaint," said the old man.

- Можете подать официальную жалобу.

"You know quite well that I have neither paper nor pencil," said Rubashov.

- Вам известно не хуже, чем мне, что у меня нет ни бумаги, ни ручки.

"To buy writing materials you have to have vouchers," said the warder.

- Для приобретения письменных принадлежностей надо иметь тюремные талоны.

Rubashov could feel his temper rising, the familiar pressure in the chest and the choking feeling in the throat; but he controlled it.

В Рубашове подымалось злобное раздражение -дыхание участилось, стало затрудненным, - но он сейчас же овладел собой.

The old man saw Rubashov's pupils glitter sharply through his pince-nez; it reminded him of the colour prints of Rubashov in uniform, which in the old days one used to see everywhere; he smiled with senile spite and stepped back a pace.

Надзиратель заметил, что зрачки заключенного жестко блеснули за стеклами пенсне, и ему вспомнилось, что совсем недавно от этих глаз нельзя было спрятаться: портреты арестанта висели повсюду; надзиратель презрительно, по-стариковски усмехнулся и начал не спеша закрывать дверь.

"You little heap of dung," said Rubashov slowly, turned his back on him and went back to his window.

- Старый пердун, - процедил Рубашов, отвернулся от надзирателя и подошел к окну.

"I will report that you used insulting language," said the voice of the old man at his back; then the door slammed.

- Я подам рапорт, - проскрипел надзиратель, - что вы оскорбляли при исполнении обязанностей. -Дверь камеры, лязгнув, захлопнулась.

Rubashov rubbed his pince-nez on his sleeve and waited until he breathed more calmly.

Рубашов потер пенсне о рукав и подождал, пока восстановится дыхание.

He had to have cigarettes, else he would not be able to hold out.

Да, без папирос ему здесь крышка.

He made himself wait ten minutes. Then he tapped through to No. 402:

Немного погодя, он сел на койку и простучал соседу:

HAVE YOU ANY TOBACCO?

у вас курево есть

He had to wait a bit for the answer.

Четыреста второй откликнулся не сразу.

Then it came, clearly and well spaced:

Потом отстукал:

NOT FOR YOU.

не про вашу честь

Rubashov went slowly back to the window.

Рубашов медленно подошел к окну.

He saw the young officer with the small moustache, the monocle stuck in, staring with a stupid grin at the wall which separated them; the eye behind the lens was glassy, the reddish eyelid turned up.

Ему представился этот поручик с офицерскими усиками и моноклем к глазу - глаз был водянистый, веко воспаленное; поручик смотрел на беленую стену, разделявшую узников, и глупо ухмылялся.

What went on in his head?

Что творилось у него в голове?

Probably he was thinking: I gave it to you all right.

Возможно, он думал: "Что получил?"

Probably also: Canaille, how many of my people have you had shot?

И еще: "А сколько моих друзей получили от тебя свинцовую пулю?"

Rubashov looked at the whitewashed wall; he felt that the other was standing behind it with his face turned towards him; he thought he heard his panting breath.

Рубашов глянул на массивную стену; он чувствовал - там, за этой стеной, лицом к нему стоит офицер, он почти ощущал его дыхание...

Yes, how many of yours have I had shot, I wonder?

Сколько офицеров убил Рубашов?

He really could not remember; it was long, long ago, during the Civil War, there must have been something' between seventy and a hundred.

Он уже не мог как следует вспомнить. Это ведь было давным-давно, во время Гражданской войны... Так сколько? Десятков восемь, а может, и сотню.

What of it? That was all right; it lay on a different plane to a case like Richard's, and he would do it again to-day.

Тогда-то он был абсолютно прав - не то что в этой истории с Рихардом, - он и сейчас поступил бы так же.

Even if he knew beforehand that the revolution would in the end put No. 1 in the saddle?

Даже если бы заранее знал, что потом Революцию оседлает Первый?

Even then.

Да, даже и тогда - так же.

With you, thought Rubashov and looked at the whitewashed wall behind which the other stood-in the meantime he had probably lit a cigarette and was blowing the smoke against the wall-with you I have no accounts to settle.

С тобой, - Рубашов посмотрел на стену, за которой стоял Четыреста второй и, возможно, лениво пускал в нее дым, - с тобой я давно расплатился.

To you I owe no fare.

Сполна.

Between you and us there is no common currency and no common language. ...

Тут мои расчета оплачены Революцией...

Well, what do you want now?

Ну, что тебе снова неймется?"

For No. 402 had started to tap again.

В камере опять раздавалось постукивание.

Rubashov went back to the wall. ... SENDING YOU TOBACCO, he heard.

Рубашов подошел поближе к койке, ...сылаю курево, разобрал он.

Then, more faintly, he heard No. 402 hammering on his door in order to attract the warder's attention.

Потом сосед забарабанил в дверь.

Rubashov held his breath; after a few minutes he heard the old man's shuffling footsteps approaching.

Рубашов замер, затаил дыхание. Через несколько минут послышалось шарканье - к соседней камере подходил надзиратель.

The warder did not unlock No. 402's door, but asked through the spy-hole: "What do you want?"

Но он не стал открывать дверь. - Чего надо? -спросил он в очко.

Rubashov could not hear the answer, although he would have liked to hear No. 402's voice.

Ответа Рубашов уловить не смог, хотя ему очень хотеэсь узнать, какой голос у Четыреста второго.

Then the old man said loudly, so that Rubashov should hear it:

Зато он услышал голос надзирателя - тот проговорил намеренно громко:

"It is not allowed; against the regulations."

- Не положено.

Again Rubashov could not hear the reply.

Опять недолгая тишина - и скрипучий голос:

Then the warder said: "I will report you for using insulting language."

- Я подам рапорт, что вы оскорбляли при исполнении обязанностей.

His steps trailed over the tiles and were lost in the corridor. For a time there was silence.

Потом - глохнущее шарканье валенок.

Then No. 402 tapped:

Немного погодя офицер простучал:

A BAD LOOK-OUT FOR YOU.

они вам устроили особую бдительность

Rubashov gave no answer.

Рубашов не стал отвечать соседу.

He walked up and down, feeling the thirst for tobacco itching in the dry membranes of his throat.

Ощущая сосущую тоску по куреву, он принялся мерять шагами камеру.

He thought of No. 402.

Четыреста второй проявил благородство.

"Yet I would do it again," he said to himself.

"Но я и сейчас поступил бы так же, - сказал Рубашов самому себе.

"It was necessary and right.

- Тогда я был абсолютно прав.

But do I perhaps owe you the fare all the same?

А может, я не расплатился и с ним?

Must one also pay for deeds which were right and necessary?"

Может, приходится платить по счетам, даже если ты абсолютно прав?"

The dryness in his throat increased. He felt a pressure in his forehead; he went restlessly back and forth, and while he thought his lips began to move.

Сосущая жажда никотина усилилась, в висках тяжело стучала кровь; Рубашов беспокойно шагал по камере, и вскоре его губы начали шевелиться.

Must one also pay for righteous acts?

Наступает ли расплата за правое дело?

Was there another measure besides that of reason?

Он был уверен в своей правоте эту уверенность утверждал в нем разум, есть ли на свете иное мерило?

Did the righteous man perhaps carry the heaviest debt when weighed by this other measure? Was his debt, perhaps, counted double-for the others knew not what they did? ...

А может, по тому, иному мерилу именно уверенность в своей правоте заставляет человека расплачиваться вдвойне - за себя и за тех, кто не знал, что творит?

Rubashov stood still on the third black tile from the window.

Внезапно Рубашов опомнился и замер - на третьей черной плитке от окна.

What was this?

Что это?

A breath of religious madness?

Приступ религиозного помешательства?

He became conscious that he had for several minutes been talking half aloud to himself.

Он сообразил, что говорит вслух.

And even as he was watching himself, his lips, independently of his will, moved and said: "I shallpay."

Сообразил - однако остановиться не смог. "Я расплачусь за все", - сказал он.

For the first time since his arrest Rubashov was scared.

И тут - впервые после ареста - его охватил настоящий страх.

He felt for his cigarettes.

Он машинально полез в карман, собираясь закурить.

But he had none.

Папирос не было.

Then again he heard the delicate tappings on the wall over the bedstead. No. 402 had a message for him: HARE-LIP SENDS YOU GREETINGS.

Стена у койки опять ожила: заячья губа шлет вам привет, внятно отстукал Четыреста второй.

He saw in his mind's eye the yellow, upturned face of the man: the message made him feel uncomfortable.

В сознании всплыло запрокинутое вверх желтоватое лицо с рассеченной губой. Страх сменился холодком беспокойства.

He tapped: WHAT IS HIS NAME?

как его фамилия, спросил Рубашов.

No. 402 answered: HE WON'T SAY. BUT HE SENDS YOU GREETINGS.

он не назвался он шлет вам привет, ответил Четыреста второй и смолк.

12

12

During the afternoon Rubashov felt even worse.

Рубашов чувствовал себя все хуже.

He was seized by periodic fits of shivering.

Его знобило.

His tooth also had started to ache again-the right eye-tooth which was connected to the eye-nerve orbitalis.

Верхнюю челюсть устойчиво ломило - болел правый глазной зуб, как-то связанный с нервами глаза.

He had had nothing to eat since his arrest, yet did not feel hungry.

Рубашова еще ни разу не кормили, но ему совсем не хотелось есть.

He tried to collect his wits, but the cold shudders which ran over him and itching and tickling in his throat prevented him. His thoughts circled alternatively round two poles: the desperate thirst for a cigarette and the sentence: I shall pay.

Он попытался собраться с мыслями, но сосущая тошнота, дрожь озноба и тяжелые толчки крови в висках разрушали непрочные цепочки логики, В голове крутились всего две фразы: "надо обязательно достать курева" и "теперь-то уж я за все расплачусь".

Memories overwhelmed him; they hummed and buzzed subduedly in his ears. Faces and voices came up and vanished; wherever he tried to hold them they hurt him; his whole past was sore and festered at every touch.

Его по-прежнему душили воспоминания - глухие голоса и полустертые лица кружились гудящим мутным хороводом, когда он силился остановить хоровод, задержать в уме какой-нибудь образ, тот оказывался тупоболезненным; все его прошлое представлялось ему нагноившейся, но кровоточащей раной.

His past was the movement, the Party; present and future, too, belonged to the Party, were inseparably bound up with its fate; but his past was identical with it.

Создание Партии, развитие Движения - другого прошлого у него не было; его настоящее, так же как и будущее, было неотделимо от Партии, от Движения; но его прошлое воплощалось в них.

And it was this past that was suddenly put in question.

А сейчас оно вдруг стало сомнительным.

The Party's warm, breathing body appeared to him to be covered with sores-festering sores, bleeding stigmata.

Живую, любимую плоть Партии покрывали отвратительные кровавые язвы.

When and where in history had there ever been such defective saints?

Порочная святыня возможно ли это?

Whenever had a good cause been worse represented?

Где и когда к высоким целям шли такими низменными путями?

If the Party embodied the will of history, then history itself was defective.

Если они действительно правы и Партия творит волю Истории, значит, сама История - порочна.

Rubashov gazed at the damp patches on the walls of his cell.

Рубашов огляделся - на белых стенах желтоватыми пятнами выступала сырость.

He tore the blanket off the bunk and wrapped it round his shoulders; he quickened his pace and marched to and fro with short, quick steps, making sudden turns at door and window; but shivers continued to run down his back.

Он взял одеяло и укутал им плечи, ускорил шаги; у окна и двери резко поворачивал. Дрожь не унималась.

The buzzing in his ears went on, mixed with vague, soft voices; he could not make out whether they came from the corridor or whether he was suffering from hallucinations.

В голове гудело; звучали голоса; он не мог понять, слышит ли он их или у него начались галлюцинации.

It is the orbitalis, he said to himself; it comes from the broken-off root of the eye-tooth. I will tell the doctor about it tomorrow, but in the meantime there is still a lot to do. The cause of the Party's defectiveness must be found.

"Это от зуба, - сказал он себе, - завтра надо обратиться к врачу". Сейчас у него просто не было времени: следовало как можно быстрее выявить истоки порочного курса Партии.

All our principles were right, but our results were wrong.

Наши принципы, безусловно, верны - почему же Партия зашла в тупик?

This is a diseased century.

Общество поразил жестокий недуг.

We diagnosed the disease and its causes with microscopic exactness, but wherever we applied the healing knife a new sore appeared.

Применяя точнейшие научные методы, мы установили сущность недуга и способ лечения: хирургическое вмешательство. И однако наш целительный скальпель постоянно вызывает все новые язвы.

Our will was hard and pure, we should have been loved by the people.

Наши побуждения чисты и ясны - нас должны любить.

But they hate us.

Но нас ненавидят.

Why are we so odious and detested?

Почему к нам относятся со злобой и страхом?

We brought you truth, and in our mouth it sounded a lie.

Почему, когда мы говорим правду, она неизменно звучит как ложь?

We brought you freedom, and it looks in our hands like a whip.

Почему возвещенную нами свободу заглушают немые проклятия заключенных?

We brought you the living life, and where our voice is heard the trees wither and there is a rustling of dry leaves.

Почему, провозглашая новую жизнь, мы усеиваем землю трупами?

We brought you the promise of the future, but our tongue stammered and barked. ...

Почему разговоры о светлом будущем мы всегда перемежаем угрозами?

He shivered.

Он задрожал, охваченный ознобом.

A picture appeared in his mind's eye, a big photograph in a wooden frame: the delegates to the first congress of the Party.

Ему представилась старая фотография: делегаты Первого съезда Партии.

They sat at a long wooden table, some with their elbows propped on it, others with their hands on their knees; bearded and earnest, they gazed into the photographer's lens.

Они сидели за длинным столом: одни упершись в столешницу локтями, другие - положив руки на колени, неподвижные, бородатые, истово серьезные, - и глядели в объектив фотоаппарата.

Above each head was a small circle, enclosing a number corresponding to a name printed underneath.

Над головой у каждого виднелся кружок, в котором была напечатана цифра, соответствующая номеру фамилии внизу.

All were solemn, only the old man who was presiding had a sly and amused look in his slit Tartar eyes.

Все казались непроницаемо важными, и только Председатель, лысоватый человек, которого уже тогда называли Стариком, таил хитровато-довольную ухмылку в прищуренных, по-татарски узких глазах.

Rubashov sat second to his right, with his pince-nez on his nose.

Справа от него сидел Рубашов.

No. 1 sat somewhere at the lower end of the table, four square and heavy.

Первый, квадратно-массивный и грузный, терялся в дальнем конце стола.

They looked like the meeting of a provincial town council, and were preparing the greatest revolution in human history.

Они напоминали провинциальных интеллигентов - и готовили величайшую в истории Революцию.

They were at that time a handful of men of an entirely new species: militant philosophers.

Их было мало - горстка мыслителей новой разновидности: философы-заговорщики.

They were as familiar with the prisons in the towns of Europe as commercial travellers with the hotels..

Они знали европейские тюрьмы, как матерые коммерсанты знают отели.

They dreamed of power with the object of abolishing power; of ruling over the people to wean them from the habit of being ruled.

Они мечтали добиться власти, чтобы уничтожить власть навсегда; они мечтали подчинить себе мир, чтобы отучить людей подчиняться.

All their thoughts became deeds and all their dreams were fulfilled.

Все их помыслы претворились в дела, все мечты превратились в реальность.

Where were they?

Так где же они, эти новые философы?

Their brains, which had changed the course of the world, had each received a charge of lead.

Их мудрые мозги, изменившие мир, получили в награду заряд свинца.

Some in the forehead, some in the back of the neck.

Иные застрелились, иных расстреляли.

Only two or three of them were left over, scattered throughout the world, worn out.

Живы двое или трое изгнанников, бездомных и бессильных.

And himself; and No. 1.

Да Первый; да он.

He was frozen, and he longed for a cigarette.

Его мучила тоска по куреву, одолевала мелкая знобкая дрожь.

He saw himself again in the old Belgian port, escorted by merry Little Loewy, who was slightly hunchbacked and smoked a sailor's pipe. He smelled again the smell of the harbour, a mixture of rotting seaweed and petrol; he heard the musical clock on the tower of the old guildhall, and saw the narrow streets with overhanging bays, from the lattices of which the harbour prostitutes hung their washing during the day.

Постепенно, сам того не замечая, он перенесся в бельгийский город, увидел веселого Малютку Леви с искривленной спиной и трубкой в зубах, почувствовал близость морского порта - запах бензина и гниющих водорослей, прошелся по узким извилистым улочкам с домами, у которых верхние этажи нависали над тротуарами, а из окон мансард свешивалось постиранное утром белье вернувшихся с промысла портовых проституток.

It was two years after the affair with Richard.

Рубашов приехал в этот городок через два года после встречи с Рихардом.

They had not succeeded in proving anything against himself.

Они ничего не смогли доказать.

He had kept silent when they beat him up, kept silent when they knocked the teeth out of his head, injured his hearing and broke his glasses.

Во время ареста он почти оглох, на допросах ему повыбивали зубы, он едва не ослеп, потому что однажды не сдернул пенсне, - но ни в чем не признался.

He had kept silent, and had gone on denying everything and lying coldly and circumspectly.

Он молчал или лгал - умно, осмотрительно.

He had marched up and down his cell, and crawled over the flagstones of the dark punishment cell, he had been afraid and he had gone on working at his defence; and when cold water woke him from unconsciousness, he had groped for a cigarette and gone on lying.

Он мерил шагами одиночную камеру и корчился от боли в камере пыток; он смертельно боялся и все отрицал; он терял сознание, приходил в себя -для этого его обливали водой, - просил закурить и продолжал лгать.

In those days he felt no surprise at the hatred of those who tortured him, and did not wonder why he was so detestable to them.

Его не удивляла ненависть истязателей - ее природа была понятной.

The whole legal machinery of the dictatorship ground its teeth, but they could prove nothing against him.

Правосудие Диктатуры буксовало на месте: от него не добились никаких признаний и решительно ничего не смогли доказать.

After his release he was taken by aeroplane to his country-to the home of the Revolution.

По недостатку улик его отпустили; потом он был посажен в самолет и привезен на Родину Победившей Революции - домой; его встречали с оркестром.

There were receptions and jubilant mass-meetings and military parades.

Он принимал многочисленные поздравления, участвовал в митингах, присутствовал на парадах.

Even No. 1 appeared repeatedly in public with him.

Изредка, при особо торжественных церемониях, рядом с ним появлялся Первый.

He had not been in his native country for years and found that much was changed.

Он жил на чужбине долгие годы и, вернувшись, обнаружил много перемен.

Half the bearded men of the photograph no longer existed.

Не было половины бородатых философов, запечатленных когда-то групповой фотографией.

Their names might not be mentioned, their memory only invoked with curses-except for the old man with the slanting Tartar eyes, the leader of yore, who had died in time.

Даже их фамилии стали запретными и упоминались теперь только для проклятий; один лишь Старик с татарским прищуром, умерший вовремя, избежал этой участи.

He was revered as God-the-Father, and No. 1 as the Son; but it was whispered everywhere that he had forged the old man's will in order to come into the heritage.

Его нарекли Богом-Отцом, чтобы объявить Первого Сыном; однако ходили упорные слухи, что Первый подделал завещание Старика.

Those of the bearded men in the old photograph who were left had become unrecognizable. They were, clean-shaven, worn out and disillusioned, full of cynical melancholy.

Выжившие философы с групповой фотографии неузнаваемо изменились: сбрили бороды, одряхлели, преисполнились грустного цинизма.

From time to time No. 1 reached out for a new victim amongst them.

Но Первый не спускал с них орлиного взгляда и временами выхватывал очередную жертву.

Then they all beat their breasts and repented in chorus of their sins.

Остальные сокрушенно били себя в грудь и громким хором каялись в грехах.

After a fortnight, when he was still walking on crutches, Rubashov had asked for a new mission abroad.

Не прожив дома и двух недель, Рубашов попросил, чтобы ему поручили какое-нибудь новое дело за границей.

"You seem to be in rather a hurry," said No. 1, looking at him from behind clouds of smoke.

"Быстро вы собрались", - сказал ему Первый, окутанный клубами табачного дыма.

After twenty years in the leadership of the Party they were still on formal terms with each other.

Они лет двадцать руководили Партией, но по-прежнему обращались друг к другу на вы.

Above No. 1's head hung the portrait of the Old Man; next to it the photograph with the numbered heads had hung, but it was now gone.

Над Первым висел портрет Старика; когда-то рядом помещалась фотография бородатых философов; теперь ее не было.

The colloquy was short, it had lasted only a few minutes, but on leaving No. 1 had shaken his hand with peculiar emphasis.

Они разговаривали очень недолго, зато, когда Рубашов уходил, Первый встал и пожал ему руку - со странной и какой-то нарочитой торжественностью.

Rubashov had afterwards cogitated a long time over the meaning of this handshake; and over the look of strangely knowing irony which No. 1 had given him from behind his smoke-clouds.

Впоследствии Рубашов часто размышлял, что же означало это рукопожатие - и усмешливая, сатанински-мудрая ирония, промелькнувшая на прощание в глазах Первого...

Then Rubashov had hobbled out of the room on his crutches; No. 1 did not accompany him to the door.

Рубашов - он все еще ходил на костылях - тяжело заковылял к двери кабинета; Первый не стал его провожать.

The next day he had left for Belgium.

Наутро Рубашов уехал в Бельгию.

On the boat he recovered slightly and thought over his task.

Сев на пароход, он немного успокоился и тщательно обдумал новое задание.

Little Loewy with the sailor's pipe came to meet him on his arrival. He was the local leader of the dock-workers' section of the Party; Rubashov liked him at once.

В порту его встретил Малютка Леви, председатель партийной ячейки докеров, понравившийся ему с первого взгляда.

He showed Rubashov through the docks and the twisting harbour streets as proudly as if he had made it all himself.

Он показывал Рубашову порт и узкие кривые улочки города с такой гордостью, словно сам их создал.

In every pub he had acquaintances, dock workers, sailors and prostitutes; he was everywhere offered drinks and returned salutations by raising his pipe to his ear.

Его здесь знали везде и всюду - докеры, матросы, портовые проститутки, - все хотели пропустить с ним стаканчик, а он, подымая трубочку к уху, торжественно отвечал на каждое приветствие.

Even the traffic policeman on the marketplace winked at him as they passed, and the sailor comrades from foreign ships, who could not make themselves understood, slapped him tenderly on the deformed shoulder. Rubashov saw all this with a mild surprise.

Когда они вышли на рыночную площадь, полицейский весело ему подмигнул; моряки, не знавшие французского языка, дружески хлопали его по плечам; Рубашову все это казалось чудом.

No, Little Loewy was not odious and detestable.

Ни о какой ненависти не было и речи: Малютку Леви уважали и любили.

The dock workers' section in this town was one of the best organized sections of the Party in the world.

Ячейка докеров в этом городке представлялась Рубашову идеально организованной, более монолитной и сплоченной группы он, пожалуй, нигде и не видел.

In the evening Rubashov, Little Loewy and a couple of others sat in one of the harbour pubs.

Вечером Малютка Леви с Рубашовым завернули в один из портовых кабачков.

A certain Paul was amongst them, the section's organization Secretary. He was an ex-wrestler, bald-headed, pockmarked, with big sticking-out ears.

К ним присоединился некто Поль. секретарь партийной ячейки докеров, ушедший из спорта борец-профессионал с лысым черепом, оттопыренными ушами и лицом, изрытым рябинами оспы.

He wore a sailor's black sweater under his coat, and a black bowler on his head.

Его лысину прикрывал котелок, а пиджак был надет на матросский свитер.

He had the gift of waggling his ears, thereby lifting his bowler and letting it drop again.

Секретарь умел шевелить ушами - при этом его котелок подымался, а потом опять плюхался вниз.

With him was a certain Bill, an ex-sailor who had written a novel about the sailor's life, had been famous for a year and then quickly forgotten again; now he wrote articles for Party newspapers.

Другой партиец, бывший матрос, когда-то написал морской роман, мимолетно прогремевший и сразу забытый; товарищи звали романиста Биллом, он сотрудничал в партийной прессе.

The others were dock workers, heavy men and steadfast drinkers.

Собралось несколько докеров-партийцев -медлительных, крепко пьющих, молчаливых.

New people kept coming in, sat down or stood at the table, paid a round of drinks and lounged out again.

Появлялись еще какие-то люди; иногда они садились за стол, иногда стоя заказывали выпивку - на всех, - выпивали и молча уходили.

The fat pub-keeper sat down to their table whenever he had a free moment.

Толстяк-хозяин, улучив минутку, тоже подсаживался к их компании.

He could play the mouth-organ.

Он играл на губной гармонике.

Quite a lot was drunk.

Было довольно много пьяных.

Rubashov had been introduced by Little Loewy as a "comrade from Over There" without further commentary.

Малютка Леви представил Рубашова как "Товарища Оттуда", без дальнейших объяснений.

Little Loewy was the only one who knew his identity.

Он один знал, кто такой Рубашов.

As the people at the table saw that Rubashov either was not in a communicative mood, or had reasons not to be, they did not ask him many questions; and those which they did ask referred to the material conditions of life "over there", the wages, the land problem, the development of industry.

Видя, что "Товарищ Оттуда" помалкивает, докеры не лезли к Рубашову с расспросами - лишь изредка кто-нибудь спрашивал его о материальных условиях жизни Там, о зарплате рабочих, распределении земли или успехах тяжелой промышленности.

Everything they said revealed a surprising knowledge of technical detail, coupled with an equally surprising ignorance of the general situation and political atmosphere "over there".

Вскоре Рубашов с удивлением обнаружил, что, зная массу бытовых подробностей, они не имеют ни малейшего представления об общей политической атмосфере в стране.

They inquired about the development of production in the light metal industry, like children asking the exact size of the grapes of Canaan.

Их волновали тонны угля, как детей волнуют точные размеры одной виноградины на Земле Обетованной.

An old dock worker, who had stood at the bar for a time without ordering anything until Little Loewy called him over for a drink, said to Rubashov, after having shaken hands with him'

Пожилой докер, стоявший в сторонке, пока Леви его не окликнул, сказал, пожимая Рубашову руку:

"You look very like old Rubashov."

"Вы здорово похожи на старину Рубашова". -

"That I have often been told," said Rubashov.

"Да, мне говорили", - ответил Рубашов.

"Old Rubashov-there's a man for you," said the old man, emptying his glass.

"Старина Рубашов, воскликнул докер, - вот это парень!" - и радостно выпил.

It was not a month ago that Rubashov had been set free, and not six weeks since he knew that he would remain alive.

Рубашова освободили месяц назад; а за две недели до освобождения он еще не знал, что останется жив.

The fat pub-keeper played his mouth-organ.

Хозяин сыграл на губной гармонике.

Rubashov lit a cigarette and ordered drinks all round.

Рубашов закурил и заказал выпивку.

They drank to his health and to the health of the people "over there", and the Secretary Paul moved his bowler hat up and down with his ears.

Все выпили за его здоровье, за здоровье рабочих, живущих Там; секретарь Поль подвигал ушами -котелок вздернулся и съехал вниз.

Later on Rubashov and Little Loewy remained for some time together in a caf?.

Потом Рубашов и Малютка Леви долго сидели в кабачке вдвоем.

The owner of the caf? had let down the blinds and piled the chairs on the tables, and was asleep against the counter, while Little Loewy told Rubashov the story of his life.

Хозяин опустил железные жалюзи, положил стулья вверх ножками на столы, ушел за стойку и сейчас же уснул, а Леви рассказал Рубашову свою жизнь.

Rubashov had not asked him for it, and at once foresaw complications for next day: he could not help it that all comrades felt an urge to tell him their life history.

Рубашов вовсе не просил его об этом и с тревогой подумал о завтрашнем дне товарищи, куда бы он ни приехал, старались рассказать ему о своей жизни.

He had really meant to go, but he felt suddenly very tired-he had, after all, overrated his strength; so he stayed on and listened.

Он собирался встать и уйти, но вдруг почувствовал смертельную усталость видимо, он переоценил свои силы, - поэтому он сидел и слушал Леви.

It turned out that Little Loewy was not a native of the country, although he spoke the language like one and knew everybody in the place.

Оказалось, что Малютка Леви не бельгиец, хотя он говорил без всякого акцента и горожане считали его своим.

Actually he was born in a South German town, had learnt the carpenter's trade, and had played the guitar and given lectures on Darwinism on the revolutionary youth club's Sunday excursions.

Он был выходцем из Южной Германии работал там плотником, поигрывал на гитаре да почитывал молодежи лекции про Дарвина.

During the disturbed months before the Dictatorship came to power, when the Party was in urgent need of weapons, a daring trick was played in that particular town: one Sunday afternoon, fifty rifles, twenty revolvers and two light machine guns with munitions were carried away in a furniture-van from the police station in the busiest quarter of the city.

Когда Диктатура набирала силы, а Партия собирала оружие для борьбы, в том городке, где жил Леви, разыгрался отчаянно смелый спектакль: из полицейского участка в самом центре города однажды вывезли два легких пулемета, двадцать пистолетов и пятьдесят винтовок.

The people in the van had shown some sort of written order, covered with official stamps, and were accompanied by two apparent policemen in real uniforms.

К участку подкатил мебельный фургон с двумя полицейскими в полной форме, дежурному предъявили официальный приказ, и он сам помогал грузить оружие.

The weapons were found later in another town during a search in the garage of a Party member.

Позднее, при обыске у одного партийца, оно обнаружилось в другом городе - партиец прятал его в гараже.

The affair was never fully cleared up, and the day after it happened Little Loewy vanished from the town.

Участников акции так и не нашли, а Малютка Леви ушел в подполье.

The Party had promised him a passport and identity papers, but the arrangement broke down. That is to say, the messenger from the upper Party spheres who was to bring him passport and money for the journey, did not appear at the pre-arranged meeting-place.

Партийное руководство гарантировало ему, что он получит выездную визу и надежный паспорт на чужую фамилию, однако он ничего не получил, потому что Курьер с деньгами и документами так и не появился в условленном месте.

"It's always like that with us," added Little Loewy philosophically.

- Это ведь у нас обычное дело, - заметил Леви.

Rubashov kept quiet.

Рубашов промолчал.

In spite of that, Little Loewy managed to get away and eventually to cross the frontier. As there was a warrant of arrest out for him, and as his photograph with the deformed shoulder was posted up in every police station, it took him several months of wandering across country.

В конце концов он прорвался к границе, хотя был объявлен государственным преступником и его небольшую размноженную фотографию с бросающимся в глаза искалеченным плечом послали в каждый полицейский участок. Он пробирался несколько месяцев.

When he had started off to meet the comrade from the "upper spheres" he had just enough money in his pocket for three days.

Когда ему пообещали помощь и он отправился на встречу с Курьером, денег у него оставалось дня на три.

"I had always thought before that it was only in books that people chewed the bark of trees," he remarked.

"Раньше я думал, - рассказывал Леви, - что люди питаются древесной корой только в книгах у плохих писателей.

"Young plane trees taste best."

На молодых деревьях она ничего".

The memory impelled him to get up and fetch a couple of sausages from the counter.

Память заставила его вскочить, и он принес порцию сосисок.

Rubashov remembered prison soup and hunger strikes, and ate with him.

Рубашов вспомнил голодовки протеста, вспомнил жидкую тюремную баланду и съел одну из принесенных сосисок.

At last Little Loewy crossed over the French frontier.

Леви перешел французскую границу.

As he had no passport, he was arrested after a few days, told to betake himself to another country and released.

У него не было ни денег, ни паспорта, поэтому его немедленно задержали, велели убираться из страны и отпустили.

"One might just as well have told me to climb to the moon," he observed.

"Убираться, - задумчиво повторил Леви. - А убраться я мог разве что на луну".

He turned to the Party for help; but in this county the Party did not know him and told him they would first have to make inquiries in his native country.

Он обратился за помощью к Партии, но у него здесь не было знакомых партийцев, и о нем принялись наводить справки через партийную секцию Германии.

He wandered on, after a few days he was arrested again and sentenced to three months' imprisonment.

А Малютка Леви продолжал бедствовать; вскоре его опять задержали и на три месяца посадили в тюрьму.

He served his sentence, and gave his cell companion, a tramp, a course of lectures about the resolutions of the last Party Congress. In return the latter let him into the secret of making a living by catching cats and selling their skins.

Отсиживая срок, он сдружился с бродягой, который был его соседом по камере; Леви растолковал ему смысл решений, принятых на последнем партийном Съезде, а сосед в награда рассказал Леви, как он добывает себе пропитание - он убивал кошек и продавал их шкурки.

When the three months were over, he was taken by night to a wood on the Belgian frontier.

Когда срок заключения кончился, Леви среди ночи вывезли в лес.

The gendarmes gave him bread, cheese and a packet of French cigarettes. "Go straight on," they said.

Дав ему хлеба, сыра и сигарет, жандармы сказали: "Вон там Бельгия.

"In half an hour you will be in Belgium.

Если идти все прямо и не сворачивать, через полчаса будешь за границей.

If we ever catch you over here again, we'll knock your head off."

А попадешься снова - пеняй на себя".

For several weeks Little Loewy drifted about in Belgium.

Недели две он скитался по Бельгии.

He again turned to the Party for help, but received the same answer as in France.

На просьбу о помощи бельгийские партийцы ответили ему так же, как и французы.

As he had had enough of plane trees, he tried the cat trade.

Когда его стало тошнить от коры, он решил заняться кошачьим промыслом.

It was fairly easy to catch cats, and one obtained for a skin, if it were young and not mangy, the equivalent of half a loaf of bread and a packet of pipe tobacco.

За хорошую шкурку молодой кошки он выручал на буханку хлеба и горсть табаку для своей трубки.

Between the capture and the selling, however, lay a rather unpleasant operation.

Однако между поимкой кошки и продажей шкурки лежала операция, на которую не так-то легко решиться.

It was quickest if one grasped the cat's ears in one hand, and its tail in the other, and broke its back over one's knee.

Для того чтобы быстро прикончить кошку, надо было взять ее за уши и хвост, а потом переломить ей хребет об колено.

The first few times one was seized by nausea: later on one got used to it.

"Сначала меня мутило и рвало, но я привык", -рассказывал Леви.

Unfortunately, Little Loewy was arrested again after a few weeks, for in Belgium, too, one was supposed to have identity papers.

К несчастью, его опять задержали, потому что в Бельгии, как и во Франции, считалось необходимым иметь документы.

Followed in due course expulsion, release, second arrest, imprisonment.

Все повторилось - совет убираться, второй арест, тюремное заключение.

Then one night two Belgian gendarmes took him to a wood on the French frontier.

После трехмесячной тюремной отсидки бельгийские жандармы привезли его в лес.

They gave him bread, cheese and a packet of Belgian cigarettes.

Дав ему хлеба, сыра и сигарет, они сказали:

"Go straight on," they said.

"Вон там Франция.

"In half an hour you will be in France.

Если идти все прямо и не сворачивать, через полчаса будешь за границей.

If we catch you over here again, well knock your head off."

А попадешься снова - пеняй на себя".

In the course of the next year, Little Loewy was smuggled backwards and forwards over the frontier three times, by complicity of the French authorities or, as the case might be, the Belgian.

В течение года Малютку Леви гоняли через эту границу трижды - то бельгийские, то французские жандармы.

He gathered that this game had been played for years with several hundred of his kind.

И таких, как он, тут были сотни.

He applied again and again to the Party, for his chief anxiety was that he should lose contact with the movement.

Его все время мучил мысль, что он никак не помогает Движению, - он снова снова взывал к Партии.

"We received no notification of your arrival from your organisation," the Party told him.

"Ваша организация еще не сообщила, что вы направлены в наше распоряжение, - отвечали ему руководящие товарищи.

"We must wait for the answer to our inquiries. If you are a Party member, keep Party discipline."

- Если вы член Партии, ждите. Надо подчиняться партийной дисциплине".

Meanwhile Little Loewy continued his cat trade and let himself be shoved to and fro across the frontier. Also the dictatorship broke out in his own country.

Кошки обеспечивали Леви пропитание; жандармы гоняли его через границу.

A further year passed and Little Loewy, slightly the worse for his travels, began to spit blood and dream of cats.

Прошел год; Леви слабел; по ночам ему снились убитые кошки; вскоре он начал харкать кровью.

He suffered from the delusion that everything smelled of cats, his food, his pipe and even the kindly old prostitutes who sometimes gave him shelter.

Его преследовал кошачий запах: табак, трубка, еда, одежда и даже каморки престарелых проституток, дававших ему иногда приют, - все, казалось, провоняло кошками.

"We have still received no answer to our inquiries," said the Party.

"Ваша организация еще не сообщила, что вы направлены в наше распоряжение", - отвечали ему руководящие товарищи.

After another year it turned out that all those comrades who could have given the required information about Little Loewy's part were either murdered, locked-up or had disappeared.

Так прошел еще один год; из немецких партийцев, знавших Леви, не осталось никого: одних убили, других надолго посадили в тюрьму, третьи исчезли неизвестно куда.

"We are afraid we cannot do anything for you," said the Party. "You should not have come without an official notification. Perhaps you left even without the Party's permission.

"С вами вопрос остается открытым, - говорили ему руководящие товарищи. - Вам не следовало уезжать из страны без официального направления Партии.

How can we know?

Ведь мы ничего о вас не знаем.

A lot of spies and provocateurs try to creep into our ranks.

Может быть, вы агент-провокатор. Шпионы и провокаторы из кожи вон лезут, пытаясь проникнуть в наши ряды.

The Party must be on its guard."

Бдительность - вот оружие Партии".

"What are you telling me this for?" asked Rubashov.

- Зачем вы все это мне рассказываете? - спросил Рубашов.

He wished he had left before.

Он жалел, что остался.

Little Loewy fetched himself beer from the tap, and saluted with his pipe.

Малютка Леви подошел к стойке, неторопливо нацедил себе кружку пива и поднял к уху матросскую трубочку.

"Because it is instructive," he said.

- А затем, что это очень поучительно, - ответил он.

"Because it is a typical example.

- Поучительно и типично.

I could tell you of hundreds of others.

Таких, как я, были сотни и сотни.

For years the best of us have been crushed in that way.

Да что там я! - за последние годы погибли самые боевые партийцы.

The Party is becoming more and more fossilized.

Партия превратилась в дряхлую старуху.

The Party has gout and varicose veins in every limb.

В дряхлую, подозрительную и злобную старуху.

One cannot make a revolution like that."

С такой Партией революции не сделаешь.

I could tell you more about it, thought Rubashov, but said nothing.

"А ведь ты еще очень многого не знаешь", -подумал Рубашов, но ничего не сказал.

However, Little Loewy's story came to an unexpectedly happy end.

Однако история Малютки Леви неожиданно увенчалась счастливым концом.

While serving one of his countless sentences of imprisonment, he was given ex-wrestler Paul as cell companion.

Когда он сел в очередной раз, его напарником по тюремной камере оказался бывший борец Поль.

Paul was at that time a dock worker; he was in jail for having, during a strike riot, remembered his professional past and applied the grip known as a double Nelson to a policeman.

До отсидки Поль работал докером; во время забастовки, при стычке с полицией, он вспомнил свои борцовские навыки и применил к одному из полицейских прием, называемый в спорте "двойным нельсоном".

This grip consisted in passing one's arms through the opponent's armpits from behind, locking one's hands behind his neck, and pressing his head down until the neck vertebra began to crack.

Двойной нельсон заключается в том, что борец, оказавшийся за спиной У противника, просовывает руки ему под мышки и потом, сомкнув их у него на затылке, пригибает ему голову вперед до тех пор, пока у него не затрещит позвоночник.

In the ring this had always brought him considerable applause, but he had learned to his regret that in the class struggle the double Nelson was not done.

Применяя этот прием на ковре, Поль неизменно добивался победы, но в классовой борьбе, как он убедился, были совсем другие правила.

Little Loewy and ex wrestler Paul became friends.

Леви и Поль сделались друзьями.

It turned out that Paul was the Administrative Secretary of the Dockers' Section of the Party; when they came out, he procured papers and work for Loewy and obtained his reintegration in the Party.

Бывший борец работал секретарем городской партийной ячейки докеров; когда срок заключения истек, он достал для Леви документы, помог ему устроиться на работу и добился его восстановления в Партии.

So Little Loewy could again lecture to the dockers on Darwinism and on the latest Party Congress as though nothing had happened.

Леви опять как ни в чем не бывало почитывал докерам лекции про Дарвина и подробно разъяснял им смысл решений, принятых на последнем Съезде Партии.

He was happy and forgot the cats and his anger against the Party bureaucrats.

Он был счастлив, забыл о кошках и в душе простил партийных бюрократов.

After half a year, he became Political Secretary of the local section.

Через полгода он стал председателем городской партийной ячейки докеров.

All's well that ends well.

Все хорошо, что хорошо кончается.

And Rubashov wished with his whole heart, old and tired as he felt, that it should end well.

И Рубашов желал от всего сердца, измученного борьбой за правое дело, чтобы жизнь Леви никак не изменилась.

But he knew for what task he had been sent here, and there was only one revolutionary virtue which he had not learned, the virtue of self-deception.

Но он знал, зачем он приехал, а обманывать себя до сих пор не научился, хотя понимал, что революционер должен обладать и этим умением.

He looked quietly at Little Loewy through his glasses.

Он пристально смотрел на Малютку Леви.

And while Little Loewy, who did not understand the meaning of this look, became slightly embarrassed and saluted smilingly with his pipe, Rubashov was thinking of the cats.

Тот, не понимая рубашовского взгляда, смущенно поднял свою кружку с пивом дескать, пью за ваше здоровье. Рубашов пристально смотрел на Леви, думая о кошках с перебитыми хребтами.

He noticed with horror that his nerves were going wrong and that he had perhaps drunk too much, for he could not get rid of the obsession that he must take Little Loewy by his ears and legs and break him over his knee, deformed shoulder and all.

"Уйми свои фантазии", - приказал он себе; вероятно, он выпил больше, чем нужно: ему не удавалось отделаться от мысли, что его прислали в этот городок с заданием переломать Леви хребет, - одной рукой надо взять его за ноги, другой за уши и хрястнуть об колено.

He was feeling ill and stood up to go. Little Loewy saw him home; he gathered that Rubashov was in a sudden fit of depression, and was respectfully silent.

Он чувствовал себя совершенно больным и встал, чтоб идти; Леви проводил его; он видел, что Товарищу Оттуда нездоровится, и всю дорогу молчал.

A week later Little Loewy hanged himself.

Через неделю Леви повесился.

Between that evening and Little Loewy's death lay several undramatic meetings of the Party cell. The facts were simple.

Этому предшествовало собрание Комитета городской партийной ячейки докеров. Собрание проходило в будничной обстановке; обсуждалась одна простенькая сделка.

Two years ago the Party had called up the workers of the world to fight the newly established dictatorship in the heart of Europe by means of a political and economic boycott.

А за два года до собрания Комитета Партия призвала европейских трудящихся к бойкоту молодой хищной Диктатуры, выросшей в самом центре Европы.

No goods coming from the enemy's country should be bought, no consignments for its enormous armament industry should be allowed to pass.

Следовало во что бы то ни стало перекрыть пути ввоза и вывоза товаров поспешно вооружавшейся враждебной страны.

The sections of the Party executed these orders with enthusiasm.

Партийные секции европейских государств поддержали решение Центрального Комитета.

The dock workers in the small port refused to load or unload cargoes coming from that country or destined for it.

Докеры маленького бельгийского порта наотрез отказывались обслуживать корабли, хоть как-то связанные с этой страной.

Other trade unions joined them.

Профсоюз докеров утвердил бойкот.

The strike was hard to carry through; conflicts with the police resulted in wounded and dead.

Вскоре начались столкновения с полицией, появились раненые и даже убитые.

The final result of the struggle was still uncertain when a little fleet of five curious, old-fashioned black cargo boats sailed into the port.

Исход борьбы еще не был ясен, когда в порт прибыла странная флотилия из пяти черных грузовых кораблей.

Each of them had the name of a great leader of the Revolution painted on its stern, in the strange alphabet used "over there", and from their bows waved the flag of the Revolution.

Над каждым развевался флаг Революции; борта грузовозов украшали имена пяти прославленных вождей Движения, написанные странными, "тамошними", буквами.

The striking workers greeted them with enthusiasm. They at once began to unload the cargo.

Докеры радостно прервали забастовку и немедленно принялись разгружать корабли.

After several hours it came to light that the cargo consisted of certain rare minerals and was destined for the war industry of the boycotted country.

Через несколько часов, однако, выяснилось, что груз - руда редкого металла - предназначен для военной промышленности страны, которую Партия призывала бойкотировать.

The dockers' section of the Party immediately called a committee meeting, where people came to blows.

Собрался Комитет ячейки докеров, дебаты закончились яростной дракой.

The dispute spread through the movement all over the country.

Дискуссия захлестнула всех партийцев, всех участников Движения в стране.

The reactionary Press exploited the event with derision.

Реакционная пресса глумилась над Революцией.

The police ceased their attempts to break the strike, proclaimed their neutrality and let the harbour workers decide for themselves whether they would unload the cargo of the curious black fleet or not. The Party leadership called the strike off and gave orders to unload the cargo.

Полиция не вмешивалась, предоставив докерам самим решать, что теперь делать. ЦК бельгийской партийной секции объявил об успешном завершении забастовки и дал приказ разгружать корабли.

They gave reasonable explanations and cunning arguments for the behaviour of the Country of the Revolution, but few were convinced. The section split; the majority of the old members left.

Политика Страны Победившей Революции искусно разъяснялась в партийной газете, но большинство партийцев не поняло разъяснений и вышло из Партии; секция распалась.

For months the Party led the shadow of an existence; but gradually, as the industrial distress of the country grew, it regained its popularity and strength.

Многие месяцы она существовала только в умах ее руководителей, однако новый экономический застой снова пополнил ее ряды. Партия опять обрела силу.

Two years had passed.

Без особых происшествий прошло два года.

Another hungry dictatorship in the south of Europe began a war of plunder and conquest in Africa.

Затем новая хищная Диктатура, быстро выросшая на юге Европы, начала грабительскую войну в Африке.

Again the Party called for a boycott.

Партия призвала; трудящихся к бойкоту.

They received an even more enthusiastic response than on the previous occasion.

Призыв был подхвачен с огромным, энтузиазмом.

For this time the governments themselves in nearly every country in the world had decided to cut off the aggressor's supply of raw materials.

Теперь многие европейские правительства решили безоговорочно присоединиться к бойкоту, чтобы лишить агрессора сырья.

Without raw materials and particularly without petrol, the aggressor would be lost.

Без сырьевых ресурсов и особенно без нефти Диктатура неминуемо проиграла бы войну.

This was the state of affairs, when again the curious little black fleet set out on her way.

И снова странная черная флотилия из пяти грузовозов вышла в море.

The biggest of the ships bore the name of a man who had raised his voice against war and had been slain; at their mastheads waved the flag of the Revolution and in their holds they carried the petrol for the aggressor.

На бортах самого большого корабля было выведено имя человека, выступившего против войны и убитого; на мачте реял флаг Революции; флотилия везла нефть агрессору.

They were only a day's journey away from this port, and Little Loewy and his friends knew as yet nothing of their approach.

До ее прибытия в бельгийский порт оставалось всего сорок восемь часов, но Малютка Леви и его товарищи, конечно же, ничего об этом не знали.

It was Rubashov's task to prepare them for it.

Рубашову предстояло их подготовить,

On the first day he had said nothing-only felt his ground.

В первый день он ничего не сказал - только слушал и прощупывал почву.

On the morning of the second day the discussion began in the Party meeting-room.

На другое утро в Комнате заседаний собрался Комитет ячейки докеров.

The room was big, bare, untidy and furnished with that lack of care which made the Party's offices in every town in the world look exactly alike.

Комната - большая, обшарпанная и голая -показалась Рубашову странно знакомой: в любом городе, в любой стране все партийные Комнаты заседаний были казенно однообразными.

It was partly a result of poverty, but chiefly of an ascetic and gloomy tradition.

Происходило это отчасти по бедности, но главным образом из-за мрачной традиции, возводившей казенный аскетизм в норму.

The walls were covered with old election posters, political slogans and typed notices.

На стенах висели старые плакаты, лозунги к давно законченным выборам и желтые машинописные объявления.

In one corner stood a dusty old duplicator. In another lay a heap of old clothes destined for the families of strikers; next to them piles of yellowing leaflets and brochures.

В одном углу громоздились кипы посеревших от пыли брошюр и листовок; в другом - тюки поношенной одежды, предназначенной семьям бастующих рабочих; в третьем стоял допотопный гектограф.

The long table consisted of two parallel planks laid over a couple of trestles.

Середину комнаты занимал стол - две положенные на козлы доски.

The windows were smeared with paint as in an unfinished building.

Окна, словно в общественной уборной, были густо замазаны известкой.

Over the table a naked electric bulb hung on a cord from the ceiling, and next to it a sticky paper fly-catcher.

С потолка свисала голая лампочка; рядом болталась клейкая мухоловка.

Round the table sat hunchbacked Little Loewy, ex wrestler Paul, the writer Bill and three others.

У стола сидели три Комитетчика, имен которых Рубашов не знал. Малютка Леви с изувеченным плечом, борец Поль и писатель Билл.

Rubashov spoke for some time.

Рубашов сказал вступительное слово.

The surroundings were familiar to him; their traditional ugliness made him feel at home.

Казенная обшарпанность Комнаты заседаний настроила его на деловой лад: он почувствовал себя как дома.

In these surroundings he was again fully convinced of the necessity and utility of his mission and could not understand why, in the noisy pub the night before, he had had that feeling of uneasiness.

Важность заседания стала очевидной - ему было совершенно непонятно, в чем он мог сомневаться накануне.

He explained objectively and not without warmth the real state of things, without as yet mentioning the practical object for his coming.

Он объективно осветил обстановку, но пока не сказал, зачем приехал.

The world boycott against the aggressor had failed because of the hypocrisy and greed of the European governments.

Бойкот, объявленный агрессору, провалился -из-за продажности европейских правительств.

Some of them still kept up an appearance of sticking to the boycott, the others not even that.

Некоторые еще поддерживают бойкот - на словах, другие не делают и этого.

The aggressor needed petrol.

Агрессор остро нуждается в сырье.

In the past the Country of the Revolution had covered a considerable part of this need.

Раньше Страна Победившей Революции продавала ему излишки нефти.

If now it stopped the supplies, other countries would greedily spring into the breach: indeed they asked nothing better than to push the Country of the Revolution from the world markets.

Если она прекратит поставки, то теперь, когда блокада прорвана, буржуазные государства воспользуются случаем и вытеснят ее с мирового рынка - для этого они и нарушили бойкот.

Romantic gestures of that sort would only hamper the development of industry Over There, and with it the revolutionary movement all over the world.

В такой обстановке романтические жесты помешают развитию промышленности Там и дальнейшему углублению Мировой Революции.

So the inference was clear.

Выводы напрашиваются сами собой.

Paul and the three dock-hands nodded. They were slow thinkers; everything the comrade from Over There was telling them sounded quite convincing; it was only a theoretical discourse, of no immediate consequence to them.

Поль и трое Комитетчиков кивали: они были природными тугодумами; все, что Товарищ Оттуда рассказывал, звучало научно и очень убедительно; он читал теоретическую лекцию, практических действий от них не требовалось.

They did not see the actual point he was aiming at; none of them thought of the black flotilla which was approaching their harbour.

Они не чувствовали, куда он клонит, - потому что ничего не знали о флотилии.

Only Little Loewy and the writer with the twisted face exchanged a quick glance.

Однако Малютка Леви и писатель обменялись быстрым тревожным взглядом.

Rubashov noticed it.

Это не укрылось от внимания Рубашова.

He finished a shade more drily, without warmth in his voice:

Он закончил - несколько суше:

"That is really all I had to tell you as far as principle is concerned.

- Такова принципиальная обстановка в мире.

You are expected to carry out the decisions of the C.C. and to explain the ins and outs of the matter to the politically less developed comrades, if any of them should have any doubts.

Долг каждого честного партийца - свято выполнять директивы Партии, а вы призваны объяснять товарищам, которые слабо разбираются в политике, внутреннюю сущность этих директив.

For the moment I have no more to say."

Вот все, что я хотел сообщить.

There was silence for a minute.

Несколько минут Комитетчики молчали.

Rubashov took his pince-nez off and lit a cigarette.

Рубашов надел пенсне и закурил.

Little Loewy said in a casual tone of voice:

Малютка Леви подвел итог.

We thank the speaker.

- Товарищ закончил.

Does anybody wish to ask any questions?"

Вопросы есть?

Nobody did.

Вопросов не было.

After a while one of the three dock workers said awkwardly:

Немного погодя один из докеров, запинаясь, сказал:

"There is not much to be said to it.

- А чего спрашивать... и так ясно.

The comrades Over There must know what they are about.

Товарищи Там, они понимают.

We, of course, must continue to work for the boycott. You can trust us.

Ну и за ними дело не станет. Мы уж тут постараемся для бойкота.

In our port nothing will get through for the swine."

У нас эти свиньи ничего не погрузят.

His two colleagues nodded.

- Двое других докеров закивали.

Wrestler Paul confirmed:

Поль подтвердил;

"Not here," made a bellicose grimace and waggled his ears for fun.

"У нас не погрузят", - скорчил невероятно воинственную гримасу и для пущей убедительности подвигал ушами.

For a moment Rubashov believed he was faced by an oppositional faction; he only realized gradually that the others had really not grasped the point.

На секунду Рубашов всерьез поверил, что ему дают - организованный отпор; однако, подумав, он сообразил, что докеры просто его не поняли.

He looked at Little Loewy, in the hope that he would clear up the misunderstanding.

Он посмотрел на Малютку Леви в надежде, что тот объяснит им ошибку.

But Little Loewy held his eyes lowered and was silent.

Но Леви молча глядел в пол.

Suddenly the writer said with a nervous twitch:

Лицо Билла передернула судорога, и он выкрикнул:

"Couldn't you choose another harbour this time for your little transactions? Must it always be us?"

- Опять мы? Неужели же вашу новую сделку нельзя провернуть в другом порту?

The dockers looked at him in surprise; they did not understand what he meant by "transaction"; the idea of the small black fleet which was approaching their coast through mist and smoke was further than ever from their minds.

Докеры глянули на него с изумлением: их поразило слово "сделка"; мысль о маленькой черной флотилии никому из них не приходила в голову.

But Rubashov had expected this question:

Рубашов подготовился к этому вопросу.

"It is both politically and geographically advisable," he said.

- Данное место, - ответил он, - наиболее приемлемо для будущей операции как географически, так и политически.

"The goods will be conveyed from there by land.

Отсюда - вплоть до конечного пункта груз пойдет по железной дороге.

We have, of course, no reason to keep anything secret: still, it is more prudent to avoid a sensation which the reactionary Press might exploit."

Нам, разумеется, нечего скрывать, однако реакционная буржуазная пресса любит раздувать грошовые сенсации - не следует давать ей подобных возможностей.

The writer again exchanged a glance with Little Loewy.

Билл опять переглянулся с Леви.

The dock-hands looked at Rubashov uncomprehendingly; one could see them working it out slowly in their heads.

Лица докеров выражали непонимание и очень медленную работу мысли.

Suddenly Paul said in a changed, hoarse voice:

Внезапно Поль хрипло спросил:

"What, actually, are you talking about?"

- Это о чем же вы тут толкуете?

They all looked at him.

Все обернулись и посмотрели на Поля.

His neck was red, and he was looking at Rubashov with bulging eyes.

У него набухли вены на шее, а белки глаз сделались красными.

Little Loewy said with restraint:

Леви сказал:

"Have you only just noticed?"

- Понял, наконец?

Rubashov looked from one to the other, and then said quietly:

Рубашов перевел взгляд на Леви и спокойно продолжил:

"I omitted to tell you the details.

- А теперь о деталях.

The five cargo boats of the Commissariat for Foreign Trade are expected to arrive tomorrow morning, weather permitting."

Завтра утром в вашем порту - если не случится ничего непредвиденного - должны ошвартоваться пять кораблей Народного Комиссариата Внешней Торговли.

Even now it took several minutes before they had all understood.

И все же потребовалось несколько минут, чтобы докеры осмыслили сказанное.

Nobody said a word.

Никто не проронил ни единого слова.

They all looked at Rubashov.

Все молча смотрели на Рубашова.

Then Paul stood up slowly, flung his cap to the ground, and left the room.

Потом Поль встал из-за стола и, швырнув шапку на пол, ушел.

Two of his colleagues turned their heads after him.

Трое докеров проводили его взглядами.

Nobody spoke.

В комнате повисла напряженная тишина.

Then Little Loewy cleared his throat and said:

Кашлянув, Малютка Леви сказал:

"The Comrade speaker has just explained to us the reasons for this business: if they do not deliver the supplies, others will.

- Товарищ объяснил, почему это нужно: если не они, то кто-нибудь другой.

Who else wishes to speak?"

Прошу высказать ваши соображения.

The docker who had already spoken shifted on his chair and said:

Докер, обещавший постараться для бойкота, угрюмо выговорил:

"We know that tune.

- Старая песня.

In a strike there are always people who say: if I don't do the work, someone else will take it. We've heard enough of that.

Мол если я не сделаю работу, все равно сделает кто-нибудь другой.

That's how blacklegs talk."

Такие песни поют штрейкбрехеры.

Again there was a pause.

Снова наступила тяжелая тишина.

One heard outside the front door being slammed by Paul.

Поль хлопнул дверью подъезда.

Then Rubashov said:

Немного помолчав, Рубашов сказал:

"Comrades, the interests of our industrial development Over There come before everything else.

- Товарищи, Страна Победившей Революции должна развивать свою промышленность, помочь ей в этом - наш святой долг.

Sentimentality does not get us any further.

Сейчас абстрактное прекраснодушие играет на руку врагам Партии.

Think that over."

Прошу вас обдумать мои слова.

The docker shoved his chin forward and said:

Докер выдвинул вперед челюсть и твердо ответил:

"We have already thought it over.

- А мы уже думали.

We've heard enough of it.

И слова такие уже слышали.

You Over There must give the example.

Это у вас должны бы подумать.

The whole world looks to you for it.

Ваша страна должна быть честной.

You talk of solidarity and sacrifice and discipline, and at the same time you use your fleet for plain blacklegging."

Вы толкуете о солидарности рабочих и о разных там жертвах и железной дисциплине, а сами посылаете штрейкбрехерский флот.

At that little Loewy lifted his head suddenly; he was pale; he saluted Rubashov with his pipe and said low and very quickly:

Малютка Леви вдруг вскинул голову - его лицо было очень бледным, поднял к уху матросскую трубочку и негромко, но быстро и внятно сказал:

"What the comrade said is also my opinion.

- Я присоединяюсь к этому мнению.

Has anyone anything further to say?

Кто еще хочет высказаться? Никто?

The meeting is closed."

Тогда объявляю собрание закрытым.

Rubashov limped out of the room on his crutches.

Рубашов, тяжело опираясь на костыли, побрел к двери и вышел из комнаты.

Events followed their prescribed and inevitable course.

Дальнейшие события развивались по плану, и ничто не могло этот план нарушить.

While the little old-fashioned fleet was entering the harbour, Rubashov exchanged a few telegrams with the competent authorities Over There.

Пока флотилия приближалась к порту, Рубашов обменялся парой телеграмм с компетентными партийными товарищами Там.

Three days later the leaders of the dockers' section were expelled from the Party and Little Loewy was denounced in the official Party organ as an agent provocateur.

Через три дня шестеро Комитетчиков были официально исключены из Партии, а в партийной газете появилась статья, разоблачившая агента-провокатора Леви.

Another three days later Little Loewy had hanged himself.

Еще через три дня он повесился.

13

13

The night was even worse.

Ночь вконец измучила Рубашова.

Rubashov could not sleep until dawn.

Ему не удавалось заснуть до рассвета.

Shivers ran over him at regular intervals; his tooth was throbbing. He had the sensation that all the association centres of his brain were sore and inflamed; yet he lay under the painful compulsion to conjure up pictures and voices.

Постоянно повторялись приступы озноба, зуб дергала нарывная боль, мозги разъедала отрава воспоминаний - глухие голоса и неясные образы терзали его воспаленное сознание.

He thought of young Richard in the black Sunday suit, with his inflamed eyes

Рихард в черном воскресном костюме смотрел на него красноватыми глазами.

"But you can't throw me to the wolves, comrade. ..."

"Они же сожрут меня, эти волки", - мучительно заикаясь, говорил он.

He thought of little deformed Loewy:

Малютка Леви с искалеченным плечом спрашивал:

"Who else wishes to speak?"

"Кто еще хочет высказаться?"

There were so many who did wish to speak. For the movement was without scruples; she rolled towards her goal unconcernedly and deposed the corpses of the drowned in the windings of her course.

Высказаться хотели тысячи людей - волна Движения глушила разговоры: она катилась к намеченной цели, смывая на своем извилистом пути шаткие преграды нравственных сомнений и выкидывая на берег трупы усомнившихся.

Her course had many twists and windings; such was the law of her being.

Извилистый, с крутыми поворотами путь диктовался внутренней природой Движения.

And whosoever could not follow her crooked course was washed on to the bank, for such was her law.

И на всех поворотах оставались трупы - такова была природа Движения.

The motives of the individual did not matter to her.

Отдельные люди не принимались в расчет.

His conscience did not matter to her, neither did she care what went on in his head and his heart.

Совесть, разум и побуждения личности ничего не значили в процессе Истории.

The Party knew only one crime: to swerve from the course laid out; and only one punishment: death.

Существовал один-единственный грех -отклонение от принятого Партией курса; и одна-единственная кара - смерть.

Death was no mystery in the movement; there was nothing exalted about it: it was the logical solution to political divergences. Not before the early hours of the morning did Rubashov, exhausted, fall asleep on his bunk.

Смерть не была для Партии таинством - она наиболее естественно пресекала любое отклонение от партийного курса, то есть любой политический уклон. Рубашов забылся только под утро.

He was woken again by the bugle blast which heralded a new day; shortly afterwards he was fetched by the old warder and two officials in uniform, to be conducted to the doctor.

Его разбудил сигнал подъема, возвестивший новый тюремный день; вскоре дверь камеры отворилась надзиратель и два вооруженных охранника повели Рубашова на врачебный осмотр.

Rubashov had hoped to be able to read the name. cards on the cell-doors of Hare-lip and of No. 402, but he was taken in the opposite direction.

Он надеялся, что сумеет прочитать фамилии офицера и Заячьей Губы, но его повели в противоположную сторону.

The cell to his right was empty. It was one of the last cells of that end of the corridor; the wing of isolation cells was shut off by a heavy concrete door, which the old man opened with much fumbling.

Четыреста шестая камера пустовала; она была последней в ряду; коридор замыкала бетонная дверь, старик-надзиратель с трудом открыл ее.

They now passed through a long gallery, Rubashov, with the old warder in front, the two men in uniform behind.

Они пошли по другому коридору - впереди надзиратель, за ним Рубашов, сзади оба вооруженных охранника.

Here all the cards on the cell-doors bore several names; they heard talking, laughter and even singing coming from the cells; Rubashov knew at once that they were in the section for petty criminals.

Здесь на каждой картонной табличке было написано по несколько фамилий, за дверьми слышались разговоры и смех; в некоторых камерах даже пели; тут содержались мелкие преступники.

They passed the barber's shop, of which the door stood open; a prisoner with the sharp bird's face of the old convict was just being shaved; two peasants were having their heads shorn: all three turned their heads curiously as Rubashov and his escort marched past.

Показалась открытая дверь парикмахерской; двоих заключенных крестьянского вида стригли наголо, третьего брили - под хлопьями пены проступало лицо с лисьими чертами матерого жулика; заключенные проводили любопытными взглядами арестанта, сопровождаемого охранниками.

They came to a door with a red cross painted on it.

Потом Рубашов увидел дверь с намалеванным на ней красным крестом.

The warder knocked respectfully, and he and Rubashov went in; the two uniformed men waited outside.

Надзиратель негромко и уважительно постучался; он вошел вместе с Рубашовым, охранники остались ждать в коридоре.

The infirmary was small and the air stuffy; it smelled of carbolic and tobacco.

Санчасть оказалась маленькой комнатой с тяжелым, прочно устоявшимся запахом остывшего табачного дыма и карболки.

A bucket and two pans were filled to the brim with cotton-wool swabs and dirty bandages.

В ведре и двух железных лоханях лежали использованные ватные тампоны, куски марли и грязные бинты.

The doctor sat at a table with his back to them, reading the newspaper and chewing bread and dripping.

Врач, сидевший спиной к двери, жевал большой бутерброд с салом и лениво просматривал свежую газету.

The newspaper lay on a heap of instruments, pincers and syringes.

Г азета лежала на его столе поверх груды медицинских инструментов.

When the warder had shut the door, the doctor turned slowly round.

Когда заскрипела открываемая дверь, врач не спеша повернулся к вошедшим.

He was bald and had an unusually small skull, covered with white fluff, which reminded Rubashov of an ostrich.

На его неестественно маленьком черепе рос редкий белесый пух, придававший ему сходство со страусом.

"He says he's got toothache," said the old man.

- Он заявил, что у него зуб, - доложил врачу старик-надзиратель.

"Toothache?" said the doctor, looking past Rubashov.

- Зуб? - Врач не смотрел на Рубашова.

"Open your mouth, and be quick about it."

- Открывай рот... Да не чешись, живо.

Rubashov looked at him through his glasses.

Рубашов сквозь пенсне оглядел врача.

"I beg to point out," he said quietly, "that I am a political prisoner and entitled to correct treatment."

- Я должен заметить, - сказал он негромко, - что я являюсь политзаключенным, и прошу относиться ко мне соответственно.

The doctor turned his head to the warder:

Врач повернул голову к надзирателю.

"Who is this bird?"

- Что это за птица? - удивился он.

The warder gave Rubashov's name.

Надзиратель назвал рубашовскую фамилию.

For a second Rubashov felt the round ostrich eyes rest on him.

Рубашов заметил, что страусиные глазки изучающе обшарили его лицо.

Then the doctor said: "Your cheek is swollen.

- У вас флюс.

Open your mouth."

Откройте рот, - через несколько секунд проговорил врач.

Rubashov's tooth was not aching at the moment.

Сейчас зуб почти не болел.

He opened his mouth.

Рубашов спокойно открыл рот.

"You have no teeth left at all in the left side of your upper jaw," said the doctor, probing with his finger in Rubashov's mouth.

- Первый глазной полностью разрушен. - Врач нащупывал зуб пальцем.

Suddenly Rubashov became pale and had to lean against the wall.

Внезапно Рубашова пронзила боль, он побледнел и прислонился к стене.

"There it is!" said the doctor.

- Ну да, так оно и есть, - сказал врач.

"The root of the right eye-tooth is broken off and has remained in the jaw."

- Абсцесс на корне глазного зуба.

Rubashov breathed deeply several times.

Рубашов с трудом перевел дух.

The pain was throbbing from his jaw to his eye and right to the back of his head.

Нестерпимая боль протыкала голову - от верхней челюсти, сквозь глаз и в мозг.

He felt each pulsation of the blood singly, at regular intervals.

Как будто кто-то через равные промежутки вонзал ему в голову кривую иглу.

The doctor had sat down again and spread out his newspaper.

Врач уже снова развернул газету и взялся за свой недоеденный бутерброд.

"If you like I can extract the root for you," he said and took a mouthful of bread and dripping.

- Если хотите, я удалю вам корень, - сказал он Рубашову, пережевывая сало.

"We have, of course, no anaesthetics here.

- Наркоз при удалении мы не применяем.

The operation takes anything from half an hour to an hour."

Операция продлится полчаса час.

Rubashov heard the doctor's voice through a mist. He leant against the wall and breathed deeply.

Рубашов стоял, привалившись к стене, и тяжело дышал; в голове гудело, слова врача рассыпались и глохли.

"Thank you," he said. "Not now."

"Пока не стоит", - пробормотал он.

He thought of Hare-lip and the "steambath" and of the ridiculous gesture yesterday, when he had stubbed out the cigarette on the back of his hand.

Ему послышалось, что в стену стучат: "Паровая ванна", - вдруг вспомнил он; всплыло лицо Заячьей Губы, потом вспыхнул огонек папиросы, прижатый к коже, - смехотворный спектакль.

Things will go badly, he thought.

"Плохо дело", - подумал Рубашов.

When he was back in his cell, he let himself drop on the bunk and fell asleep at once.

Придя в камеру, он рухнул на койку, и его сейчас же охватило забытье.

At noon, when the soup came, he was no longer omitted; from then on he received his rations regularly.

В полдень, когда разносили баланду, его не пропустили, и он поел; видимо, ему выписали довольствие.

The toothache lessened and remained within bearable limits. Rubashov hoped the abscess in the root had opened by itself.

Мучившая его боль утихла; он надеялся, что абсцесс созреет и вскроется сам, без хирургического вмешательства.

Three days later he was brought up for examination for the first time.

Через три дня его вызвали на допрос.

14

14

It was eleven o'clock in the morning when they came to fetch him.

В одиннадцать утра дверь распахнулась.

By the warder's solemn expression, Rubashov guessed at once where they were going.

По торжественно-серьезному лицу надзирателя Рубашов понял, куда его поведут.

He followed the warder, with the serene nonchalance which had always come to him in moments of danger, as an unexpected gift of mercy. They went the same way as three days ago when going to the doctor.

Как и обычно в минуты опасности, он ощутил ясное спокойствие - ничем не заслуженный дар судьбы.

The concrete door again opened and crashed shut; strange, thought Rubashov, how quickly one grows used to an intense environment; he felt as if he had been breathing the air of this corridor for years, as if the stale atmosphere of all the prisons he had known had been stored away here.

Они вышли из Одиночного блока, и бетонная дверь тяжело захлопнулась. "До чего же быстро человек привыкает к любой обстановке", -подумал Рубашов; ему казалось, что он дышал спертым воздухом этих коридоров по крайней мере уже несколько лет, словно здесь сгустилась атмосфера всех тюрем, где он побывал.

They passed the barber's shop and the doctor's door which was shut; three prisoners stood outside, guarded by a sleepy warder, waiting their turn.

Они миновали комнату парикмахерской, показалась закрытая дверь санчасти, перед ней под охраной сонного надзирателя стояли в очереди трое заключенных.

Beyond the doctor's door was new ground for Rubashov.

Дальше Рубашова еще не водили.

They passed a spiral staircase leading down into the depths.

Они подошли к спиральной лестнице.

What was down there-store-rooms, punishment cells?

Куда она вела - в кабинеты следователей или в подвал с камерами пыток?

Rubashov tried to guess, with the interest of the expert.

Рубашов призвал на помощь свой опыт.

He did not like the look of that staircase.

Эта узкая железная лестница внушала ему скверные предчувствия.

They crossed a narrow, windowless courtyard; it was a blind shaft, rather dark, but over it hung the open sky. On the other side of the courtyard the corridors were brighter; the doors were no longer of concrete, but of painted wood, with brass handles; busy officials passed them; behind a door a wireless was playing, behind another one heard a typewriter.

Они спустились во внутренний двор, зажатый высокими, без окон, стенами, пересекли его и вошли в следующий корпус; лампы здесь были прикрыты плафонами, на деревянных - а не железных - дверях по обеим сторонам широкого коридора мягко поблескивали медные ручки; из комнаты в комнату сновали следователи; за одной из дверей слышалось радио, за другой стрекотала пишущая машинка.

They were in the administrative department.

Словом, это был Следственный корпус.

They stopped at the last door, at the end of the corridor; the warder knocked.

Они остановились у последней двери; надзиратель, сопровождающий Рубашова, постучал.

Inside someone was telephoning; a quiet voice called out:

В кабинете кто-то говорил по телефону; он сказал немного погромче:

"A minute, please," and went on patiently saying

"Минуту", - и, видимо, продолжил разговор; из-за двери слышались приглушенные реплики:

"Yes" and

"Да...

"Quite" into the receiver.

Конечно... Совершенно верно...".

The voice seemed familiar to Rubashov, but he could not place it.

Голос показался Рубашову знакомым, но ему не удавалось вспомнить, чей он.

It was an agreeably masculine voice, slightly husky; he had certainly heard it somewhere before.

Приятный, чуть хриплый мужской голос; да, Рубашов его явно слышал.

"Come in," said the voice; the warder opened the door and shut it immediately behind Rubashov.

"Войдите", - сказал хозяин кабинета; надзиратель открыл деревянную Дверь, Рубашов вошел, и дверь захлопнулась.

Rubashov saw a desk; behind it sat his old college friend and former battalion commander, Ivanov; he was looking at him smilingly while putting back the receiver.

Он увидел большой письменный стол; за столом сидел его старый товарищ, бывший командир полка Иванов; опуская на рычаг телефонную трубку, он с улыбкой рассматривал Рубашова.

"So here we are again," said Ivanov.

- Вот мы и встретились, - сказал Иванов.

Rubashov still stood at the door.

Рубашов все еще стоял у двери.

"What a pleasant surprise," he said drily. "Sit down," said Ivanov with a polite gesture. He had risen; standing, he was half a head taller than Rubashov. He looked at him smilingly.

- Приятная встреча, - ответил он сухо. Иванов медленно поднялся с кресла - он был гораздо выше Рубашова. - Присаживайся, - радушно предложил он, с улыбкой глядя на бывшего командира.

They both sat down-Ivanov behind the desk, Rubashov in front of it. They stared at each other for some time and with unrestrained curiosity-Ivanov with his almost tender smile, Rubashov expectant and watchful.

Они сели; их разделял стол; они в упор рассматривали друг друга: Иванов, по-прежнему дружески улыбаясь, Рубашов - выжидающе, сосредоточенно, сдержанно.

His glance slid to Ivanov's right leg under the table.

Потом его взгляд скользнул под стол. Иванов притопнул правой ногой.

"Oh, that's all right," said Ivanov.

- С этим порядок, - сказал он.

"Artificial leg with automatic joints and rustless chromium-plating; I can swim, ride, drive a car and dance.

- Автоматический протез на хромированном каркасе. Могу плавать, ездить верхом, водить машину и плясать...

Will you have a cigarette?"

Закурим?

He held out a wooden cigarette case to Rubashov.

Иванов через стол протянул Рубашову деревянный, наполненный папиросами портсигар.

Rubashov looked at the cigarettes and thought of his first visit to the military hospital after Ivanov's leg had been amputated.

Рубашов мельком глянул на папиросы и вспомнил, как он приехал в госпиталь, когда Иванову ампутировали ногу.

Ivanov had asked him to procure veronal for him, and in a discussion which lasted the whole afternoon, had tried to prove that every man had a right to suicide.

Иванов умолял принести ему веронала и в споре, который длился до вечера, пытался доказать, что каждый человек имеет право на самоубийство.

Rubashov had finally asked for time to reflect, and had in the same night been transferred to another sector of the front.

Наконец Рубашов согласился обдумать просьбу своего командира полка, но тою же ночью был переброшен на какой-то другой участок фронта.

It was only years later that he had met Ivanov again.

Они встретились через много лет.

He looked at the cigarettes in the wooden case.

Рубашов внимательно заглянул в портсигар.

They were hand-made, of loose, blonde American tobacco.

Иванов сам набивал гильзы светлым, видимо, американским табаком.

"Is this still an unofficial prelude, or have the hostilities started?" asked Rubashov. "In the latter case, I won't have one. You know the etiquette."

- Если у нас неофициальный разговор, то я не возражаю, - ответил Рубашов, - а если ты в начале допроса всем подследственным предлагаешь закурить, то убери портсигар. Давай уж по старинке - мы у тюремщиков никогда не одалживались.

"Rubbish," said Ivanov.

- Брось дурить, - сказал Иванов.

"Well then, rubbish," said Rubashov and lit one of Ivanov's cigarettes. He inhaled deeply, trying not to let his enjoyment be seen.

- Ладно, - сказал Рубашов и закурил.

"And how is the rheumatism in your shoulders?" he asked.

- Ну, а как твой ревматизм прошел?

"All right, thank you," said Ivanov, "and how is your burn?"

- Вроде прошел, - ответил Иванов. - А как твой ожог - не очень болит?

He smiled and pointed innocently at Rubashov's left hand.

Он улыбнулся и с простодушным видом показал на левую рубашовскую кисть.

On the back of the hand, between the bluish veins, in the place where three days ago he had stubbed out his cigarette, was a blister the size of a copper coin.

Там, между двумя голубеющими жилками, виднелся довольно большой волдырь.

For a minute both looked at Rubashov's hand lying in his lap.

С минуту оба смотрели на ожог.

How does he know that? thought Rubashov.

"Откуда он знает? - подумал Рубашов.

He has had me spied on.

- Значит, за мной все время следили?"

He felt more shame than anger; he took one last deep pull at his cigarette and threw it away.

Но он ощутил не гнев, а стыд; последний раз глубоко затянувшись, он бросил окурок папиросы в пепельницу.

"As far as I am concerned the unofficial part is over," he said.

- Давай-ка считать, - проговорил он, -неофициальную часть нашей встречи законченной.

Ivanov blew smoke rings and watched him with the same tenderly ironic smile.

Иванов выдувал колечки дыма и смотрел на Рубашова с добродушной насмешкой.

"Don't become aggressive," he said.

- А ты не торопись, - посоветовал он.

"Make allowances," said Rubashov. "Did I arrest you or did you people arrest me?" "We arrested you," said Ivanov.

- А я, между прочим, к тебе и не торопился. -Рубашов твердо глянул на Иванова. - Я и вообще-то сюда не приехал бы, если б вы не привезли меня силой. - Верно, тебя немного поторопили. Зато теперь тебе спешить некуда.

He put out his cigarette, lit another one and held out the box to Rubashov, who did not move.

Иванов ткнул свой окурок в пепельницу и, сразу же закурив новую папиросу, опять протянул портсигар Рубашову; однако тот остался неподвижным.

"The devil take you," said Ivanov. "Do you remember the story of the veronal?"

- Да е....лочки зеленые, - сказал Иванов, -помнишь, как я у тебя клянчил веронал?

He bent forward and blew the smoke of his cigarette into Rubashov's face.

- Он пригнулся поближе к Рубашову и дунул дымом ему в лицо.

"I do not want you to be shot," he said slowly. He leaned back again in his chair. "The devil take you," he repeated, smiling again.

- Я не хочу, чтобы ты спешил... под расстрел, - с расстановкой произнес он и снова откинулся на спинку кресла.

"Touching of you," said Rubashov.

- Спасибо за заботу, - сказал Рубашов.

"Why actually do you people intend to have me shot?"

- А почему вы решили меня расстрелять?

Ivanov let a few seconds go by.

Несколько секунд Иванов молчал.

He smoked and drew figures with his pencil on the blotting-paper.

Он неторопливо попыхивал папиросой и что-то рисовал на листке бумаги.

He seemed to be searching for the exact words.

Видимо, ему хотелось найти как можно более точные слова.

"Listen, Rubashov," he said finally. "There is one thing I would like to point out to you.

- Слушай, Рубашов, - сказал он раздумчиво, - я вот заметил характерную подробность.

You have now repeatedly said 'you'-meaning State and Party, as opposed to 'I'-that is, Nicolas Salmanovitch Rubashov.

Ты уже дважды сказал вы, имея в виду Партию и Правительство ты, Николай Залманович Рубашов, противопоставил им свое я.

For the public, one needs, of course, a trial and legal justification.

Теоретически, чтобы кого-нибудь обвинить, нужен, конечно, судебный процесс.

For us, what I have just said should be enough."

Но для нас того, что я сейчас сказал, совершенно достаточно. Тебе понятно?

Rubashov thought this over; he was somewhat taken aback.

Разумеется, Рубашову было понятно, и однако он был застигнут врасплох.

For a moment it was as if Ivanov had hit a tuning fork, to which his mind responded of its own accord.

Ему показалось, что зазвучал камертон, по которому настраивали его сознание.

All he had believed in, fought for and preached during the last forty years swept over his mind in an irresistible wave.

Все, чему он учил других, во что верил и за что боролся в течение последних тридцати лет, откликнулось камертону волной памяти...

The individual was nothing, the Party was all; the branch which broke from the tree must wither. ...

Партия - это всеобъемлющий абсолют, отдельно взятая личность - ничто; лист, оторвавшийся от ветки, гибнет...

Rubashov rubbed his pince-nez on his sleeve.

Рубашов потер пенсне о рукав.

Ivanov was sitting back in his chair, smoking; he was no longer smiling.

Иванов сидел совершенно прямо, попыхивал папиросой и больше не улыбался.

Suddenly Rubashov's eye was caught by a square patch on the wall lighter than the rest of the wall-paper.

Рубашов обвел взглядом кабинет - и вдруг увидел светлый прямоугольник, резко выделявшийся на серых обоях.

He knew at once that the picture with the bearded heads and the numbered names had hung there-Ivanov followed his glance without changing his expression.

Ну, конечно же, здесь ее тоже сняли - групповую фотографию бородатых философов. Иванов проследил за взглядом Рубашова, но его лицо осталось бесстрастным.

Your argument is somewhat anachronistic," said Rubashov.

- Устаревшие доводы, - сказал Рубашов.

"As you quite rightly remarked, we were accustomed always to use the plural 'we' and to avoid as far as possible the first person singular.

- Когда-то и мне коллективное мы казалось привычней личного я.

I have rather lost the habit of that form of speech; you stick to it.

Ты не изменил своих старых привычек; у меня, как видишь, появились новые.

But who is this 'we' in whose name you speak to-day? It needs re-defining. That is the point." "Entirely my own opinion," said Ivanov. "I am glad that we have reached the heart of the matter so soon.

Ты и сегодня говоришь мы... но давай уточним от чьего лица? - Совершенно правильно, -подхватил Иванов, - в этом и заключается сущность дела; я рад, что ты меня наконец понял.

In other words: you are convinced that 'we'-that is to say, the Party, the State and the masses behind it-no longer represent the interests of the Revolution."

Значит, ты утверждаешь, что мы - то есть народ, Партия и Правительство - больше не служим интересам Революции?

"I should leave the masses out of it," said Rubashov.

- Давай-ка не будем говорить о народе.

"Since when have you this supreme contempt for the plebs?" asked Ivanov.

- С каких это пор, - спросил Иванов, - ты проникся презрением к народу?

"Has that, too, a connection with the grammatical change to the first person singular?"

Не с тех ли пор, как коллективное мы ты заменил своим личным я?

He leant across his desk with a look of benevolent mockery.

Иванов опять пригнулся к столу и смотрел на Рубашова с добродушной насмешкой.

His head now hid the light patch on the wall and suddenly the scene in the picture gallery occurred to Rubashov, when Richard's head had come between him and the folded hands of the Piet?.

Его голова закрыла прямоугольник, оставшийся от снятой групповой фотографии, и Рубашову внезапно вспомнился Рихард, заслонивший протянутые руки Мадонны.

In the same instant a spasm of pain throbbed from his jaw up to his forehead and ear. For a second he shut his eyes.

Неожиданно толчок нестерпимой боли - от верхней челюсти, сквозь глаз и в затылок -заставил его крепко зажмуриться.

"Now I am paying," he thought. An instant later he did not know whether he had not spoken aloud.

"Вот она, расплата", - подумал он... или ему показалось, что подумал.

"How do you mean?" Ivanov's voice asked. It sounded close to his ear, mocking and slightly surprised.

- Ты это о чем? - спросил Иванов насмешливым и немного удивленным голосом.

The pain faded; a peaceful stillness pervaded his mind.

Боль утихла, сознание прояснилось.

"Leave the masses out of it," he repeated.

- Давай не будем говорить о народе, - спокойно и мирно повторил Рубашов.

You understand nothing about them.

- Ты ведь ничего о народе не знаешь.

Nor, probably, do I any more.

Возможно, теперь уже не знаю и я.

Once, when the great 'we' still existed, we understood them as no one had ever understood them before.

Когда у нас было великое право говорить мы, - мы его знали, знали, как никто другой на земле.

We had penetrated into their depths, we worked in the amorphous raw material of history itself. ..."

Мы сами были сердцевиной народа и поэтому могли вершить Историю.

Without noticing it, he had taken a cigarette out of Ivanov's case, which still lay open on the table. Ivanov bent forward and lit it for him.

Машинально он взял из портсигара папиросу; Иванов, наклонившись, дал ему прикурить.

"At that time," Rubashov went on, "we were called the Party of the Plebs.

- В те времена, - продолжал Рубашов, - мы назывались Партией Масс.

What did the others know of history?

Мы познали сущность Истории.

Passing ripples, little eddies and breaking waves. They wondered at the changing forms of the surface and could not explain them.

Ее смерчи, водовороты и бури неизменно ставили ученых в тупик - потому что их взгляд скользил по поверхности.

But we had descended into the depths, into the formless, anonymous masses, which at all times constituted the substance of history; and we were the first to discover her laws of motion. We had discovered the laws of her inertia,' of the slow changing of her molecular structure, and of her sudden eruptions.

Мы проникли в глубины Истории, стали сердцем и разумом масс, а ведь именно массы творят Историю; мы - первые на планете - поняли законы исторического развития, вскрыли процессы накопления энергии и причины ее взрывного высвобождения.

That was the greatness of our doctrine.

В этом - наша великая сила.

The Jacobins were moralists; we were empirics.

Якобинцы руководствовались абстрактной моралью, мы научно-историческим опытом.

We dug in the primeval mud of history and there we found her laws.

В глубинных пластах человеческой Истории нам открывались ее закономерности.

We knew more than ever men have known about mankind; that is why our revolution succeeded.

Мы в совершенстве изучили человечество - и наша Революция увенчалась успехом.

And now you have buried it all again. ..."

А вы выступаете как ее могильщики.

Ivanov was sitting back with his legs stretched out, listening and drawing figures on his blotting-paper.

Иванов, откинувшись на спинку кресла, молча разрисовывал лист бумаги.

"Go on," he said.

- Продолжай, я слушаю, - проговорил он.

"I am curious to know what you are driving at." Rubashov was smoking with relish. He felt the nicotine making him slightly dizzy after his long abstinence.

- И пока не понимаю, куда ты клонишь.

"As you notice, I am talking my head off my neck," he said and looked up smilingly at the faded patch on the wall where the photograph of the old guard had once hung. This time Ivanov did not follow his glance.

- Как видишь, я уже наговорил на расстрел. - Он молча скользнул взглядом по стене, где раньше висела групповая фотография, однако Иванов не повернул головы.

"Well," said Rubashov, "one more makes no difference.

- А впрочем, семь бед - один ответ.

Everything is buried; the men, their wisdom and their hopes.

Так вот, вы похоронили Революцию, когда истребили старую гвардию - с ее мудростью, планами и надеждами.

You killed the 'We'; you destroyed it.

Вы уничтожили коллективное мы.

Do you really maintain that the masses are still behind you?

Неужели вам и сейчас еще кажется, что народ действительно идет за вами?

Other usurpers in Europe pretend the same thing with as much right as you ..."

Между прочим, все европейские диктаторы властвуют от имени своих народов - и примерно с таким же правом, как вы.

He took another cigarette and lit it himself this time, as Ivanov did not move.

Рубашов взял еще одну папиросу и на этот раз прикурил сам, потому что Иванов сидел неподвижно.

"Forgive my pompousness," he went on, "but do you really believe the people are still behind you?

- Прости уж меня за высокий стиль, - продолжал он, - но ваше диктаторство, творимое именем народа, кощунственно.

It bears you, dumb and resigned, as it bears others in other countries, but there is no response in its depths.

Массы подчиняются вашей власти покорно и немо, но она чужда им - так же, как в любом буржуазном государстве.

The masses have become deaf and dumb again, the great silent x of history, indifferent as the sea carrying the ships.

Народ опять погрузился в спячку: этот великий Икс истории сейчас подобен сонному океану, равнодушно несущему ваш корабль.

Every passing light is reflected on its surface, but underneath is darkness and silence.

Прожекторы освещают его поверхность, но глубины остаются немыми и темными.

A long time ago we stirred up the depths, but that is over.

Когда-то мы их осветили и оживили, но то время кануло в прошлое.

In other words"-he paused and put on his pince-nez-"in those days we made history; now you make politics.

Короче говоря, Рубашов помолчал, потер пенсне о рукав и надел его, - когда-то мы творили Историю, а вы сейчас просто делаете политику.

That's the whole difference."

Вот основная разница между нами.

Ivanov leant back in his chair and blew smoke rings.

Иванов откинулся на спинку кресла и выпустил несколько дымных колец.

"I'm sorry, but the difference is not quite clear to me," he said.

- Что-то я не совсем понимаю, - сказал он.

"Perhaps you'll be kind enough to explain."

- Постарайся попроще.

"Certainly," said Rubashov.

- Поясню на примере, - ответил Рубашов.

"A mathematician once said that algebra was the science for lazy people-one does not work out x, but operates with it as if one knew it.

- Какой-то математик однажды сказал, что алгебра - это наука для лентяев: она оперирует неизвестной величиной - Иксом, - словно обычным числом.

In our case, x stands for the anonymous masses, the people.

В нашем случае неизвестное - Икс - представляет собой народные массы.

Politics mean operating with this x without worrying about its actual nature.

Политик постоянно пользуется Иксом - не расшифровывая его природы, - чтобы решать частные задачи.

Making history is to recognize x for what it stands for in the equation."

Творец Истории определяет Неизвестное и составляет принципиально новые уравнения.

"Pretty," said Ivanov. But unfortunately rather abstract.

- Что ж, изящно, - сказал Иванов, - но для наших целей слишком отвлеченно.

To return to more tangible things: you mean, therefore, that 'we'-namely, Party and State-no longer represent the interests of the Revolution, of the masses or, if you like, the progress of humanity."

Давай-ка попробуем спуститься на землю: значит, ты утверждаешь, что мы - иными словами, Партия и Правительство - переродились и предали Революцию?

"This time you have grasped it," said Rubashov smiling.

- Именно, - подтвердил Рубашов с улыбкой.

Ivanov did not answer his smile.

Иванов не улыбнулся ему в ответ.

"When did you develop this opinion?"

- И когда ты пришел к этому заключению?

"Fairly gradually: during the last few years," said Rubashov.

- В течение нескольких последних лет - очень постепенно.

"Can't you tell me more exactly?

- А если точнее?

One year?

Год назад?

Two?

Два?

Three years?"

Три? Четыре?

"That's a stupid question," said Rubashov.

- Наивный вопрос, - ответил Рубашов.

"At what age did you become adult?

- Когда ты стал взрослым?

At seventeen?

В семнадцать лет?

At eighteen and a half?

В восемнадцать?

At nineteen?"

В девятнадцать? В девятнадцать с половиной?

"It's you who are pretending to be stupid," said Ivanov.

- Это ты пытаешься прикинуться наивным.

"Each step in one's spiritual development is the result of definite experiences.

Каждый этап в духовном развитии есть результат определенных обстоятельств.

If you really want to know: I became a man at seventeen, when I was sent into exile for the first time."

Могу сказать совершенно точно: я стал взрослым в семнадцать лет, когда меня первый раз сослали.

"At that time you were quite a decent fellow," said Rubashov.

- В те времена, - заметил Рубашов, - ты был вполне приличным человеком.

"Forget it."

Сейчас тебе лучше об этом забыть.

He, again looked at the light patch on the wall and threw away his cigarette.

- Он посмотрел на светлый прямоугольник и положил окурок папиросы в пепельницу.

"I repeat my question," said Ivanov and bent forward slightly.

- Повторяю вопрос, - проговорил Иванов, слегка принагнувшись над столом к Рубашову.

"For how long have you belonged to the organized opposition?"

- Сколько лет ты принадлежишь к антипартийной группировке?

The telephone rang.

Зазвонил телефон.

Ivanov took the receiver off, said,

Подняв трубку, Иванов сказал:

"I am busy," and hung it up again.

"Я занят", - и снова положил ее на рычаг.

He leant back in his chair, leg stretched out, and waited for Rubashov's answer.

Потом выпрямился, вытянул ноги и выжидающе глянул на Рубашова.

"You know as well as I do," said Rubashov, "that I never joined an oppositional organization."

- Ты прекрасно знаешь, - ответил тот, - что я никогда не поддерживал оппозицию.

"As you like," said Ivanov. "You put me into the painful position of having to act the bureaucrat."

- Видимо, придется мне стать бюрократом, -сказал Иванов.

He put a hand in a drawer and pulled out a bundle of files.

- Он выдвинул ящик и вынул из него пачку бумаг.

"Let's start with 1933," he said and spread the papers out in front of him.

- Давай начнем с тридцать третьего года. Он разложил перед собой бумаги.

"Outbreak of the dictatorship and crushing of the Party in the very country where victory seemed closest.

- Установление Диктатуры и разгром Движения в стране, где победа казалась очевидной.

You are sent there illegally, with the task of carrying through a purging and reorganization of the ranks. ..."

Тебя посылают в эту страну с заданием провести чистку Партии и затем реорганизовать ее ряды...

Rubashov had leant back and was listening to his biography.

Рубашов, откинувшись на спинку стула, внимательно слушал свою биографию.

He thought of Richard, and of the twilight in the avenue in front of the museum, where he had stopped the taxi.

Он вспомнил Пиету, ссутулившегося Рихарда, площадь перед зданием музея, таксиста.

"... Three months later: you are arrested.

- Через три месяца - провал и арест.

Two years' imprisonment.

Потом - два года тюрьмы, следствие.

Behaviour exemplary, nothing can be proved against you.

Никаких доказательств - ты держишься образцово.

Release and triumphal return. ..."

Тебя выпускают за недостатком улик, и ты с триумфом возвращаешься домой...

Ivanov paused, threw him a quick glance and went on: "You were much f?ted on your return.

Иванов замолчал, поднял голову, мимолетно глянул на Рубашова и продолжал: - Тебя чествуют как народного героя.

We did not meet then; you were probably too busy. ...

В те времена мы с тобой не встречались - наверно, ты был чересчур занят.

I did not take it amiss, by the way.

Меня это, кстати, нисколько не оскорбило.

After all, one could not expect you to look up all your old friends.

Чтобы повидаться со всеми друзьями, никакого, пожалуй, и времени не хватит.

But I saw you twice at meetings, up on the platform.

Но я-то тебя раза два видел - в почетных президиумах торжественных митингов.

You were still on crutches and looked very worn-out.

Ты тогда все еще ходил на костылях, и вид у тебя был предельно измученный.

The logical thing would have been for you to go to a sanatorium for a few months, and then to take some Government post-after having been four years away on foreign mission.

Казалось бы - прямой тебе путь в санаторий, а потом на ответственный государственный пост: ведь ты выполнил важнейшее поручение и четыре года рисковал жизнью.

But after a fortnight you were already applying for another mission abroad. ..."

Так нет же - ты обращаешься к Правительству с просьбой отправить тебя за границу...

He bent forward suddenly, moving his face closer to Rubashov:

Иванов резко подался вперед и твердо посмотрел в глаза Рубашову.

"Why-?" he asked, and for the first time his voice was sharp.

- Почему? - Впервые с начала разговора голос Иванова прозвучал жестко.

"You did not feel at ease here, presumably?

- Может, тебе что-нибудь не понравилось?

During your absence certain changes had taken place in the country, which you evidently did not appreciate."

За время твоего четырехлетнего отсутствия у нас произошли определенные перемены - может, они-то тебе и не понравились?..

He waited for Rubashov to say something; but Rubashov was sitting quietly in his chair, rubbing his pince-nez on his sleeve, and did not answer.

Он замолчал в ожидании ответа, однако Рубашов тоже молчал и спокойно потирал пенсне о рукав.

"It was shortly after the first crop of the opposition had been convicted and liquidated. You had intimate friends amongst them.

- Как раз незадолго до твоего приезда закончился Первый процесс над оппозицией, среди осужденных и ликвидированных уклонистов были твои ближайшие друзья.

When it became known what degree of decay the opposition had attained, there was an outbreak of indignation throughout the country.

Когда в газетах появились отчеты обо всех совершенных ими злодеяниях, по стране прокатилась волна возмущения.

You said nothing. After a fortnight, you went abroad, although you could not yet walk without crutches. ..."

Ты промолчал и уехал за рубеж - хотя не мог обходиться без костылей.

To Rubashov it seemed that he smelt again the smell of the docks in the little port, a mixture of seaweed and petrol; wrestler Paul wagging his ears; Little Loewy saluting with his pipe. ...

Рубашову вспомнился маленький порт, запах бензина и гниющих водорослей, оттопыренные уши борца Поля, матросская трубочка Малютки Леви...

He had hanged himself on a beam in his attic.

Он повесился в своей мансарде, привязав веревку к потолочной балке...

The dilapidated old house trembled every time a lorry passed; Rubashov had been told that on the morning when Little Loewy was found, his body had turned slowly on its own axis, so that at first they thought he still moved. ...

Когда по улице проезжал грузовик, немного подгнившая балка дрожала, и тело Леви медленно вращалось; товарищи, пришедшие утром к Леви, подумали, что он еще не задохнулся, - так потом передавали Рубашову...

"The mission successfully concluded, you were nominated leader of our Trade Delegation in B.

- Задание Партии ты успешно выполнил, и через некоторое время тебя назначили Руководителем Торговой Миссии в Б.

This time, too, you carried out your duties irreproachably.

Ты безукоризненно справился с поручением.

The new commercial treaty with B. is a definite success.

Новый торговый договор с Б. - это, безусловно, блестящий успех...

In appearance your behaviour remains exemplary and spotless.

Если говорить о внешних проявлениях, то твоя биография ничем не запятнана.

But six months after you took over this post, your two closest collaborators, one of whom is your secretary, Arlova, have to be recalled under the suspicion of oppositional conspiracy.

Но вот после полугода работы двух ответственных сотрудников Миссии - один из них Арлова, твой секретарь - Партия вынуждена отозвать из Б. по подозрению в принадлежности к оппозиции.

This suspicion is confirmed by the inquiry.

На следствии их виновность подтверждается.

You are expected to disavow them publicly.

От тебя ждут публичного осуждения предателей Партии.

You remain silent. ...

Но ты молчишь...

"Another six months later you are yourself recalled.

Через шесть месяцев отзывают и тебя.

The preparations for the second trial of the opposition are proceeding.

В стране полным ходом идет подготовка ко Второму процессу над уклонистами.

Your name occurs repeatedly at the trial; Arlova refers to you for her exculpation.

На следствии фигурирует твое имя; Арлова надеется - и не скрывает этого, - что ты выступишь в ее защиту.

Under these circumstances, to maintain your silence would look like a confession of guilt.

При таких обстоятельствах "нейтральное" молчание просто подтвердило бы твою виновность.

You know that and yet you refuse to make a public declaration until the Party sends you an ultimatum.

И все же ты продолжаешь молчать; Партия посылает тебе ультиматум.

Only then, when your head is at stake, do you condescend to give a declaration of loyalty, which automatically finishes Arlova.

Только под угрозой неминуемой гибели ты снисходишь до публичного выступления и осуждаешь антипартийную группу, что автоматически топит Арлову.

Her fate you know. ..."

Ее участь тебе известна...

Rubashov was silent, and noticed that his tooth was aching again.

Рубашов молча слушал Иванова; зуб опять начинало дергать.

He knew her fate.

Да, ему была известна их участь.

Also Richard's.

Участь Арловой. Участь Рихарда.

Also Little Loewy's.

Участь Леви...

Also his own.

И собственная участь...

He looked at the light patch on the wall, the only trace left by the men with the numbered heads.

Он посмотрел на светлый прямоугольник -больше от них ничего не осталось, от бородатых философов с групповой фотографии.

Their fate, too, was known to him.

Их участь тоже была ему известна.

For once History had taken a run, which at last promised a more dignified form of life for mankind; now it was over.

Однажды, на крутом перевале Истории, им открылась великая картина: будущее счастье всего человечества, перевал остался далеко позади.

So why all this talk and all this ceremony?

Так к чему все эти разговоры и формальности?

If anything in human beings could survive destruction, the girl Arlova lay somewhere in the great emptiness, still staring with her good cow's eyes at Comrade Rubashov, who had been her idol and had sent her to her death. ...

Если что-нибудь в человеческом существе может пережить физическую смерть, значит, Арлова и сейчас еще смотрит - откуда-то из глубин мирового пространства - прекрасными и покорными коровьими глазами на Товарища Рубашова, своего идола, который обрек ее на расстрел...

His tooth became worse and worse.

Челюсть ломило все сильней и сильней.

"Shall I read you the public statement you made at that time?" asked Ivanov.

- Прочитать твое публичное заявление? - спросил Иванов, роясь в бумагах.

"No, thank you," said Rubashov, and noticed that his voice sounded hoarse.

- Спасибо, не стоит, - ответил Рубашов, неожиданно для себя осипшим голосом.

"As you remember, your statement-which one could also describe as a confession-ended with a sharp condemnation of the opposition and with a declaration of unconditional adhesion both to the policy of the Party and to the person of No. 1."

- Как ты помнишь, в конце заявления - которое можно назвать и признанием - ты категорически осудил оппозицию и поклялся впредь безусловно поддерживать генеральную линию, намеченную Партией, и лично ее вождя, Первого.

"Stop this," said Rubashov in a flat voice.

- Хватит, - устало сказал Рубашов.

"You know how this sort of statement is produced.

- Ты же знаешь не хуже меня, как у нас стряпают такие заявления.

If not, so much the better for you.

Прошу тебя - хватит ломать комедию.

For God's sake, stop this comedy."

- Да мы уж кончаем, - сказал Иванов.

"We have nearly finished," said Ivanov.

- Только вот разберем два последних года.

"We are now only two years from the present time. During these two years you were head of the State Aluminum Trust.

Тебя назначают Народным Комиссаром - в твоем ведении легкие металлы.

A year ago, on the occasion of the third trial of the opposition, the principal accused mentioned your name repeatedly in somewhat obscure contexts.

Год назад, на Третьем процессе, который разгромил остатки оппозиции, руководитель группы разоблаченных уклонистов постоянно упоминал твою фамилию - но очень неясно и неопределенно.

Nothing tangible is revealed, but the suspicion grows in the ranks of the Party.

Ничего существенного доказано не было, однако в широких рядах Партии к тебе росло глухое недоверие.

You make a new public statement, in which you proclaim anew your devotion to the policy of the Leadership and condemn the criminality of the opposition in still sharper terms. ...

Ты снова сделал публичное заявление, провозгласив безусловную преданность Партии во главе с ее учителем Первым и еще резче осудил оппозицию.

That was six months ago.

Это было шесть месяцев назад.

And to-day you admit that for years already you have considered the policy of the Leadership to be wrong and harmful. ..."

А сегодня ты спокойно признаешься, что в течение нескольких последних лет считал генеральную линию неправильной, а вождя Партии - предателем Революции.

He paused and leant back again comfortably in his chair.

Иванов замолчал и сел поудобней.

"Your first declarations of loyalty," he continued, "were therefore merely means to a definite end.

- Таким образом, твои заявления о преданности Партии были уловкой.

I beg you to take note that I am not moralizing.

Ты не подумай, что я морализирую.

We both grew up in the same tradition and have on these matters the same conception.

Мы воспитаны в одних понятиях и смотрим на вещи совершенно одинаково.

You were convinced that our policy was wrong and that your own was right.

Ты был уверен, что наши убеждения пагубны и порочны, а твои - верны.

To say that openly at that time would have meant your expulsion from the Party, with the resulting impossibility to continue your work for your own ideas.

Объявив об этом прямо и откровенно, ты бы сейчас же вылетел из Партии, а значит, тебе не удалось бы бороться за твои, по-твоему, верные идеи.

So you had to throw out ballast in order to be able to serve the policy which, in your opinion, was the only right one.

И вот ты начинаешь сбрасывать балласт - чтобы уцелеть и продолжить борьбу.

In your place, I would, of course, have acted in the same way.

Мне очевидно, что на твоем месте я поступил бы в точности так же.

So far everything is in order."

Пока что все совершенно логично.

"And what follows?" asked Rubashov.

- И что же дальше? - спросил Рубашов.

Ivanov had again his former amiable smile. "What I don't understand," he said, "is this.

- А вот дальше все абсолютно нелогично.

You now openly admit that for years you have had the conviction that we were ruining the Revolution; and in the same breath you deny that you belonged to the opposition and that you plotted against us.

Ты откровенно признаешь тот факт, что в течение нескольких последних лет считал нас могильщиками Революции, - верно? И тут же на одном дыхании утверждаешь, что никогда не поддерживал оппозиционные группировки.

Do you really expect me to believe that you sat watching us with your hands in your lap-while, according to your conviction, we led country and Party to destruction?"

Ты, значит, пытаешься меня уверить, что сидел сложа руки и спокойно смотрел, как мы - по твоему глубокому убеждению - ведем страну и Партию к гибели?

Rubashov shrugged his shoulders.

Рубашов неопределенно пожал плечами.

"Perhaps I was too old and used up. ...

- Может быть, я одряхлел и выдохся.

But believe what you like," he said.

А впрочем, верь во что тебе хочется.

Ivanov lit another cigarette.

Иванов закурил новую папиросу.

His voice became quiet and penetrating:

Его голос сделался мягким и вкрадчивым.

"Do you really want me to believe that you sacrificed Arlova and denied those"-he jerked his chin towards the light patch on the wall- "only in order to save your own head?"

- Неужели ты хочешь меня уверить, что предал Арлову и отрекся от этихкивком головы он показал на стену, где когда-то висела групповая фотография, - только для того, чтобы спасти свою шкуру?

Rubashov was silent.

Рубашов не ответил.

Quite a long time passed.

Пауза затянулась.

Ivanov's head bent even closer over the writing desk.

Иванов еще ближе пригнулся к Рубашову.

"I don't understand you," he said.

- Нет, не понимаю я тебя, - сказал он.

"Half an hour ago you made me a speech full of the most impassioned attacks against our policy, any fraction of which would have been enough to finish you off.

- То ты громишь генеральную линию - да такими словами, что любого из них больше чем достаточно для немедленного расстрела.

And now you deny such a simple logical deduction as that you belonged to an oppositional group, for which, in any case, we hold all the proofs."

И тут же, вопреки элементарной логике, утверждаешь, что никогда не участвовал в оппозиции... вопреки логике и неопровержимым доказательствам.

"Really?" said Rubashov.

- Неопровержимым доказательствам? -переспросил Рубашов.

"If you have all the proofs, why do you need my confession?

- А тогда зачем вам мое признание?

Proofs of what, by the way?"

И о чем свидетельствуют ваши доказательства?

"Amongst others," said Ivanov slowly, "proofs of a projected attempt on No. 1's life."

- В частности, о том, - сказал Иванов медленно, негромко и нарочито внятно, - что ты подготавливал убийство Первого.

Again there was a silence.

Кабинет снова затопила тишина.

Rubashov put on his pince-nez. "Allow me to ask you a question in my turn," he said

- Можно задать тебе один вопрос? - проговорил Рубашов, надев пенсне.

"Do you really believe this idiocy or do you only pretend to?"

- Ты и правда веришь этой чепухе или только притворяешься, что веришь?

In the corners of Ivanov's eyes appeared the same nearly tender smile as before:

Глаза Иванова искрились ухмылкой.

"I told you. We have proofs.

- Я же сказал: у нас есть доказательства.

To be more exact: confessions.

Могу сказать точнее: признание.

To be still more exact: the confession of the man who was actually to commit the attempt on your instigation."

Могу сказать даже еще точнее: признание человека, который готовился - по твоему наущению - убить Первого.

"Congratulations," said Rubashov.

- Поздравляю, у вас действенные методы.

"What is his name?"

И как его фамилия?

Ivanov went on smiling.

Иванов улыбнулся.

"An indiscreet question."

- А вот это уже некорректный вопрос.

"May I read that confession?

- Могу я прочитать его признание?

Or be confronted with the man?"

Или потребовать очной ставки?

Ivanov smiled.

Иванов улыбался.

He blew the smoke of his cigarette with friendly mockery into Rubashov's face.

Он раскурил папиросу и выпустил дым в лицо Рубашову с добродушной насмешкой, без желания оскорбить.

It was unpleasant to Rubashov, but he did not move his head.

Рубашов подавил неприязнь и не отстранился.

"Do you remember the veronal?" said Ivanov slowly.

- Ты помнишь, - медленно сказал Иванов, - как я клянчил у тебя веронал?

"I think I have already asked you that.

Ах да, я уже об этом спрашивал.

Now the r?les are interchanged: to-day it is you who are about to throw yourself head first down the precipice.

Так вот - теперь мы поменялись ролями: ты просишь, чтобы я помог тебе угробиться.

But not with my help.

И я объявляю наперед: не допросишься.

You then convinced me that suicide was petty bourgeois romanticism.

Ты убедил меня, что самоубийство является мелкобуржуазным пережитком.

I shall see that you do not succeed in committing it.

Вот я и присмотрю, чтоб ты не совершил его.

Then we shall be quits."

Тогда мы будем с тобой квиты.

Rubashov was silent.

Рубашов молчал.

He was thinking over whether Ivanov was lying or sincere-and at the same time he had the strange wish, almost a physical impulse, to touch the light patch on the wall with his fingers.

Он старался понять, лжет Иванов или говорит искренне, и одновременно подавлял в себе желание дотронуться до светлого прямоугольника на стене.

"Nerves," he thought. "Obsessions.

"Навязчивые идеи...

Stepping only on the black tiles, murmuring senseless phrases, rubbing my pince-nez on my sleeve-there, I am doing it again. ..."

Ступать исключительно на черные плитки, бормотать ничего не значащие фразы, машинально потирать пенсне о рукав -возвращаются все тюремные привычки. Да, нервы", - подумал он.

"I am curious to know," he said aloud, "what scheme you have for my salvation.

- Интересно узнать, - сказал он вслух, - как ты думаешь меня спасти?

The way in which you have examined me up till now seems to have exactly the opposite aim."

Мне-то, должен признаться, кажется, что ты стараешься меня угробить.

Ivanov's smile became broad and beaming.

Иванов открыто и весело улыбнулся.

"You old fool," he said, and, reaching over the table, he grasped Rubashov's coat button.

- Старый ты дурень, - проговорил он и, перегнувшись через стол поближе к Рубашову, ухватил его за пуговицу пиджака.

"I was obliged to let you explode once, else you would have exploded at the wrong time.

- Мне хотелось заставить тебя побушевать - чтоб ты не разбушевался в неподходящее время.

Haven't you even noticed that I have no stenographer present?"

Я вон даже и стенографистку не вызвал.

He took a cigarette out of the case and forced it into Rubashov's mouth without letting go his coat button.

- Он вынул из портсигара еще одну папиросу и насильно вставил ее Рубашову в рот, по-прежнему держа его за пиджачную пуговицу.

"You're behaving like an infant. bike a romantic infant," he added.

- Ты же не юноша! Не какой-нибудь там романтик!

"Now we are going to concoct a nice little confession and that will be all for to-day."

Мы вот сейчас состряпаем признаньице - и все дела... на сегодня. Понял?

Rubashov at last managed to free himself from Ivanov's grip.

Рубашову наконец удалось вырваться.

He looked at him sharply through his pince-nez.

Он посмотрел сквозь пенсне на Иванова.

"And what would be in this confession?" he asked

- И что же я должен признать? - спросил он.

Ivanov beamed at hint unabatedly.

Иванов продолжал лучезарно улыбаться.

"In the confession will be written," he said, "that you admit, since such and such a year, to have belonged to such and such a group of the opposition; but that you emphatically deny having organized or planned an assassination; that, on the contrary, you withdrew from the group when you learned of the opposition's criminal and terrorist plans."

- Что ты - с такого-то и такого-то года - состоял в такой-то оппозиционной группе, но что ты категорически и решительно отвергаешь свое участие в организации покушения; мало того - ты порвал с оппозицией, узнав об ее преступных планах.

For the first time during their discussion, Rubashov smiled, too.

В первый раз с начала разговора Рубашов позволил себе усмехнуться.

"If that is the object of all this talk," he said, "we can break it off immediately."

- Если тебе больше нечего добавить, то давай кончать, - предложил он.

"Let me finish what I was going to say," said Ivanov without any impatience.

- Не торопись, - мирно сказал Иванов.

"I knew, of course, that you would stall.

- Я ведь понимаю, почему ты уперся.

Let's first consider the moral or sentimental side of the matter.

Вот и давай спокойно обсудим нравственную сторону этого дела.

You do not give away anybody by what you admit.

Тебе не придется никого предавать.

The whole bunch was arrested long before you, and half of them have been already liquidated; you know that yourself.

Группа уклонистов была арестована гораздо раньше, чем взяли тебя; половину из них уже ликвидировали - ты и сам это прекрасно знаешь.

From the rest, we can obtain other confessions than this harmless stuff-in fact, any confession we like. ...

От оставшихся мы можем получить признания поважнее твоей невинной писульки... да что там темнить - любые признания.

I take it that you understand me and that my frankness convinces you."

Как видишь, я говорю откровенно - надеюсь, ты меня правильно понимаешь, - разве это тебя не убеждает?

"In other words: you yourself don't believe the story of the plot against No. 1," said Rubashov.

- Иными словами, - уточнил Рубашов, - ты-то не веришь, что готовилось покушение.

"Then, why don't you confront me with this mysterious X, who made this alleged confession?"

Почему ж ты не устроишь мне очную ставку с этим таинственным агентом оппозиции, которого я, по его признанию, якобы подбивал на убийство Первого?

"Think it over a bit," said Ivanov.

- А подумай сам, - сказал Иванов.

"Put yourself in my place-after all, our positions might equally well be reversed-and find out the answer for yourself."

- Представь, что мы снова поменялись ролями - у нас, как ты знаешь, все может быть, - и постарайся ответить за меня. Идет?

Rubashov thought it over.

Рубашов обдумал слова Иванова.

"You were given definite instructions from above for the handling of my case," he said.

- Ты получил инструкции сверху, каким образом вести мое дело?

Ivanov smiled.

Иванов улыбнулся.

"That's a bit too sharply put.

- Не совсем так.

In actual fact, it is not yet decided whether your case should belong to category A or category P.

Фактически, сейчас решается вопрос о категории -П или Т - твоего дела.

You know the terms?"

Ты понимаешь, о чем идет речь?

Rubashov nodded; he knew them.

Рубашов кивнул. Он знал, о чем речь.

"You begin to understand," said Ivanov.

- Ну вот, кажется, ты начал понимать.

"A means: administrative case, P means: public trial.

П означает Публичный процесс; Т это Трибунал, то есть Тройка.

The great majority o€ political cases are tried administratively-that is to say, those who would be no good in a public trial. ...

Политические дела разбирает Тройка: считается, что они не принесут пользы, если их вынести на открытый процесс.

If you fall into category A, you will be removed from my authority.

У Трибунала особый штат следователей - твое дело у меня отнимут.

The trial by the Administrative Board is secret and, as you know, somewhat summary. There is no opportunity for confrontations and that sort of thing.

Суд закрытый... и довольно скорый - никаких тебе очных ставок.

Think of ..." Ivanov cited three or four names, and gave a fugitive glance at the light patch on the wall.

Ты помнишь... - Иванов назвал несколько фамилий и мельком посмотрел на светлый прямоугольник.

When he turned towards Rubashov again, the latter noticed for the first time a tormented look in his face, a fixedness in his eye, as though he were not focusing him, Rubashov, but a point at some distance behind him.

Когда он опять повернулся к Рубашову, у него было усталое, осунувшееся лицо и слепой, устремленный в себя взгляд.

Ivanov repeated again, in a lower tone, the names of their former friends.

Иванов повторил, почти неслышно, имена их старых товарищей по Партии.

I knew them as well as you did," he went on. "But you must allow that we are as convinced that you and they would mean the end of the Revolution as you are of the reverse.

- ...Но пойми, - сказал он немного погромче, - мы убеждены, что ваши идеи приведут страну и Революцию к гибели - так же, как вы убеждены в обратном.

That is the essential point.

Это - суть.

The methods follow by logical deduction.

А наше поведение диктуется логикой и здравым смыслом.

We can't afford to lose ourselves in judicial subtleties.

Мы не можем позволить, чтобы нас запутали в юридических тонкостях и хитросплетениях.

Did you, in your time?"

Разве ты поступал иначе - в прежние времена?

Rubashov said nothing.

Рубашов не ответил.

"It all depends," Ivanov went on, "on your being classed in category P, and on the case remaining in my hands.

- Самое главное, - продолжал Иванов, - чтобы ты попал в категорию П, тогда твое дело поручат мне.

You know from what point of view those cases are selected, which are given a public trial.

Ты ведь знаешь, как подбирают дела для вынесения на открытые процессы?

I have to prove a certain willingness on your part.

Я должен представить веские доказательства, что ты согласен с нами сотрудничать.

For that I need your deposition with a partial confession. if you play the hero, and insist on giving the impression that there is nothing to be done with you, you will be finished off on the grounds of X's confession.

Тебе необходимо написать заявление с частичным признанием своей вины. Если же ты будешь продолжать упираться и корчить из себя романтического героя, то тебя прикончат на основании показаний, которые дал предполагаемый убийца.

On the other hand, if you make a partial confession, a basis is given for a more thorough examination.

С другой стороны, твое признание потребует более детального расследования.

On this basis, I shall be able to obtain a confrontation; we will refute the worst points of the accusation and plead guilty within certain carefully defined limits.

Мы проведем очную ставку, отвергнем главные пункты обвинения, потом признаем тебя виновным в наименее тяжких грехах оппозиции.

Even so, we shan't be able to make it cheaper than twenty years; that means, in fact, two or three years, and then an amnesty; and in five years you will be back in the ring again.

Даже и тогда ты получишь лет двадцать - на мягкий приговор рассчитывать не приходится, но года через три объявят амнистию, и таким образом через пять лет ты уже снова будешь в седле.

Now have the goodness to think it over calmly before answering."

Советую тебе проявить благоразумие и тщательно обдумать окончательный ответ.

"I have already thought it over," said Rubashov. "I reject your proposition.

- Я уже обдумал, - сказал Рубашов, - мне не подходит твое предложение.

Logically, you may be right.

Логически ты, вероятно, прав.

But I have had enough of this kind of logic.

Но с меня достаточно подобной логики.

I am tired and I don't want to play this game any more.

Я от нее смертельно устал - мне уже пора уходить со сцены.

Be kind enough to have me taken back to my cell."

Отправь меня, пожалуйста, обратно в камеру.

"As you like," said Ivanov.

- Что ж, пожалуйста, - сказал Иванов.

"I did not expect that you would agree at once.

- Я и не рассчитывал на быструю победу.

This kind of conversation usually has a retarded effect.

Такие разговоры срабатывают не сразу.

You have a fortnight's time.

В твоем распоряжении две недели.

Ask to be taken to me again when you have thought the matter over, or send me a written declaration.

Когда ты все как следует обдумаешь, заяви, чтоб тебя доставили ко мне - или пошли мне письменное признание.

For I have no doubt that you will send one."

Я-то уверен, что ты его напишешь.

Rubashov stood up; Ivanov also rose; again he ranged half a head above Rubashov.

Рубашов поднялся, Иванов тоже; теперь опять было ясно видно, что он гораздо выше Рубашова.

He pressed an electric bell next to his desk.

Он нажал на кнопку звонка.

While they waited for the warder to come and fetch Rubashov, Ivanov said:

Пока они ждали прихода охранников, Иванов, стоя у стола, сказал;

"You wrote in your last article, a few months ago, that this next decade will decide the fate of the world in our era.

- В одной из своих последних статей, напечатанной пару месяцев назад, ты писал, что грядущее десятилетие окончательно решит судьбу человечества.

Don't you want to be here for that?"

Тебе не хочется в этом участвовать?

He smiled down at Rubashov.

- Он, сверху вниз, улыбнулся Рубашову.

In the corridor steps were approaching; the door was opened.

Послышались шаги, дверь отворилась.

Two warders came in and saluted.

В кабинет, по форме поприветствовав Иванова, вошли два вооруженных охранника.

Without a word, Rubashov stepped between them; they started the march back to his cell.

Рубашов молча встал между ними, они повели его обратно в камеру.

The noises in the corridors had now died out; from some cells came a subdued snoring, which sounded like moaning.

Тюремные коридоры заполняла тишина, за дверьми приглушенно храпели заключенные, их храп походил на придушенный хрип.

All over the building the yellow, stale electric light was burning.

Мертво светили электрические лампы.

The Second Hearing

* ДОПРОС ВТОРОЙ *

When the existence of the Church is threatened, she is released from the commandments of morality.

Когда Церкви угрожают враги ее, она освобождается от велений морали.

With unity as the end, the use of every means is sanctified, even cunning, treachery, violence, simony, prison, death.

Великая цель будущего единения освящает любые средства, которые применяет она в борьбе с врагами своими, вплоть до коварства, предательства, подкупа, насилия и убийства.

For all order is for the sake of the community, and the individual must be sacrificed to the common good.

И отдельного человека приносит она в жертву всеобщему благу людскому.

DIETRICH VON NIEHEIM, BISHOP OF VERDEN:

Дитрих фон Нигейм, Епископ Верденский.

De schismate libri III, A.D.

"Третья книга о расколе", г.

1411

1411

1

1

Extract from the diary of N. S.

Из дневника Н.3.

Rubashov,

Рубашова.

on the fifth day of imprisonment "...

Пятый день заключения

The ultimate truth is penultimately always a falsehood.

Пока абсолютная цель не достигнута, путь к ней, даже перед самым концом, зачастую представляется абсолютно бесцельным.

He who will be proved right in the end appears to be wrong and harmful before it.

Борец за правое дело может доказать, что выбрал правильный путь, только завершив его.

"But who will be proved right?

Чей же путь правилен?

It will only be known later.

Это определит будущее.

Meanwhile he is bound to act on credit and to sell his soul to the devil, in the hope of history's absolution

А сейчас нам приходится действовать на свой страх и риск: мы закладываем душу дьяволу в надежде выкупить ее после победы.

"It is said that No.

Говорят, что

1 has Machiavelli's Prince lying permanently by his bedside.

"Государь" Макиавелли - настольная книга Первого.

So he should: since then, nothing really important has been said about the rules of political ethics.

Так и должно быть: с тех пор о законах политической морали не написано ничего более серьезного.

We were the first to replace the nineteenth century's liberal ethics of 'fair play' by the revolutionary ethics of the twentieth century.

Либеральную болтовню XIX столетия о "честной борьбе" мы заменили революционной моралью XX века.

In that also we were right: a revolution conducted according to the rules of cricket is an absurdity.

И мы были, безусловно, правы: в революционных боях невозможно придерживаться условных правил спортивной борьбы.

Politics can be relatively fair in the breathing spaces of history, at its critical turning points there is no other rule possible than the old one, that the end justifies the means.

Политическая деятельность может быть сравнительно честной в тихих заводях Истории; на ее крутых поворотах уместен лишь старый закон о цели, оправдывающей любые средства.

We introduced neo-Machiavellism into this country, the others, the counter-revolutionary dictatorships, have clumsily imitated it.

Мы возрождали макиавеллизм на новом этапе Истории; европейские диктаторы рабски копировали его.

We were neo-Machiavellians in the name of universal reason-that was our greatness, the others in the name of a national romanticism, that is their anachronism.

Мы стали неомакиавеллистами во имя всеобщей справедливости, и это наше величайшее завоевание; они подражали Макиавелли ради узко национальных интересов, скатываясь на задворки Истории.

That is why we will in the end be absolved by history, but not they. ...

Вот почему История оправдает нас и жестоко накажет их...

"Yet for the moment we are thinking and acting on credit.

Но сейчас мы действуем на свой страх и риск.

As we have thrown overboard all conventions and rules of cricket-morality, our sole guiding principle is that of consequent logic.

Мы выбросили за борт балласт буржуазных предрассудков и правил "честной борьбы", а поэтому вынуждены руководствоваться одним-единственным мерилом -последовательной логикой.

We are under the terrible compulsion to follow our thought down to its final consequence and to act in accordance to it.

На нас лежит тяжкая необходимость додумывать каждую мысль до ее логического конца и поступать в соответствии со сделанными выводами.

We are sailing without ballast, therefore each touch on the helm is a matter of life or death.

Мы плывем без балласта и за каждым поворотом руля неминуемо следует либо очередная победа, либо смерть.

"A short time ago, our leading agriculturist, B., was shot with thirty of his collaborators because he maintained the opinion that nitrate artificial manure was superior to potash.

Совсем недавно наш ведущий агробиолог В. был расстрелян - вместе с тридцатью своими приспешниками - за предпочтение азотных удобрений калийным.

No. 1 is all for potash; therefore B. and the thirty had to be liquidated as saboteurs.

Первый отстаивал калийные, поэтому В. и всех его единомышленников следовало ликвидировать как вредителей.

In a nationally centralized agriculture, the alternative of nitrate of potash is of enormous importance: it can decide the issue of the next war.

В национализированном сельском хозяйстве подобная альтернатива, приобретает исключительно громадное значение: в конечном итоге от ее решения зависит исход будущей войны.

If No. I was in the right, history will absolve him, and the execution of the thirty-one men will be a mere bagatelle.

Если Первый был прав. История оправдает его, и расстрел тридцати одного человека окажется сущей безделицей.

If he was wrong ...

Если же он был неправ...

"It is that alone that matters who is objectively in the right.

Фактически только это и имеет значение - кто объективно прав.

The cricket-moralists are agitated by quite another problem: whether B. was subjectively in good faith when he recommended nitrogen.

Сторонников "честной борьбы" занимает совсем другая проблема: субъективная честность.

If he was not, according to their ethics he should be shot, even if it should subsequently be shown that nitrogen would have been better after all.

По их мнению, бесчестного человека надо расстрелять, даже если он объективно прав.

If he was in good faith, then he should be acquitted and allowed to continue making propaganda for nitrate, even if the country should be ruined by it. ...

А вот если В. исходил из честных побуждений, хотя и был неправ, его, как им кажется, следовало не только оправдать, но и предоставить ему возможность пропагандировать азотные удобрения, даже при условии гибельных для страны последствий...

"That is, of course, complete nonsense.

Это, безусловно, полнейшая чепуха.

For us the question of subjective good faith is of no interest.

Для нас субъективная честность не имеет значения.

He who is in the wrong must pay; he who is in the right will be absolved.

Того, кто неправ, ожидает расплата; тот, кто прав, будет оправдан.

That Is the law of historical credit; it was our law.

Таковы законы исторически оправданного риска, таковы наши законы.

"History has taught us that often lies serve her better than the truth, for man is sluggish and has to be led through the desert for forty years before each step In his development.

История учит нас, что ложь служит ей значительно успешней, чем правда, ибо человек слаб и к каждому этапу в своем развитии должен быть подведен насильно - через сорокалетние скитания по пустыне.

And he has to be driven through the desert with threats and promises, by imaginary terrors and imaginary consolations, so that he should not sit down prematurely to rest and divert himself by worshipping golden calves.

К этим скитаниям его приходится принуждать угрозами и посулами, мнимыми наградами и воображаемыми карами - чтобы он не остановился преждевременно, ибо, остановившись на отдых, он снова начнет поклоняться золотому тельцу.

"We have learnt history more thoroughly than the others.

Мы изучили исторический процесс гораздо глубже, чем наши враги.

We differ from all others in our logical consistency.

Нас отличала от них прежде всего последовательная логичность.

We know that virtue does not matter to history, and that crimes remain unpunished; but that every error had its consequences and venges itself unto the seventh generation.

Мы выявили, что добродетель ничего не значит для Истории, а преступления остаются безнаказанными; но зато ничтожнейшая ошибка приводит к чудовищным последствиям и мстит за себя совершившим ее до седьмого колена.

Therefore we concentrated all our efforts on preventing error and destroying the very seeds of it.

Поэтому мы пресекали малейшую возможность какой бы то ни было ошибки.

Never in history has so much power over the future of humanity been concentrated in so few hands as in our case.

Никогда еще столь малая группа людей не сосредоточивала в своих руках такой полной власти над будущим человечества.

Each wrong idea we follow is a crime committed against future generations.

Каждая неверная идея, которой мы следовали, превращалась в страшное преступление перед грядущими поколениями.

Therefore we have to punish wrong ideas as others punish crimes: with death.

Поэтому нам приходилось карать за порочные идеи, как за тягчайшие преступления - то есть смертью.

We were held for madmen because we followed every thought down to its final consequence and acted accordingly.

Нас считали маньяками, ибо мы доводили каждую мысль до ее логического конца и поступали согласно сделанным выводам.

We were compared to the inquisition because, like them, we constantly felt in ourselves the whole weight of responsibility for the super-individual life to come.

Нас сравнивали с Инквизицией, ибо мы постоянно ощущали на себе бремя ответственности за спасение человечества.

We resembled the great Inquisitors in that we persecuted the seeds of evil not only in men's deeds, but in their thoughts.

Подобно инквизиторам, мы искореняли семена зла не только в людских деяниях, но и в помыслах.

We admitted no private sphere, not even inside a man's skull.

Для нас не существовало права личности на собственное мнение: личное дело каждого человека мы считали нашим общим делом.

We lived under the compulsion of working things out to their final conclusions.

Нам приходилось доводить все наши начинания до их логического завершения.

Our minds were so tensely charged that the slightest collision caused a mortal short-circuit.

Наши нервы были напряжены до предела, и каждый конфликт, каждый спор между нами кончался коротким замыканием со смертельным исходом.

Thus we were fated to mutual destruction.

Таким образом мы были обречены на взаимоуничтожение.

"I was one of those.

Я был частицей этого коллективного МЫ.

I have thought and acted as I had to; I destroyed people whom I was fond of, and gave power to others I did not like.

Я мыслил и действовал по нашим законам: уничтожал людей, которых ставил высоко, и помогал возвыситься низким, когда они были объективно правы.

History put me where I stood; I have exhausted the credit which she accorded me; if I was right I have nothing to repent of; if wrong, I will pay.

История требовала, чтобы я шел на риск; если я был прав, мне не о чем сожалеть; если неправ, меня ждет расплата.

"But how can the present decide what will be judged truth in the future?

Но как современники могут судить о том, что откроется лишь потомкам?

We are doing the work of prophets without their gift.

Мы выполняли миссию пророков, не обладая их даром.

We replaced vision by logical deduction; but although we all started from the same point of departure, we came to divergent results.

Мы заменили предвидение логикой; однако, исходя из одних предпосылок, делали различные выводы.

Proof disproved proof, and finally we had to recur to faith-to axiomatic faith in the rightness of one's own reasoning.

Доказательства опровергались доказательствами, и в конце концов мы вернулись к вере, которая вообще не нуждается в доказательствах: каждый из нас уверовал в непогрешимость своих суждений.

That is the crucial point.

Это был поворотный момент.

We have thrown all ballast overboard; only one anchor holds us: faith in one's self.

Мы выбросили за борт последний балласт: теперь нас удерживал только якорь веры в самих себя.

Geometry is the purest realization of human reason; but Euclid's axioms cannot be proved.

Г еометрия является чистым воплощением человеческой логики, но изначальные аксиомы Евклида необходимо принимать на веру.

He who does not believe in them sees the whole building crash.

Если в них усомниться, распадется все Евклидово здание.

"No. 1 has faith in himself, tough, slow, sullen and unshakable.

Первый верит в свою непогрешимость яростно, фанатично, неудержимо и слепо.

He has the most solid anchor-chain of all.

У его якоря мертвая хватка.

Mine has worn thin in the last few years. ...

А вот мой бессильно царапает дно, и меня несет по течению...

"The fact is: I no longer believe in my infallibility.

Факт прост: я перестал верить в безошибочность своих суждений.

That is why I am lost."

Вот почему я здесь.

2

2

The day after the first hearing of Rubashov, the Examining Magistrate Ivanov and his colleague Gletkin were sitting in the canteen after dinner.

Следователи Комиссариата Иванов и Глеткин, только что поужинав, сидели в столовой; накануне был допрошен уклонист Рубашов.

Ivanov was tired; he had propped his artificial leg up on a second chair and undone the collar of his uniform.

Иванов чувствовал гнетущую усталость, он расстегнул стоячий воротник и взгромоздил протез на подставленный стул.

He poured out some of the cheap wine which the canteen provided, and silently wondered at Gletkin, who sat straight up on his chair in his starched uniform, which creaked at every movement. He had not even taken off his revolver belt, although he must have been pretty tired, too.

Разливая по стаканам дешевое вино, которым торговали с буфетного прилавка, он внимательно разглядывал Глеткина - тот сидел совершенно прямо, отутюженный, перетянутый скрипучими ремнями, даже не сняв кобуры с пистолетом, а ведь он устал не меньше Иванова.

Gletkin emptied his glass; the conspicuous scar on his clean-shaven head had reddened slightly.

Глеткин выпил; широкий шрам, рассекающий его гладко выбритый череп, слегка порозовел, но лицо не изменилось.

Besides them, only three other officers were in the canteen at a distant table; two were playing chess, the third looking on.

Столовая была почти что пустой - только за одним из отдаленных столиков два следователя играли в шахматы, да третий наблюдал, как идет игра.

"What is to happen about Rubashov?" asked Gletkin.

- Что с Рубашовым? - спросил Глеткин.

"He is in rather a bad way," answered Ivanov. "But he is still as logical as ever.

- Пока ничего, - ответил Иванов, - но он по-прежнему логичен.

So he will capitulate."

Логика вынудит его капитулировать.

"That I don't believe," said Gletkin.

- Логика не вынудит, - сказал Глеткин.

"He will," said Ivanov.

- Не бойся, вынудит, - сказал Иванов.

"When he has thought out everything to its logical conclusion, he will capitulate.

- Когда он осмыслит свое положение и сделает единственно возможные выводы, ему останется только капитулировать.

Therefore the essential thing is to leave him in peace and not to disturb him.

Его сейчас не следует трогать.

I have allowed him paper, pencil and cigarettes-to accelerate the process of thought."

Бумага, карандаш, покой и курево - вот что заставит его признаться.

"I consider that wrong," said Gletkin.

- Это не заставит, - сказал Глеткин.

"You don't like him," said Ivanov. "You had a scene with him a few days ago, I believe?"

- Я вижу, он тебя здорово разозлил.

Gletkin thought of the scene when Rubashov had sat on his bunk and pulled his shoe over his ragged sock.

Глеткин вспомнил, как старик в пенсне натягивал ботинок на драный носок.

"That does not matter," he said.

- Не в нем дело, - ответил он.

"His personality does not matter.

- Личность подследственного не имеет значения.

It is the method which I consider wrong.

Ты применяешь неверные методы.

It will never make him give in."

Они никогда на него не подействуют.

"When Rubashov capitulates," said Ivanov, "it won't be out of cowardice, but by logic.

- От Рубашова можно добиться капитуляции только логикой, - сказал Иванов.

It is no use trying the hard method with him.

- Жесткие методы тут не помогут.

He is made out of a certain material which becomes the tougher the more you hammer on it."

Он изготовлен из такого материала, который под давлением становится крепче.

"That is just talk," said Gletkin.

- Все это разговоры, - сказал Глеткин.

"Human beings able to resist any amount of physical pressure do not exist. I have never seen one.

- Что-то мне еще не встречались люди, которые и правда могли бы выдержать любую дозу физического воздействия.

Experience shows me that the resistance of the human nerve system is limited by Nature."

Сопротивляемость нашей нервной системы строго ограничена законами природы.

"I wouldn't like to fall into your hands," said Ivanov smilingly, but with a trace of uneasiness.

- В твои руки лучше не попадаться, - с напряженной улыбкой сказал Иванов.

"Anyhow, you are a living refutation of your own theory."

- Да ведь ты-то выдержал.

His smiling glance rated for a second on the scar on Gletkin's skull.

- Он поднял глаза и с секунду смотрел на глеткинский шрам.

The story of that scar was well-known.

История была хорошо известной.

When, during the Civil War, Gletkin had fallen into the enemy's hands, they had tied a lighted candlewick on to his shaven skull, to extract from him certain information.

Однажды во время Гражданской войны Глеткина сумели захватить враги. Они выбрили ему наголо череп, обвязали голову свечным фитилем, зажгли его и стали требовать показаний.

A few haws later his own people recaptured the position and found him unconscious.

Через два часа народноармейцы неожиданно выбили врагов из деревни.

The wick had burnt right to the end; Gletkin had kept silence.

Глеткин, с догоревшим до конца фитилем, был без сознания. Но он выдержал: враги ничего от него не добились.

He looked at Ivanov with his expressionless eyes.

Глеткин спокойно смотрел на Иванова - ровным, ничего не выражающим взглядом.

"That's only talk, too," he said.

- А это тоже одни разговоры.

"I did not give in because I fainted.

Просто я вовремя потерял сознание.

If I had stayed conscious another minute, I should have spoken.

Еще через минуту я бы заговорил.

It is a question of constitution."

Тут все дело в физической конституции.

He emptied his glass with a deliberate gesture; his cuffs crackled as he put it down on the table again.

Глеткин медленно допил вино; когда он ставил стакан на стол, форменные ремни пронзительно скрипнули.

When I came to, I was convinced at first that I had spoken. But the two N.C.O.s who were freed together with me asserted the contrary.

- Придя в себя, я и не сомневался, что рассказал им абсолютно все, но два пленных народноармейца доложили командиру, что я смолчал.

So I was decorated.

За это меня наградили орденом.

It is all a question of constitution; the rest is just fairy tales."

Тут все дело в физической конституции, и больше ничего. А остальное - сказки.

Ivanov was drinking too.

Иванов глотнул из своего стакана.

He had already drunk quite a lot of the cheap wine.

Он уже очень много выпил.

He shrugged his shoulders. "Since when have you had this notable constitution theory?

- Интересно узнать, когда же ты создал свою гениальную теорию конституции.

After all, during the first years these methods did not exist.

Раньше ведь не было жестких методов.

At that time we were still full of illusions.

Раньше у нас были только иллюзии.

Abolition of punishment and of retaliation for crime; sanatoriums with flower gardens for the a-social elements.

Общество, которое не мстит преступнику... Исправительные колонии с цветочками и лужайками...

It's all humbug."

Надо же додуматься до такой херни!

"I don't believe it is," said Gletkin.

- Все это будет, - сказал Глеткин.

"You are a cynic.

- Твое сознание отравлено цинизмом.

In a hundred years we will have all that.

А я вот уверен: через сотню лет мы выполним все, что когда-то задумали.

But first we have to get through.

Но сначала нам надо разгромить врага.

The quicker, the better.

Для этого хороши любые методы.

The only illusion was, to believe the time had already come.

У нас была лишь одна иллюзия - что все трудности уже позади.

When I first was put here, I was also under that illusion.

Когда меня сюда перевели, я тоже считал, что враг разгромлен.

Most of us were-in fact, the entire apparatus up to the top.

Да большинство из нас - почти весь Аппарат -думали в точности так же, как я.

We wanted to start at once with the flower gardens.

Мы мечтали о колониях с садами.

That was a mistake.

И это была явная ошибка.

In a hundred years we will be able to appeal to the criminal's reason and social instincts.

Через сто лет мы добьемся возможности апеллировать к разуму правонарушителя.

To-day we have still to work on his physical constitution, and crash him, physically and mentally, if necessary."

А сейчас мы боремся с классовым врагом, и у нас есть единственная возможность - использовать его физическую конституцию, чтобы, если возникнет необходимость, раздавить его физически и морально.

Ivanov wondered whether Gletkin was drunk.

Иванов подумал, не пьян ли Глеткин.

But he saw by his quiet, expressionless eyes that he was not.

Но глядя в его по-всегдашнему спокойные, решительно ничего не выражающие глаза, понял, что тот совершенно трезв.

Ivanov smiled at him rather vaguely.

Неопределенно улыбнувшись, Иванов спросил:

"In a word, I am the cynic and you are the moralist."

- И у тебя, значит, нет никаких сомнений, что я циник, а ты моралист?

Gletkin said nothing.

Глеткин не ответил.

He sat stiffly on his chair in his starched uniform; his revolver belt smelled of fresh leather.

Он сидел прямо, отутюженный, с кобурой на поясном ремне, от которого разило свежей кожей.

"Several years ago," said Gletkin after a while, "a little peasant was brought to me to be cross-examined. It was in the provinces, at the time when we still believed in the flower-garden theory, as you call it. Cross-examinations were conducted in a very gentlemanly way.

Немного помолчав, он снова заговорил: - Когда мы думали, что колонии с садами можно открывать, не разгромив врагов, доставили мне как-то на допрос крестьянина. Тогда мы всех допрашивали вежливо.

The peasant had buried his crops; it was at the beginning of the collectivization of the land.

Шло обобществление крестьянских хозяйств, а мой под| следственный спрятал зерно.

I kept strictly to the prescribed etiquette. I explained to him in a friendly way that we needed the corn to feed the growing city population and for export, in order to build up our industries; so would he please tell me where he had hidden his crops.

Я с ним строго придерживался инструкций: объяснил, что страна нуждается в хлебе - кормить рабочих и продавать на экспорт, за оборудование для нашей промышленности... так вот пусть он, пожалуйста, скажет, где он припрятал излишки зерна.

The peasant had his head drawn into his shoulders when he was brought into my room, expecting a beating. I knew his kind; I am myself country-born.

Крестьянин, когда его ко мне доставили, думал, что его начнут избивать: знаю я таких, сам из деревни.

When, instead of beating him, I began to reason with him, to talk to him as an equal and call him 'citizen,' he took me for a half-wit. I saw it in his eyes.

А я вдруг начал вежливый разговор: стал убеждать, называл "гражданином" - и он решил, что следователь спятил. Или просто дурак, от природы.

I talked at him for half an hour.

Я его убеждал, помню, минут тридцать.

He never opened his mouth and alternately picked his nose and his ears.

Он-то, конечно, и рта не раскрыл - ковырял пальцем то в носу, то в ушах.

I went on talking, although I saw that he held the whole thing for a superb joke and was not listening at all.

Ну, а я продолжал его уговаривать, хотя с самой первой минуты видел, что он считает меня дураком, а поэтому даже и слушать не хочет.

Arguments simply did not penetrate his ears.

Такие, как он, слов не понимают.

They were blocked up by the wax of centuries of patriarchal mental paralysis.

А когда им было учиться понимать - во время многовековой спячки?

I held strictly to the regulations; it never even occurred to me that there were other methods. ...

И все же я придерживался инструкций: мне тогда и в голову не приходило, что бывают какие-то другие методы...

"At that time I had twenty to thirty such cases daily.

Я допрашивал, без всякого толку, по двадцать и по тридцать крестьян в день.

My colleagues the same.

Другие мои товарищи - тоже.

The Revolution was in danger of foundering on these little fat peasants.

Жадность этих сонных скупердяев ставила под угрозу нашу Революцию.

The workers were undernourished; whole districts were ravaged by starvation typhus; we had no credit with which to build up our armament industry, and we were expecting to be attacked from month to month.

Рабочие в городах пухли с голоду, народноармейцы постоянно недоедали, без зерна никто не давал нам кредитов для создания своей военной индустрии, буржуазные государства готовились к интервенции.

Two hundred millions in gold lay hidden in the woollen stockings of these fellows and half the crops were buried underground.

Крестьяне прятали по разным закутам миллионов на двести золотых денег и зарывали в землю половину урожаев.

And, when cross-examining them, we addressed them as 'citizen,' while they blinked at us with their sly-stupid eyes, took it all for a superb joke and picked their noses.

Мы уважительно говорили им "граждане", а они лениво лупали зенками и считали нас последними дураками...

"The third hearing of my man took place at two o'clock at night; I had previously worked for eighteen hours on end.

Третий допрос моего крестьянина был назначен на час ночи: тогда все наши следователи работали по восемнадцать часов в сутки и больше.

He had been woken up; he was drunk with sleep and frightened; he betrayed himself.

Крестьянина разбудили; голова у него со сна, конечно, не работала; тут-то он у меня во всем и признался.

From that time I cross-examined my people chiefly at night. ...

Я стал допрашивать преступников ночью...

Once a woman complained that she had been kept standing outside my room the whole night, awaiting her turn.

Одна подследственная ждала до утра, пока я вызову ее на допрос: стульев у нас в коридоре не было, ей пришлось всю ночь простоять.

Her legs were shaking and she was completely tired out; in the middle of the hearing she fell asleep.

И вот, когда ее ввели в кабинет, она просто-напросто рухнула на стул; посреди допроса она уснула.

I woke her up; she went on talking, in a sleepy mumbling voice, without fully realizing what she was saying, and fell asleep again.

Я разбудил ее, задал вопрос, она ответила и опять уснула.

I woke her once more, and she admitted everything and signed the statement without reading it, in order that I should let her sleep.

Мне пришлось разбудить ее снова; тогда она быстро во всем призналась, не читая, подписала протокол допроса и таким образом заслужила сон.

Her husband had hidden two machine guns in his barn and persuaded the farmers of his village to burn the corn because the Anti-Christ had appeared to him in a dream.

Ее муж, матерый бандит, припрятал в амбаре два пулемета и заставлял крестьян сжигать зерно; пулеметы подкрепляли его видения: ему регулярно являлся антихрист.

That the wife had been kept waiting on her feet the whole night was due to the carelessness of my sergeant; from then onwards I encouraged carelessness of that kind; stubborn cases had to stand upright on one spot for as long as forty-eight hours. After that the wax had melted out of their ears, and one could talk to them. ..."

Его жена всю ночь стояла из-за небрежности моего помощника; я начал поощрять такую небрежность; особенно упрямые дожидались допроса по сорок восемь часов подряд; простояв двое суток у дверей кабинета, они начинали понимать слова...

The two chess-players in the other corner of the room threw over the chess-men and started a new game. The third man had already left.

Игроки в шахматы смешали фигуры и сразу же начали вторую партию; третий следователь куда-то ушел.

Ivanov watched Gletkin while he talked.

Иванов молча смотрел на Глеткина.

His voice was as sober and expressionless as ever.

Тот говорил спокойно и трезво, ровным, ничего не выражающим голосом.

"My colleagues had similar experiences.

- Мои товарищи тоже учились.

It was the only possible way to obtain results.

Подследственные начали давать показания.

The regulations were observed; not a prisoner was actually touched.

Инструкции по-прежнему строго соблюдались: мы никогда не били заключенных.

But it happened that they had to witness-so to speak accidentally-the execution of their fellow prisoners.

Но иногда они - так сказать, случайно - видели казни других заключенных.

The effect of such scenes is partly mental, partly physical.

Это уже можно назвать воздействием - отчасти физическим, отчасти моральным.

Another example: there are showers and baths for reasons of hygiene.

Другой пример: для поддержания гигиены заключенных предписывалось регулярно мыть.

That in winter the heating and hot-water pipes did not always function, was due to technical difficulties; and the duration of the baths depended on the attendants.

Бани, конечно, тогда не работали. Приходилось пользоваться старыми цистернами: мы наливали в них воду, как в ванны. Зимой трубы часто замерзали, заключенный мог выбраться из такой цистерны только с помощью рабочих "по бане", а им ведь временами надо и отлучиться.

Sometimes, again, the heating and hot-water apparatus functioned all too well; that equally depended on the attendants.

Иногда горячее водоснабжение было у нас даже слишком хорошим - это тоже зависело от рабочих.

They were all old comrades; it was not necessary to give them detailed instructions; they understood what was at stake."

Рабочие были старыми партийцами, они не нуждались в детальных инструкциях...

"That'll about do," said Ivanov.

- Разумеется, не нуждались, - сказал Иванов.

"You asked me how I came to discover my theory and I am explaining it to you," said Gletkin.

- Ты ведь хотел, чтобы я объяснил, как создавалась моя теория, я и объясняю, - сказал Глеткин.

"What matters is, that one should keep in mind the logical necessity of it all; otherwise one is a cynic, like you.

- Наши поступки диктуются нам строжайшей логической необходимостью; тот, кто действует из иных побуждений, - циник...

It is getting late and I must go."

Мне надо идти: поздно.

Ivanov emptied his glass and settled his artificial leg on the chair; he again had rheumatic pains in the stump.

Иванов выпил и передвинул протез: его опять мучило ощущение ревматической боли в правой стопе.

He was annoyed with himself for having started this conversation.

Он уже несколько раз пожалел, что затеял этот ненужный разговор.

Gletkin paid. When the canteen waiter had gone, he asked:

Подошла официантка, Глеткин расплатился; когда она ушла, он бесстрастно спросил:

"What is going to be done about Rubashov?"

- Так как мы будем отрабатывать Рубашова?

"I have told you my opinion," said Ivanov. "He should be left in peace."

- Я уже сказал: оставим в покое.

Gletkin stood up. His boots creaked. He stood by the chair on which Ivanov's leg rested.

Глеткин встал, скрипнули ремни.

"I recognize his past merits," he said.

- Я признаю его прежние заслуги, - проговорил он, остановившись у стула, на который Иванов взгромоздил протез.

"But to-day he has become as harmful as my fat peasant was; only more dangerous."

- Но сейчас он объективно такой же вредитель, как те крестьяне. Только опасней.

Ivanov looked up into Gletkin's expressionless eyes.

Иванов снизу посмотрел на Глеткина, глеткинский взгляд ничего не выражал.

"I have given him a fortnight's time for reflection," he said.

- Я дал ему две недели на раздумье, - сказал Иванов.

"Until that is over I want him to be left in peace."

- Пусть подумает.

Ivanov had spoken in his official tone.

В голосе Иванова прозвучал приказ.

Gletkin was his subordinate.

Следователь Глеткин был его подчиненным.

He saluted and left the canteen with creaking boots. Ivanov remained seated.

Вскинув руку в официальном приветствии, он молча пошел к выходу из столовой; блестящие сапоги визгливо скрипели.

He drank another glass, lit a cigarette and blew the smoke out in front of him. After a while he stood up and limped over to the two officers to watch their game of chess.

Иванов допил остатки вина, закурил папиросу; потом встал и, хромая, побрел к двум следователям, которые все еще играли в шахматы.

3

3

Since his first hearing, Rubashov's standard of life had improved miraculously.

Сразу же после первого допроса жизнь Рубашова поразительно улучшилась.

Already on the following morning the old turnkey had brought him paper, pencil, soap and a towel. At the same time he gave Rubashov prison vouchers to the value of the cash he had had in his possession when he was arrested, and explained to him that he now had the right to order tobacco and extra food from the prisoners' canteen.

На следующее утро старик-надзиратель принес ему пачку бумаги и карандаш, мыло, полотенце и тюремные талоны - на все изъятые при аресте деньги; надзиратель сказал, что в ларьке продаются "табачные изделия и пищевые продукты".

Rubashov ordered his cigarettes and some food.

Рубашов заказал и папирос, и еды.

The old man was just as surly and monosyllabic as ever, but he shuffled up promptly with the things Rubashov had asked for.

Надзиратель, все такой же молчаливо-угрюмый, принес заказанное удивительно быстро.

Rubashov thought for a moment of demanding a doctor from outside the prison, but he forgot about it.

Рубашов решил было вызвать врача - не тюремного, а с "воли", - но забыл об этом.

His tooth did not hurt for the moment, and when he had washed and had had something to eat, he felt much better.

Зуб прошел; он умылся, поел - и почувствовал себя почти хорошо.

The courtyard had been cleared of snow, and groups of prisoners walked round it for their daily exercise.

Тюремный двор тщательно расчистили, многих заключенных выводили гулять.

It had been interrupted because of the snow; only Hare-lip and his companion had been allowed daily ten minutes' walk, perhaps because of special doctor's orders; every time that they entered or left the yard, Hare-lip had looked up to Rubashov's window.

Видимо, прогулки прекратились из-за снега, но Заячья Губа и его напарник гуляли - десять минут в день - даже сразу после снегопада, возможно, по особому предписанию врача; всякий раз выходя во двор, Заячья Губа подымал голову и явно смотрел на рубашовское окно.

The gesture was so clear as to exclude any possibility of doubt. When Rubashov was not working at his notes or walking up and down his cell, he stood at the window with his forehead against the pane, and watched the Prisoners during their round of exercise.

Рубашов ежедневно делал записи, а устав, ходил взад-вперед по камере или, прислонившись к оконному стеклу, рассматривал выпущенных во двор заключенных.

This occurred in groups of twelve at a time, who circled round the yard in pairs at a distance of ten paces from each other.

Группа составлялась из двенадцати человек; пары на расстоянии десяти шагов медленно брели вдоль кирпичных стен.

In the middle of the yard stood four uniformed officials who saw that the prisoners did not talk; they formed the axis of the roundabout, which turned slowly and steadily for exactly twenty minutes.

В середине стояли четыре охранника, следивших, чтобы заключенные молчали; они образовывали центр медлительной, немо кружащейся по двору карусели.

Then the prisoners were conducted back into the building through the door on the right, while simultaneously a new group entered the yard through the left door, and went through the same monotonous roundabout until the next relief.

Прогулка продолжалась двадцать минут, потом заключенных уводили в корпус - через правую дверь, а из двери слева во двор выходила новая партия.

During the first few days Rubashov had looked for familiar faces, but found none.

В первые дни Рубашов отыскивал знакомые лица, но их не было.

That relieved him: for the moment he wanted to avoid any possible reminder of the outside world, anything which might distract him from his task.

Это и к лучшему, решил он: воспоминания о внешнем мире неминуемо отвлекли бы его от работы.

His task was to work his thoughts to a conclusion, to come to terms with the past and future, with the living and the dead.

Ему следовало спокойно обдумать свое отношение к живым и мертвым, увязать прошлое с мыслями о будущем, чтобы прийти к однозначным выводам.

He had still ten days left of the term set by Ivanov.

Иванов назначил двухнедельный срок, он истекал через десять дней.

He could only hold his thoughts by writing them down; but writing exhausted him so much that he could at the most force himself to it for an hour or two a day.

Рубашов мог целенаправленно думать, только занося мысли на бумагу, однако и писать ему было трудно; он работал часа два в день.

The rest of the time his brain worked on its own account.

Остальное время он шагал по камере, отдавшись потоку случайных ассоциаций.

Rubashov had always believed that he knew himself rather well.

Он всегда был решительно убежден, что прекрасно знает самого себя.

Being without moral prejudices, he had no illusions about the phenomenon called the "first person singular," and had taken for granted, without particular emotion, that this phenomenon was endowed with certain impulses which people are generally reluctant to admit.

Ему не мешали моральные предрассудки, и у него не было никаких иллюзий относительно природы "личного Я": он просто верил, не ища доказательств, что этот осколок "коллективного МЫ" таит в себе такие особенности, которые человек не любит показывать.

Now, when he stood with his forehead against the window or suddenly stopped on the third black tile, he made unexpected discoveries.

Теперь, размеренно шагая по камере или неожиданно прервав ходьбу - на третьей черной плитке от окна, или прижимаясь лбом к стеклу, он совершал странные открытия.

He found out that those processes wrongly known as "monologues" are really dialogues of a special kind; dialogues in which one partner remains silent while the other, against all grammatical rules, addresses him as "I" instead of "you", in order to creep into his confidence and to fathom his intentions; but the silent partner just remains silent, shuns observation and even refuses to be localized in time and space.

Оказалось, что раздумье мысленный монолог - это на самом-то деле диалог, в котором один собеседник молчит, а другой, вопреки грамматическим правилам, называет его не ты, а я чтобы втереться к нему в доверие и разузнать самые сокровенные помыслы; но немой собеседник никогда не отвечает, больше того - он наотрез отказывается определить себя в пространстве и времени.

Now, however, it seemed to Rubashov that the habitually silent partner spoke sometimes, without being addressed and without any visible pretext; his voice sounded totally unfamiliar to Rubashov, who listened in honest wonder and found that his own lips were moving.

Но с некоторых пор, как чудилось Рубашову, этот обычно немой собеседник иногда, без всяких причин и поводов, вдруг обретал свой собственный голос; Рубашов, не узнавая, слушал его... и замечал, что шевелит губами.

These experiences held nothing mystic or mysterious; they were of a quite concrete character; and by his observations Rubashov gradually became convinced that there was a thoroughly tangible component in this first person singular, which had remained silent through all these years and now had started to speak.

Впрочем, чуда никакого не было - Рубашов обогащался новым опытом, вполне конкретным и физически осязаемым: он постепенно все ясней ощущал реальную природу "личного Я", хранившего раньше упорное молчание.

This discovery preoccupied Rubashov far more intensely than did the details of his interview with Ivanov.

Обретенный голос занимал Рубашова гораздо больше ивановских предложений.

He considered it as settled that he would not accept Ivanov's proposals, and that he would refuse to go on with the game; in consequence, he had only a limited time still to live; and this conviction formed the basis of his reflections.

Он считал, что уже отверг их и таким образом вышел из игры, а значит - ограничил свое существование десятью оставшимися до срока днями; соответственно сузились и его интересы,

He did not think at all of the absurd story of a plot against No. 1's life; he was far more interested in the personality of Ivanov himself.

Он и не думал о дурацком обвинении, которым ему угрожал Иванов; а вот сам Иванов его интересовал.

Ivanov had said that their rules . could equally well have been reversed; in that he was doubtless right.

Уговаривая Рубашова, он упомянул, что они могли бы поменяться ролями - при несколько ином повороте событий; с этим Рубашов мысленно согласился.

He himself and Ivanov were twins in their development; they did not come from the same ovum, yet were nourished by the same umbilical cord of a common conviction; the intense environment of the Party had etched and moulded the character of both during the decisive years of development.

Они ведь были близнецами по Партии, не по рождению, а именно по Партии; одна и та же -партийная - среда формировала и выковывала их характеры в годы становления партий" них принципов.

They had the same moral standard, the same philosophy, they thought in the same terms.

Их породнила единая мораль, общая философия и тождественное мышление.

Their positions might just as well have been the other way round.

Иванов сказал совершенно правильно: они могли бы поменяться местами.

Then Rubashov would have sat behind the desk and Ivanov in front of it; and from that position Rubashov would probably have used the same arguments as had Ivanov. The rules of the game were fixed. They only admitted variations in detail.

И, наверно, следователю Комиссариата Рубашову пришли бы в голову те же доводы, которыми пользовался сейчас Иванов.

The old compulsion to think through the minds of others had again taken hold of him; he sat in Ivanov's place and saw himself through Ivanov's eyes, in the position of the accused, as once he had seen Richard and Little Loewy.

Привычка думать от лица противника опять властно захватила Рубашова теперь он сидел за ивановским столом и смотрел на себя глазами Иванова, вспоминая, как сам когда-то смотрел на осужденных Партией Леви и Рихарда.

He saw this degraded Rubashov, the shadow of the former companion, and he understood the mixture of tenderness and contempt with which Ivanov had treated him.

Вот он, развенчанный Народный Комиссар, отставной командир и бывший товарищ, -Рубашов, глядя глазами Иванова, ощутил его сочувственное презрение.

During their discussion, he had repeatedly asked himself whether Ivanov was sincere or hypocritical; whether he was laying traps for him, or really wanted to show him a way of escape.

Во время допроса он не мог догадаться, хитрил Иванов или был правдивым, загонял в ловушку или спасал.

Now, putting himself in Ivanov's position, he realized that Ivanov was sincere-as much so or as little, as he himself had been towards Richard or Little Loewy.

Поставив себя на место Иванова, он понял, что тот сочувствовал ему так же искренне или равнодушно, как он сочувствовал Леви и Рихарду.

These reflections also had the form of a monologue, but along familiar lines; that newly discovered entity, the silent partner, did not participate in them. Although it was supposed to be the person addressed in all monologues, it remained dumb, and its existence was limited to a grammatical abstraction called the "first person singular". Direct questions and logical meditations did not induce it to speak; its utterances occurred without visible cause and, strangely enough, always accompanied by a sharp attack of toothache.

Рубашов заметил, что его раздумья приняли характер привычного монолога: немой собеседник опять замолчал, и, хотя монолог был адресован ему, он не проявлял признаков жизни, оставаясь неодушевленной, грамматической оболочкой первого лица единственного числа. Ни общие рассуждения, ни конкретные вопросы не могли разбудить немого собеседника. Он заговаривал без видимых причин, но, как правило, когда разбаливался зуб.

Its mental sphere seemed to be composed of such various and disconnected parts as the folded hands of the Piet?, Little Loewy's cats, the tune of the song with the refrain of "come to dust", or a particular sentence which Arlova had once spoken on a particular occasion.

Его заботили странные подробности - протянутые к кресту руки Богоматери, кошки Леви, мелодия песни с рефреном "Будем втоптаны в прах" или непонятная фраза Арловой, когда-то очень удивившая Рубашова.

Its means of expression were equally fragmentary: for instance, the compulsion to rub one's pince-nez on one's sleeve, the impulse to touch the light patch on the wall of Ivanov's room, the uncontrollable movements of the lips which murmured such senseless sentences as "I shall pay", and the dazed state induced by daydreams of past episodes in one's life.

Да и проявлялся он тоже странно: заставлял потирать пенсне о рукав, побуждал коснуться прямоугольника на стене, где раньше висела групповая фотография, принуждал непроизвольно шевелить губами и бормотать явную бессмыслицу, вроде "теперь-то уж я расплачусь за все", насылал столбняк во время видений прошлых, похороненных памятью событий.

Rubashov tried to study this newly discovered entity very thoroughly during his wanderings through the cell; with the shyness of emphasizing the first person singular customary in the Party, he had christened it the "grammatical fiction".

Неспешно шагая взад-вперед по камере, он старался исследовать как можно полнее свое новообретенное Я; с привычным - и всячески одобряемым Партией нежеланием подчеркивать первое лицо он назвал его Немым Собеседником.

He probably had only a few weeks left to live, and he felt a compelling urge to clear up this matter, to "think it to a logical conclusion".

Рубашову, по его глубокому убеждению, ясить оставалось совсем недолго, и он спешил логически осмыслить внутреннюю сущность нового Я.

But the realm of the "grammatical fiction" seemed to begin just where the "thinking to a conclusion" ended.

Но когда оживал Немой Собеседник, умирала способность логически мыслить.

It was obviously an essential part of its being, to remain out of the reach of logical thought, and then to take one unawares, as from an ambush, and attack one with daydreams and toothache.

Его сущность и заключалась в том, что он, обитая за пределами логики, насылал на человека мучительную боль, иногда физическую -например, зубную, - а иногда моральную: пытку памятью.

Thus, Rubashov passed the entire seventh day of his imprisonment, the third after the first hearing, re-living a past period of his existence-namely, his relation with the girl Arlova, who had been shot.

Так Рубашов после первого допроса, на седьмой день своего заключения, снова пережил - в дневных видениях - историю отношений с расстрелянной Арловой.

The exact moment in which, in spite of his resolutions, he had slid into the day-dream was as impossible to establish afterwards as the moment in which one falls asleep.

Человек не способен сознательно зафиксировать то мгновение, в которое засыпает, - вот и Рубашов не мог припомнить, когда он поддался дневным видениям.

On the morning of this seventh day, he had worked on his notes, then, presumably, he had stood up to stretch his legs a bit-and only when he heard the rattling of the key in the lock did he wake up to the fact that it was already midday, and that he had walked back and forth in the cell for hours on end.

Утром седьмого дня в тюрьме он работал над своими записями; потом, кажется, встал с табуретки, чтобы размять затекшие ноги; а потом услышал скрежет ключа и понял, что вот уже несколько часов он безостановочно шагает по камере.

He even had hung the blanket round his shoulders because, presumably also for several hours, he had been rhythmically shaken by a kind of ague and had felt the nerve of his tooth pulsing in his temples.

Его знобило; дергало зуб; на своих плечах он ощутил одеяло; видимо, озноб и зубная боль начались несколько часов назад.

He absently spooned out his bowl which the orderlies had filled with their ladles, and continued his walk.

Он рассеянно выхлебал баланду - дверь открыли для выдачи обеда - и снова принялся шагать по камере.

The warder, who observed him from time to time through the spy-hole, saw that he had shiveringly hunched up his shoulders and that his lips were moving.

Надзиратель, заглядывая временами в очко, видел, что арестант непрерывно ходит, зябко сутулится и шевелит губами.

Once more Rubashov breathed the air of his erstwhile office in the Trade Delegation, which was filled with the peculiarly familiar odor of Arlova's big, well-formed and sluggish body; once more he saw the curve of her bowed neck over the white blouse, bent over her note-book while he dictated, and her round eyes following his wanderings through the room in the intervals between the sentences.

Рубашова окружала забытая обстановка его кабинета в Торговой Миссии забытая обстановка и странно памятный запах крупного, хорошо сложенного, сонно-медлительного тела Арловой; он видел ее склоненную шею, высокую грудь и большие глаза, неизменно обращаемые в его сторону, когда, задумавшись над какой-нибудь фразой, он расхаживал по своему кабинету.

She always wore white blouses, of the same kind as Rubashov's sisters had worn at home, embroidered with little flowers at the high neck, and always the same cheap ear-rings, which stood out a little from her cheeks as she bent over her note-book.

Арлова носила белые блузки, похожие на блузки его сестер, с вышивкой по высокому воротничку-стойке, темные юбки и лакированные туфли на непропорционально высоких каблуках; * дешевые, всегда одни и те же серьги перечеркивали немного вкось - ее щеки, когда она склоняла голову над блокнотом.

In her slow, passive way, she was as if made for this job, and had an unusually quietening effect on Rubashov's nerves when he was overworked.

Медлительно-мягкая пассивность Арловой, удивительно подходившая к ее должности, чудотворно снимала нервное напряжение, каким бы усталым Рубашов ни был.

He had taken over his new post as leader of the Trade Delegation in B. immediately after the incident with Little Loewy, and had- thrown himself into work head first; he was grateful to the C.C. for providing him with this bureaucratic activity. It was exceedingly rare that leading men out of the International were transferred to the diplomatic services.

Его назначили руководителем Миссии через полмесяца после смерти Леви, и он с головой ушел в работу, требовавшую только чиновничьего усердия. ЦК сделал для него исключение: обычно деятелей Интернационала не переводили в Дипломатический корпус.

No. 1 presumably had special intentions with him, for usually the two hierarchies were kept strictly apart, were not allowed to have contact with each other, and sometimes even followed opposite policies.

Вероятно, Первый связывал с Рубашовым какие-то свои особые планы, потому что интернациональны и дипломаты почти никогда не встречались друг с другом - за этим следила специальная служба, - а порой проводили не только разную, но как бы прямо противоположную политику.

Only when seen from the higher viewpoint of the spheres around No. 1 did the apparent contradictions resolve themselves and the motives became clear.

Разумеется, Политическое Бюро Первого всегда координировало их работу: противоречия диктовались тактикой и вели к единой стратегической цели, но это было видно лишь сверху.

Rubashov needed some time to get used to his new way of life; it amused him that he now had a diplomatic passport, which was even authentic and in his own name; that, in formal clothes, he had to take part in receptions; that policemen stood to attention for him, and that the inconspicuously dressed men in black bowlers who sometimes followed him about were doing it solely out of tender care for his safety.

Рубашов с трудом привыкал к своей жизни: поначалу ему казалось удивительным, что у него есть законный, подлинный паспорт - не на чужое, а на собственное имя, что он участвует в дипломатических приемах, что его приветствуют постовые полицейские и что неприметно одетые люди следят за ним для его же охраны. :

At first he felt slightly estranged by the atmosphere in the rooms of the Trade Delegation, which was attached to the legation. He understood that in the bourgeois world one had to be representative and play their game, but he considered that the game was played rather too well here, so that it was hardly possible to distinguish appearance from reality.

Сначала он чувствовал себя чужаком и в шикарных; апартаментах Миссии; он понимал, что буржуазный мир ждет от него соблюдения условностей, присущих ритуальным дипломатическим действам; но ему казалось, что его подчиненные так самозабвенно выполняют ритуалы, как будто это и есть их жизнь.

When the First Secretary of the legation drew Rubashov's attention to certain necessary changes in his dress and in his style of living-the First Secretary had before the Revolution forged money in the service of the Party-he did not do this in a comradely, humorous way, but with such underlined consideration and tact that the scene became embarrassing and got on Rubashov's nerves.

Когда Первый Секретарь Миссии, -подделывавший до Революции деньги, потому что Партия нуждалась в средствах, - обратил внимание Рубашова на необходимость резко изменить привычки, он, вместо товарищеской иронии, был преисполнен такой холуйской возвышенности, что Рубашову сделалось стыдно и пакостно.

Rubashov had twelve subordinates, each with a clearly defined rank; there were First and Second Assistants, First and Second Book-keepers, Secretaries and Assistant Secretaries.

У Рубашова было двенадцать подчиненных со строго определенными чинами и обязанностями: два - Первый и Второй - заместители, два бухгалтера - Главный и Старший, Секретари Миссии и их Помощники.

Rubashov had the feeling that the whole bunch of them regarded him as something between a national hero and a robber chief.

Рубашов замечал, что, по их разумению, он превратился в "народного героя", потому что был международным бандитом.

They treated him with exaggerated respect and indulgently superior tolerance.

Они его высокомерно терпели и подчеркнуто, с тайным презрением, уважали.

When the Secretary to the legation had to report to him about a document, he made an effort to express himself in the simple terms one would use to a savage or a child.

Когда Первый Секретарь Миссии излагал суть очередного документа, он старался говорить попроще - словно с ребенком или дикарем.

Rubashov's private secretary, Arlova, got on his nerves the least; only he could not understand why she wore such ridiculously high-heeled, patent-leather shoes with her pleasant, simple blouses and skirts.

Меньше всего ему действовала на нервы Арлова, его секретарь-стенографистка; только вот никак он не мог понять, зачем ей туфли на высоченных каблуках к белым блузкам и простеньким юбкам.

It was nearly a month before he first spoke to her in a conversational tone. He was tired by dictating and walking up and down, and suddenly became aware of the silence in the room.

Он уже месяц проработал в Миссии, когда однажды, устав от диктовки и хождения взад-вперед по кабинету, вдруг заметил ее молчаливость.

"Why do you never say anything, Comrade Arlova?" he asked, and sat down in the comfortable chair behind his writing-desk.

- Товарищ Арлова, - спросил он ее, - а почему вы всегда так упорно молчите?

"If you like," she answered in her sleepy voice, "I will always repeat the last word of the sentence."

- Если хотите, - ответила она спокойным, даже чуть сонным голосом, - я всегда буду повторять то слово, которым вы заканчиваете фразу...

Every day she sat on her chair in front of the desk, in her embroidered blouse, her heavy, shapely bust bent over the note-book, with bowed head and ear-rings hanging parallel to her cheeks.

Она сидела за стенографическим столиком, склонившись к нему высокой грудью и согнув шею, так что ее серьги почти касались воротника блузки.

The only jarring element was the patent leather shoes with pointed heels, but she never crossed her legs, as most of the women did whom Rubashov knew.

Арлова не закидывала ногу на ногу, как его знакомые женщины-товарищи, но ее необычайно высокие каблуки все же немного раздражали Рубашова.

As he always walked up and down while dictating, he usually saw her from behind or half in profile, and the thing he remembered most clearly was the curve of her bent neck. The back of her neck was neither fluffy nor shaved; the skin was white and taut over the vertebrae; below were the embroidered flowers on the edge of her white blouse.

Во время диктовки он шагал по кабинету и видел то профиль, то затылок Арловой, и вот больше всего ему запомнилась ее склоненная к блокноту шея с чистой, натянутой на позвонках кожей и тонкие завитки волос на затылке.

In his youth Rubashov had not had much to do with women; nearly always they were comrades, and nearly always the start of the affair had been a discussion prolonged so late into the night that whichever was the other's guest missed the last tram home.

В юности он не интересовался женщинами: они прежде всего были товарищами, а так называемые любовные отношения возникали, как правило, после дискуссий, обычно затягивавшихся далеко за полночь, - любовь регламентировалась работой трамвая...

After that unsuccessful attempt at a conversation, another fortnight passed At first Arlova had really repeated the last word of the dictated sentence in her drowsy voice; then she had given it up, and when Rubashov paused, the room was again still and saturated with her sisterly perfume.

После неудачно начатого разговора незаметно прошло около двух недель. Первое время Арлова повторяла последнее слово законченной фразы, потом ей это, видимо, надоело, и, когда Рубашов прерывал диктовку, кабинет заполняла сонная тишина, насыщенная запахом арловских духов.

One afternoon, to his own surprise, Rubashov stopped behind her chair, put both his hands lightly on her shoulders, and asked her whether she would go out with him in the evening.

Как-то под вечер неожиданно для себя Рубашов, оказавшись за стулом Арловой, легко положил руки ей на плечи и спросил, не хочет ли она с ним поужинать.

She did not jerk back and her shoulders kept still under his touch; she nodded in silence and did not even turn her head.

Арлова не отстранилась, не повернула головы; она просто молча кивнула, соглашаясь.

It was not a habit of Rubashov's to make frivolous jokes, but later in the same night he could not forbear saying with a smile:

Рубашов не любил фривольных шуточек, но не смог удержаться и ночью сказал:

"One would think you were still taking down dictation."

"Знаешь, я было сначала подумал, что ты застенографируешь мое предложение".

The outline of her large, well-shaped breast seemed as familiar against the darkness of the room as though she had always been there.

Очертания полной груди казались ему такими знакомыми, словно та ночь была не первой.

Only the ear-rings now lay flax on the pillow.

Только арловские длинные серьги непривычно плоско лежали на подушке.

Her eyes had the same expression as ever, when she pronounced that sentence which could no more leave Rubashov's memory than the folded hands of the Piet?, and the smell of sea-weed in the harbour town:

У Арловой не изменился ни взгляд, ни голос, когда она сказала фразу, запомнившуюся Рубашову навеки, - так же как протянутые руки Мадонны и запах гниющих водорослей в порту.

"You will always be able to do what you like with me."

- Ты можешь сделать со мной что захочешь.

"But why?" asked Rubashov, astonished and slightly startled

- Почему? - удивленно спросил Рубашов; ему даже стало как-то не по себе.

She did not answer.

Она не ответила.

Probably she was already asleep.

Вероятно, уснула.

Asleep, her breathing was as inaudible as waking.

Ее дыхания не было слышно - так же, как и днем, во время диктовки.

Rubashov had never noticed that she breathed at all.

Рубашов его никогда и не слышал.

He had never seen her with shut eyes.

И никогда не видел - до первой ночи - лица Арловой с закрытыми глазами.

It made her face strange to him; it was much more expressive with shut eyes than with open.

Закрытые глаза, как ему показалось, делали ее лицо живее.

Strange to him also were the dark shadows of her armpits; her chin, otherwise lowered to her breast, stuck out steeply like a dead woman's.

Но опущенный к высокой груди подбородок придавал ей странное сходство с умершей. Странными были и темные тени под мышками -он их увидел впервые.

But the light, sisterly scent of her body was familiar to him, even asleep.

Зато аромат ее сонного тела был давно и привычно знаком.

The next day and all the following days, she sat again in her white blouse, bent over the desk; the next night and all the following nights the paler silhouette of her breast was raised against the dark bedroom curtain.

С утра и днем, много дней подряд, она, склонившись к своему столику, записывала то, что диктовал Рубашов, а ночью - много ночей подряд очертания ее высокой груди привычно прорисовывались под его одеялом.

Rubashov lived by day and by night in the atmosphere of her large, lazy body.

Ее крупное спокойное тело было рядом и ночью и днем.

Her behaviour during work remained unaltered, her voice and the expression of her eyes was the same; never did they contain the least suggestion of an allusion.

За работой Арлова была все той же: тот же голос, те же глаза, ни надежд, ни иллюзий в чуть сонном взгляде.

From time to time, when Rubashov was tired by dictating, he stopped behind her chair and leaned his hands on her shoulders; he said nothing, and under the blouse her warm shoulders did not move; then he found the phrase he had been searching for, and, resuming his wandering through the room, he went on dictating.

Изредка, устав шагать по кабинету, Рубашов останавливался за ее спиной и легко опускал ей на плечи руки; он молчал, она не шевелилась; потом он находил нужную фразу, и прерванная на минуту диктовка возобновлялась.

Sometimes he added sarcastic commentaries to what he was dictating; then she stopped writing and waited, pencil in hand, until he had finished; but she never smiled at his sarcasm and Rubashov never discovered what she thought of them.

Порой он довольно едко комментировал свои служебно-дипломатические сочинения; Арлова сейчас же переставала записывать и ждала, держа карандаш наготове, когда он снова вернется к работе; она не улыбалась его замечаниям - просто ждала с карандашом в руках; Рубашов так никогда и не узнал ее отношения к своему сарказму.

Only once, after a particularly dangerous joke of Rubashov's, referring to certain personal habits of No. 1's she said suddenly, in her sleepy voice:

Но однажды, после опаснейшей шутки о каких-то личных привычках Первого, Арлова, по-обычному неторопливо, откликнулась:

"You ought not to say such things in front of other people; you ought to be more careful altogether. ..."

"Такого нельзя говорить на людях, надо хоть чуточку себя беречь..."

But from time to time, particularly when instructions and circulars from above arrived, he felt a need to give vent to his heretical witticisms.

Однако при ней он все же злословил, особенно читая инструкции "сверху".

It was the time of preparation for the second great trial of the opposition.

Готовился Второй процесс над оппозицией.

The air in the legation had become peculiarly thin.

В Миссии становилось трудно дышать.

Photographs and portraits disappeared from walls overnight; they had hung there for years, nobody had looked at them, but now the light patches leaped to the eye.

Незаметно исчезали старые портреты, о которых годами никто не вспоминал; но теперь светлые пятна на стенах постоянно и назойливо лезли в глаза.

The staff restricted their conversation to service matters; they spoke to each other with a careful and reserved politeness. At meals in the Legation canteen, when conversation was unavoidable, they stuck to the stock phrases of official terminology, which, in the familiar atmosphere, appeared grotesque and rather uneasy; it was as though, between requests for salt-cellar and mustard-pot, they called out to each other the catch-words of the latest Congress manifesto.

Подчиненные Рубашова, встречаясь друг с другом, вели нарочито деловые разговоры; в столовой, чтоб как-то нарушить молчание, произносили строго верноподданнические фразы, так что привычные обеденные просьбы "будьте любезны, дайте мне соль" или "передайте мне, пожалуйста, горчицу", сменяемые лозунгами последнего Съезда, приобретали пародийно-жутковатый оттенок.

Often it happened that somebody protested against a supposed false interpretation of what he had just said, and called his neighbours to witness, with precipitate exclamations of

Частенько кто-нибудь из работников Миссии в страхе, что его неправильно поняли, восклицал:

"I did not say that", or "That is not what I meant".

"Товарищи, прошу засвидетельствовать, я говорил только то-то и то-то!".

The whole thing gave Rubashov the impression of a queer and ceremonious marionette-play with figures, moving on wires, each saying their set piece.

Все это представлялось Рубашову смешным и вместе с тем страшным кукольным фарсом, в котором марионетки из плоти и крови дергались на крепких ниточках директив.

Arlova alone, with her silent, sleepy manner, seemed to remain unchanged.

Одна Арлова с ее сонным спокойствием казалась Рубашову живым человеком.

Not only the portraits on the walls, but also the shelves in the library were thinned out.

Так же как исчезали портреты со стен, пустели в библиотеке книжные полки.

The disappearance of certain books and brochures happened discreetly, usually the day after the arrival of a new message from above.

Очередная порция книг и брошюр изымалась, когда приходила почта.

Rubashov made his sarcastic commentaries on it while dictating to Arlova, who received them in silence.

Рубашов во время работы с Арловой продолжал делать едкие замечания, она слушала их по-прежнему молча.

Most of the works on foreign trade and currency disappeared from the shelves-their author, the People's Commissar for Finance, had just been arrested; also nearly all old Party Congress reports treating the same subject; most books and reference-books on the history of antecedents of the Revolution; most works by living authors of jurisprudence and philosophy; all pamphlets dealing with the problems of birth control; the manuals on the structure of the People's Army; treatises on trade unionism and the right to strike in the People's state; practically every study of the problems of political constitution more than two years old, and, finally, even the volumes of the Encyclopaedia published by the Academy-a new revised edition being promised shortly.

Почти все фундаментальные труды, посвященные вопросам международной торговли, уже исчезли с библиотечных полок: их автор, Народный Комиссар финансов, был незадолго до этого арестован; из старых отчетов о Съездах Партии выстригали страницы его докладов. Исчезли книги по истории Революции и работы о предреволюционной борьбе; философские сочинения и юридические справочники, написанные учеными, примкнувшими к Революции; руководства по структуре Народной Армии; исследования о профессиональных союзах и праве трудящихся Народного государства объявлять мирные забастовки протеста; не осталось практически ни одной работы о политическом строении государства; и вот, наконец, опустели полки с изданной после Революции Энциклопедией - в очередном циркуляре было объявлено, что к печати готовится улучшенное издание.

New books arrived, too; the classics of social science appeared with new footnotes and commentaries, the old histories were replaced by new histories, the old memoirs of dead revolutionary leaders were replaced by new memoirs of the same defunct. Rubashov remarked jokingly to Arlova that the only thing left to be done was to publish a new and revised edition of the back numbers of all newspapers.

Но пустующие полки быстро заполнялись новыми изданиями основоположников с множеством подстрочных примечаний и комментариев, новыми трудами по истории Революции, новыми мемуарами старых революционеров, которые, как всем, было известно, умерли; Рубашов однажды заметил при Арловой, что скоро они, вероятно, получат старые газеты в новом издании.

In the meantime, a few weeks ago, an order had come from "above", to appoint a librarian who would take the political responsibility for the contents of the Legation library.

А пока что пришла инструкция "сверху" назначить заведующего библиотекой с возложением на вышеупомянутого обязанности следить за политическим подбором книг.

They had appointed Arlova to this post.

На новую должность назначили Арлову.

At first Rubashov had mumbled something about a "kindergarten" and had held the whole thing for an imbecility, up to the evening when, at the weekly meeting of the legation Party cell, Arlova had been sharply attacked from several sides.

Рубашов поговаривал о "всеобщем безумии" и считал новое назначение чепухой - пока на собрании партийной ячейки Арлову не начали вдруг изобличать.

Three or four speakers, amongst whom was the First Secretary, rose and complained that some of the most important speeches of No. 1 were not to be found in the library, that on the other hand it was still full of oppositional works, and that books by politicians who had since been unmasked as spies, traitors and agents of foreign Powers had until quite recently occupied prominent positions in the shelves; so that one could hardly avoid a suspicion of an intentional demonstration.

Партийцы - три или четыре человека и среди них Первый Секретарь Миссии - утверждали, что в их библиотеке нет наиболее важных речей Первого; что, с другой стороны, библиотечные полки просто ломятся от работ уклонистов; что книги видных политпредателей - платных агентов мирового капитализма - до недавнего времени хранились в библиотеке; и что все это очень похоже на провокацию.

The speakers were dispassionate and cuttingly business-like; they used carefully selected phrases. It seemed as though they were giving each other the cues for a prearranged text.

Выступающие говорили коротко и ясно; слова и фразы были тщательно выверены; казалось, что идет срежиссированный спектакль.

All speeches ended with the conclusion that the Party's chief duty was to be watchful, to denounce abuses mercilessly, and that whoever did not fulfil this duty made himself an accomplice of the vile saboteurs.

Речи неизменно кончались утверждением, что бдительность - главное оружие Партии, а выявление всех и всяческих уклонов есть основная задача партийца.

Arlova, summoned to make a statement, said with her usual equanimity, that she was far from having any evil intent, and that she had followed every instruction given to her; but while she was speaking in her deep, slightly blurred voice, she let her glance rest a long time on Rubashov, which she otherwise never did in the presence of others.

Когда на трибуну вызвали Арлову, она с обычной неторопливостью сказала, что не хотела сделать ничего плохого и строго придерживалась всех указаний; но в этот раз - впервые при сотрудниках - она не отрываясь смотрела на Рубашова...

The meeting ended with the resolution to give Arlova a "serious warning".

Партийное собрание вынесло резолюцию "строго предупредить товарища Арлову".

Rubashov, who knew only too well the methods lately brought into use in the Party, became uneasy.

Рубашову, который прекрасно знал сущность новейших партийных методов, стало не по себе.

He guessed that there was something in store for Arlova and felt helpless, because there was nothing tangible to fight against.

Он догадывался, что над Арловой собирается мрачная гроза и ощущал свою полнейшую беспомощность: опасность была совершенно безликой.

The air in the Legation became even thinner.

В Миссии дышалось все трудней и трудней.

Rubashov stopped making personal comments while dictating, and that gave him a singular feeling of guilt.

Теперь Рубашов, работая с Арловой, не делал никаких внеслужебных замечаний - и чувствовал себя странно виноватым.

There was apparently no change in his relations with Arlova, but this curious feeling of guilt, which was solely due to the fact that he no longer felt capable of making witty remarks while dictating, prevented him stopping behind her chair and putting his hands on her shoulders, as he used to do.

Внешне их отношения не изменились, но неопределенное чувство вины - за то, что иссякло его остроумие, - не давало ему подходить к ее стулу и в задумчивости класть ей руки на плечи.

After a week, Arlova stayed away from his room one evening, and did not come the following evenings either. It was three days before Rubashov could bring himself to ask her the reason.

Через неделю Арлова не пришла к нему вечером; утром Рубашов ни о чем ее не спросил, вечером она опять не пришла; Рубашов заставил себя спросить ее, что случилось, лишь на третий день.

She answered something about a migraine in her sleepy voice and Rubashov did not press her any further.

Она сослалась на головную боль, и он не стал продолжать разговора.

From then on she did not come again, with one exception.

С тех пор они не встречались вечерами - вернее, встретились еще один раз.

This was three weeks after the cell meeting which had pronounced the "serious warning", and a fortnight after she had first stopped visiting him.

Это было через три недели после собрания партийной ячейки и спустя полмесяца после того, как Арлова впервые не пришла к нему вечером.

Her behaviour was almost as usual, but the whole evening Rubashov had the feeling that she was waiting for him to say something decisive.

И вот вдруг она снова пришла, ее поведение ничуть не изменилось, но Рубашова весь вечер не покидала уверенность, что она ждет решающего слова.

He only said, however, that he was glad she was back again, and that he was overworked and tired-which actually was the case.

Он сказал ей, что страшно устал и что очень радуется ее приходу, - все это было истинной правдой.

In the night he noticed repeatedly that she was awake and staring into the dark. He could not get rid of this tormenting sense of guilt; also his toothache had started again.

Ночью, пока Рубашов не уснул, она лежала с открытыми глазами и молча, не мигая, глядела во тьму; его замучило чувство вины и давно не повторявшаяся зубная боль.

That was her last visit to him.

Больше они по вечерам не встречались.

Next day, before Arlova had appeared in his office, the Secretary told Rubashov, in a manner which was supposed to be confidential, but with each sentence carefully formulated, that Arlova's brother and sister-in-law had been arrested a week ago "over there". Arlova's brother had married a foreigner; they were both accused of having treasonable connections with her native country in the service of the opposition.

Утром, до прихода Арловой на работу, Первый Секретарь сообщил Рубашову - доверительным тоном и выверенными фразами, что брат Арловой и его жена арестованы Там неделю назад; невестка Арловой была иностранкой; и брат, и его жена-иностранка изобличены, как сказал Секретарь, в связях с ее буржуазной родиной для оказания помощи оппозиции.

A few minutes later Arlova arrived for work.

Через несколько минут пришла Арлова.

She sat, as always, on her chair in front of the desk, in her embroidered blouse, slightly bent forward.

Она, как обычно, села за столик, склонив голову к своему блокноту.

Rubashov walked up and down behind her, and all the time he had before his eyes her bent neck, with the skin slightly stretched over the neck-bones.

Рубашов расхаживал позади ее стула - ему была видна склоненная шея с чистой, натянутой на позвонках кожей и тонкие завитки волос на затылке.

He could not take his eyes off this piece of skin, and felt an uneasiness which amounted to physical discomfort.

Он не мог оторвать от них глаз; чувство вины тонуло в дурноте - физической дурноте.

The thought would not leave him that "over there" the condemned were shot through the back of the neck.

Рубашов помнил, что Там осужденным стреляют в затылок.

At the next meeting of the Party cell Arlova was dismissed from her post as librarian because of political untrustworthiness, on the motion of the First Secretary.

На следующем собрании партийной ячейки Арловой выразили политическое недоверие и по предложению Первого Секретаря сместили с должности заведующей библиотекой.

No comment was made and there was no discussion.

Никаких иных предложений не было.

Rubashov, who was suffering from almost intolerable toothache, had excused himself from attending the meeting.

Рубашова замучила зубная боль, и он не смог пойти на собрание.

A few days afterwards Arlova and another member of the staff were recalled.

Через два дня после собрания ячейки Арлову и еще одного сотрудника отозвали.

Their names were never mentioned by their former colleagues; but, during the months he remained in the Legation before he was himself recalled, the sisterly scent of her large, lazy body clung to the walls of his room and never left them.

Никто о них не вспоминал. Рубашова отозвали через несколько месяцев, и все это время, до самого отъезда, он неизменно ощущал в своей комнате запах ее спокойного тела.

4

4

ARIE, YE WRETCHED OF THE EARTH.

всавай проклятьем заклейменный

Since the morning of the tenth day after Rubashov's arrest, his new neighbour to the left, the occupant of No. 406, tapped out the same line at regular intervals, always with the same spelling mistake: "ARIE" Instead of "ARISE".

Рубашов услышал эту строку утром на десятый день заключения: ее передал Четыреста шестой.

Rubashov had tried to start a conversation with him several times.

Рубашов попытался завязать разговор.

As long as Rubashov was tapping, his new neighbour listened in silence; but the only answer he ever received was a row of disconnected letters and to conclude always the same crippled verse:

Пока он задавал какой-нибудь вопрос, сосед слева терпеливо молчал; а потом разражался бессвязным стуком, в котором угадывались лишь отдельные буквы, и всегда заканчивал строкой гимна с одной и той же грамматической ошибкой:

ARIE, YE WRETCHED OF THE EARTH.

всавай проклятьем заклейменный

The new neighbour had been put in there the night before. Rubashov had woken, but had only heard muffled sounds and the locking of cell No. 406.

Соседа привезли нынешней ночью: Рубашов слышал шаги конвоиров и скрежет замка Четыреста шестой.

In the morning after the first bugle-blast, No. 406 had at once started to tap: ARIE, YE WRETCHED OF THE EARTH.

Наутро, сразу же после подъема, сосед искусно и быстро отстукал: всавай проклятьем заклейменный.

He tapped quickly and deftly, with the technique of a virtuoso, so that his spelling mistake and the senselessness of his other messages must have had not technical but mental causes.

Техника у него была виртуозной, и Рубашов решил, что грамматическая ошибка в любимой фразе Четыреста шестого, так же как невнятица остальных сообщений, говорит скорее об умственном расстройстве, чем о незнании квадратической азбуки.

Probably the new neighbour's mind was deranged.

Видимо, сосед повредился в уме.

After breakfast, the young officer in No. 402 gave the sign that he wanted conversation.

После завтрака сосед справа, молодой поручик, отстукал вызов.

Between Rubashov and No. 402 a sort of friendship had developed.

За последнее время между Рубашовым и узником Четыреста второй камеры укрепилась почти приятельская связь.

The officer with the eye-glass and the turned-up moustache must have been living in a state of chronic boredom, for he was always grateful to Rubashov for the smallest crumbs of conversation.

Усатого офицерика с моноклем в глазу, вероятно, все время грызла тоска, и он был сердечно благодарен Рубашову за любой, самый короткий разговор.

Five or six times during the day he would humbly beg Rubashov:

По пять, а то и по шесть раз в день он просил:

DO TALK TO ME. ...

давайте поговорим

Rubashov was rarely in the mood for it; neither did he know quite what to talk about to No. 402.

Рубашову редко хотелось разговаривать, да и не знал он, о чем толковать с офицером.

Usually No. 402 tapped out classical anecdotes of the officer's mess.

Обычно Четыреста второй отстукивал анекдоты -старую офицерскую жеребятину.

When the point had been reached, there would be a painful silence.

Когда очередной анекдот кончался, в камерах воцарялась угрюмая тишина.

They were dusty old anecdotes, of a patriarchal obscenity; one imagined how, having tapped them to a conclusion, No. 402 would wait for roars of laughter and stare despairingly at the dumb, whitewashed wall.

Рубашов представлял себе, как его сосед, дойдя до кульминации, беспомощно озирался в ожидании взрывов жеребячьего хохота и с тоской смотрел на немую стенку.

Out of sympathy and politeness, Rubashov occasionally tapped out a loud HA-HA! with his pince-nez as a laughter-substitute. Then there would be no holding No. 402; he imitated an outburst of merriment, by drumming against the wall with fists and boots: HA-HA! HA-HA! and making occasional pauses, to make sure Rubashov was joining in.

Временами Рубашов из сочувствия к соседу громко отстукивал ха-ха-ха-ха, и офицер впадал в идиотическое блаженство: он вколачивал в стену бесчисленные ха-ха - по всей вероятности, и ногами, и кулаками - делая иногда короткие передышки, чтобы Рубашов тоже посмеялся.

If Rubashov remained silent, he was reproachful: YOU DIDN'T LAUGH. ...

Если же Рубашов хранил молчание, сосед, охваченный унылой горечью, с упреком выстукивал: вы не смеетесь...

If, in order to be left in peace, Rubashov gave one or two HA-HA's, No. 402 informed him afterwards: WE HAD JOLLY GOOD FUN.

А когда Рубашов, чтобы отвязаться, отвечал азбучной имитацией смеха, офицер потом неоднократно вспоминал: эх и здорово же мы повеселились

Sometimes he reviled Rubashov.

Порой сосед оскорблял Рубашова.

Occasionally, if he got no answer, he would tap out the whole of a military song with an endless number of verses.

Порой, не получая от него ответа, выстукивал песни Гражданской войны, в которых офицеры гнусно поносили бойцов и командиров Народной Армии.

It sometimes happened, when Rubashov was walking to and fro, sunk in a day-dream or in meditation, that he started humming the refrain of an old march, the sign for which his ear had unconsciously registered.

Порой отстукивал старый гимн - Рубашов, отдавшийся дневным видениям или погруженный в череду своих мыслей, вполуха слушал Четыреста второго.

And yet No. 402 was useful.

Но Четыреста второй был очень полезен.

He had been there for more than two years already; he knew the ropes, he was in communication with several neighbours and heard all the gossip; he seemed informed of everything which happened in the building.

Он сидел уже больше двух лет, прекрасно разбирался в здешних порядках, поддерживал связь со многими заключенными и сразу узнавал все тюремные новости.

On the morning after the arrival of No. 406, when the officer opened the usual conversation, Rubashov asked him whether he knew who was his new neighbour.

Когда появился Четыреста шестой и офицер начал утреннюю беседу, Рубашов спросил его, не знает ли он, кого привезли нынешней ночью.

To which 402 replied:

Офицер ответил:

RIP VAN WINKLE.

рип ван винкля

No. 402 was fond of speaking in riddles, in order to bring an element of excitement into the conversation.

Он очень любил говорить загадками - чтобы расцветить очередной разговор.

Rubashov searched his memory. He remembered the story of the man who had slept for twenty-five years and found an unrecognizable world on his awakening.

Рубашов припомнил повесть о человеке, который, проспав двадцать лет, обнаружил, что реальный мир неузнаваемо изменился.

HAS HE LOST HIS MEMORY? asked Rubashov.

он потерял память, спросил Рубашов.

No. 402, satisfied by his effect, told Rubashov what he knew.

Четыреста второй, довольный своей шуткой, рассказал Рубашову то, что знал.

No. 406 had once been a teacher of sociology in a small state in the south-east of Europe.

Четыреста шестой был учителем истории в одной из стран Юго-Восточной Европы.

At the end of the last War he took part in the revolution which had broken out in his country, as in most countries of Europe at that time.

После Мировой войны его страну захлестнула Революция, Четыреста шестой принимал в ней участие.

A "Commune" was created, which led a romantic existence for a few weeks, and met the usual bloody end.

Разумеется, была основана Коммуна, романтически правившая несколько недель и потом буднично утопленная в крови.

The leaders of the revolution had been amateurs, but the repression which followed was carried out with professional thoroughness; No. 406, to whom the Commune had given the sonorous title of "State Secretary for the Enlightenment of the People", was condemned to death by hanging.

Руководители Революции были дилетантами, но их судили как Профессионалов: Четыреста шестого, с его пышным титулом Комиссара просвещения трудящихся масс, приговорили к смертной казни через повешение.

He waited a year for his execution, then the sentence was commuted to lifelong imprisonment.

Г од он прождал исполнения приговора: потом суд заменил ему смерть пожизненным заключением в одиночной камере.

He served twenty years of it.

С тех пор прошло два десятилетия.

He served twenty years, most of the time in solitary confinement, without communication with the outside world, and without newspapers.

Двадцать лет он просидел в одиночке, ничего не зная о внешнем мире. Да и внешний мир о нем позабыл.

He was to all intents and purposes forgotten; the administration of justice in that south-eastern country still was of a rather patriarchal character. A month ago he was suddenly released by an amnesty-Rip Van Winkle, who, after more than twenty years of sleep and darkness, finds himself on earth again.

В этом юго-восточном государстве сохранились довольно патриархальные порядки: месяц назад там объявили амнистию, коснувшуюся всех политических заключенных; и вот современный Рип Ван Винкль, на двадцать лет оторванный от мира, был предоставлен самому себе.

He took the first train hither, to the land of his dreams.

В тот же день он сел в поезд и прибыл в страну своей давней мечты.

Fourteen days after his arrival he was arrested.

Через две недели его арестовали.

Perhaps, after twenty years of solitary confinement, he had become too talkative.

Возможно, двадцать лет одиночки сделали его чересчур болтливым.

Perhaps he had told people what he had imagined the life would be like over here-during the days and nights in his cell.

Возможно, он принялся рассказывать людям, какой ему виделась жизнь Там, когда он мечтал о ней в одиночке.

Perhaps he had asked for the addresses of old friends, the heroes of the Revolution, without knowing that they were nothing but traitors and spies.

Возможно, захотел узнать адреса своих партийных товарищей по движению - наемных агентов мировой буржуазии.

Perhaps he had laid a wreath on the wrong grave, or had wished to pay a call on his illustrious neighbour, Comrade Rubashov.

Возможно, не туда возложил венок или решил нанести визит командиру знаменитой бригады Рубашову - своему нынешнему товарищу по тюрьме.

Now he could ask himself which was better two decades of dreams on a palliasse in a dark cell or two weeks' reality in the light of day.

Теперь он мог бы задаться вопросом, что было лучше - два десятилетия во тьме одиночки или же две недели реальности в ярком свете осуществленной мечты.

Perhaps he was no longer quite sane. That was the story of Rip Van Winkle. ...

И, возможно, рассудок Рип Ван Винкля не выдержал такой непосильной нагрузки...

Some time after No. 402 had tapped out his long report, Rip Van Winkle again started; five or six times he repeated his mutilated verse, ARIE, YE WRETCHED OF THE EARTH, and then fell silent.

Вскоре зазвучала левая стенка: Рип Ван Винкль простукал раз шесть всавай проклятьем заклейменный и смолк. Рубашовскую камеру затопила тишина.

Rubashov lay on his bunk, with eyes shut.

Рубашов лег и закрыл глаза.

The "grammatical fiction" was again making itself felt; it did not express itself in words, only in a vague uneasiness which meant:

Неожиданно ожил Немой Собеседник - он не сказал ни одного слова, и тем не менее Рубашов понял.

"For that too you must pay, for that too you are responsible; for you acted while he dreamed."

За это тебе тоже придется расплачиваться: его мечту осуществлял ты.

In the same afternoon Rubashov was taken to be shaved.

Днем Рубашова повели стричься.

This time the procession consisted only of the old warder and one uniformed guard; the old man shuffled along two steps ahead, the soldier marched along two steps behind Rubashov.

На этот раз его сопровождал только один вооруженный охранник: старик-надзиратель шел впереди, за ним Рубашов, за Рубашовым -охранник.

They passed No. 406; but there was still no name-card on the door.

Они миновали Четыреста шестую - на двери пока что не было таблички.

In the barber's shop there was only one of the two prisoners who ran it; it was obviously being seen to that Rubashov did not make too many contacts.

В парикмахерской их ждал мастер из заключенных - один; другого куда-то услали; Рубашов понял, что существует приказ не допускать его встреч с другими заключенными.

He sat down in the armchair. The establishment was comparatively clean; there was even a mirror. He took off his pince-nez and glanced at his face in the glass; he saw no change, except for the stubble on his cheeks.

Он сел; здесь было сравнительно чисто; висело зеркало; он снял пенсне и мельком глянул на свое лицо; оно обросло густой щетиной, никаких других перемен не было.

The barber worked in silence, rapidly and carefully.

Парикмахер работал аккуратно и быстро.

The door of the room remained open; the warder had shuffled off; the uniformed guard stood leaning against the door-post and watched the procedure.

Дверь в коридор оставалась открытой; старик-надзиратель куда-то ушел, охранник, прислонившись к дверному косяку, наблюдал за работой; парикмахер молчал.

The tepid lather on his face made Rubashov feel happy; he felt a slight temptation to yearn after the little pleasures of life.

Ощущение мыльной пены на щеках доставляло Рубашову огромное удовольствие; ему припомнилось, что в обыденной жизни есть множество мелких, но приятных радостей.

He would have liked to chat to the barber, but he knew it was forbidden, and he did not want to make trouble for the barber, whose broad, open face he liked.

Он очень охотно поболтал бы с парикмахером, но это, разумеется, было запрещено; Рубашов не хотел усложнять ему жизнь, тем более что его открытое лицо сразу внушило Рубашову симпатию.

By his physiognomy, Rubashov would have taken him more for a locksmith or a mechanic.

По облику он не походил на парикмахера: скорее на механика или кузнеца.

When the soaping was over, after the first stroke of the razor, the barber asked whether the blade did not scratch, addressing him as "Citizen Rubashov".

Начав брить, он спросил: "Не беспокоит?.. - и негромко добавил: - ...гражданин Рубашов".

It was the first sentence spoken since Rubashov had entered the room, and in spite of the barber's matter-of-fact tone, it acquired a special significance.

Это была его первая фраза; несмотря на совершенно равнодушный тон, в ней прозвучала скрытая многозначительность.

Then there was silence again; the guard in the doorway lit a cigarette; the barber trimmed Rubashov's goatee and head with quick, precise movements.

Охранник у двери закурил папиросу; парикмахер продолжал работать молча: точными, профессионально-скупыми движениями он подровнял рубашовскую эспаньолку, а потом принялся подстригать ему волосы.

While he stood bent over Rubashov, the latter caught his eye for a moment; in the same instant the barber pushed two fingers under Rubashov's collar, as if to reach the hair on his neck more easily; as he drew out his fingers, Rubashov felt the scratching of a little ball of paper under his collar.

Глаза Рубашова на мгновение встретились с напряженным взглядом парикмахера-арестанта - и тотчас же парикмахер, как бы для того, чтобы подкоротить ему волосы на шее, просунул два пальца под ворот рубахи; когда он их вытащил, Рубашов почувствовал колкий комочек бумаги под рубахой.

A few minutes later the operation was over and Rubashov was conducted back to his cell.

Через несколько минут стрижка закончилась, и Рубашова отвели обратно в камеру.

He sat down on the bed, with his eye on the spy hole to make sure he was not observed, extracted the bit of paper, flattened it and read it.

Он сел на койку и, посматривая в очко, чтобы его не застали врасплох, вынул бумажку, развернул ее и прочел.

It consisted of only three words, apparently scribbled in a great hurry:

В ней торопливо-неразборчивым почерком было написано:

"Die in silence."

"Умрите молча".

Rubashov threw the scrap of paper into the bucket and started again on his wanderings.

Рубашов бросил записку в парашу и задумался.

It was the first message which had reached him from outside.

Со дня своего ареста он был отрезан от всего мира - и вот получил первое послание.

In the enemy country he had often had messages smuggled to him in prison; they had summoned him to raise his voice in protest, to hurl the accusation back at his accusers.

Сидя в тюрьмах враждебных стран, он нередко получал записки с призывом "возвысить голос протеста и швырнуть обвинения в лицо обвинителям".

Were there also moments in history, in which the revolutionary had to keep silent?

Интересно, случалось ли такое в Истории, чтобы для пользы революционного дела революционера призывали молчать?

Were there turning points in history, where only one thing was required of him, only one thing was right: to die in silence?

Чтобы от него требовалось одно - и только одно -умереть молча?

Rubashov's thoughts were interrupted by No. 402, who had started tapping immediately on his return; he was bursting with curiosity and wanted to find out where Rubashov had been taken.

Мысли Рубашова прервал сосед, поручик: он начал стучать в стенку, едва Рубашов возвратился из парикмахерской. Ему не терпелось поскорее узнать, куда и зачем "дергали" Рубашова.

TO BE SHAVED, explained Rubashov.

водили стричься, объяснил Рубашов.

I FEARED THE WORST ALREADY, tapped No. 402 feelingly.

боялся наихудшего, простучал сосед.

AFTER YOU, tapped back Rubashov.

только после вас, ответил Рубашов.

As usual, No. 402 was a grateful audience.

Четыреста второй был благодарным собеседником.

HA-HA! he expressed. YOU ARE A DEMO, OF A FELLOW. ...

ха-ха, с энтузиазмом отстукал он, а вы чертовски мужественный парень.

Strangely enough, this archaic compliment filled Rubashov with a kind of satisfaction.

Странно, но этот старомодный комплимент показался Рубашову очень приятным.

He envied No. 402, whose caste possessed a rigid code of honour prescribing how to live and how to die.

Он завидовал Четыреста второму с его плановым кодексом чести, который указывал, как ему жить и как умирать...

To that one could cling.

Завидная доля!

For his own kind there was no text book; everything had to be worked out.

У Рубашова и его товарищей по движению не было свода нравственных правил: все свои поступки они совершали, сообразуясь с единственным мерилом - рассудком.

Even for dying there was no etiquette.

Даже обдумывая собственную смерть, Рубашов полагался только на разум.

What was more honourable: to die in silence-or to abase oneself publicly, in order to be able to pursue one's aims?

Что честнее - умереть молча или пойти на великие унижения во имя борьбы за великие идеалы?

He had sacrificed Arlova because his own existence was more valuable to the Revolution.

Он принес в жертву жизнь Арловой, чтобы сохранить себя для Революции.

That was the decisive argument his friends had used to convince him; the duty to keep oneself in reserve for later on, was more important than the commandments of petty bourgeois morality.

Его жизнь была объективно нужнее, этот довод выдвигали и друзья: долг сохранить себя в резерве Партии был, по их - и его - мнению, важней велений буржуазной морали.

For those who had changed the face of history, there was no other duty than to stay here and be ready.

Для тех, кто меняет облик Истории, нет никакого иного долга, кроме готовности идти вперед.

"You can do what you like with me," Arlova had said, and so he had done.

"Ты можешь сделать со мной что захочешь", -сказала Арлова, и, когда понадобилось, он сделал именно то, что хотел.

Why should he treat himself with more consideration?

Почему же он должен относиться к себе с большей бережностью, чем к покорной Арловой?

"The coming decade will decide the fate of our era," Ivanov had quoted.

"Грядущее десятилетие окончательно решит судьбу человечества", - писал Рубашов.

Could he abscond out of mere personal disgust and tiredness and vanity?

Имеет ли он право дезертировать из жизни ради гордости, покоя или славы?

And what if, after all, No. 1 were in the right?

А что, если Первый все-таки прав?

If here, in dirt and blood and lies, after all and in spite of everything, the grandiose foundations of the future were being laid?

Что, если здесь, в кровавой грязи, во лжи и насилии, закладывается фундамент великого счастья всего человечества?

Had not history always been an inhumane, unscrupulous builder, mixing its mortar of lies, blood and mud?

История, этот неразборчивый строитель, всегда скрепляла здание Будущего раствором грязи, крови и лжи - она никогда не была человечной.

Die in silence-fade into darkness-that was easily said.

Умереть молча, уйти во тьму - красивые слова...

Rubashov stopped suddenly on the third black tile from the window; he had caught himself repeating the words "die in silence" aloud several times, in an ironically disapproving tone, as if to emphasize their full absurdity. ...

Рубашов замер на третьей черной плитке от окна: он вдруг заметил, что твердит вслух слова записки "умрите молча" - твердит неодобрительно-ироническим тоном, как бы подчеркивая их бессмысленность.

And only now did he become aware that his decision to refuse Ivanov's offer was not half as unshakable as he had believed.

И он понял, что его решение пренебречь разумным советом Иванова было вовсе не таким уж окончательным.

Now it seemed to him even questionable, whether he had ever seriously intended to reject the offer and to walk off the stage without a word.

Сейчас ему даже казалось сомнительным, что он принял подобное решение, то есть решил умереть молча.

5

5

The improvement in Rubashov's standard of life went on.

Жизнь Рубашова продолжала улучшаться.

On the morning of the eleventh day he was taken for the first time into the yard for exercise.

Утром на одиннадцатый день заключения ему первый раз разрешили прогулку.

The old jailor fetched him shortly after breakfast, accompanied by the same guard as had escorted the expedition to the barber.

Старик-надзиратель и тот самый охранник, который сопровождал его в парикмахерскую, пришли за ним сразу же после завтрака.

The warder informed Rubashov that from to-day onwards he was allowed daily twenty minutes' exercise in the courtyard.

Надзиратель официально объявил Рубашову, что ему разрешена ежедневная прогулка двадцать минут в тюремном дворе.

Rubashov was attached to the "first round", which started after breakfast.

Рубашова приписали к первой партии.

Then the warder reeled off the regulations: conversation during the walk with one's neighbour, or any other prisoner, was prohibited; so was making signs to each other, exchanging written messages or stepping out of the line; any disregard of the regulations would be punished by immediate withdrawal of the privilege of exercise; serious infractions of discipline with up to four weeks' imprisonment in a darkened cell.

Надзиратель быстро отбарабанил инструкцию -разговоры на прогулке со своим напарником, а равно и с любым другим заключенным запрещены; запрещается обмениваться знаками или какой-либо иной информацией; шаг влево или шаг вправо из строя заключенных приравнивается к побегу; заключенный, нарушивший данную инструкцию, немедленно лишается права прогулки; серьезные нарушения влекут за собой содержание в карцере - до четырех недель...

Then the warder slammed Rubashov's cell from outside, and the three of them started on their way.

Затем Рубашова вывели в коридор.

After a few steps the warder stopped and opened the door of No. 406.

Поравнявшись с Четыреста шестой камерой, надзиратель открыл тяжелую дверь.

Rubashov, who had remained next to the uniformed guard at some distance from the door, saw inside the cell the legs of Rip Van Winkle, who was lying on his bunk.

Рубашов, остановленный за несколько шагов, увидел ноги лежащего заключенного.

He wore black, buttoned boots and check trousers, frayed at the bottom, but still giving a painfully well-brushed effect.

На них были черные башмаки с пуговками и старые, обтрепанные внизу до бахромы, но трогательно опрятные клетчатые брюки.

The warder once more reeled off his regulations; the checked trouser legs slid rather falteringly off the bunk and a little old man appeared in the doorway, blinking.

Брюки нерешительно сползли с койки, надзиратель снова прочитал инструкцию, и в дверях, помаргивая от яркого света, показался пожилой исхудалый человечек.

His face was covered with grey stubble; with his impressive trousers he wore a black waistcoat with a metal watch-chain and a black cloth coat.

Лицо его покрывала седая щетина, из-под черного пиджака виднелась жилетка.

He stood in the doorway, examining Rubashov with earnest curiosity; then he gave him a short, friendly nod, and the four of them moved on.

С пристойным любопытством оглядев Рубашова, человечек сдержанно, но приветливо кивнул ему, и они двинулись к выходу во двор: впереди надзиратель, за ним заключенные и сзади них вооруженный охранник.

Rubashov had expected to find a person who was mentally. deranged; now he changed his opinion.

Рубашов ожидал встретить сумасшедшего, но Четыреста шестой не выглядел сумасшедшим.

In spite of a nervous twitching of his eyebrow, caused probably by years of confinement in a darkened cell, Rip Van Winkle's eyes were clear and of a childlike friendliness.

Несмотря на тик у него дергалась бровь, скорее всего от лишений в одиночке, - глаза Рип Ван Винкля лучились дружелюбием, немного наивным, но вполне осмысленным.

He walked rather laboriously, but with short, decided steps, and threw Rubashov a friendly look from time to time.

Он шел мелкими твердыми шажками, с каким-то едва уловимым напряжением и временами приветливо посматривал на Рубашова.

Going down the stairs, the little old man stumbled suddenly and would have fallen, had not the guard caught his arm in time.

Когда они начали спускаться по лестнице, он споткнулся и скатился бы вниз, если бы его не поддержал охранник.

Rip Van Winkle murmured a few words, in too low a voice for Rubashov to hear, but which evidently expressed his polite thanks; the guard grinned stupidly.

Рип Ван Винкль поблагодарил охранника - слов Рубашов расслышать не смог, - и тот расплылся в туповатой ухмылке.

Then, through an open gate, they entered the yard, where the other prisoners were already arranged in pairs. From the middle of the yard, where the guards stood, two short whistles sounded and the round started.

Вскоре они вышли на тюремный двор, где заключенных уже выстроили по два; один из охранников свистнул в свисток, и первая рубашовская прогулка началась.

The sky was clear, of a curiously pale blue, the air was filled with the crystalline tang of the snow. Rubashov had forgotten to bring his blanket and shivered.

Небо было чистым и выцветшим, воздух искрился звонким морозцем; Рубашов, забывший захватить одеяло, сразу ощутил ознобную дрожь.

Rip Van Winkle had hung round his shoulders a grey, worn-out cover, which the warder had handed him on entering the yard.

Рип Ван Винкль набросил на плечи вытертое до дыр старое одеяло, которое ему протянул надзиратель.

He walked in silence beside Rubashov, with small firm steps, blinking up occasionally at the pale blue over their heads; the grey blanket fell to his knees, enclosing him like a bell.

Он молча шел рядом с Рубашовым твердыми, немного напряженными шажками и, прижмурившись, взглядывал в солнечное небо; серое, свисающее до колен одеяло покрывало его, словно мягкий колокол.

Rubashov worked out which of the windows belonged to his cell; it was dark and dirty, like all the others; one could see nothing behind it.

Рубашов посмотрел на окно своей камеры; оно ничем не отличалось от других, слепых и тусклых, как глаза с бельмами; сквозь стекло ничего нельзя было увидеть.

He kept his eyes for a time on No. 402's window, but there too one could only see the blind, barred window-pane.

Он перевел взгляд на окно справа, за которым жил Четыреста второй, - тот же слепой решетчатый прямоугольник.

No. 402 was not allowed out for exercise; neither was he taken to the barber's or to be examined; Rubashov had never heard him being let out of his cell.

Четыреста второго не выводили на прогулку; не выводили его ни в парикмахерскую, ни к следователю; он никогда не покидал своей камеры.

They walked in silence in slow circles round the yard.

Заключенные медленно кружили по двору.

Between the grey stubble, Rip Van Winkle's lips moved hardly perceptibly; he was murmuring something to himself which Rubashov did not understand at first; then he noticed that the old man was humming the tune of

Губы Четыреста шестого шевелились, он беспрестанно что-то бормотал, но Рубашов не мог разобрать что; впрочем, вскоре он уловил мелодию гимна

"Arise, ye wretched of the earth".

"Вставай, проклятьем заклейменный".

Mad he was not, but in the seven thousand days and nights of imprisonment he had apparently become somewhat peculiar.

Нет, Рип Ван Винкль не был сумасшедшим, но семь тысяч дней одиночного заключения сделали его несколько странным.

Rubashov observed him sideways and tried to imagine what it meant to be cut off from the world for two decades.

Рубашов искоса оглядел напарника, пытаясь осмыслить чувства человека, просидевшего двадцать лет в одиночке.

Twenty years ago motor-cars had been rare and oddly shaped; there was no wireless, and the names of the political leaders of to-day were unknown.

Когда его осудили, не было радио, автомобили казались экзотической редкостью, нынешних политиков никто не знал.

Nobody foresaw the new mass movements, the great political landslides, nor the twisted roads, the bewildering stages which the Revolutionary State was to go through; at that time one believed that the gates of Utopia stood open, and that mankind stood on its threshold. ...

Волна Движения сходила на нет; ни один революционер в то время не предвидел, на сколько потоков она разобьется, когда опять наберет силу, - так же как никто не мог предсказать изменений в структуре Революционного Г осударства и крутых поворотов на его пути; тогда все верили, что человеческий род подошел к воротам Земного рая...

Rubashov found that by no stretch of his imagination could he picture his neighbour's state of mind, in spite of all his practice in the art of "thinking through others' minds".

Рубашов понял, что не может почувствовать состояния психики Рип Ван Винкля, хотя он очень хорошо умел "смотреть на мир глазами других".

He could do it without much effort as far as Ivanov was concerned, or No. 1, or even the officer with the monocle; but with Rip Van Winkle he failed.

С Ивановым и Первым или даже с поручиком, отделенным от него кирпичной стеной, это удавалось ему без труда, а вот с Рип Ван Винклем никак не получалось.

He looked at him sideways; the old man had just turned his head towards him; he was smiling; holding the blanket round his shoulders with both hands, he was walking beside him with his short steps, humming almost inaudibly the tune of "Arise, ye wretched of the earth".

Рубашов искоса глянул на напарника, тот как раз повернул к нему голову: он улыбался и, придерживая одеяло, едва слышно напевал свой гимн.

When they had been conducted back into the building, at his cell-door, the old man turned round once again and nodded to Rubashov; his eyes blinked with a suddenly changed expression, terrified and hopeless; Rubashov thought he was going to call out to him, but the warder had already slammed the door of 406.

Когда их привели обратно в корпус, Рип Ван Винкль на пороге камеры обернулся и опять кивнул Рубашову; его глаза изменили выражение: теперь в них мерцали безнадежность и страх; Рубашов ждал какой-нибудь реплики, но старик-надзиратель захлопнул дверь.

When Rubashov was shut into his cell, he went at once to the wall; but Rip Van Winkle was silent and gave no answer to his tapping.

Как только охранник и надзиратель ушли, Рубашов бросился к левой стенке. Но Рип Ван Винкль ничего не передал ему и даже не откликнулся на его вызов.

No. 402, on the other hand, who had looked at them from his window, wanted to be told everything about the walk, down to the smallest detail.

А Четыреста второму не терпелось узнать малейшие подробности рубашовской прогулки -он ведь видел Рубашова в окно.

Rubashov had to inform him how the air had smelled, whether it had been cold or just cool, whether he had met any other prisoners in the corridor, and whether he had, after all, been able to exchange a few words with Rip Van Winkle.

Его интересовало буквально все: как пахнет воздух, очень ли морозно, встречался ли Рубашов в коридоре с заключенными, удалось ли ему поговорить с напарником...

Rubashov patiently answered every question; compared with No. 402, who was never allowed out, he felt a privileged person; he was sorry for him and had almost a feeling of guilt.

Рубашов терпеливо отвечал на вопросы, сравнивая себя с Четыреста вторым - того никогда не выпускали из камеры, - он чувствовал какую-то странную виновность, потому что был привилегированным узником; да и кроме всего прочего, он жалел поручика.

The next day and the day after, Rubashov was fetched for his walk at the same hour after breakfast. Rip Van Winkle was always his companion in the round about.

Назавтра и потом еще один раз, когда Рубашова выводили на прогулку, его напарником был Рип Ван Винкль.

They circled slowly side by side, each with a blanket over his shoulders, both in silence; Rubashov sunk in thought, from time to time glancing attentively through his pince-nez at the other prisoners or at the windows of the building; the old man, with the growing stubble of beard and his gentle, childlike smile, humming his eternal song.

Они бок о бок кружили по двору, не разговаривая друг с другом и кутаясь в одеяла; Рубашов отдавался потоку мыслей, или внимательно разглядывал заключенных, или смотрел на зарешеченные окна; Рип Ван Винкль, маленький, седой, с приветливой, по-детски наивной улыбкой на заросшем серой щетиной лице, напевал свою извечную мелодию.

Up to their third walk together they had not exchanged a word, although Rubashov saw that the officials did not seriously try to enforce the rule of silence, and that the other pairs in the circle talked almost incessantly; they did so looking stiffly ahead and speaking with the prison technique familiar to Rubashov, hardly moving their lips.

До их третьей совместной прогулки во дворе они не обменялись ни единым словом, хотя Рубашов замечал, что охрана почти не следит за соблюдением инструкции и другие заключенные постоянно разговаривают: они глядели прямо перед собой и старались поменьше шевелить губами - Рубашов хорошо знал эту тюремную технику.

The third day, Rubashov had brought his note-book and pencil with him; the note-book stuck out of his left outside pocket.

В третий раз Рубашов захватил свою записную книжку и карандаш, книжка торчала из левого кармана.

After ten minutes the old man noticed it; his eyes litup.

Минут через десять напарник увидел ее, его глаза радостно вспыхнули.

He glanced covertly at the warders in the centre of the circle, who were holding an animated conversation and did not seem interested in the prisoners; then he rapidly pulled pencil and note-book out of Rubashov's pocket and began to scribble something, under cover of his bell-like blanket.

Он украдкой посмотрел на охранников - те разговаривали между собой и очень небрежно следили за арестантами - выхватил книжку из рубашовского кармана, спрятал ее под свое одеяло и, видимо, сразу же начал писать.

He finished it quickly, tore off the page, and pressed it into Rubashov's hand; he retained, however, block and pencil and went on scribbling.

Потом бесшумно вырвал страницу, сложил ее и сунул Рубашову в руку; книжку с карандашом он оставил себе и снова принялся что-то писать.

Rubashov made certain their guards were paying no attention to them, and looked at the page.

Охранники по-прежнему не следили за арестантами; Рубашов развернул сложенный листок.

Nothing was written on it, it was a drawing: a geographical sketch of the country they were in, drawn with astonishing accuracy. It showed the principal towns, mountains and rivers, and had a flag planted in the middle, bearing the symbol of the Revolution.

На нем ничего не было написано: напарник нарисовал географическую карту - причем нарисовал необычайно искусно - карту Страны Победившей Революции с главными городами, горами и реками; столицу страны он изобразил флагом, на котором красовался символ Революции.

When they had gone half the way round again, No. 406 tore off a second page and pressed it into Rubashov's hand.

Когда они прошли еще полкруга, напарник снова вырвал страничку и, сложив ее, сунул в рубашовскую ладонь.

It contained the same drawing over again, an exactly identical map of the Country of the Revolution.

Это была та же самая карта.

No. 406 looked at him and waited smilingly for the effect.

Четыреста шестой улыбнулся Рубашову, он явно ждал ответной реакции.

Rubashov became slightly embarrassed under his gaze and murmured something indicative of his appreciation.

Смущенный пристальным взглядом напарника, Рубашов пробормотал, что карта прекрасная.

The old man winked at him:

Напарник заговорщицки подмигнул Рубашову.

"I can also do it with my eyes shut," he said.

- Я могу нарисовать ее с закрытыми глазами.

Rubashov nodded.

Рубашов промолчал.

"You don't believe me," said the old man smiling, "but I have been practising it for twenty years."

- Понимаю, вы не верите. Но я-то практиковался двадцать лет.

He looked quickly at the guards, shut his eyes, and without altering his pace, began to draw on a new page under the bell of his blanket.

Напарник мимолетно глянул на охрану, закрыл глаза и, не изменив походки, стал разрисовывать третий листок под прикрытием свисающего до колен одеяла.

His eyes were tightly shut and he held his chin up stiffly, like a blind man.

Он шел, как привыкший к слепоте человек, немного вздернув вверх подбородок.

Rubashov looked anxiously at the guard; he was afraid the old man would stumble or fall out of the row.

Рубашов с беспокойством посмотрел на охранников - он боялся, что напарник споткнется и упадет или нарушит строй заключенных.

But in another half-round the drawing was finished, a trifle more wobbly than the others, but equally accurate; only the symbol on the flag in the middle of the country had become disproportionately large.

Однако вскоре тот открыл глаза и передал Рубашову еще одну карту, чуть менее четкую, но все же верную; разве что символ Революции на флаге оказался теперь непропорционально большим.

"Now do you believe me?" whispered No. 406, and smiled at him happily.

- Видите? - гордо прошептал напарник.

Rubashov nodded.

Рубашов кивнул.

Then the old man's face darkened; Rubashov recognized the expression of fear, which fell on him every time he was shut into his cell.

В глазах напарника вдруг зажегся тот самый тоскливый страх, который Рубашов заметил накануне, когда их после прогулки разводили по камерам.

"It can't be helped," he whispered to Rubashov.

- Ничего не поделаешь, - шепнул старик.

"I was put in the wrong train."

- Мне указали неверный поезд.

"How do you mean?" asked Rubashov.

- В каком смысле? - спросил Рубашов.

Rip Van Winkle smiled at him, gently and sadly. "They took me to the wrong railway station on my departure," he said, "and they thought I didn't notice.

- В прямом. Я сел не в тот поезд, когда они выпустили меня из тюрьмы. Они предполагали, что я не пойму.

Don't tell anybody that I know," he whispered, indicating the guards with a wink.

Не проговоритесь им, что я догадался. - Он скосил глаза в сторону охранников.

Rubashov nodded.

Рубашов кивнул.

Soon afterwards the whistle sounded which announced the end of the walk.

Через несколько минут один из охранников свистнул в свисток. Очередная прогулка была окончена.

Passing through the gate, they had one more moment unobserved. No. 406's eyes were again clear and friendly:

При входе в корпус, незаметно для охраны, Четыреста шестой участливо спросил:

"Perhaps the same thing happened to you?" he asked Rubashov sympathetically.

- Может, и с вами приключилось то же самое? -Его взгляд снова был дружелюбным и ясным.

Rubashov nodded.

Рубашов кивнул.

"One must not give up hope.

- Не теряйте надежды.

One day we will get there all the same-," said Rip Van Winkle, pointing to the crumpled-up map in Rubashov's hand

Так или иначе мы туда проберемся, - Четыреста шестой указал на листочки, которые Рубашов держал в кулаке.

Then he shoved note-book and pencil back into Rubashov's pocket. On the stairs he was again humming his eternal tune.

Потом он сунул книжку и карандаш Рубашова в карман; подымаясь по лестнице, он напевал свой извечный гимн.

6

6

The day before the term set by Ivanov expired, at the serving out of supper, Rubashov had the feeling that there was something unusual in the air.

Когда одиночникам разносили ужин, Рубашова охватила странная тревога.

He could not explain why; the food was doled out according to routine, the melancholy tune of the bugle sounded punctually at the prescribed time; yet it seemed to Rubashov that there was something tense about the atmosphere. Perhaps one of the orderlies had looked at him a shade more expressively than usual; perhaps the voice of the old warder had had a curious undertone.

Наутро кончался двухнедельный срок, данный ему Ивановым на раздумье, но не это его сейчас тревожило - тревога была совершенно безотчетной. Ужин ничем не отличался от обычного, раздавали его в обычное время... и все же что-то неуловимо изменилось - то ли один из дежурных баландеров посмотрел на него чуть более внимательно, то ли в голосе старика-надзирателя прозвучали немного необычные ноты...

Rubashov did not know, but he was unable to work; he felt the tension in his nerves, as rheumatic people feel a storm.

Рубашов не мог определить, в чем дело, однако работать он тоже не мог, потому что ощущал глухое напряжение, - так ревматик предчувствует близкую грозу.

After the "Last Post" had died away, he spied out into the corridor; the electric bulbs, lacking current, burnt at half strength and shed their dim light on to the tiles; the silence of the corridor seemed more final and hopeless than ever.

После отбоя он подкрался к двери и внимательно оглядел сквозь очко коридор - лампы горели только вполнакала; тускло поблескивал каменный пол; тишина, затопившая одиночный корпус, казалась особенно глухой и глубокой.

Rubashov lay down on his bunk, stood up again, forced himself to write a few lines, stubbed out his cigarette and lit a new one. He looked down into the yard: it was thawing, the snow had become dirty and soft, the sky was clouded over; on the parapet opposite, the sentinel with his rifle was marching up and down.

Рубашов лег; потом опять встал; попытался снова вернуться к работе - написал в блокноте несколько фраз; потушил догоревший до бумаги окурок; сейчас же закурил новую папиросу; потом машинально подошел к окну и посмотрел во двор: начиналась оттепель; снег был рыхлым и грязно-желтым; небо затянули низкие облака; напротив привычно похаживал часовой.

Once more Rubashov looked through the judas into the corridor: silence, desolation and electric light.

Рубашов опять глянул в коридор - безлюдье, тишина, желтоватый свет.

Against his custom, and in spite of the late hour, he started a conversation with No. 402. ARE YOU ASLEEP? he tapped.

Вопреки обыкновению не разговаривать ночью, Рубашов вызвал Четыреста второго: вы спите, негромко простучал он.

For a while there was no answer and Rubashov waited with a feeling of disappointment. Then it came-quieter and slower than usual:

Четыреста второй откликнулся не сразу. Спит, разочарованно заключил Рубашов. Однако Четыреста второй ответил - глуше и гораздо медленней, чем всегда:

NO. DO YOU FEEL IT TOO?

нет И, помолчав, отстукал вопрос: вы значит тоже это почувствовали

FEEL-WHAT? asked Rubashov.

что почувствовал, спросил Рубашов.

He breathed heavily; he was lying on the bunk, tapping with his pince-nez.

Ему отчего-то стало трудно дышать. Он неподвижно лежал на койке и стучал в стену дужкой пенсне.

Again No. 402 hesitated a while.

Четыреста второй явно колебался.

Then he tapped so subduedly that it sounded as if he were speaking in a very low voice:

Потом ответил - настолько глухо, что его стук напоминал шепот:

IT'S BETTER FOR YOU TO SLEEP. ...

будет лучше если вы уснете

Rubashov lay still on his bunk and was ashamed that No. 402 should speak to him in such a paternal tone.

Да, стыдно, подумал Рубашов: офицерик старался его успокоить.

He lay on his back in the dark and looked at his pince-nez, which he held against the wall in his half-raised hand.

Он, не шевелясь, лежал на спине и в темноте разглядывал свое пенсне.

The silence outside was so thick that he heard it humming in his ears.

Тишина казалась такой тяжелой, что у него отчетливо звенело в ушах.

Suddenly the wall ticked again:

Внезапно стена опять ожила:

FUNNY-THAT YOU FELT IT AT ONCE. ...

удивительно что вы сразу почувствовали

FELT WHAT? EXPLAIN! tapped Rubashov, sitting up on the bunk. No. 402 seemed to think it over.

что почувствовал, отстукал Рубашов, объясните. Он резко поднялся и сел, а Четыреста второй не торопился с ответом.

After a short hesitation he tapped:

Через пару минут Рубашов услышал:

TO-NIGHT POLITICAL DIFFERENCES ARE BEING SETTLED. ...

сегодня заканчивается борьба с уклонистами

Rubashov understood.

Рубашов понял.

He sat leaning against the wall, in the dark, waiting to hear more.

Он прислонился к стене и ждал продолжения.

But No. 402 said no more.

Но сосед молчал.

After a while, Rubashov tapped:

Немного погодя Рубашов спросил:

EXECUTIONS?

ликвидации

YES, answered 402 laconically.

да, ответил поручик.

HOW DO YOU KNOW? asked Rubashov.

откуда вы знаете, простучал Рубашов.

FROM HARE-LIP.

от заячьей губы

AT WHAT TIME?

в котором часу

DON'T KNOW.

не знаю.

And, after a pause: SOON.

Потом после паузы: скоро

KNOW THE NAMES? asked Rubashov. NO, answered No. 402.

фамилии неизвестны, отстукал поручик.

After another pause he added: OF YOUR SORT. POLITICAL DIVERGENCIES.

И добавил: политические уклонисты как вы

Rubashov lay down again and waited.

Рубашов лег, все было ясно.

After a while he put on his pince-nez, then he lay still, one arm under his neck.

Через некоторое время он надел пенсне, подложил под голову руку и замер.

From outside nothing was to be heard.

Тишину в камере ничто не нарушало.

Every movement in the building was stifled, frozen into the dark.

Тьма немо заглатывала секунды.

Rubashov had never witnessed an execution-except, nearly, his own; but that had been during the Civil War.

Он никогда не присутствовал при казни, не считая почти состоявшейся собственной, - это было на Гражданской войне.

He could not well picture to himself how the same thing looked in normal circumstances, as part of an orderly routine.

Ему не удавалось представить себе, как это делается в мирное время, когда все происходит буднично и по плану.

He knew vaguely that the executions were carried out at night in the cellars, and that the delinquent was killed by a bullet in the neck; but the details of it he did not know.

Он слышал, что казни совершаются ночью, в подвалах, что осужденным стреляют в затылок, но он не знал никаких подробностей.

In the Party death was no mystery, it had no romantic aspect.

Для Партии смерть не была таинством, в ней не видели ничего романтического.

It was a logical consequence, a factor with which one reckoned and which bore rather an abstract character.

Она являлась весомым фактором, который учитывали в логических построениях, и имела сугубо отвлеченный характер.

Also death was rarely spoken of, and the word "execution" was hardly ever used; the customary expression was "physical liquidation".

Слово "смерть" употреблялось редко, точно так же, как и слово "казнь"; в партийных кругах говорили "ликвидация".

The words "physical liquidation" again evoked only one concrete idea: The cessation of political activity.

Это понятие коротко выражало одну совершенно определенную мысль - прекращение активной политической деятельности.

The act of dying in itself was a technical detail, with no claim to interest; death as a factor in a logical equation had lost any intimate bodily feature.

Смерть была технической деталью и сама по себе никого не интересовала; в этом компоненте логических выкладок не учитывался ее физический смысл.

Rubashov stared into the darkness through his pince-nez.

Рубашов смотрел сквозь пенсне во тьму.

Had the proceedings already started?

Приведен ли уже приговор в исполнение?

Or was it still to come?

Или приговоренные все еще живы?

He had taken off shoes and socks; his bare feet at the other end of the blanket stuck up palely in the darkness.

Он снял ботинки, стащил носки и снова неподвижно вытянулся на койке; пальцы ног чуть белели во тьме.

The silence became even more unnatural. It was not the usual comforting absence of noise; it was a silence which had swallowed all sound and smothered it, a silence vibrating like a taut drum-skin.

Тишина стала совершенно мертвой, раздавила и стерла малейшие шорохи, которые обычно наполняли камеру. Безмолвие оглушало, как барабанный бой.

Rubashov stared at his bare feet and slowly moved the toes.

Рубашов глянул на голые ноги и нарочито медленно пошевелил пальцами.

It looked grotesque and uncanny, as though the white feet led a life of their own.

Получилось жутковато: белесые пальцы словно бы жили собственной жизнью.

He was conscious of his own body with unusual intensity, felt the lukewarm touch of the blanket on his legs and the pressure of his hand under his neck.

Все его тело, от головы до ступней, напоминало о себе необычайно настойчиво: он одинаково остро ощущал и вялое прикосновение тепловатого одеяла, и твердость лежащего на руке затылка.

Where did the "physical liquidation" take place?

В каком месте происходят ликвидации?

He had the vague idea that it must take place below, under the stairs which led down, beyond the barber's room.

Ему представлялось, что где-то внизу, куда вела винтовая лестница, которая начиналась за парикмахерской камерой.

He smelled the leather of Gletkin's revolver belt and heard the crackling of his uniform.

Он услышал скрип глеткинских ремней, вдохнул удушливый запах кожи.

What did he say to his victim?

Что Глеткин говорил осужденному?

"Stand with your face to the wall"?

"Повернитесь, пожалуйста, лицом к стене?"

Did he add "please"?

Или "пожалуйста" тут не уместно?

Or did he say:

Может, он говорил:

"Don't be afraid.

"Не надо бояться.

It won't hurt ..."?

Вы не успеете ничего почувствовать..."?

Perhaps he shot without any warning, from behind, while they were walking along-but the victim would be constantly turning his head round.

А может быть, он стрелял без предупреждения, идя за осужденным по длинному коридору, - но ведь тот наверняка постоянно оглядывался.

Perhaps he hid the revolver in his sleeve, as the dentist hides his forceps.

Может, он прятал пистолет в рукаве, как дантист прячет от пациента щипцы?

Perhaps others were also present.

Может, при ликвидации присутствуют понятые?

How did they look?

Кто они?

Did the man fall forwards or backwards?

И куда падает осужденный - вперед или назад?

Did he call out?

Молча или с криком?

Perhaps it was necessary to put a second bullet in him to finish him off.

Возможно, расстрелянный умирает не сразу, и его приканчивают вторым выстрелом.

Rubashov smoked and looked at his toes.

Рубашов курил и смотрел на ноги.

It was so quiet that one heard the crackling of the burning cigarette paper.

Безмолвие было таким глубоким, что слышалось потрескивание горящего табака.

He took a deep pull on his cigarette.

Он затянулся и отшвырнул папиросу.

Nonsense, he said to himself.

Глупости все это.

Penny novelette.

Грошовая романтика.

In actual fact, he had never believed in the technical reality of "physical liquidation".

Ликвидация есть всего лишь ликвидация: пресечение активной политической деятельности.

Death was an abstraction, especially one's own.

Смерть - в особенности собственная смерть -является типичной логической абстракцией.

Probably it was now all over, and what is past has no reality.

Там, внизу, наверняка уже кончили, а в настоящем для прошлого места нет.

It was dark and quiet, and No. 402 had stopped tapping.

Камеру заволакивала безмолвная тьма. Четыреста второй упорно молчал.

He wished that outside somebody might scream to tear this unnatural silence.

Ему хотелось что-нибудь услышать - хотя бы вопль или стон в коридоре, лишь бы всколыхнулась эта черная тишина.

He sniffed and noticed that for some time already he had the scent of Arlova in his nostrils. Even the cigarettes smelled of her; she had carried a leather case in her bag and every cigarette out of it had smelled of her powder. ...

Он вдруг понял, что уже несколько минут вдыхает запах расстрелянной Арловой - даже с дымом непогасшей папиросы. Арлова носила свой кожаный портсигар в сумочке, вместе с духами и пудрой...

The silence persisted. Only the bunk creaked slightly when he moved.

Рубашов пошевелился - скрипнула койка, подчеркнув плотное безмолвие камеры.

Rubashov was just thinking of getting up and lighting another cigarette when the ticking in the wall started again. THEY ARE COMING, said the ticking.

Он собирался встать и закурить, когда стена опять ожила. они приближаются, передал поручик.

Rubashov listened.

Рубашов прислушался.

He heard his pulses hammering in his temples and nothing else.

Но ничего не услышал, кроме биения крови в висках.

He waited.

Он подождал.

The silence thickened.

Тишина уплотнялась.

He took off his pince-nez and tapped:

Сняв пенсне, он отстукал дужкой:

I HEAR NOTHING. ...

не слышу

For a whole while No. 402 did not answer.

Четыреста второй не ответил.

Suddenly he tapped, loudly and sharply:

А потом громко и отчетливо простучал

NO. 380. PASS IT ON.

триста восьмидесятый передайте дальше

Rubashov sat up quickly.

Рубашов медленно опустился на койку.

He understood: the news had been tapped on through eleven cells, by the neighbours of No. 380.

Трехсотвосьмидесятый - через одиннадцать камер - передал ему весть о своей смерти.

The occupants of the cells between 380 and 402 formed an acoustic relay through darkness and silence.

Одиннадцать одиночников, сквозь тьму и безмолвие, донесли акустическую эстафету до Рубашова.

They were defenceless, locked within their four walls; this was their form of solidarity.

Беспомощные, запертые в кирпичных клетках, они выражали солидарность приговоренному.

Rubashov jumped from his bunk, pattered over bare-footed to the other wall, posted himself next to the bucket, and tapped to No. 406:

Рубашов вскочил и как был, босиком, шагнув к параше у левой стены, торопливо сообщил Четыреста шестому:

ATTENTION. NO. 380 IS TO BE SHOT NOW. PASS IT ON.

внимание сейчас поведут на расстрел трехсотвосьмидесятого передайте дальше

He listened.

И замер.

The bucket stank; its vapours had replaced the scent of Arlova.

Смрадно воняла параша. Ее тошнотворные и тяжкие испарения сразу же вытеснили запах Арловой.

There was no answer.

Четыреста шестой ничего не ответил.

Rubashov pattered hastily back to the bunk.

Рубашов поспешно вернулся к койке.

This time he tapped not with the pince-nez, but with his knuckles.

На этот раз он отстукал вопрос не дужкой пенсне, а костяшками пальцев:

WHO IS NO. 380?

как его фамилия

There was again no answer.

Ответа не было.

Rubashov guessed that, like himself, No. 402 was moving pendulum-like between the two walls of his cell.

Рубашов понимал, что Четыреста второй мечется, как маятник, от стенки к стенке.

In the eleven cells beyond him, the inhabitants were hurrying noiselessly, with bare feet, backwards and forwards between the walls.

В одиннадцати камерах босые заключенные бесшумно двигались взад и вперед...

Now No. 402 was back again at his wall; he announced:

Ага, вернулся Четыреста второй:

THEY ARE READING THE SENTENCE TO HIM. PASS IT ON.

читают приговор передайте дальше

Rubashov repeated his previous question:

Рубашов повторил:

WHO IS HE?

как его фамилия

But No. 402 had gone again.

Но Четыреста второй опять не ответил - видимо, вернулся к правой стене.

It was no use passing the message on to Rip Van Winkle, yet Rubashov pattered over to the bucket side of the cell and tapped it through; he was driven by an obscure sense of duty, the feeling that the chain must not be broken.

Рубашов понимал, что Рип Ван Винклю передавать сообщение не имеет смысла, однако он все же подошел к параше и отстукал то, что услышал сам, - из чувства долга, чтоб не прервать эстафету.

The proximity of the bucket made him feel sick.

От запаха параши его чуть не вырвало.

He pattered back to the bed and waited.

Он снова вернулся к правой стене и сел на койку.

Still not the slightest sound was heard from outside.

Тишина нарастала.

Only the wall went on ticking:

Четыреста второй глухо передал:

HE IS SHOUTING FOR HELP.

кричит помогите

HE IS SHOUTING FOR HELP, Rubashov tapped to 406.

Рубашов поднялся и отстукал над парашей: кричит помогите

He listened.

Потом прислушался.

One heard nothing.

Тишина длилась.

Rubashov was afraid that the next time he went near the bucket he would be sick.

Рубашов боялся, что его стошнит, когда он снова подойдет к параше.

THEY ARE BRINGING HIM. SCREAMING AND HITTING OUT. PASS IT ON, tapped No. 402.

ведут вырывается зовет на помощь передайте... начал Четыреста второй.

WHAT IS HIS NAME?

как его фамилия,

Rubashov tapped quickly, before 402 had quite finished his sentence.

спросил Рубашов - раньше, чем сосед закончил сообщение.

This time he got an answer:

На этот раз он получил ответ:

BOGROV.OPPOSITIONAL. PASS IT ON.

богров уклонист передайте дальше

Rubashov's legs suddenly became heavy.

Ноги у Рубашова вдруг стали ватными.

He leant against the wall and tapped through to No. 406:

Но он поднялся, пересек камеру и, привалившись к правой стене, отстукал:

MICHAEL BOGROV, FORMER SAILOR ON BATTLESHIP POTEMKIN, COMMANDER OF THE EASTERN FLEET, BEARER OF THE FIRST REVOLUTIONARY ORDER, LED TO EXECUTION.

приговорен к расстрелу Михаил богров матрос первого революционного броненосца первый кавалер ордена революции командующий восточно-океанским флотом

He wiped the sweat from his forehead, was sick into the bucket and ended his sentence:

Рубашова вырвало в смрадную парашу. Он выпрямился, вытер со лба испарину и закончил сообщение Четыреста Шестому:

PASS IT ON.

его ведут передайте дальше

He could not call back to his memory the visual image of Bogrov, but he saw the outlines of his gigantic figure, his awkward, trailing arms, the freckles on his broad, flat face with the slightly turned-up nose.

Рубашов давно не видел Богрова, но общий облик его он помнил гигантскую, немного неуклюжую фигуру, свисающие чуть ли не до колен руки и курносое веснушчатое плоское лицо.

They had been roommates in exile after 1905; Rubashov had taught him reading, writing and the fundamentals of historical thought; since then, wherever Rubashov might happen to be, he received twice a year a hand-written letter, ending invariably with the words:

Они вместе отбывали ссылку после неудавшейся Первой Революции; Рубашов учил Богрова грамоте и основам историко-революционного мышления; с тех пор, где бы Рубашов ни жил, он получал два раза в год написанное от руки письмо Богрова, которое неизменно кончалось словами:

"Your comrade, faithful unto the grave, Bogrov." THEY ARE COMING, tapped No. 402 hastily, and so loudly that Rubashov, who was still standing next to the bucket with his head leaning against the wall, heard it across the cell! STAND AT THE SPY-HOLE. DRUM. PASS IT ON.

"Твой товарищ до скончания жизни". приближаются, передал поручик громко. Рубашов, все еще стоя у параши, явственно услышал его сообщение. подойдите к очку барабаньте в дверь передайте дальше, скомандовал поручик.

Rubashov stiffened.

Рубашов одеревенел.

He tapped the message through to No. 406: STAND AT THE SPY-HOLE. DRUM. PASS IT ON.

Но пересилил себя и внятно простучал Четыреста шестому: подойдите к очку барабаньте в дверь передайте дальше.

He pattered through the dark to the cell door and waited.

Шагнув во тьму, он неслышно приблизился к двери.

All was silent as before.

Тишину коридора ничто не нарушало.

In a few seconds there came again the ticking in the wall: NOW.

Рубашов ждал; через несколько секунд Четыреста второй простучал: начинайте

Along the corridor came the low, hollow sound of subdued drumming.

Коридор наполнился глухим рокотом.

It was not tapping nor hammering: the men in the cells 380 to 402, who formed the acoustic chain and stood behind their doors like a guard of honour in the dark, brought out with deceptive resemblance the muffled, solemn sound of a roll of drums, carried by the wind from the distance.

Люди, стоявшие у дверных глазков, застыли, как солдаты почетного караула, и тусклую желтизну безмолвного коридора наполнил торжественно-мрачный гул, похожий на волны барабанного боя, доносимого издали порывами ветра.

Rubashov stood with his eyes pressed to the spy-hole, and joined the chorus by beating with both hands rhythmically against the concrete door.

Рубашов, прижавшись виском к очку, начал постукивать обеими ладонями по массивной, обитой железом двери.

To his astonishment, the stifled wave was carried on to the right, through No. 406 and beyond; Rip Van Winkle must have understood after all; he too was drumming.

К своему удивлению, он услыхал, что рокот не обрывается за его камерой: Рип Ван Винкль, видимо, понял и сейчас тоже барабанил в дверь.

At the same time Rubashov heard to his left, at some distance still from the limits of his range of vision, the grinding of iron doors being rolled back on their slidings.

Потом до Рубашова донесся лязг - где-то открыли и закрыли камеру, - но он по-прежнему ничего не видел.

The drumming to his left became slightly louder; Rubashov knew that the iron door which separated the isolation cells from the ordinary ones, had been opened.

Рокот слева сделался громче, и вот послышался стук шагов - шли двое - и скребущее шарканье.

A bunch of keys jangled, now the iron door was shut again; now he heard the approach of steps, accompanied by sliding and slipping noises on the tiles.

Волна рокота слева окрепла, налилась хоть и сдержанной, но мрачной силой.

The drumming to the left rose in a wave, a steady, muffled crescendo. Rubashov's field of vision, limited by cells No. 401 and 407, was still empty.

Коридор, от Четыреста первой камеры до Четыреста седьмой, оставался пустым; дальше Рубашов заглянуть не мог.

The sliding and squealing sounds approached quickly, now he distinguished also a moaning and whimpering, like the whimpering of a child.

Скребущее шарканье и мерный топот приблизились, теперь Рубашов различил стоны и как бы детское всхлипывание.

The steps quickened, the drumming to the left faded slightly, to the right it swelled.

Звуки слышались совершенно отчетливо; рокот слева, ближе к Рубашову, усиливался, но делался менее мощным: процессия приближалась, и те заключенные, мимо которых она прошла, один за другим переставали стучать.

Rubashov drummed.

Рубашов все бил ладонями в дверь.

He gradually lost the sense of time and of space, he heard only the hollow beating as of jungle tom-toms; it might have been apes that stood behind the bars of their cages, beating their chests and drumming; he pressed his eye to the judas, rising and falling rhythmically on his toes as he drummed.

Он утратил чувство пространства и времени: шумели джунгли, рокотали тамтамы - или загнанные в клетки гориллы старались выломать стальные прутья, - он прижимался глазом к очку и колотил ладонями по массивной двери.

As before, he saw only the stale, yellowish light of the electric bulb in the corridor, there was nothing to be seen save the iron doors of Nos.

Он видел лишь тусклое электрическое марево, каменный пол и четыре камеры, но волны рокота катились по коридору, а шарканье, стоны и шаги приближались.

401 to 407, but the roll of drums rose, and the creaking and whimpering approached.

Внезапно три человеческие фигуры появились в дальнем конце коридора.

Suddenly shadowy figures entered his field of vision: they were there.

Рубашов перестал стучать и вгляделся.

Rubashov ceased to drum and stared A second later they had passed.

Через несколько секунд коридор опустел.

What he had seen in these few seconds, remained branded on Rubashov's memory.

Но картина, которую он увидел, резко отпечаталась у него в памяти.

Two dimly lit figures had walked past, both in uniform, big and indistinct, dragging between them a third, whom they held under the arms.

Два охранника, широко шагая, быстро прошли по тюремному коридору; в скудном освещении их темные фигуры казались огромными и тускло размытыми, между ними волоклась третья фигура.

The middle figure hung slack and yet with doll-like stiffness from their grasp, stretched out at length, face turned to the ground, belly arched downwards.

Человек, которого они волокли, держа его с обеих сторон под руки, бессильно провисал животом вниз, его голова свешивалась к полу, а ноги тащились по каменным плиткам; и вместе с тем во всем его теле угадывалась какая-то неживая оцепенелость.

The legs trailed after, the shoes skated along on the toes, producing the squealing sound which Rubashov had heard from the distance.

Носки ботинок скребли пол, иногда цеплялись за швы между плитками, - этот прерывистый скребущий шорох можно было принять за шарканье.

Whitish strands of hair hung over the face turned towards the tiles, with the mouth wide open.

Слипшиеся пряди серых волос свисали на покрытый испариной лоб и в стороны, к безвольно открытому рту.

Drops of sweat clung to it; out of the mouth spittle ran thinly down the chin.

Изо рта тянулась струйка слюны.

When they had dragged him out of Rubashov's field of vision, further to the right and down the corridor, the moaning and whimpering gradually faded away; it came to him only as a distant echo, consisting of three plaintive vowels: "u-a-o".

Когда охранники с осужденным скрылись, в коридоре некоторое время плавало детское хнычащее "у-а-о" и слабые, совсем не мужские стенания.

But before they had turned the corner at the end of the corridor, by the barber's shop, Bogrov bellowed out loudly twice, and this time Rubashov heard not only the vowels, but the whole word; it was his own name, he heard it clearly: Ru-ba-shov. Then, as if at a signal, silence fell.

Но прежде чем хлопнула бетонная дверь, замыкающая коридор одиночного блока, Богров два раза пронзительно вскрикнул, и Рубашов различил не только гласные - в отрывистых, распадающихся на слоги воплях он отчетливо услышал: "Рубашов, Рубашо-о-ов!", - Богров обращался именно к нему. Крики взломали тяжелое безмолвие и словно бы рассеяли желтое марево.

The electric lamps were burning as usual, the corridor was empty as usual. Only in the wall No. 406 was ticking

Лампы загорелись полным накалом, где-то зазвучали шаги надзирателя, и Четыреста шестой простукал в стенку:

ARIE, YE WRETCHED OF THE EARTH.

всавай проклятьем заклейменный

Rubashov was lying on his bunk again, without knowing how he had got there.

Рубашов неподвижно лежал на койке; он не помнил, как до нее добрался.

He still had the drumming in his ears, but the silence was now a true silence, empty and relaxed.

Ему еще слышался мрачный рокот, но в камере уже установилась тишина буднично спокойная тишина одиночки.

No. 402 was presumably asleep.

Четыреста второй, наверное, спал.

Bogrov, or what had remained of him, was presumably dead by now.

Земное существование Михаила Богрова было, по всей вероятности, закончено.

"Rubashov, Rubashov. ..." that last cry was branded ineffaceably in his acoustic memory.

"Рубашо-о-ов!" - дважды повторенный вскрик все еще звучал в ушах Рубашова.

The optic image was less sharp. It was still difficult for him to identify with Bogrov that doll like figure with wet face and stiff, trailing legs, which had been dragged through his field of vision in those few seconds. Only now did the white hair occur to him.

Зрительный образ казался стертым; неживая, бессильно прогнувшаяся фигура, струйка слюны, взмокшее лицо и ноги, скребущие каменный пол, - это пятнадцатисекундное видение никак не совмещалось с Михаилом Богровым.

What had they done to Bogrov?

Как им удалось такого добиться?

What had they done to this sturdy sailor, to draw this childish whimpering from his throat?

Как им удалось довести Богрова, сильного и сурового моряка с броненосца, до слабеньких стенаний и детского хныканья?

Had Arlova whimpered in the same way when she was dragged along the corridor?

И Арлова... что же происходило с Арловой, когда ее волокли по тюремному коридору?

Rubashov sat up and leant his forehead against the wall behind which No. 402 slept; he was afraid he was going to be sick again.

Рубашов стремительно сел на койке и прижался виском к холодной стене, за которой спал Четыреста второй; он боялся, что его опять сейчас вырвет.

Up till now, he had never imagined Arlova's death in such detail.

До нынешней ночи он не представлял себе смерти Арловой с такими подробностями.

It had always been for him an abstract occurrence; it had left him with a feeling of strong uneasiness, but he had never doubted the logical rightness of his behaviour.

Смерть была отвлеченным понятием; и хоть Арлова вспоминалась с тяжелым чувством, Рубашов до сих пор ни разу не усомнился в логической оправданности своего поведения.

Now, in the nausea which turned his stomach and drove the wet perspiration from his forehead, his past mode of thought seemed lunacy.

А теперь вот, чувствуя во рту блевотину, взмокший, с прилипшей к спине рубахой, он видел безумие подобной логики.

The whimpering of Bogrov unbalanced the logical equation.

Хныканье Богрова заглушило доводы, которые доказывали его правоту.

Up till now Arlova had been a factor in this equation, a small factor compared to what was at stake.

Жизнь Арловой входила в уравнение, и логически ею следовало пожертвовать, потому что иначе уравнение не решалось.

But the equation no longer stood.

И вот оно перестало существовать.

The vision of Arlova's legs in their high-heeled shoes trailing along the corridor upset the mathematical equilibrium.

Ноги Арловой, скребущие пол, стерли строгие логические символы.

The unimportant factor had grown to the immeasurable, the absolute; Bogrov's whining, the inhuman sound of the voice which had called out his name, the hollow beat of the drumming, filled his ears; they smothered the thin voice of reason, covered it as the surf covers the gurgling of the drowning.

Малозначащий фактор стал вдруг важнейшим, единственно значимым, а детское хныканье и лишенный человеческих интонаций голос, которым Богров взывал к Рубашову, и прощальный угрюмо-торжественный рокот заглушили спокойный голос рассудка, как гром заглушает шелест листвы.

Exhausted, Rubashov fell asleep, sitting-his head leaning against the wall, the pince-nez before his shut eyes.

В конце концов Рубашов уснул - сидя на койке и привалившись к стене; над его плотно закрытыми глазами поблескивало так и не снятое пенсне.

7

7

He groaned in his sleep; the dream of his first arrest had come back; his hand, hanging slackly from the bed, strained for the sleeve of his dressing-gown; he waited for the blow to hit him at last, but it did not come.

Он стонал; ему снился первый арест; рука, свисающая с койки, дергалась в поисках рукава; он ждал удара; но пришедшие за ним почему-то медлили.

Instead, he woke up, because the electric light in his cell was turned on suddenly.

Его разбудил вспыхнувший свет.

A figure stood next to his bed, looking at him.

Кто-то стоял возле самой койки.

Rubashov could hardly have slept a quarter of an hour, but after that dream he always needed several minutes to find himself again.

Он спал каких-нибудь пятнадцать минут, но ему всегда требовалось время, чтоб собраться с мыслями после ночного кошмара.

He blinked in the bright light, his mind worked laboriously through the habitual hypotheses, as though he were carrying out an unconscious ritual.

Он щурился от яркого электрического света, перебирая в уме знакомые возможности - тяжкий, хотя и привычный ритуал.

He was in a cell; but not in the enemy country-that was only dreamed.

Да, он арестован - но он ведь не за границей -значит, арест ему только приснился.

So he was free-but the colour-print of No. 1 hanging over his bed was lacking, and over there stood the bucket.

Он свободен - и тогда над кроватью должна висеть литография Первого; он глянул вверх -литографии не было. Зато у стены виднелась параша.

Besides Ivanov was standing at his bedside and blowing cigarette smoke into his face.

Рядом с кроватью стоял Иванов и дул ему в лицо папиросным дымом.

Was that also dreamed?

Может, Иванов тоже ему снится?

No, Ivanov was real, the bucket was real.

Нет, это был реальный Иванов, и параша была реальной парашей.

He was in his own country, but it had become an enemy country; and Ivanov, who had been his friend, had now also become an enemy; and the whimpering of Arlova was not a dream either.

Понятно: он в своей собственной стране, ставшей вражеской; Иванов - враг, хотя когда-то он был другом; и хныканье Арловой было реальным.

But no, it had not been Arlova, but Bogrov, who had been dragged past like a wax-doll; Comrade Bogrov, faithful unto the grave; and he had called out his name; that was not dreamed.

Нет-нет, хныкала вовсе не Арлова, а Богров, "товарищ до скончания жизни" - его волокли по тюремному коридору, и он кричал: "Рубашов, Рубашо-о-о-в!" - это он помнит, это не сон.

Arlova, on the other hand, had said.

Арлова, та говорила другое:

"You can do whatever you like with me. ..."

"Ты можешь сделать со мной что захочешь..."

"Do you feel ill?" asked Ivanov.

- Ты заболел? - проговорил Иванов.

Rubashov blinked at him, blinded by the light.

Рубашова слепил электрический свет.

"Give me my dressing-gown," he said. Ivanov watched him.

- Дай мне халат, - сказал он, щурясь. Иванов промолчал.

The right side of Rubashov's face was swollen.

Он смотрел на Рубашова - у того распухла правая щека.

"Would you like some brandy?"

"Хочешь коньяка?" - спросил Иванов.

Ivanov asked Without waiting for a reply, he hobbled to the spy-hole and called out something into the corridor.

Не дожидаясь ответа, он подошел к двери и что-то крикнул в смотровой глазок.

Rubashov's eyes followed him, blinking.

Рубашов, щурясь, смотрел на Иванова.

His dazedness would not go.

Ему не удавалось собраться с мыслями.

He was awake, but he saw, heard and thought in a mist.

Он проснулся, но в себя еще не пришел.

"Have you been arrested too?" he asked.

- Тебя тоже арестовали? - спросил он Иванова;

"No," said Ivanov quietly.

- Нет, - спокойно ответил Иванов.

"I only came to visit you.

- Я пришел сам.

I think you have a temperature."

По-моему, ты болен.

"Give me a cigarette," said Rubashov.

- Дай-ка папироску, - сказал Рубашов.

He inhaled deeply once or twice, and his gaze became clearer.

Он затянулся, сознание прояснилось.

He lay down again, smoking, and looked at the ceiling.

Он лег на спину и посмотрел в потолок.

The cell door opened; the warder brought a bottle of brandy and a glass.

Дверь открылась, вошел надзиратель; он принес бутылку коньяку и стакан.

This time it was not the old man, but a lean youth in uniform, with steel-rimmed spectacles.

Нет, это был не надзиратель, а охранник - в форме и очках с металлической оправой, молодой и подтянутый.

He saluted Ivanov, handed the brandy and glass over to him and shut the door from outside.

Он отдал честь, протянул Иванову стакан и бутылку, вышел из камеры и захлопнул дверь.

One heard his steps receding down the corridor.

Простучали, удаляясь, его шаги.

Ivanov, sat down on the edge of Rubashov's bunk and filled the glass.

Иванов присел на рубашовскую койку и налил в стакан немного коньяка.

"Drink," he said.

"Выпей", - сказал он.

Rubashov emptied the glass.

Рубашов выпил.

The mistiness in his head cleared, events and persons-his first and second imprisonment, Arlova, Bogrov, Ivanov-arranged themselves in time and space.

Туман в голове почти рассеялся: первый арест, второй арест, сны, Арлова, Богров, Иванов - все уже встало на свои места.

"Are you in pain?" asked Ivanov.

- Так ты что - разболелся? - спросил Иванов.

"No," said Rubashov.

- Да нет.

The only thing he did not yet understand was what Ivanov was doing in his cell.

- Рубашов теперь не понимал одного: почему Иванов сидит в его камере.

"Your cheek is badly swollen.

- Тебе здорово разнесло щеку.

Probably you also have a temperature."

И я так думаю, что у тебя жар.

Rubashov stood up from the bunk, looked through the spy-hole into the corridor, which was empty, and walked up and down the cell once or twice until his head became quite clear.

Рубашов поднялся, подошел в двери, глянул через смотровой глазок в коридор, неторопливо прошелся пару раз по камере - он хотел, чтобы голова прояснилась окончательно.

Then he stopped in front of Ivanov, who was sitting on the end of the bunk, patiently blowing smoke-rings.

Потом остановился напротив Иванова - тот по-прежнему сидел на койке, пуская в воздух колечки дыма.

"What are you doing here?" he asked.

- Чего тебе надо? - спросил Рубашов.

"I want to talk to you," Ivanov said.

- Поговорить с тобой, - ответил Иванов.

"Lie down again and drink some more brandy."

- Ложись-ка и выпей немного коньячка.

Rubashov blinked at him ironically through his pince-nez.

Рубашов, все еще не снимая пенсне, иронически прищурился и глянул на Иванова.

"Until now," he said, "I was tempted to believe you were acting in good faith.

- Знаешь, а я тебе было поверил, - сказал Рубашов размеренно и спокойно.

Now I see that you are a swine.

- Теперь-то я вижу, что ты просто сволочь.

Get out of here."

Убирайся отсюда.

Ivanov did not move.

Иванов не пошевелился.

"Be good enough to give the reasons for this assertion," he said.

- Будь любезен, - проговорил он, - объясни, почему ты считаешь меня сволочью.

Rubashov leaned his back against the wall of No. 406 and looked down at Ivanov.

Рубашов прислонился спиной к стене, отделяющей его от Рип Ван Винкля, и сверху вниз посмотрел на Иванова.

Ivanov, was smoking with equanimity.

Тот бесстрастно попыхивал папиросой.

"Point one," said Rubashov.

- Что ж, изволь, - сказал Рубашов.

"You knew of my friendship with Bogrov.

- Ты знал о нашей дружбе с Богровым.

Therefore you take care that Bogrov-or what was left of him-is taken past my cell on his last journey, as a reminder.

И вот по твоему указанию Богрова - или, если хочешь, его останки - волокут мимо рубашовской камеры полумертвым напоминанием о судьбе несговорчивых.

To make sure that I do not miss this scene, Bogrov's execution is discreetly announced beforehand, on the assumption that this news will be tapped through to me by my neighbours, which, in fact, happens.

Про богровский расстрел объявляют заранее - в расчете на подпольную связь заключенных; расчет оправдывается: мне передают, что нынешней ночью кого-то ликвидируют.

A further finesse of the producer's is to inform Bogrov of my presence here, just before he is dragged off-on the further assumption that this final shock will draw from him some audible manifestation; which also happens.

Но этого мало: хитроумный режиссер объявляет через своих подручных Богрову - перед тем как его волокут расстреливать, что в одной из одиночек сидит Рубашов, - в расчете на желание несчастного Богрова... ну, хотя бы попрощаться с товарищем; оправдывается и этот тонкий расчет.

The whole thing is calculated to put me into a state of depression.

Рубашову, конечно, становится не по себе.

In this darkest hour, Comrade Ivanov appears as a saviour, with a bottle of brandy under his arm.

И тут является милосердный спаситель - товарищ Иванов с бутылкой под мышкой.

Follows a touching scene of reconciliation, we fall into each other's arms, exchange moving war memories and incidentally sign the statement with my confession.

Происходит трогательная сцена примирения, друзья вспоминают Г ражданскую войну, а заодно составляют "небольшое признаньице".

Whereupon the prisoner sinks into a gentle slumber; Comrade Ivanov leaves on the tip of his toes with the statement in his pocket, and is promoted a few days later. ...

Потом умиротворенный преступник засыпает, следователь кладет "признаньице" в карман, тихонько, на цыпочках удаляется из камеры... и вскоре получает повышение по службе.

Now have the goodness to get out of here."

А теперь, прошу тебя, убирайся отсюда.

Ivanov did not move.

Иванов не шевельнулся.

He blew smoke into the air, smiled and showed his gold teeth.

Он попыхивал папиросой и улыбался, показывая золотые коронки.

"Do you really think I have such a primitive mind?" he asked.

- Ты считаешь, что я такой уж примитивный? -спросил он Рубашова.

"Or, to be more exact: do you really believe I am such a bad psychologist?"

- Или скажем точнее: что я такой уж примитивный психолог?

Rubashov shrugged "Your tricks disgust me," he said.

- Мне опротивели твои подходцы, - пожав плечами, сказал Рубашов.

"I cannot throw you out.

- Я не могу тебя отсюда вышвырнуть.

If you have a trace of decency left in you, you will now leave me alone.

Когда-то ты был приличным человеком - вспомни об этом и оставь меня в покое.

You can't imagine how you all disgust me." Ivanov lifted the glass from the floor, filled it and drank it.

Черт, как же вы мне все опротивели!

"I propose the following agreement," he said.

- Давай договоримся.

"You let me speak for five minutes without interrupting me, and listen with a clear head to what I am saying.

Ты меня слушаешь - только слушаешь внимательно и не перебиваешь - ровно пять минут.

If after that you still insist on my going-I will go."

Если после этого ты будешь настаивать, чтобы я ушел, я сейчас же уйду.

"I'm listening," said Rubashov. He stood leaning against the wall opposite Ivanov and glanced at his watch.

- Хорошо, я слушаю, - сказал Рубашов и демонстративно посмотрел на часы. Он стоял, все так же привалившись к стене.

"In the first place," said Ivanov, "in order to remove any possible doubts or illusions you may have: Bogrov has in fact been shot.

- Во-первых, - начал Иванов, - учти: Михаил Богров действительно расстрелян, не сомневайся и не тешь себя никакими иллюзиями.

Secondly, he has been in prison for several months, and at the end was tortured for several days.

Во-вторых, он сидел здесь несколько месяцев, и последние дни его все время пытали.

If you mention this during the public trial, or even so much as tap it through to your neighbours, I am done for.

Если ты упомянешь об этом на Процессе или отстукаешь своим соседям, то мне, сам понимаешь, труба.

About the reasons for treating Bogrov like that, we will speak later.

Про Богрова я все объясню тебе позже.

Thirdly, it was intentional that he was taken past your cell, and intentional that he was told of your presence here.

В-третьих, его провели мимо тебя и сказали ему, что ты тут, намеренно.

Fourthly, this filthy trick, as you call it, was not arranged by me, but by my colleague Gletkin, against my express instructions."

В-четвертых, этот, как ты выразился, подходец придумал младший следователь Глеткин; воспользовался он им втайне от меня и вопреки моим строжайшим инструкциям.

He paused.

Он умолк.

Rubashov stood leaning against the wall and said nothing.

Молчал и Рубашов, по-прежнему стоявший у кирпичной стены.

"I should never have made such a mistake," Ivanov went on; "not out of any regard for your feelings, but because it is contrary to my tactics and to my knowledge of your psychology.

- Я бы не сделал подобной ошибки, - через несколько секунд заговорил Иванов, - и не потому, что я щажу твои чувства, а потому, что у меня другая тактика, - она диктуется твоей психологией.

You have recently shown a tendency to humanitarian scruples and other sentimentalities of that sort.

Последнее время, как я заметил, ты размышляешь о совести, о раскаянии - словом, тебя одолевает чувствительность.

Besides, the story of Arlova still lies on your stomach.

Совсем недавно ты пожертвовал Арловой -возможно, причина кроется в этом.

The scene with Bogrov must only intensify your depression and moralistic leanings-that could be foreseen; only a bungler in psychology like Gletkin could have made such a mistake.

Легко понять, что эпизод с Богровым мог лишь усилить твою угнетенность и толкнуть к дальнейшим морализаторским изыскам; однако Глеткин этого не понял: психология для него -дремучий лес.

Gletkin has been dinning into my ears for the last ten days that we should use 'hard methods' on you.

За последние десять или двенадцать дней он буквально прожужжал мне уши разговорами о действенности жестких методов.

For one thing, he doesn't like you because you showed him the holes in your socks; for another, he is used to dealing with peasants. ...

Видишь ли, он на тебя разозлился, потому что ты, нисколько не стесняясь, совал ему в нос драные носки; да он и отрабатывал-то только крестьян...

So much for the elucidation of the affair with Bogrov.

Надеюсь, про Богрова тебе все ясно.

The brandy, of course, I ordered because you were not in full possession of your wits when I came in.

Ну, а с коньяком и совсем просто: я хотел, чтобы ты подрепился после встряски, устроенной тебе Глеткиным.

It is not in my interest to make you drunk.

Опаивать тебя мне вовсе невыгодно.

It is not in my interest to lay you open to mental shocks.

Невыгодно потому, то пьяный человек ничем не защищен от нравственных потрясений.

All that only drives you further into your moral exaltation.

А нравственные потрясения - благодатнейшая почва для твоего возвышенного морализаторства.

I need you sober and logical.

Нет, ты нужен мне трезвый и логичный.

My only interest is that you should calmly think your case to a conclusion.

Мне выгодно, чтобы всесторонне обдумал то положение, в котором оказался.

For, when you have thought the whole thing to aconclusion-then, and only then, will you capitulate.!!

Уверен: тогда - и только тогда - ты сделаешь вывод, что должен капитулировать.

Rubashov shrugged his shoulders; but before he could say anything, Ivanov cut in:

Рубашов молча пожал плечами. Он не успел сформулировать ответ, потому что Иванов заговорил снова:

"I know that you are convinced that you won't capitulate. Answer me only one thing: if you became convinced of the logical necessity and the objective rightness of capitulating-would you then do it?"

- Ты убежден, что не пойдешь на капитуляцию, знаю, но ответь мне на один вопрос: ты капитулируешь, если убедишься, что это объективно правильный шаг?

Rubashov did not answer at once.

Рубашов не сразу нашелся с ответом.

He felt dully that the conversation had taken a turn which he should not have allowed.

У него возникло смутное ощущение, что разговор принял недопустимый оборот.

The five minutes had passed, and he had not thrown out Ivanov.

Назначенные пять минут истекли, а он продолжал слушать Иванова.

That alone, it seemed to him, was a betrayal of Bogrov-and of Arlova; and of Richard and Little Loewy.

Уже одним этим он как бы предавал Арлову, и Богрова, и Рихарда, и Леви.

"Go away," he said to Ivanov. "It's no use."

- Все это бесполезно, - сказал он Иванову. -Уходи.

He noticed only now that he had for some time been walking up and down his cell in front of Ivanov.

- Он только сейчас обнаружил, что шагает взад и вперед по камере.

Ivanov was sitting on the bunk.

Иванов неподвижно сидел на койке.

"By your tone of voice, I notice," he said, "that you recognize your mistake concerning my part in the Bogrov affair.

- Насколько я понимаю, - проговорил он, - ты поверил, что в эпизоде с Богровым я не принимал никакого участия.

Why, then, do you want me to go?

Почему же ты настаиваешь, чтоб я ушел?

Why don't you answer the question I asked? ..."

И почему не отвечаешь на мой вопрос?

He bent forward a little and looked Rubashov mockingly in the face; then he said slowly, emphasizing each word: "Because you are afraid of me.

- Он с насмешкой оглядел Рубашова, а потом сказал, медленно и внятно: - Да просто потому, что ты боишься меня.

Because my way of thinking and of arguing is your own, and you are afraid of the echo in your own head.

Мой метод логических рассуждений и доказательств точно повторяет твой собственный метод, и твой рассудок это подтверждает.

In a moment you will be calling out: Get thee behind me, Satan. ..."

Тебе остается только возопить: "Изыди, Сатана!"

Rubashov did not answer.

Рубашов не ответил.

He was walking to and fro by the window, in front of Ivanov.

Он шагал по камере перед сидящим Ивановым.

He felt helpless and incapable of clear argument.

Ему не удавалось собраться с мыслями и привести доказательства своей правоты.

His consciousness of guilt, which Ivanov called "moral exaltation", could not be expressed in logical formula-it lay in the realm of the "grammatical fiction".

То необъяснимое чувство вины, которое Иванов назвал морализаторством, не находило выражения в логических формулах: его насылал Немой Собеседник, а он существовал за пределами логики.

At the same time, every sentence spoken by Ivanov did in fact evoke an echo in him.

И в то же время рассудок Рубашова действительно подтверждал ивановские доводы.

He felt he ought never to have let himself be drawn into this discussion. He felt as if he were on a smooth; slanting plane, down which one slid irresistibly.

Нельзя было участвовать в этом разговоре: он засасывал, как бездонная трясина.

"Apage Satanas!" repeated Ivanov and poured himself out another glass.

- Apage, Satanas! - повторил Иванов и налил себе еще коньяка.

"In old days, temptation was of carnal nature.

Когда-то человека искушала плоть.

Now it takes the form of pure reason.

Теперь его искушает разум.

The values change.

Время идет, и ценности меняются.

I would like to write a Passion play in which God and the Devil dispute for the soul of Saint Rubashov.

Создам-ка я себе мистерию о Страстях Господних, в которой за душу Святого Рубашова борется дьявол и Господь Бог.

After a life of sin, he has turned to God-to a God with the double chin of industrial liberalism and the charity of the Salvation Army soups.

После долгой многогрешной жизни Рубашов возмечтал о царствии небесном, где процветает буржуазный либерализм и кормят похлебкой Армии Спасения. Всемогущий владыка этого рая - мягкотелый идеалист с двойным подбородком.

Satan, on the contrary, is thin, ascetic and a fanatical devotee of logic.

А дьявол - поджарый и аскетичный прагматик.

He reads Machiavelli, Ignatius of Loyola, Marx and Hegel; he is cold and unmerciful to mankind, out of a kind of mathematical mercifulness.

Он не признает ничего, кроме логики, читает Макиавелли, Гегеля и Маркса, верит только в целесообразность и безжалостно издевается над мягкотелым идеализмом.

He is damned always to do that which is most repugnant to him: to become a slaughterer, in order to abolish slaughtering, to sacrifice lambs so that no more lambs may be slaughtered, to whip people with knouts so that they may learn not to let themselves be whipped, to strip himself of every scruple in the name of a higher scrupulousness, and to challenge the hatred of mankind because of his love for it-an abstract and geometric love.

Он обречен на вечное раздвоение: убивает, чтоб навсегда уничтожить убийства, прибегает к насилию, чтоб истребить насилие, сеет несчастья ради всеобщего счастья и принимает на себя ненависть людей из любви к человечеству.

Apage Satanas!

Apage, Satanas!

Comrade Rubashov prefers to become a martyr.

Рубашов решает превратиться в ангела.

The columnists of the liberal Press, who hated him during his lifetime, will sanctify him after his death.

Либеральная пресса, поносившая его, быстро присваивает ему сан святого.

He has discovered a conscience, and a conscience renders one as unfit for the revolution as a double chin.

Он узнал, что существует совесть, а совесть губит революционера, как гуманизм и двойной подбородок.

Conscience eats through the brain like a cancer, until the whole of the grey matter is devoured.

Совесть сжирает его рассудок, словно голодная гиена - падаль.

Satan is beaten and withdraws-but don't imagine that he grinds his teeth and spits fire in his fury.

Дьявол побежден; однако не думай, что он скрежещет от ярости зубами, высекая сернистые смрадные искры.

He shrugs his shoulders; he is thin and ascetic; he has seen many weaken and creep out of his ranks with pompous pretexts ..."

Он логик и аскет, он пожимает плечами, его давно не удивляют дезертиры, прикрывающие слабость гуманизмом и совестью.

Ivanov paused and poured himself another glass of brandy.

Иванов налил себе еще коньяка.

Rubashov walked up and down in front of the window. After a while he said:

Рубашов, все так же шагая по камере, спросил:

"Why did you execute Bogrov?"

- За что вы расстреляли Богрова?

"Why? Because of the submarine question," said Ivanov.

- За неправильный взгляд на подводные лодки.

"It concerned the problem of tonnage-an old quarrel, the beginnings of which must be familiar to you.

Спор о размерах подводных лодок начался у нас довольно давно.

"Bogrov advocated the construction of submarines of large tonnage and a long range of action.

Богров утверждал, что нам надо строить подлодки с дальним радиусом действия.

The Party is in favour of small submarines with a short range. You can build three times as many small submarines for your money as big ones.

Партия склонялась к малым судам, Ведь вместо одной большой подлодки можно построить три небольших.

Both parties had valid technical arguments.

Дискуссия велась на техническом уровне.

The experts made a big display of technical sketches and algebraic formulae; but the actual problem lay in quite a different sphere.

Эксперты жонглировали научными данными, приводили доводы и "за" и "против", но суть спора заключалась в другом.

Big submarines mean: a policy of aggression, to further world revolution.

Строительство больших подлодок означало дальнейшее развитие Мировой Революции.

Small submarines mean coastal defense-that is, self-defense and postponement of world revolution.

А малые суда - береговая охрана - означали, что Мировая Революция откладывается и страна переходит к круговой обороне.

The latter is the point of view of No. 1, and the Party.

За это выступил Первый - и Партия...

"Bogrov had a strong following in the Admiralty and amongst the officers of the old guard.

Богрова поддерживала старая гвардия и Народный Комиссариат по морским делам.

It would not have been enough to put him out of the way; he also had to be discredited.

Убрать Богрова было бы недостаточно: его следовало дискредитировать перед массами.

A trial was projected to unmask the partisans of big tonnage as saboteurs and traitors.

Открытый процесс показал бы стране что Богров саботажник и враг народа.

We had already brought several little engineers to the point of being willing to confess publicly to whatever we liked.

Мы уже добились от нескольких инженеров его сторонников - твердого согласия признать все, что будет необходимо.

But Bogrov wouldn't play the game.

Но Богров отказался с нами сотрудничать.

He declaimed up to the very end of big tonnage and world revolution. He was two decades behind the times.

Отстав от жизни на двадцать лет, он твердил до последнего дня о крупных подлодках и Мировой Революции.

He would not understand that the times are against us, that Europe is passing through a period of reaction, that we are in the hollow of a wave and must wait until we are lifted by the next.

Ему оказалось не под силу понять, что время сейчас работает на реакцию, что Движение в Европе пошло на убыль и надо ждать следующей волны.

In a public trial he would only have created confusion amongst the people.

На публичном Процессе его заявления внесли бы путаницу в сознание масс.

There was no other way possible than to liquidate him administratively.

Он ликвидирован решением Трибунала.

Would not you have done the same thing in our position?"

Скажи, разве ты-то в подобном случае не поступил бы точно так же, как мы?

Rubashov did not answer.

Рубашов не ответил.

He stopped walking, and again remained leaning against the wall of No. 406, next to the bucket.

Он остановился и, снова привалившись спиной к стене, замер у параши.

A cloud of sickening stench rose from it.

Из нее подымались ядовитые, вызывающие тошноту испарения.

He took off his pince-nez and looked at Ivanov out of red-rimmed, hunted eyes.

Он снял пенсне и глянул на Иванова, его близорукие затравленные глаза были обведены темными кругами.

"You did not hear him whimpering," he said.

- Ты ведь не слышал, - проговорил он, - его стенаний и младенческого хныканья.

Ivanov lit a new cigarette on the stump of the old one; he too found the stench of the bucket rather overpowering.

Иванов прикурил новую папиросу от окурка догоревшей до бумаги старой; зловоние параши становилось нестерпимым.

"No," he said. "I did not hear it.

- Нет, не слышал, - согласился он.

But I have heard and seen similar things.

- Но я, понимаешь ли, и видел и слышал много похожего.

What of it?"

Ну так и что?

Rubashov was silent.

Рубашов промолчал.

It was no use to try and explain it.

Он не мог объяснить.

The whimpering and the muffled drumming again penetrated his ears, like an echo.

Хныканье и мрачно-торжественный рокот опять зазвучали в его ушах.

One could not express that.

Словами он этого передать не мог.

Nor the curve of Arlova's breast with its warm, steep point.

Так же как не смог бы описать словами запах спокойного тела Арловой.

One could express nothing.

В словах ничего нельзя было выразить.

"Die in silence," had been written on the message given him by the barber.

"Умрите молча", - говорилось в записке, которую ему передал парикмахер.

"What of it?" repeated Ivanov.

- Ну и что? - снова спросил Иванов.

He stretched out his leg and waited.

Он вытянул ноги и подождал ответа.

As no answer came, he went on speaking:

Рубашов молча стоял у стенки.

"If I had a spark of pity for you," he said, "I would now leave you alone.

- Если бы у меня, - заговорил Иванов, - была к тебе хоть искорка жалости, я оставил бы тебя в покое.

But I have not a spark of pity.

Но у меня, по счастью, жалости нет.

I drink; for a time, as you know, I drugged myself; but the vice of pity I have up till now managed to avoid.

Я пью, я покуривал анашу, ты знаешь, но жалости пока что не испытывал ни разу.

The smallest dose of it, and you are lost.

Жалость неминуемо гробит человека.

Weeping over humanity and bewailing oneself-you know our race's pathological leaning to it.

Муки совести и самобичевание - вот оно, наше национальное бедствие.

Our greatest poets destroyed themselves by this poison.

Сколько наших великих писателей погубили себя этой страшной отравой!

Up to forty, fifty, they were revolutionaries-then they became consumed by pity and the world pronounced them holy.

До сорока, до пятидесяти они бунтари, а потом их начинает сжигать жалость, и мир объявляет, что они святые.

You appear to have the same ambition, and to believe it to be an individual process, personal to you, something unprecedented. ..."

Ты заразился массовой болезнью, а считаешь себя первым и единственным!

He spoke rather louder and puffed out a cloud of smoke.

- Иванов почти выкрикнул последнюю фразу, вытолкнул с клубом табачного дыма.

"Beware of these ecstasies," he said:

- Учти, исступление к добру не приводит.

"Every bottle of spirits contains a measurable amount of ecstasy.

Хотя и в каждой бутылке спиртного есть отмеренная доза исступления.

Unfortunately, only few people, particularly amongst our fellow countrymen, ever realize that the ecstasies of humility and suffering are as cheap as those induced chemically.

Да очень уж немногие наши соотечественники - и то в основном из мужиков - понимают, что исступленное смирение или там страдание такая же дешевка, как исступленное пьянство.

The time when I woke from the anaesthetic, and found that my body stopped at the left knee, I also experienced a kind of absolute ecstasy of unhappiness.

Когда я очнулся после наркоза и увидел, что остался с одной ногой, меня тоже охватило исступленное отчаяние.

Do you remember the lectures you gave me at the time?"

Ты помнишь свои тогдашние доводы.

He poured out another glass and emptied it.

- Иванов наполнил стакан и выпил.

"My point is this," he said; "one may not regard the world as a sort of metaphysical brothel for emotions.

- Короче говоря, - продолжал он, - мы не можем допустить, чтоб реальный мир превратился в притон для чувствительных мистиков.

That is the first commandment for us.

И это - наша основная заповедь.

Sympathy, conscience, disgust, despair, repentance, and atonement are for us repellent debauchery.

Сострадание, совесть, отчаяние, ненависть, покаяние или искупление вины - все это для нас непозволительная роскошь.

To sit down and let oneself be hypnotized by one's own navel, to turn up one's eyes and humbly offer the back of one's neck to Gletkin's revolver-that is an easy solution.

Копаться в себе и подставлять свой затылок под глеткинскую пулю - легче всего.

The greatest temptation for the like of us is: to renounce violence, to repent, to make peace with oneself.

Да, я знаю, таких, как мы, постоянно преследует страшное искушение отказаться от нашей изнурительной борьбы, признать насилие запрещенным приемом, покаяться и обрести душевный покой.

Most great revolutionaries fell before this temptation, from Spartacus to Danton and Dostoevsky; they are the classical form of betrayal of the cause.

Большинство величайших мировых революционеров, от Спартака и Дантона до Федора Достоевского, не смогли справиться с этим искушением и, поддавшись ему, предали свое дело.

The temptations of God were always more dangerous for mankind than those of Satan.

Искушения Дьявола менее опасны, чем искушения всемогущего Господа Бога.

As long as chaos dominates the world, God is an anachronism; and every compromise with one's own conscience is perfidy.

Пока хаос преобладает в мире. Бога приходится считать анахронизмом, и любые уступки собственной совести приводят к измене великому делу.

When the accursed inner voice speaks to you, hold your hands over your ears. ..."

Когда проклятый внутренний голос начинает искушать тебя - заткни свои уши...

He felt for the bottle behind him and poured out an other glass.

Иванов, не глядя, нащупал бутылку и плеснул себе в стакан еще коньяка.

Rubashov noticed that the bottle was already half empty.

Бутылка была уже наполовину пустой.

You also could do with a little solace, he thought.

"А забыться тебе все-таки хочется, очень хочется", - подумал Рубашов.

"The greatest criminals in history," Ivanov went on, "are not of the type Nero and Fouch?, but of the type Gandhi and Tolstoy.

- Величайшими преступниками, - продолжал Иванов, - надо считать не Фуше и Нерона: величайшие преступники - это Ганди и Толстой.

Gandhi's inner voice has done more to prevent the liberation of India than the British guns.

Пресловутый внутренний голос Ганди мешал индусам обрести свободу гораздо сильней, чем английские пушки.

To sell oneself for thirty pieces of silver is an honest transaction; but to sell oneself to one's own conscience is to abandon mankind.

Тот, кто продает своего господина - ну, хотя бы за тридцать сребреников, - совершает обычную торговую сделку; а вот тот, кто продается собственной совести, предает весь человеческий род.

History is a priori amoral; it has no conscience.

История по существу своему аморальна: совесть никак не соотносится с Историей.

To want to conduct history according to the maxims of the Sunday school means to leave everything as it is.

Если ты попытаешься вершить Историю, не нарушая заповедей воскресной школы, ты просто пустишь ее на самотек.

You know that as well as I do.

И тебе это известно не хуже, чем мне.

You know the stakes in this game, and here you come talking about Bogrov's whimpering. ..."

Ты прекрасно знаешь правила игры, а туда же -толкуешь о стенаниях Богрова...

He emptied his glass and added:

Иванов выпил еще коньяка.

"Or with conscience pricks because of your fat Arlova."

- ...Или совестишься по поводу Арловой.

Rubashov knew from before that Ivanov could hold a lot; one did not notice any change in his behaviour, beyond a slightly more emphatic way of speaking than usual.

Рубашову было не в диковинку наблюдать, как Иванов пьет, почти не пьянея: внешне он при этом совершенно не менялся и только говорил чуть взволнованней обычного.

You do need consolation, thought Rubashov again, perhaps more than I do.

"А одурманивать себя тебе все же приходится, - с невольной иронией подумал Рубашов, - и, пожалуй, тебе это нужнее, чем мне".

He sat down on the narrow stool opposite Ivanov and listened.

Он сел на табуретку, продолжая слушать; табуретка стояла напротив койки.

All this was not new to him; he had defended the same point of view for years, with the same or similar words.

Ивановские рассуждения не удивляли его: он всю жизнь защищал те же идеи - такими же, похожими словами.

The difference was that at that time he had known those inner processes of which Ivanov spoke so contemptuously, merely as an abstraction; but since then he had experienced the "grammatical fiction" as a physical reality in his own body.

Однако раньше внутренний голос, о котором столь презрительно говорил Иванов, представлялся ему абстрактной условностью; а теперь он ощущал Немого Собеседника как реальную часть собственной личности.

But had these irrational processes become more admissible merely because he had a personal acquaintance with them now?

Впрочем, обитал-то он за пределами логики -поэтому стоило ли ему доверять?

Was it any the less necessary to fight the "mystical intoxication" merely because one had oneself become intoxicated by it?

Не следует ли противиться мистическому дурману, даже если ты уже частично одурманен?

When a year ago he had sent Arlova to her death, he had not had enough imagination to picture the details of an execution.

Когда он пожертвовал жизнью Арловой, у него просто-напросто не хватило воображения, чтоб представить себе ее смерть в подробностях.

Would he now behave differently merely because he now knew some of its aspects?

Выходит, теперь он поступил бы иначе, потому что познакомился с этими подробностями?

Either it was right-or it was wrong to sacrifice Richard, Arlova and Little Loewy.

Но ведь важно другое: объективная правильность - или неправильность - принесенной жертвы, будь то Арлова, Леви или Рихард.

But what had Richard's stutter, the shape of Arlova's breast or Bogrov's whimpering to do with the objective rightness or wrongness of the measure itself?

То, что Арлова постоянно молчала, Рихард заикался, а Богров хныкал, никак не отменяет объективной правоты - или неправоты -совершенных действий.

Rubashov began again to walk up and down his cell.

Рубашов порывисто встал с табуретки и опять принялся шагать по камере.

He felt that everything he had experienced since his imprisonment had been only a prelude; that his cogitations had led him to a dead end-on to the threshold of what Ivanov called the "metaphysical brothel"-and that he must begin again from the beginning.

Он вдруг осознал, что его переживания с самого первого дня в тюрьме были только началом пути, и однако же новый образ мыслей уже завел его в логический тупик - на порог "притона для чувствительных мистиков"; он понял, что надо вернуться к началу и обдумать все случившееся заново.

But how much time was there left?

Только вот осталось ли для этого время?..

He stopped, took the glass out of Ivanov's hand and drained it.

Иванов внимательно смотрел на него. Он взял у Иванова стакан и выпил.

Ivanov watched him. "That's better," he said with a fleeting smile.

- Так-то лучше, - сказал Иванов, на его губах промелькнула ухмылка.

"Monologues in the form of a dialogue are a useful institution.

Диалог, даже и в форме монолога, иногда оказывается очень полезным.

I hope I reproduced the voice of the tempter effectively.

Надеюсь, я не посрамил Искусителя?

A pity that the opposite party is not represented.

Жаль, что молчал второй собеседник.

But that is part of its tricks, that it never lets itself be drawn into a rational discussion.

Но это обычная его уловка - уклоняться от участия в логическом споре.

It always attacks a man in defenceless moments, when he is alone and in some effective mise en sc?ne: from burning thorn-bushes or cloud-covered mountain tops-and with a special preference for a sleeping victim.

Он предпочитает нападать на человека, когда тот почему-нибудь не может защищаться; он очень любит драматические мизансцены - подает голос в горящем лесу или на заоблачной горной вершине - и охотно терзает свою жертву во сне.

The methods of the great moralist are pretty unfair and theatrical. ..."

Приемы борьбы у этого моралиста весьма эффектны и совершенно аморальны.

Rubashov was no longer listening.

Но Рубашов уже не слушал Иванова.

Walking up and down, he was wondering whether to-day, if Arlova were still alive he would sacrifice her again.

Он взволнованно расхаживал по камере и пытался решить для себя вопрос - смог бы он пожертвовать Арловой сегодня?

This problem fascinated him; it seemed to contain the answer to all other questions. ...

Он чувствовал, что, ответив на этот вопрос, разрешит все свои новые затруднения.

He stopped in front of Ivanov and asked him:

Остановившись перед койкой, он спросил Иванова:

"Do you remember 'Raskolnikov'?"

- Послушай, ты хорошо помнишь Раскольникова?

Ivanov smiled at him with irony.

Иванов посмотрел на него с ухмылкой.

"It was to be expected that you would sooner or later come to that.

- Ну вот, приехали.

Crime and Punishment ...

"Преступление и наказание"!

You are really becoming childish or senile. ..."

Ты действительно одряхлел... или впал в детство.

"Wait a bit.

- Подожди-ка.

Wait a bit," said Rubashov, walking up and down agitatedly.

Подожди, - сказал Рубашов, возбужденно шагая взад-вперед по камере.

"All this is just talk, but now we are getting nearer the point.

- Разговоры разговорами, но сейчас, как мне кажется, мы подошли к существу дела.

As far as I remember, the problem is, whether the student Raskolnikov has the right to kill the old woman?

Насколько я помню, вопрос стоит так: был ли Раскольников объективно прав, когда убивал старуху-процентщицу?

He is young and talented; he has as it were an unredeemed pledge on life in his pocket; she is old and utterly useless to the world.

Молодой, талантливый, полный сил человек - и ничтожная, никому не нужная старуха.

But the equation does not stand.

Логическое уравнение для начальной школы, и все же оказалось, что оно не решается.

In the first place, circumstances oblige him to murder a second person; that is the unforeseeable and illogical consequence of an apparently simple and logical action.

Во-первых, из-за трагически сложившихся обстоятельств Раскольников совершил второе убийство; это, положим, случайное следствие разумного и абсолютно логичного поступка.

Secondly, the equation collapses in any case, because Raskolnikov discovers that twice two are not four when the mathematical units are human beings. ..."

Но, во-вторых, уравнение не решалось изначально: Раскольников сразу после убийства понял, что дважды два не равняется четырем, когда вместо абстрактных логических символов в уравнение подставляют живых людей...

"Really," said Ivanov. "If you want to hear my opinion, every copy of the book should be burnt.

- А поэтому, - спокойно вставил Иванов, - каждый экземпляр этой вредной книги надо как можно скорее сжечь.

Consider a moment what this humanitarian fog-philosophy would lead to, if we were to take it literally; if we were to stick to the precept that the individual is sacrosanct, and that we must not treat human lives according to the rules of arithmetic.

Подумай сам, куда мы придем, если попытаемся принять до конца эту философию мягкотелых юродивых, если отдельно взятую личность нам придется объявить священной и если у нас отнимут право относиться к отдельным человеческим жизням в соответствии с правилами строгого счета.

That would mean that a battalion commander may not sacrifice a patrolling party to save the regiment. That we may not sacrifice fools like Bogrov, and must risk our coastal towns being shot to pieces in a couple of years. ..."

Ведь это значит, что командир полка не сможет пожертвовать ротой арьергарда, чтоб вывести из-под удара весь свой полк, а мы не сможем принести в жертву одного упрямого безумца Богрова, чтоб спасти прибрежные города от гибели.

Rubashov shook his head:

Рубашов, не соглашаясь, покачал головой.

"Your examples are all drawn from war-that is, from abnormal circumstances."

- Ты приводишь исключительно военные примеры, то есть берешь ненормальные условия.

"Since the invention of the steam engine," replied Ivanov, "the world has been permanently in an abnormal state; the wars and revolutions are just the visible expressions of this state.

- С тех пор как изобрели паровую машину, - ни на секунду не задумавшись, ответил Иванов, - мир пребывает в ненормальных условиях, революции и войны подтверждают это.

Your Raskolnikov is, however, a fool and a criminal; not because he behaves logically in killing the old woman, but because he is doing it in his personal interest.

Твой Раскольников - дурак и преступник, но вовсе не потому, что убил старуху, а потому, что совершил убийство только ради своей личной пользы.

The principle that the end justifies the means is and remains the only rule of political ethics; anything else is just vague chatter and melts away between one's fingers. ...

Закон "цель оправдывает средства" есть и останется во веки веков единственным законом политической этики; все остальное дилетантская болтовня.

If Raskolnikov had bumped off the old woman at the command of the Party-for example, to increase strike funds or to install an illegal Press-then the equation would stand, and the novel with its misleading problem would never have been written, and so much the better for humanity."

Если бы твой малохольный Раскольников прикончил старуху по приказу Партии - для создания фонда помощи забастовщикам или для поддержки нелегальной прессы, - логическое Уравнение было бы решено, а роман так и остался бы ненаписанным - к вящей пользе всего человечества.

Rubashov did not answer.

Рубашов не ответил.

He was still fascinated by the problem as to whether to-day, after the experiences of the last few months and days, he would again send Arlova to her death.

Он пытался решить, послал бы он Арлову на смерть сейчас, обогащенный опытом последних дней.

He did not know.

Однако он не находил решения.

Logically, Ivanov was right in everything he said; the invisible opponent was silent, and only indicated its existence by a dull feeling of uneasiness.

Логически Иванов был, конечно же, прав; Немой Собеседник упорно молчал, но мешал найти однозначное решение.

And in that, too, Ivanov was right, that this behaviour of the "invisible opponent", in never exposing itself to argument and only attacking people at defenceless moments, showed it in a very dubious light. ...

Да, и тут Иванов был прав - нежелание вести логический спор и привычка нападать как-бы из-за угла скверно характеризуют Немого Собеседника...

"I don't approve of mixing ideologies," Ivanov continued. "'There are only two conceptions of human ethics, and they are at opposite poles.

- Я не признаю смешения понятий, - продолжал развивать свою мысль Иванов. - На свете существуют две морали, и они диаметрально противоположны друг другу.

One of them is Christian and humane, declares the individual to be sacrosanct, and asserts that the rules of arithmetic are not to be applied to human units.

Христианская, или гуманистическая, мораль объявляет каждую личность священной и утверждает, что законы арифметических действий никак нельзя применять к человеческим жизням.

The other starts from the basic principle that a collective aim justifies all means, and not only allows, but demands, that the individual should in every way be subordinated and sacrificed to the community-which may dispose of it as an experimentation rabbit or a sacrificial lamb.

Революционная мораль однозначно доказывает, что общественная польза - коллективная цель -полностью оправдывает любые средства и не только допускает, но решительно требует, чтобы каждая отдельно взятая личность безоговорочно подчинилась всему обществу, а это значит, что, если понадобится, ее без колебаний принесут в жертву или даже сделают подопытным кроликом.

The first conception could be called anti-vivisection morality, the second, vivisection morality.

Христианская мораль запрещает вивисекцию, революционная - допускает и постоянно использует.

Humbugs and dilettantes have always tried to mix the two conceptions; in practice, it is impossible.

Дилетанты и утописты во все времена пытались совместить эти две морали; реальность всегда разрушала их начинания.

Whoever is burdened with power and responsibility finds out on the first occasion that he has to choose; and he is fatally driven to the second alternative.

Правитель, отвечающий за благо подданных, с первых шагов встает перед выбором; и он обречен выбрать вивисекцию.

Do you know, since the establishment of Christianity as a state religion, a single example of a state which really followed a Christian policy?

Вот уже почти две тысячи лет правители большинства европейских стран официально исповедуют христианскую религию - а можешь ты назвать хоть одного правителя, который на протяжении всей своей жизни постоянно придерживался христианской морали?

You can't point out one.

Не можешь ты назвать такого правителя.

In times of need-and politics are chronically in a time of need-the rulers were always able to evoke 'exceptional circumstances', which demanded exceptional measures of defence.

Потому что в особо острые периоды - а у политиков все периоды острые - он объявляет "чрезвычайное положение" и начинает использовать чрезвычайные меры.

Since the existence of nations and classes, they live in a permanent state of mutual self-defence, which forces them to defer to another time the putting into practice of humanism. ..."

С тех пор, как появились нации и классы, они должны защищаться друг от друга, а это заставляет их вечно откладывать устройство жизни по христианским заветам...

Rubashov looked through the window.

Рубашов машинально посмотрел в окно.

The melted snow had again frozen and sparkled, an irregular surface of yellow-white crystals.

Подтаявший снег покрылся настом и неровно взблескивал желтоватыми искрами.

The sentinel on the wall marched up and down with shouldered rifle.

По внешней стене маршировал часовой, винтовка висела у него на плече.

The sky was clear but moonless; above the machine-gun turret shimmered the Milky Way.

Небо расчистилось, но луны не было. Вверху, над зубцами сторожевой башни, серебристо струился Млечный Путь. Рубашов повернулся к окну спиной.

Rubashov shrugged his shoulders. "Admit," he said, "that humanism and politics, respect for the individual and social progress, are incompatible.

- Согласен, - сказал он, пожав плечами, -уважение к личности и социальный прогресс, гуманизм и политика - несовместимые понятия.

Admit that Gandhi is a catastrophe for India; that chasteness in the choice of means leads to political impotence.

Согласен, Ганди - катастрофа для Индии, а добродетель сковывает руки правителю.

In negatives we agree.

Так что в отрицании мы единодушны.

But look where the other alternative has led us. ..."

Но давай посмотрим, куда мы пришли, используя нашу революционную этику.

"Well," asked Ivanov.

- Давай, - согласился Иванов.

"Where?"

- Так куда?

Rubashov rubbed his pince-nez on his sleeve, and looked at him short-sightedly.

Рубашов потер пенсне о рукав и, близоруко сощурившись, глянул на Иванова.

"What a mess," he said, "what a mess we have made of our golden age."

- В какое месиво, - проговорил он, - посмотри, в какое кровавое месиво мы превратили нашу страну.

Ivanov smiled. "Maybe," he said happily.

- Возможно, - Иванов беззаботно улыбнулся.

"Look at the Gracchi and Saint Just and the Commune of Paris.

- Однако вспомни Сен Жюста и Гракхов, вспомни историю Парижской Коммуны.

Up to now, all revolutions have been made by moralizing dilettantes.

Раньше все без исключения революции неизменно совершали дилетанты-морализаторы.

They were always in good faith and perished because of their dilettantism.

Дилетантская "честность" их и губила.

We for the first time are consequent. ..."

А мы, профессионалы, абсолютно последовательны...

"Yes," said Rubashov. "So consequent; that in the interests of a just distribution of land we deliberately let die of starvation about five million farmers and their families in one year.

- Настолько последовательны, - перебил его Рубашов, - что во имя справедливого раздела земли сознательно обрекли на голодную смерть около пяти миллионов крестьян, - и это только за один год, когда обобществлялись крестьянские хозяйства.

So consequent were we in the liberation of human beings from the shackles of industrial exploitation that we sent about ten million people to do forced labour in the Arctic regions and the jungles of the East, under conditions similar to those of antique galley slaves.

Настолько последовательны, что, освобождая трудящихся от оков современного индустриального гнета, заслали в глухоманные восточные леса и на страшные рудники арктического севера около десяти миллионов человек, причем создали им такие условия, по сравнению с которыми жизнь галерников показалась бы самым настоящим раем.

So consequent that, to settle a difference of opinion, we know only one argument: death, whether it is a matter of submarines, manure, or the party line to be followed in Indo-China.

Настолько последовательны, что в теоретических спорах конечным доводом у нас является смерть, -будь то разговор о подводных лодках, искусственных удобрениях или линии Партии, которая проводится в Индокитае.

Our engineers work with the constant knowledge that an error in calculation may take them to prison or the scaffold; the higher officials in our administration ruin and destroy their subordinates, because they know that they will be held responsible for the slightest slip and be destroyed themselves; our poets settle discussions on questions of style by denunciations to the Secret Police, because the expressionists consider the naturalistic style counter-revolutionary, and vice versa.

Наши инженеры никогда не забывают, что любая ошибка в технических расчетах грозит им тюрьмой или "высшей мерой"; администраторы обрекают подчиненных на смерть, потому что знают - малейший промах станет причиной их собственной гибели; поэты завершают дискуссии о стиле прямыми доносами в Политическую полицию, потому что того, кто окажется побежденным, непременно объявят врагом народа.

Acting consequentially in the interests of the coming generations, we have laid such terrible privations on the present one that its average length of life is shortened by a quarter.

В заботе о счастье грядущих поколений мы наваливаем на людей такие лишения, что сейчас у нас средняя продолжительность жизни сократилась уже приблизительно на четверть.

In order to defend the existence of the country, we have to take exceptional measures and make transition-stage laws, which are in every point contrary to the aims of the Revolution.

Во имя защиты страны от врагов мы прибегаем к чрезвычайным мерам и вводим законы переходного периода, в которых решительно каждый пункт противоречит целям нашей Революции.

The people's standard of life is lower than it was before the Revolution; the labour conditions are harder, the discipline is more inhuman, the piece-work drudgery worse than in colonial countries with native coolies; we have lowered the age limit for capital punishment down to twelve years; our sexual laws are more narrow-minded than those of England, our leader-worship more Byzantine than that of the reactionary dictatorships.

Уровень жизни наших трудящихся скатился ниже дореволюционного, условия труда стали более тяжкими, нормы повысились, расценки понизились, а дисциплина сделалась воистину рабской; по нашему новому уголовному кодексу даже двенадцатилетних детей можно приговаривать к смертной казни, а с нашими законами о семье и браке по ханжеству не сравнятся даже британские.

Our Press and our schools cultivate Chauvinism, militarism, dogmatism, conformism and ignorance.

Вождей у нас почитают, как восточных владык, газеты и школы проповедуют шовинизм, постоянно раздувают военную истерию, насаждают мещанство, догматизм и невежество.

The arbitrary power of the Government is unlimited, and unexampled in history; freedom of the Press, of opinion and of movement are as thoroughly exterminated as though the proclamation of the Rights of Man had never been.

Деспотическая власть Революционного Правительства достигла небывалых в истории размеров она по существу ничем не ограничена. Свобода слова и свобода совести искореняются с такой беззастенчивой откровенностью, словно не было Декларации прав человека.

We have built up the most gigantic police apparatus, with informers made a national Institution, and with the most refined scientific system of physical and mental torture.

У нас гигантская Политическая полиция с научно разработанной системой пыток, а всеобщее доносительство стало нормой.

We whip the groaning masses of the country towards a theoretical future happiness, which only we can see.

Мы гоним хрипящие от усталости массы - под дулами винтовок - к счастливой жизни, которой никто, кроме нас, не видит.

For the energies of this generation are exhausted; they were spent in the Revolution; for this generation is bled white and there is nothing left of it but a moaning, numbed, apathetic lump of sacrificial flesh.

Нынешнее поколение полностью обескровлено, оно - буквально - превратилось в массу обескровленной, немой, умирающей плоти.

Those are the consequences of our consequentialness.

Таковы последствия нашей последовательности.

You called it vivisection morality.

Ты вот говорил о вивисекторской морали.

To me it sometimes seems as though the experimenters had torn the skin off the victim and left it standing with bared tissues, muscles and nerves. ..."

И, знаешь, мне иногда представляется, что мы, ради нашего великого эксперимента, содрали с подопытных кроликов кожу и гоним их кнутами в светлое будущее...

"Well, and what of it?" said Ivanov happily.

- Ну и что? - беззаботно спросил Иванов.

"Don't you find it wonderful?

- Неужели тебе это не кажется прекрасным?

Has anything more wonderful ever happened in history?

Ведь ничего подобного еще не было в Истории.

We are tearing the old skin off mankind and giving it a new one.

Мы сдираем с человечества старую шкуру, чтобы впоследствии дать ему новую.

That is not an occupation for people with weak nerves; but there was once a time when it filled you with enthusiasm.

Занятие не для слабонервных, правильно, - но тебя-то оно в свое время вдохновляло.

What has so changed you that you are now as pernickety as an old maid?"

А теперь ты жеманишься, как старая дева, -интересно, что же тебя так изменило?

Rubashov wanted to answer:

У Рубашова вертелся на языке ответ:

"Since then I have heard Bogrov call out my name." But he knew that this answer did not make sense.

"Фамилия, которую выкрикнул Богров", - но он понимал, что это бессмыслица.

So he answered instead:

Он сказал:

"To continue with the same metaphor: I see the flayed body of this generation: but I see no trace of the new skin.

- Продолжим метафору: я вижу освежеванное нами поколение и не знаю, где взять новую кожу.

We all thought one could treat history like one experiments in physics.

Нам представлялось, что с человеческой историей можно экспериментировать, как с неживой природой.

The difference is that in physics one can repeat the experiment a thousand times, but in history only once.

Физику дано повторять свой опыт хоть тысячу раз, не то с историей.

Danton and Saint-Just can be sent to the scaffold only once; and if it should turn out that big submarines would after all have been the right thing, Comrade Bogrov will not come to life again."

Сен-Жюста или Дантона можно казнить, однако оживить их уже нельзя; и если окажется, что Богров прав, справедливость никогда не будет восстановлена.

"And what follows?" asked Ivanov.

- Ну так и что? - спросил Иванов.

"Should we sit with idle hands because the consequences of an act are never quite to be foreseen, and hence all action is evil?

- По-твоему, нам надо сидеть сложа руки, потому что последствия наших поступков невозможно предвидеть во всей полноте? Выходит, всякий поступок - зло?

We vouch for every act with our heads-more cannot be expected of us.

Мы головой отвечаем за свои поступки - кто посмеет требовать большего?

In the opposite camp they are not so scrupulous.

Наши противники не так щепетильны.

Any old idiot of a general can experiment with thousands of living bodies; and if he makes a mistake, he will at most be retired.

Какой-нибудь выживший из ума генерал экспериментирует с тысячами живых людей, а что ему будет, если он ошибется? Выгонят в отставку, да и то вряд ли.

The forces of reaction and counter-revolution have no scruples or ethical problems.

Контрреволюционеров совесть не мучает.

Imagine a Sulla, a Galliffet, a Koltschak reading Raskolnikov.

Возьми Суллу, Галифэ, Колчака - думали они о преступлении и наказании?

Such peculiar birds as you are found only in the trees of revolution.

Нет, это только революционным волкам приходит в голову блеять по-овечьи.

For the others it is easier. ..."

Их противники живут проще...

He looked at his watch.

Иванов посмотрел на свои часы.

The cell window had turned a dirty grey; the newspaper which was stuck over the broken pane swelled and rustled in the morning breeze.

Зимняя ночь подходила к концу. Прямоугольник окна стал мутно-серым, комок газеты в левом углу разбух и подрагивал от порывов ветра.

On the rampart opposite, the sentry was still doing his hundred steps up and down.

Часовой маршировал взад и вперед.

"For a man with your past," Ivanov went on, "this sudden revulsion against experimenting is rather naive.

- Для бойца с твоим прошлым, - продолжал Ивашов, - страх перед экспериментированием -наивная чепуха.

Every year several million people are killed quite pointlessly by epidemics and other natural catastrophes.

Ежегодно несколько миллионов человек бессмысленно умирают от массовых эпидемий, да столько же уносят стихийные бедствия.

And we should shrink from sacrificing a few hundred thousand for the most promising experiment in history?

А мы, видите ли, не можем пожертвовать всего несколькими сотнями тысяч ради величайшего в Истории опыта!

Not to mention the legions of those who die of under-nourishment and tuberculosis in coal and quicksilver; mines, rice-fields and cotton plantations.

Я уж не говорю об умерших от голода, о смертниках ртутных и серных рудников, о рабах на рисовых и кофейных плантациях - а ведь им тоже "имя легион".

No one takes any notice of them; nobody asks why or what for; but if here we shoot a few thousand objectively harmful people, the humanitarians all over the world foam at the mouth.

Никто не обращает на них внимания, никому не интересно, почему и за что гибнут ни в чем не повинные люди... если же мы осмелимся расстрелять несколько сотен тысяч человек, гуманисты подымают истошный вой.

Yes, we liquidated the parasitic part of the peasantry and let it die of starvation.

Да, мы выслали крестьян-мироедов, которые эксплуатировали чужой труд; да, они умерли на востоке от голода.

It was a surgical operation which had to be done once and for all; but in the good old days before the Revolution just as many died in any dry year-only senselessly and pointlessly.

Это была хирургическая операция, мы вырезали мелкобуржуазный гнойник. До Революции у нас во время засух гибли сотни тысяч бедняков -бессмысленно и бесцельно, но мир не рушился.

The victims of the Yellow River floods in China amount sometimes to hundreds of thousands.

Разливы Желтой реки в Китае губят сотни тысяч крестьян и все считают, что так и надо.

Nature is generous in her senseless experiments on mankind.

Природа щедра на слепые эксперименты, и материалом ей всегда служит человечество.

Why should mankind not have the right to experiment on itself?"

Почему же человечество не имеет права ставить эксперименты на самом себе?

He paused; Rubashov did not answer.

Он замолчал, но Рубашов не ответил и, подойдя к окну, глянул во двор.

He went on: "Have you ever read brochures of an anti-vivisectionist society?

- Ты когда-нибудь читал, - спросил Иванов, -брошюры Общества защиты животных!

They are shattering and heartbreaking; when one reads how some poor cur which has had its liver cut out, whines and licks his tormentor's hands, one is just as nauseated as you were to-night.

Вот уж душераздирающее чтение! Когда узнаешь про несчастную шавку, которая жалобно скулит от боли и лижет руку своего мучителя, а он-то, негодяй, и вырезал ей печень, - становится тошно... как тебе сегодня.

But if these people had their say, we would have no serums against cholera, typhoid, or diphtheria. ..."

Но, если б защитничкам дали власть, у человечества до сих пор не было бы вакцин от чумы, тифа, проказы, холеры...

He emptied the rest of the bottle, yawned, stretched and stood up.

Он плеснул в стакан остатки коньяка, выпил, потянулся и встал с койки.

He limped over to Rubashov at the window, and looked out.

Потом, прихрамывая, подошел к окну.

"It's getting light," he said.

- А ночь-то кончается, - проговорил он.

"Don't be a fool, Rubashov.

И добавил: - Не будь дураком, Рубашов.

Everything I brought up to-night is elementary knowledge, which you know as well as I.

Все, что я сказал, для тебя не ново.

You were in a state of nervous depression, but now it is over."

Я знаю, ты был в угнетенном состоянии, но когда-то надо же прийти в себя.

He stood next to Rubashov at the window, with his arm round Rubashov's shoulders; his voice was nearly tender.

- Он стоял у окна рядом с Рубашовым, дружески положив ему руку на плечо.

"Now go and sleep it off, old warhorse; to-morrow the time is up, and we will both need a clear head to concoct your deposition.

- Давай-ка, старый бродяга, отоспись, и примемся за дело: срок-то кончился, сегодня надо сварганить заявление.

Don't shrug your shoulders-you are yourself at least half convinced that you will sign.

Да не дергай ты плечами, я все равно знаю -рассудком ты понимаешь, что от этого не уйти.

If you deny it, it's just moral cowardice.

И если ты все-таки откажешься от признания, то это будет моральной трусостью.

Moral cowardice has driven many to martyrdom."

А моральная трусость, как тебе известно, приводит к очень унизительным мучениям.

Rubashov looked out into the grey light.

За окном расстилалась рассветная муть.

The sentry was just doing a right-about turn.

Часовой начинал очередной поворот.

Above the machinegun turret the sky was pale grey, with a shade of red.

Вверху, над зубцами сторожевой башни, висело бледное сероватое небо; на востоке разливалась тусклая краснота.

"I'll think it over again," said Rubashov after a while.

Немного помолчав, Рубашов сказал: - Ладно, я обдумаю все это еще раз.

When the door had closed behind his visitor, Rubashov knew that he had already half-surrendered.

Дверь захлопнулась; он понимал, что его рассудок поддерживает Иванова.

He threw himself on the bunk, exhausted and yet strangely relieved.

Он лег на койку; сил не было, но зато он чувствовал странное облегчение.

He felt hollowed-out and sucked dry, and at the same time as if a weight had been lifted from him.

Он был вымотан, опустошен и выжат, но с него свалился тяжелый груз.

Bogrov's pathetic appeal had in his memory lost some of its acoustic sharpness.

Камеру заполняла спокойная тишина, богровский голос почти заглох.

Who could call it betrayal if, instead of the dead, one held faith with the living?

Последовательная верность живым, а не мертвым - разве в этом заключается предательство?

While Rubashov slept quietly and dreamlessly-the toothache had also quietened down-Ivanov, on the way to his room, paid a visit to Gletkin.

Пока Рубашов спокойно спал - его не мучили ни зубы, ни сны, - Иванов зашел в кабинет Глеткина.

Gletkin sat at his desk in full uniform, and was working through files.

Глеткин, одетый строго по форме, с пистолетной кобурой на поясном ремне, сидел за своим столом и работал.

For years he had had the habit of working right through the night three or four times a week.

Три или четыре раза в неделю он работал круглые сутки.

When Ivanov entered the room, Gletkin stood up to attention.

Когда Иванов вошел в кабинет, он встал и застыл по стойке "смирно".

"It is all right," said Ivanov.

- Сиди, сиди, - сказал Иванов.

"To-morrow he will sign.

- Сегодня он подпишет все, что требуется.

But I had to sweat to repair your idiocy."

Но я попотел, исправляя твою глупость.

Gletkin did not answer; he stood stiffly in front of his desk.

Глеткин стоял у стола и молчал.

Ivanov, who remembered the sharp scene he had had with Gletkin before his visit to Rubashov's cell and knew that Gletkin did not forget a rebuff so easily, shrugged his shoulders and blew cigarette smoke into Gletkin's face.

Иванов вспомнил грубый разнос, который он учинил своему подчиненному, когда услышал про случай с Богровым; он знал, что Глеткин ничего не прощает. Пожав плечами, он глубоко затянулся и дунул дымом ему в лицо.

"Don't be a fool," he said.

- Не будь ослом, - сказал Иванов.

"You all still suffer from personal feelings.

- Всем вам мешают личные чувства.

In his place, you would be even more stubborn."

Я так думаю, что на его месте ты оказался бы еще упрямей.

"I have a backbone, which he hasn't" said Gletkin.

- У меня есть опора, которой у него нет, -совершенно спокойно ответил Глеткин.

"But you're an idiot," said Ivanov.

- Дурость у тебя есть, - сказал Иванов.

"For that answer you ought to be shot before him."

- За такой ответ следует расстрелять - и, может быть, даже раньше, чем его.

He hobbled to the door and banged it from outside.

Он вышел из кабинета и хлопнул дверью.

Gletkin sat down to his desk again.

Глеткин сел.

He did not believe Ivanov would succeed, and at the same time he was afraid of it.

Ему не верилось, что Иванов сумеет добиться успеха, и в то же время он боялся этого.

Ivanov's last sentence had sounded like a threat, and with him one never knew what was a joke and what serious.

Последняя фраза звучала угрожающе, а у Иванова никогда нельзя было понять, шутит он или говорит серьезно.

Perhaps he did not know himself-like all these intellectual cynics. ...

Возможно, он и сам этого не знал - как и все разъедаемые цинизмом интеллигенты.

Gletkin shrugged his shoulders, shoved his collar and crackling cuffs into place, and went on with his work on the pile of documents.

Глеткин недоуменно пожал плечами, сунул пальцы под скрипучий ремень, согнал назад складки гимнастерки и снова склонился над папкой с протоколами.

The Third Hearing

* ОЧНАЯ СТАВКА *

Occasionally words must serve to veil the facts.

Порою слова служат для сокрытия фактов.

But this must happen in such a way that no one become aware of it, or, if it should be noticed, excuses must be at hand, to be produced immediately.

Но никто не должен знать об этой уловке, а на случай, если ее все же заметят, надобно иметь под рукой убедительные оправдания.

MACHIAVELLI: Instructions to Raffaello Girolami

Макиавелли, "Наставления"

But let your communication be, Yea, yea; Nay, nay; for whatsoever is more than these cometh of evil.

Но да будет слово ваше: "да, да", "нет, нет"; а что сверх этого, то от лукавого.

Matt. v.

Мф.

37

V, 37

1

1

Extract from N. S. Rubashov's diary,

Из дневника Н. 3. Рубашова.

20th Day of Prison.

Двенадцатый день заключения

"... VLADIMIR BOGROV has fallen out of the swing.

...Инерция выбросила Михаила Богрова из жизни.

A hundred and fifty Years ago, the day of the storming of the Bastille, the European swing, after long inaction, again started to move.

Сто пятьдесят лет назад, в день штурма Бастилии, исторический маятник Европы снова сдвинулся с места.

It had pushed o,$ from tyranny with gusto; with an apparently uncheckable impetus, it had swung up towards the blue sky of freedom.

Оковы многовековой тирании были разбиты, и маятник, набирая скорость в революциях и войнах, пошел вниз, к разрушению прежнего общественного уклада, чтобы подняться потом до противоположной высшей точки, к либерализму и демократии.

For a hundred years it had risen higher and higher into the spheres of liberalism and democracy.

Около ста лет продолжалось это движение.

But, see, gradually the pace slowed down, the swing neared the summit and turning-point of its course; then, after a second of immobility, it started the movement backwards, with ever-increasing speed With the same Impetus as on the way up, the swing carried its passengers back from freedom to tyranny again.

Но скорость маятника постепенно уменьшалась, и вот, застыв на секунду, он опять двинулся вниз, к войнам и анархии, чтобы снова выйти на прежний уровень тирании.

He who had gazed upwards instead of clinging on, became dizzy and fell out.

Тот, кто, подобно Богрову, не остановился вместе с потерявшим скорость маятником, был вышвырнут инерцией собственного сознания за пределы земного бытия.

"Whoever wishes to avoid becoming dizzy must try to find out the swing's law of motion.

Для того чтобы этого не случилось, надо знать законы исторического развития.

We seem to be faced with a pendulum movement in history, swinging from absolutism to democracy, from democracy back to absolute dictatorship.

Маятник истории постоянно движется от абсолютизма к демократии и обратно, набирая скорость в революциях и войнах, разрушающих социальные уклады.

"The amount of individual freedom which a people may conquer and keep, depends on the degree of its political maturity.

Степень личной свободы индивида зависит от политической зрелости масс.

The aforementioned pendulum motion seems to indicate that the political maturing of the masses does not follow a continuous rising curve, as does the growing up of an individual, but that it is governed by more complicated laws.

А маятниковое движение Истории показывает, что политическая зрелость масс изменяется в зависимости от технического прогресса.

"The maturity of the masses lies in the capacity to recognize their own interests.

Политическая зрелость масс определяется их способностью осознавать собственные нужды.

This, however, presupposes a certain understanding of the process of production and distribution of goods.

А для того, чтобы осознать свои нужды, массы должны разобраться в процессе производства и распределения материальных благ.

A people's capacity to govern itself democratically is thus proportionate to the degree of its understanding of the structure and functioning of the whole social body.

Таким образом, чем яснее понимают массы социально-экономическую структуру общества, тем демократичнее оно может быть организовано.

"Now, every technical improvement creates a new complication to the economic apparatus, causes the appearance of new factors and combinations, which the masses cannot penetrate for a time.

Всякое техническое открытие приведет к изменениям в экономической системе, но массы далеко не сразу постигают сущность этих изменений.

Every jump of technical progress leaves the relative intellectual development of the masses a step behind, and thus causes a fall in the political-maturity thermometer.

Каждый новый этап технического прогресса опережает сознание масс, а значит, их политическая зрелость неминуемо понижается.

It takes sometimes tens of years, sometimes generations, for a people's level of understanding gradually to adapt itself to the changed state of affairs, until it has recovered the same capacity for self-government as it had already possessed at a lower stage of civilization.

Очень часто новое состояние экономически осознается только следующим поколением, и, следовательно, только при нем достигается уровень демократии, предшествовавший открытию.

Hence the political maturity of the masses cannot be measured by an absolute figure, but only relatively, i.e. in proportion to the stage of civilization at that moment.

Из вышеизложенного явствует, что политическая зрелость масс есть величина относительная и зависит она от исторического этапа, в котором находится данное общество.

"When the level of mass-consciousness catches up with the objective state of affairs, there follows inevitably the conquest of democracy, either peaceably or by force.

Как только массы выходят на уровень понимания своей социально-экономической структуры, возникает демократическое правление.

Until the next jump of technical civilization-the discovery of the mechanical loom, for example-again sets back the masses in a state of relative immaturity, and renders possible or even necessary the establishment of some form of absolute leadership.

Оно существует до следующего этапа - скажем, до изобретения ткацкого станка, отбрасывающего массы к политической незрелости, - когда снова может или, точнее, должна возникнуть диктатура правителей.

"This process might be compared to the lifting of a ship through a lock with several chambers.

Этот процесс можно уподобить поднятию корабля с одного уровня на другой в системе шлюзов.

When it first enters a lock chamber, the ship is on a low level relative to the capacity of the chamber; it is slowly lifted up until the water-level reaches its highest point.

Сначала корабль находится на уровне, который ниже возможностей данного шлюза; он подымается до тех пор, пока не достигнет высшей точки.

But this grandeur is illusory, the next lock chamber is higher still, the levelling process has to start again.

Однако понятие "высшая точка" является здесь условным: следующий шлюз расположен выше, и процесс повторяется снова.

The walls of the lock chambers represent the objective state of control of natural forces, of the technical civilization; the water-level in the lock chamber represents the political maturity of the masses.

Стены шлюзов это степень контроля над силами природы, то есть состояние технической цивилизации; медленно повышающийся уровень -это степень политического сознания масс.

It would be meaningless to measure the latter as an absolute height above sea-level; what counts is the relative height of the level in the lock chamber.

Было бы бессмысленно сравнивать уровень воды в шлюзе с так называемым "уровнем моря": в настоящем случае важно, насколько стены шлюза выше уровня воды в самом шлюзе.

"The discovery of the steam engine started a period of rapid objective progress, and, consequently, of equally rapid subjective political retrogression.

Изобретение паровой машины открыло эпоху стремительного технического прогресса, за которым не поспевало политическое сознание масс, а поэтому диктатура властителей становилась все жестче.

The industrial era is still young in history, the discrepancy is still great between its extremely. complicated economic structure and the masses' understanding of it.

Промышленная революция качественно новое явление в мировой истории, и современная экономическая система до сих пор недоступна пониманию широких масс.

Thus it is comprehensible that the relative political maturity of the nations in the first half of the twentieth century is less than it was 200 B.C. or at the end of the feudal epoch.

Ясно, что уровень массового политического сознания любой установившейся эпохи -феодализма, например, - был выше нынешнего, ибо тогда массы лучше, чем сейчас, разбирались в социально-экономической структуре своего общества.

"The mistake in socialist theory was to believe that the level of mass-consciousness rose constantly and steadily.

До сих пор теоретики социализма ошибочно утверждали, что политическая зрелость масс повышается постоянно и равномерно; они не учитывали относительности этого процесса.

Hence its helplessness before the latest swing of the pendulum, the ideological self-mutilation of the peoples.

Отсюда - их неумение объяснить сегодняшний ход маятника.

We believed that the adaptation of the masses' conception of the world to changed circumstances was a simple process, which one could measure in years; whereas, according to all historical experience, it would have been more suitable to measure it by centuries.

Теоретики - и я в том числе - полагали, что адаптация масс к изменяющимся условиям происходит непрерывно, однако исторический опыт показывает, что процесс этот дискретен и исчисляется не годами, а столетиями.

The peoples of Europe are still far from having mentally digested the consequences of the steam engine.

Народы Европы и доныне не осознали последствий изобретения паровой машины.

The capitalist system will collapse before the masses have understood it.

Капиталистическая система рухнет, прежде чем массы поймут ее экономическую структуру.

"As to the Fatherland of the Revolution, the masses there are governed by the same laws of thought as anywhere else.

Что касается Родины Революции, то сознание масс и здесь развивается по тем же законам.

They have reached the next higher lock chamber, but they are still on the lowest level of the new basin.

Мы вошли в очередной шлюз, но находимся на его самом низком уровне.

The new economic system which has taken the place of the old is even more incomprehensible to them.

Новая экономическая структура совершенно непонятна массам.

The laborious and painful rise must start anew.

Наш корабль только начинает подниматься в шлюз, и подъем этот будет мучительно трудным.

It will probably be several generations before the people manage to understand the new state of affairs, which they themselves created by the Revolution.

Весьма вероятно, что лишь третье или четвертое поколение поймет внутреннюю сущность тех невиданных изменений экономической структуры, которые произошли у нас в результате Революции, совершенной самими массами.

"Until then, however, a democratic form of government is impossible, and the amount of individual freedom which may be accorded is even less than in other countries.

А пока что в нашей стране абсолютно невозможна демократическая форма правления - из-за крайней политической незрелости масс - и степень личной свободы индивида должна быть урезана до предела.

Until then, our leaders are obligated to govern as though in empty space.

Пока что наши руководители вынуждены править как самые жесткие диктаторы.

Measured by classical liberal standards, this is not a pleasant spectacle.

Подобное правление, если судить его по классическим либеральным меркам, представляется чудовищным.

Yet all the horror, hypocrisy and degradation which leap to the eye are merely the visible and inevitable expression of the law described above.

И тем не менее все его ужасы являются лишь объективным отражением вышеописанных законов исторического развития.

Woe to the fool and the aesthete who only ask how and not why.

Эстеты и глупцы, которые видят только следствия, не желая разбираться в причинах, обречены на гибель.

But woe also unto the opposition in a period of relative immaturity of the masses, such as this.

Но обречена на гибель и оппозиция, выступающая против диктатуры вождей в период политической незрелости масс.

"In periods of maturity it is the duty and the function of the opposition to appeal to the masses.

Когда сознание масс достигает зрелости, оппозиция не только может - она должна апеллировать к народу.

In periods of mental immaturity, only demagogues invoke the 'higher judgment of the people'.

В другие периоды манипулирование так называемым "гласом народным" является чистейшей демагогией.

In such situations the opposition has two alternatives: to seize the power by a coup d'?tat, without being able to count on the support of the masses or in mute despair to throw themselves out of the swing-'to die in silence'.

Сейчас у оппозиционеров есть два пути: государственный переворот, который не будет поддержан массами, и уход во тьму небытия по инерции своего внеисторического сознания; это и значит "умереть молча".

"There is a third choice which is no less consistent, and which in our country has been developed into a system: the denial and suppression of one's own conviction when there is no prospect of materializing it.

Есть, однако, и третий, не менее последовательный, путь, который стал в нашей стране общепринятым: отказ от своих убеждений, если их нельзя реализовать.

As the only moral criterion which we recognize is that of social utility, the public disavowal of one's conviction in order to remain in the Party's ranks is obviously more honourable than the quixotism of carrying on a hopeless struggle.

Поскольку мы руководствуемся единственным мерилом общественной пользой, - публичное отречение от собственных убеждений ради того, чтобы остаться в рядах Партии, гораздо честней идеалистического донкихотства.

"Questions of personal pride; prejudices such as exist elsewhere against certain forms of self-abasement; personal feelings of tiredness, disgust and shame-are to be cut off root and branch. ..."

Размышления об усталости и неприязнь к победителям, вызванные слабостью человеческой природы, или мысли об унижениях и позоре, продиктованные личной гордыней, должны быть с корнем вырваны из сознания революционера.

2

2

Rubashov had begun to write his meditations on the "swing" immediately after the first bugle blast on the morning which followed Bogrov's execution and Ivanov's visit.

Рубашов начал писать о маятнике сразу же после сигнала побудки; Иванов ушел часа два назад.

When his breakfast was brought in, he drank a mouthful of coffee and let the rest get cold.

Когда одиночникам раздали завтрак, он отхлебнул тепловатого чая и даже не притронулся к пайке хлеба.

His handwriting, which during the last few days had borne a somewhat flabby and unsteady character, again became firm and disciplined; the letters became smaller, the swinging open loops gave way to sharp angles.

Его почерк, потерявший былую четкость, теперь опять стал более твердым, буквы уменьшились и как бы окрепли, в них появилась прежняя угловатость.

When he read it through, he noticed the change.

Он заметил это, перечитывая написанное.

At eleven o'clock in the morning he was fetched for exercise as usual, and had to stop.

В одиннадцать часов он прервал записи: его, как обычно, повели на прогулку.

Arrived in the courtyard, he was given as neighbour in the roundabout, not old Rip Van Winkle, but a thin peasant with bast shoes.

Но теперь ему дали нового напарника -изможденного крестьянина в рваных сапогах.

Rip Van Winkle was not to be seen in the yard, and Rubashov only now remembered that at breakfast he had missed the habitual "Arie, ye wretched of the earth."

Рип Ван Винкль куда-то исчез, и Рубашов вспомнил, что во время завтрака не раздалось привычного призыва "всавать".

Apparently, the old man had been taken away, God only knew where; a poor, ragged, last year's moth which had miraculously and uselessly survived its appointed life-term, to reappear at the wrong season, flutter round blindly a couple of times, and in a corner fall to dust.

Очевидно, Рип Ван Винкля убрали... хорошо, если просто в другое место; этот мотылек с обтрепанными крыльями, пережив отмеренный ему Историей срок, вспорхнул, бессмысленно и слепо, еще раз, чтоб теперь уж навсегда быть втоптанным в прах.

The peasant at first trotted along in silence beside Rubashov, watching him from the side.

Крестьянин шлепал оторванными подошвами и порой искоса посматривал на Рубашова.

After the first round he cleared his throat several times, and after a further round he said:

Потом уважительно прокашлялся и шепнул:

"I come from the province D.

- Меня привезли из Д-го края.

Have you ever been there, your honour?"

Ты там бывал, ваше благородие?

Rubashov answered in the negative.

Рубашов ответил, что нет, не бывал.

D. was an out-of-the-way province in the east, of which he only had a rather vague idea.

Он смутно помнил, что Д-ий край расположен где-то далеко на востоке.

"It certainly is a long way to go," said the peasant. "You must ride on camels to get there.

- До наших краев дорога дальняя, туда по чугунке никак не доедешь.

Are you a political gentleman, your honour?"

А ты за политику, ваше благородие?

Rubashov admitted it.

Рубашов подтвердил, что да, за политику.

The peasant's bast shoes had the soles half torn off; he was walking with bare toes on the trampled snow.

У крестьянина из дырок в старых сапогах торчали синеватые голые пальцы.

He had a thin neck, and he constantly nodded his head while speaking, as though repeating the amen of a litany.

Он часто наклонял жилистую шею, словно отвешивая поклоны на молитве.

"I too am a political person," he said; "namely, I am a reactionary.

- Я и сам за политику, - шепнул крестьянин. - Я, значит, ваше благородие, риктинер.

They say all reactionaries must be sent away for ten years.

Нам сказали, что всех риктинеров будут высылать на десять годов.

Do you think they will send me away for ten years, your honour?"

Как ты думаешь, ваше благородие, меня, значит, тоже будут высылать?

He nodded, and squinted anxiously at the warders in the centre of the roundabout, who formed a small group, stamping their feet, and paying no attention to the prisoners.

Он кивнул и покосился на охранников, которые зябко топали ногами, предоставив заключенных самим себе.

"What have you done?" asked Rubashov.

- А что вы сделали? - спросил Рубашов.

"I was unmasked as a reactionary at the pricking of the children," said the peasant.

- Мы показали свою звериную сучность, когда у нас начали колоть ребятишек.

"Every year the Government sends a commission out to us.

А к нам, значит, ездили господа Комиссары.

Two years ago, it sent us papers to read and a whole lot of images of itself.

Запрошлый год они привезли газеты и свои нарисованные на бумагах личности.

Last year it sent a threshing machine and brushes for the teeth.

Прошлый год молотильную машину и щетки, люди говорят, для зубов.

This year it sent little glass pipes with needles, to prick the children.

А потом привезли такие трубки из стекла, с иголками, и стали колоть ребятишек.

There was a woman in man's trousers; she wanted to prick all the children one after the other.

Там была такая женщина, Комиссарка, в портках, как мужик, и она нам сказала, что будет колоть всех ребят подряд.

When she came to my house, I and my wife barred the door and unmasked ourselves as reactionaries.

Ну и вот, и когда она пришла к нам домой, мы заперлись и показали свою звериную сучность.

Then we all together burnt the papers and the images and broke up the threshing machine; and then a month afterwards they came to take us away."

А потом мы всем миром сожгли газеты и личности на бумагах и молотильную машину, и нам сказали, что мы риктинеры. А потом они приехали, чтобы нас высылать.

Rubashov murmured something and thought over the continuation of his essay on self-government.

Рубашов пробормотал нечто неразборчивое и принялся додумывать свою работу о политической зрелости народных масс.

It occurred to him that he had once read about the natives of New Guinea, who were intellectually on a level with this peasant, yet lived in complete social harmony and possessed surprisingly developed democratic institutions.

Он вспомнил, что где-то читал или слышал про коренных жителей Новой Гвинеи, напоминавших по развитию этого крестьянина, но создавших на редкость гармоническое общество с поразительно развитой системой демократии.

They had reached the highest level of a lower lock basin. ...

Они достигли высшего уровня в низшем шлюзе бесконечного канала.

The peasant next to Rubashov took his silence as a sign of disapproval and shrunk even more into himself.

Крестьянин принял молчание Рубашова за знак неодобрения и тоже умолк.

His toes were frozen blue; he sighed from time to time; resigned in his fate, he trotted along beside Rubashov.

Его голые пальцы посинели от холода, на лице выражалась покорность судьбе, он шлепал полуоторванными подметками и через каждые несколько шагов вздыхал.

As soon as Rubashov was back in his cell, he went on writing.

Как только Рубашова привели с прогулки, он снова принялся за свои записи.

He believed he had made a discovery in the "law of relative maturity" and wrote in a state of extreme tension.

Ему не терпелось поскорее закончить разработку нового важного закона - "закона относительной зрелости масс" - и он трудился очень напряженно.

When the midday meal was brought in, he had just finished.

К обеду работа была завершена.

He ate up his portion and lay back contentedly on his bunk.

Он поел и удовлетворенно улегся на койку.

He slept for an hour, quietly and dreamlessly, and woke up feeling refreshed. No. 402 had been tapping on his wall for some time; he was obviously feeling neglected. He enquired after Rubashov's new neighbour in the roundabout, whom he had observed from the window, but Rubashov interrupted him.

Он спал около часа, спокойно и без снов, а разбудил его вызов Четыреста второго - тому хотелось расспросить Рубашова, кто был сегодня его напарником. Однако Рубашов не стал отвечать.

Smiling to himself, he tapped with his pince-nez:

Улыбаясь, он отстукал дужкой пенсне:

I AM CAPITULATING.

капитулирую

He waited curiously for the effect.

и попытался угадать ответ.

For a long while nothing came; No. 402 was silenced. His answer came a whole minute later:

Четыреста второй долго молчал; через минуту ответил:

I'D RATHER HANG. ...

я бы лучше удавился

Rubashov smiled. He tapped:

Рубашов засмеялся и отчетливо выстукал:

EACH ACCORDING TO HIS KIND.

каждый поступает по своему разумению

He had expected an outbreak of anger from No. 402.

Он ожидал, что Четыреста второй разразится яростным потоком ругани.

Instead, the tapping sign sounded subdued, as it were, resigned:

Но ответ прозвучал глухо и тоскливо:

I WAS INCLINED TO CONSIDER YOU AN EXCEPTION. HAVE YOU NO SPARK OF HONOUR LEFT?

был склонен считать что вы исключение неужели вам совсем наплевать на честь

Rubashov lay on his back, his pince-nez in his hand.

Рубашов неподвижно лежал на спине и рассматривал поднятое над головой пенсне.

He felt contented and peaceful.

Ему было уютно, тепло и покойно.

He tapped:

Он неторопливо отстукал в стенку:

OUR IDEAS OF HONOUR DIFFER.

у нас с вами разные взгляды на честь

No. 402 tapped quickly and precisely:

Сосед ответил быстро и твердо:

HONOUR IS TO LIVE AND DIE FOR ONES BELIEF.

честь это верность своим идеалам

Rubashov answered just as quickly:

Рубашов так же быстро и точно возразил:

HONOUR IS TO BE USEFUL WITHOUT VANITY.

честь это полезность делу без гордыни

No. 402 answered this time louder and more sharply:

Сосед простучал громко и резко:

HONOUR IS DECENCY-NOT USEFULNESS.

честь это никакая не полезность а порядочность

WHAT IS DECENCY? asked Rubashov, comfortably spacing the letters.

объясните значение слова порядочность, неторопливо и со вкусом передал Рубашов.

The more calmly he tapped, the more furious became the knocking in the wall.

Чем спокойней становились рубашовские реплики, тем резче и беспорядочней отвечал поручик.

SOMETHING YOUR KIND WILL NEVER UNDERSTAND, answered No. 402 to Rubashov's question.

все равно не поймете, выстукал он.

Rubashov shrugged his shoulders: WE HAVE REPLACED DECENCY BY REASON, he tapped back.

Рубашов машинально пожал плечами и, устроившись койке поудобней, отстучал: мы заменили порядочность полезностью

No. 402 did not answer any more.

Четыреста второй ничего не ответил.

Перед ужином Рубашов прочитал написанное.

Before supper Rubashov read through again what he had written. He made one or two corrections, and made a copy of the whole text in the form of a letter, addressed to the Public Prosecutor of the Republic.

Он сделал одну или две поправки, а потом, вырвав из блокнота лист, придал своим мыслям форму заявления. Оно адресовалось Генеральному Прокурору.

He underlined the last paragraphs which treated of the alternative courses of action open to the opposition, and ended the document with this concluding sentence:

Рубашов подчеркнул последние абзацы, в которых говорилось о трех путях современной оппозиции, и твердо приписал:

"The undersigned, N.

Придя к этим выводам, нижеподписавшийся Н.

S.

3.

Rubashov, former member of the Central Committee of the Party, former Commissar of the People, former Commander of the 2nd Division of the Revolutionary Army, bearer of the Revolutionary Order for Fearlessness before the Enemy of the People, has decided, in consideration of the reasons exposed above, utterly to renounce his oppositional attitude and to denounce publicly his errors."

Рубашов, бывший член Центрального Комитета Партии, бывший Народный Комиссар, бывший командир Второй бригады Народной Армии, награжденный Орденом Революции, решил полностью отказаться от своих прежних взглядов и публично признать свои ошибки.

3

3

Rubashov had been waiting for two days to be taken before Ivanov.

Иванов, неизвестно почему, медлил: Рубашов ждал уже третий день.

He had thought this would follow immediately after he had handed the document announcing his capitulation to the old warder; it happened to be the same day as the term set by Ivanov, expired.

Он отправил заявление Прокурору точно в срок, назначенный Ивановым.

But apparently one was no longer in such a hurry about him.

Но тот явно теперь не торопился.

Possibly Ivanov was studying his "Theory of Relative Maturity"; more probably, the document had already been forwarded to the competent higher authorities.

Возможно, он изучал рубашовскую теорию об относительной политической зрелости масс, но, вернее всего, документ отослали в самые высшие партийные инстанции.

Rubashov smiled at the thought of the consternation it must have caused amidst the "theorists" of the Central Committee.

Рубашов с улыбкой думал о потрясении, которое вызовет его работа среди "теоретиков" Центрального Комитета.

Before the Revolution and also for a short while after it, during the lifetime of the old leader, no distinction between "theorists" and "politicians" had existed.

В годы предреволюционной борьбы и первое время после Революции, при жизни Старика с татарским прищуром, партийцы не делились на "теоретиков" и "политиков".

The tactics to be followed at any given moment were deduced straight from the revolutionary doctrine in open discussion; strategic moves during the Civil War, the requisitioning of crops, the division and distribution of the land, the introduction of the new currency, the reorganization of the factories-in fact, every administrative measure-represented an act of applied philosophy.

Тактика момента в открытых дискуссиях выводилась непосредственно из революционной доктрины: вопросы стратегии на Гражданской войне, распределение земли, борьба с "мироедами", реквизиция зерна, перестройка промышленности, введение новых денежных знаков - словом, вся государственная политика была воплощаемой в жизнь теорией.

Each one of the men with the numbered heads on the old photograph which had once decorated Ivanov's walls, knew more about the philosophy of law, political economy and statesmanship than all the highlights in the professional chairs of the universities of Europe.

Каждый участник Первого Съезда, запечатленный на старой групповой фотографии, разбирался в искусстве управления государством, политической экономии и философии права лучше, чем любой университетский профессор.

The discussions at the congresses during the Civil War had been on a level never before in history attained by a political body; they resembled reports in scientific periodicals-with the difference that on the outcome of the discussion depended the life and well-being of millions, and the future of the Revolution.

Дискуссии в ЦК и на Съездах Партии достигали такой научной глубины, какая и не снилась ни одному Правительству за всю историю государственной власти: они напоминали теоретические споры узкоспециальных научных журналов - с той лишь разницей, что от их исхода зависела жизнь миллионов людей и судьба величайшей в мире Революции.

Now the old guard was used up; the logic of history ordained that the more stable the r?gime became, the more rigid it had to become, in order to prevent the enormous dynamic forces which the Revolution had released from turning inwards and blowing the Revolution itself into the air.

Но старая гвардия ушла из жизни. Революционная власть, по логике Истории, первоначально создав режим диктатуры, должна укреплять его все больше и больше, чтобы высвобожденные Революцией силы не обратились против самой Революции.

The time of philosophizing congresses was over; instead of the old portraits, a light patch shone from Ivanov's wallpaper; philosophical incendiarism had given place to a period of wholesome sterility.

Время философских Съездов миновало, групповые фотографии исчезли со стен, мятежную философию старых гвардейцев сменило верноподданичество новым вождям.

Revolutionary theory had frozen to a dogmatic cult, with a simplified, easily graspable catechism, and with No. 1 as the high priest celebrating the Mass.

Революционная теория, постепенно окаменев, обратилась в мертвый догматический культ с ясным, легко понятным катехизисом, а Первый сделался верховным жрецом.

His speeches and articles had, even in their style, the character of an infallible catechism; they were divided into question and answer, with a marvellous consistency in the gross simplification of the actual problems and facts.

Его речи и по стилю напоминали катехизис: они состояли из вопросов и ответов, в которых события препарировались с простейшей, но совершенно неопровержимой для масс логичностью.

No. 1 doubtless had an instinct for applying the "law of the relative maturity of the masses". ...

Первый, как понял теперь Рубашов, инстинктивно опирался на неоткрытый закон относительной политической зрелости масс.

The dilettantes in tyranny had forced their subjects to act at command; No. 1 had taught them to think at command.

Диктаторы-дилетанты во все времена принуждали своих подданных действовать по указке; подданные Перового по указке мыслили.

Rubashov was amused by the thought of what the present-day "theorists" of the Party would say to his letter.

Рубашов с улыбкой представил себе, как отнесутся партийные "теоретики" к закону, изложенному в его заявлении.

Under actual conditions, it represented the wildest heresy; the fathers of the doctrine, whose word was taboo, were criticized; spades were called spades, and even No. 1's sacrosanct person was treated objectively in its historical context.

По нынешним условиям этот закон должен казаться весьма еретическим: Рубашов открыто говорил об ошибках давно канонизированных основоположников, называл вещи своими именами и даже священную личность Первого рассматривал с объективно-исторических позиций.

They must writhe in agony, those unfortunate theorists of today, whose only task was to dress up No. 1's jumps and sudden changes of course as the latest revelations of philosophy.

Да, их скрючит, как чертей от ладана, этих несчастных современных теоретиков, которые только тем и занимаются, что объявляют постоянные зигзаги Первого новыми достижениями философской мысли.

No. 1 sometimes indulged in strange tricks on his theorists.

Первый шутил с ними странные шутки.

Once he had demanded an analysis of the American industrial crisis from the committee of experts who edited the Party's economic periodical.

Однажды он поручил группе теоретиков, руководивших партийным экономическим журналом, провести анализ индустриального спада, охватившего Соединенные Штаты Америки.

This required several months to complete; at last appeared the special number in which-based on the thesis exposed by No. 1 in his last Congress speech-it was proved, over approximately three hundred pages, that the American boom was only a sham-boom, and that in actual fact America was at the bottom of a depression, which would only be overcome by the victorious revolution.

На это потребовалось несколько месяцев; наконец в специальном выпуске журнала, целиком посвященном Соединенным Штатам, теоретики доказали, что промышленный подъем, который якобы охватил США, есть всего-навсего пропагандистский трюк, что страна находится в глубочайшем кризисе и что спасти ее может только Революция; теоретики развили тезисы Первого в докладе на очередном партийном Съезде.

On the very day on which the special number appeared, No. 1 received an American journalist and staggered him and the world, between two pulls at his pipe, by the pithy sentence:

Едва появился специальный выпуск, Первый принял американских журналистов и, попыхивая трубкой, энергично сказал:

"The crisis in America is over and business is normal again."

- Ваша страна справилась с кризисом; дела у американцев идут нормально.

The members of the Committee of Experts, expecting their dismissal and possible arrest, composed in the same night letters in which they confessed their "misdemeanours committed by the setting-up of counter-revolutionary theories and misleading analyses"; they emphasized their repentance and promised public atonement.

Теоретики, ожидая отставки и ареста, в ту же ночь изготовили письма с признанием своих "чудовищных ошибок, которые привели к созданию теории, объективно играющей на руку врагам"; они просили дать им возможность публично осудить свои заблуждения.

Only Isakovitch, a contemporary of Rubashov, and the only one in the Board of Editors who belonged to the old guard-preferred to shoot himself.

Только Исакович, сверстник Рубашова и единственный из экономистов соратник Старика, предпочел не писать писем, а застрелиться.

The initiated afterwards asserted that No. 1 had set the whole affair going with the sole intention of destroying Isakovitch, whom he suspected of oppositional tendencies.

Впоследствии знающие люди утверждали, что Первый затеял эту историю с тайным замыслом уничтожить Исаковича, который, возможно, примыкал к оппозиции.

The whole thing was a pretty grotesque comedy, Rubashov thought; at bottom all this jugglery with "revolutionary philosophy" was merely a means to consolidate the dictatorship, which, though so depressing a phenomenon, yet seemed to represent a historical necessity.

Все это походило на гигантский фарс: разговоры о "мощной руке врага" велись, по существу, для усиления диктатуры, а она, несмотря на всю ее тяжесть, была сейчас объективно нужна.

So much the worse for him who took the comedy seriously, who only saw what happened on the stage, and not the machinery behind it.

Что ж, тем хуже для тех глупцов, которые, участвуя в этом спектакле, не видят свойственных ему условностей.

Formerly the revolutionary policy had been decided at open congresses; now it was decided behind the scenes-that also was a logical consequence of the law of relative maturity of the masses. ...

Раньше вопросы революционной тактики решались на открытой сцене Съездов, теперь решения принимают за кулисами - и это тоже объективно оправдано законом об относительной зрелости масс.

Rubashov yearned to work again in a quiet library with green lamps, and to build up his new theory on a historical basis.

Рубашову представился зал читальни, спокойный свет зеленых абажуров ему не терпелось привести свой закон в соответствие с общей революционной теорией.

The most productive times for revolutionary philosophy had always been the time of exile, the forced rests between periods of political activity.

Продуктивней всего как теоретик он работал в ссылках, когда его вынуждали прервать активную политическую деятельность.

He walked up and down in his cell and let his imagination play with the idea of passing the next two years, when he would be politically excommunicated, in a kind of inner exile; his public recantation would buy him the necessary breathing-space.

Он размеренно шагал по камере, думая о ближайших двух-трех годах, в которые будет отлучен от политики, - публичное отречение от собственных взглядов даст ему давно необходимую передышку.

The outward form of capitulation did not matter much; they should have as many mea culpas and declarations of faith in No. 1's infallibility as the paper would hold.

Внешняя форма капитуляции - мелочь: он поклянется в верности Первому и возгласит традиционное mea culpa столько раз, сколько будет нужно, чтобы распечатать во всех газетах.

That was purely a matter of etiquette-a Byzantine ceremonial which had developed out of the necessity to drill every sentence into the masses by vulgarization and endless repetition; what was presented as right must shine like gold, what was presented as wrong must be as black as pitch; political statements had to be coloured like gingerbread figures at a fair.

При нынешней политической незрелости масс этот ритуал совершенно необходим: упрощенная и бесконечно повторяемая мысль легче укладывается в народном сознании - то, что объявлено на сегодня правильным, должно сиять ослепительной белизной, то, что признано сегодня неправильным, должно быть тускло-черным, как сажа; сейчас народу нужен лубок.

These were matters of which No. 402 understood nothing, Rubashov reflected.

Четыреста второму этого не понять.

His narrow conception of honour belonged to another epoch.

Его архаическое понимание чести вынесено им из ушедшей эпохи.

What was decency? A certain form of convention, still bound by the traditions and rules of the knightly jousts.

Порядочность - всего лишь традиционная условность, рожденная правилами рыцарских турниров.

The new conception of honour should be formulated differently: to serve without vanity and unto the last consequence. ...

Сегодня честь определяется иначе: сегодня истинно честный человек служит общему делу без гордыни и идет по этому пути до конца.

"Better die than dishonour oneself," No. 402 had announced, and, one imagines, twirled his moustache.

"Любая смерть лучше бесчестья", - наверняка сказал бы Четыреста второй, гордо подкручивая свои усишки.

That was the classic expression of personal vanity.

Вот она, слепая личная гордыня.

No. 402 tapped his sentences with his monocle; he, Rubashov, with his pince-nez; that was the whole difference.

Четыреста второй думал о себе; он, Рубашов, - об общем деле.

The only thing which mattered to him now was to work peacefully in a library and build up his new ideas.

Сейчас ему следовало во что бы то ни стало развить столь нужные Революции идеи - все остальное не имело значения.

It would need many years, and produce a massive volume; but it would be the first useful clue to the understanding of the history of democratic institutions and throw a light on the pendulum-like movements of mass psychology, which at the present time were particularly in evidence, and which the classical class struggle theory failed to explain.

Ему потребуется несколько лет - ведь это будет фундаментальный труд - но зато история демократических систем впервые получит научное объяснение - сдвигами в политической зрелости масс; эти постоянные маятниковые сдвиги замечали многие правители-практики, но классическая теория классовой борьбы никак не объясняла почему они происходят.

Rubashov walked rapidly up and down his cell, smiling to himself.

И Рубашов, улыбаясь, расхаживал по камере.

Nothing mattered as long as he was allowed time to develop his new theory.

Главное - получить возможность работать, все остальное не имеет значения.

His toothache was gone; he felt wide awake, enterprising, and full of nervous impatience.

Он чувствовал нетерпеливую ясность мысли и прилив сил; зуб не болел.

Two days had passed since the nocturnal conversation with Ivanov and the sending off of his declaration, and still nothing happened.

После ночного разговора с Ивановым и отсылки заявления Генеральному Прокурору прошло два дня, но его не тревожили.

Time, which had flown so quickly during the first two weeks of his arrest, now crawled.

Две недели ивановского срока пролетели для Рубашова, как один день, а теперь время словно бы замерло.

The hours disintegrated into minutes and seconds.

Минуты тянулись подобно часам.

He worked in fits and starts, but was brought to a standstill every time by lack of historical documentation.

Он пытался разрабатывать свои идеи, но ему не хватало исторических материалов.

He stood for whole quarters of an hour at the judas, in the hope of catching sight of the warder who would take him to Ivanov.

Он около получаса стоял у глазка в надежде увидеть наконец охранника, который отвел бы его к Иванову.

But the corridor was deserted, the electric light was burning, as always.

Но залитый электричеством коридор был пуст.

Occasionally he hoped Ivanov himself would come, and the whole formality of his deposition would be settled in his cell; that would be far pleasanter.

А иногда он тешил себя надеждой, что Иванов сам придет к нему в камеру и тут же покончит со всеми формальностями, - это был бы наилучший вариант.

This time he would not even object to the bottle of brandy.

Тогда он, пожалуй, выпьет и коньячка.

He pictured the conversation in detail; how they would together work out the pompous phraseology of the "confession", and Ivanov's cynical witticisms while they did it.

Ему в деталях рисовался их разговор, напыщенные фразы покаянного признания, которое они будут придумывать вместе, и едкие остроты циника Иванова.

Smiling, Rubashov wandered up and down through his cell, and looked at his watch every ten minutes.

Рубашов с улыбкой расхаживал по камере, но каждые десять минут останавливался и внимательно смотрел на свои часы.

Had Ivanov not promised in that night to have him fetched the very next day?

Разве Иванов не сказал в ту ночь, что днем он вызовет его к себе?

Rubashov's impatience became more and more feverish; in the third night after his conversation with Ivanov, he could not sleep.

Нетерпение нарастало и становилось лихорадочным; в третью ночь после казни Богрова ему совсем не удалось уснуть.

He lay in the dark on the bunk, listening to the faint, stifled sounds in the building, threw himself from one side to another, and for the first time since his arrest wished for the presence of a warm female body.

Он лежал на койке, смотрел во тьму, прислушивался к шаркающим шагам надзирателя и поминутно переворачивался с боку на бок; этой ночью ему впервые вспомнилось спокойное тепло женского тела.

He tried breathing regularly to help himself fall asleep, but became more and more on edge. He fought for a long time against the desire to start a conversation with No. 402, who since the question "What is decency?" had not been heard of again.

Он пытался дышать глубоко и ровно, чтобы поскорее себя усыпить, но нетерпение усиливалось с каждой минутой, ему очень хотелось постучать в стенку и завести разговор с Четыреста вторым, который после беседы о "чести" ни разу не подавал признаков жизни.

About midnight, when he had been lying awake for three hours, staring at the newspaper stuck to the broken windowpane, he could no longer hold out, and tapped against the wall with his knuckles.

В полночь, проворочавшись без сна часа три, Рубашов не смог побороть искушения и костяшками пальцев постучал соседу.

He waited eagerly; the wall remained silent.

Потом прислушался. Поручик молчал.

He tapped again and waited, feeling a hot wave of humiliation mounting in his head.

Он постучал еще раз и замер, ощущая тошную волну унижения.

No. 402 still did not answer. And yet certainly he was lying awake on the other side of the wall, killing time by chewing the cad of old adventures; he had confessed to Rubashov that he could never get to sleep before one or two o'clock in the morning, and that he had returned to the habits of his boyhood.

Четыреста второй продолжал молчать, хотя наверняка тоже не спал: он лежал за стеной с открытыми глазами, тоскливо пережевывая жвачку воспоминаний, - однажды в припадке откровенности он признался, что почти всегда засыпает под утро и не может справиться с мальчишеским пороком...

Rubashov lay on his back and stared into the dark.

Рубашов бездумно смотрел во тьму.

The mattress under him was pressed flat; the blanket was too warm and drew an unpleasant dampness from the skin, yet he shivered when he threw it off.

Тощий тюфяк был холодным и жестким, тонкое одеяло - тепловатым и волглым... Но, откинув его, он задрожал от озноба.

He was smoking the seventh or eighth cigarette of a chain; the stumps lay scattered round the bed on the stone floor.

Он докуривал седьмую или восьмую папиросу, пол камеры был усеян окурками.

The slightest sound had died out; time stood still; it had resolved itself into shapeless darkness. Rubashov shut his eyes and imagined Arlova lying beside him, the familiar curve of her breast raised against the darkness.

В корпусе не слышалось ни малейшего шороха, черная тишина поглотила время; Рубашов утомленно закрыл глаза; рядом с ним на койке лежала Арлова, темнота обрисовывала ее высокую грудь.

He forgot that she had been dragged over the corridor like Bogrov; the silence became so intense that it seemed to hum and sway.

Он забыл, что эта высокая грудь мертво свисала к каменному полу в тускло освещенном тюремном коридоре. Тишина давила на барабанные перепонки, как слитный рокот далеких барабанов.

What were the two thousand men doing who were walled into the cells of this bee-hive?

Сколько узников вмещали соты этого огромного каменного улья? Тысяч до двух, а может, и больше.

The silence was inflated by their inaudible breath, their invisible dreams, the stifled gasping of their fears and desires.

Тишина набухала их неслышимым дыханием, неразличимыми снами, страхами и надеждами.

If history were a matter of calculation, how much did the sum of two thousand nightmares weigh, the pressure of a two-thousand-fold helpless craving?

Если История поддавалась расчетам, то чем исчислялись две тысячи кошмаров, помноженных на тысячи удушливых ночей, какую чашу весов они наполняли?

Now he really felt the sisterly scent of Arlova; his body under the woolen blanket was covered with sweat. ...

Он дышал запахом арловского тела, покрывался испариной...

The cell-door was torn open janglingly; the light from the corridor stabbed into his eyes.

Загрохотала дверь. Свет из коридора затопил камеру, болезненно надавил на опущенные веки. Рубашов приподнялся и открыл глаза.

He saw enter two uniformed officials with revolver-belts, as yet unknown to him.

Он увидел двух незнакомых охранников с пистолетными кобурами у поясных ремней.

One of the two men approached the bunk; he was tall, had a brutal face and a hoarse voice which seemed very loud to Rubashov.

Один из охранников шагнул к койке. Он был высоким, жестколицым и хрипатым - его голос прозвучал неестественно громко.

He ordered Rubashov to follow him, without explaining where to.

Он коротко приказал Рубашову встать; куда его поведут, он, разумеется, не сказал.

Rubashov felt for his pince-nez under the blanket, put them on, and got up from the bunk.

Рубашов нащупал под подушкой пенсне, надел его и медленно поднялся с койки.

He felt leadenly tired as he walked along the corridor beside the uniformed giant, who towered a head above him. The other man followed behind them.

Когда его вывели в тюремный коридор, он почувствовал себя совершенно разбитым. Высокий охранник шел с ним рядом, он был на голову выше подконвойного; второй охранник шагал сзади.

Rubashov looked at his watch; it was two o'clock in the morning, so he must have slept, after all.

Рубашов мимолетно глянул на часы: два; значит, он все же поспал.

They went the way which led towards the barber's shop-the same way as Bogrov had been taken.

Они подошли к бетонной двери, отделяющей Одиночный корпус от Общего, - туда же уволокли и Михаила Богрова.

The second official remained three paces behind Rubashov.

Второй охранник приотстал шага на три.

Rubashov felt the impulse to turn his head round as an itching in the back of his neck, but controlled it.

Рубашов вдруг ощутил холод в затылке; ему очень хотелось оглянуться назад, но он пересилил себя и не оглянулся.

After all, they can't bump me oft so completely without ceremony, he thought, without being entirely convinced.

"Так не бывает, - подумалось ему, - какие-то формальности они должны соблюдать". Однако он не был в этом уверен.

At the moment it did not matter to him much; he only wished to get it over quickly.

Его это, впрочем, не слишком и волновало - от хотел лишь, чтобы все поскорее закончилось.

He tried to find out whether he was afraid or not, but was aware only of the physical discomfort caused by the strain of not turning hit head round towards the man behind him.

Он попытался понять, страшно ли ему, но не ощутил ничего, кроме физического неудобства от странно окостеневших шейных позвонков - он все время сдерживался, чтобы не оглянуться.

When they turned the corner beyond the barber's shop, the narrow cellar staircase came into view.

За парикмахерской показалась винтовая лестница, которая вела куда-то в подвал.

Rubashov watched the giant at his side to see whether he would slacken his pace.

Рубашов покосился на высокого охранника - не начнет ли тот замедлять шаги, чтобы оказаться у него за спиной.

He still felt no fear, only curiosity and uneasiness; but when they had passed the staircase, he noticed to his surprise that his legs felt shaky, so that he had to pull himself together.

Он все еще совершенно не чувствовал страха -только любопытство и неестественную скованность; но, когда они спустились по винтовой лестнице, ноги у него вдруг сделались ватными, и он чуть не сел на каменный пол.

At the same time he caught himself mechanically rubbing his spectacles on his sleeve; apparently, he must have taken them off before reaching the barber's shop without noticing it.

Кроме того, он с удивлением обнаружил, что держит пенсне в правой руке и машинально потирает его о рукав - вероятно, он снял его, подходя к парикмахерской.

It is all swindle, he thought.

"Себя не перехитришь, - подумалось ему.

Above, it is possible to kid oneself, but below, from the stomach downwards, one knows.

- Рассудку-то можно приказать не думать, но естество - так сказать, нутро не обманешь.

If they beat me now, I will sign anything they like; but tomorrow I will recall it. ... A few steps further on, the "theory of relative maturity" came to his mind again, and the fact that he had already decided to give in and to sign his submission. A great relief came over him; but at the same time he asked himself in astonishment how it was possible that he should have so completely forgotten his decisions of the last few days.

Если они начнут меня бить, я подпишу все, что им будет нужно, но завтра же отрекусь от своих показаний". А потом ему вспомнился его новый закон и решение капитулировать; он облегченно вздохнул, пытаясь понять, как это случилось, что у него вдруг начисто отшибло память.

The giant stopped, opened a door and stood aside.

Охранник, поравнявшись с одной из дверей, остановился, открыл ее и отступил в сторону.

Rubashov saw a room before him similar to Ivanov's, but with unpleasantly bright lighting, which stabbed his eyes.

Рубашова ослепила яркая лампа; когда его глаза попривыкли к свету, он увидел кабинет, похожий на ивановский.

Opposite the door, behind the desk, sat Gletkin.

Стол стоял у противоположной стены. За ним, лицом к двери, сидел Глеткин.

The door shut behind Rubashov and Gletkin looked up from his pile of documents.

Дверь кабинета резко захлопнулась, и Глеткин поднял на Рубашова глаза.

"Please sit down," he said in that dry, colourless tone which Rubashov remembered from that first scene in his cell. He also recognized the broad scar on Gletkin's skull; his face was in shadow, as the only light in the room came from a tall metal standing lamp behind Gletkin's armchair.

"Садитесь, пожалуйста", - проговорил он. Этот ничего не выражающий голос запомнился Рубашову с их первой встречи так же, как и широкий розоватый шрам. Лицо Глеткина было в тени, потому что единственная, очень мощная лампа, напоминающая прожектор на железной ноге, стояла позади глеткинского кресла.

The sharp white light which streamed from the exceptionally strong bulb blinded Rubashov, so that it was only after a few seconds that he became aware of a third person-a secretary sitting behind a screen at a small table, with her back to the room.

Свет по-прежнему слепил Рубашова, и поэтому он лишь через несколько секунд разглядел третьего человека в кабинете - стенографистку, сидящую за маленьким столиком; она сидела справа от него, лицом к стене, отгороженная барьером.

Rubashov sat down opposite Gletkin, in front of the desk, on the only chair. It was an uncomfortable chair, without arms.

Рубашов медленно подошел к столу и опустился на высокую неудобную табуретку - только она и стояла перед столом.

"I am commissioned to examine you during the absence of Commissar Ivanov," said Gletkin.

- Мне поручено вести ваше дело, - объявил Глеткин, - так как следователь Иванов в настоящее время отсутствует.

The light of the lamp hurt Rubashov's eyes; but if he turned his profile to Gletkin, the effect of the light in the corner of his eye was nearly as unpleasant.

- Резкий свет лампы слепил Рубашова, но когда он отворачивал голову, в уголок глаза словно бы впивалась острая световая игла.

Besides, to talk with averted head seemed absurd and embarrassing.

Да и разговаривать, повернувшись к следователю в профиль, было глупо и унизительно.

"I prefer to be examined by Ivanov," said Rubashov.

- Я предпочел бы сделать заявление Иванову, -сказал он.

"The examining magistrate is appointed by the authorities," said Gletkin.

- Следователь по делу назначается компетентными органами, - ответил Глеткин.

"You have the right to make a statement or to refuse.

- А вы имеете право отказаться от дачи показаний.

In your case a refusal would amount to a disavowal of the declaration of willingness to confess, which you wrote two days ago, and would automatically bring the investigation to an end.

Это будет означать, что вы берете назад свое заявление, посланное два дня назад Г енеральному Прокурору, и, таким образом, автоматически отпадает необходимость доследования.

In that eventuality I have the order to send your case back to the competent authority, which would pronounce your sentence administratively."

При такой ситуации я обязан отослать следственные материалы в Трибунал, который и вынесет заключение по вашему Делу..

Rubashov thought this over quickly.

Рубашов торопливо обдумывал услышанное.

Something had obviously gone wrong with Ivanov.

С Ивановым явно что-то случилось.

Suddenly sent on leave, or dismissed, or arrested.

Возможно, его срочно отправили в отпуск, или сняли с работы, или даже арестовали.

Perhaps because his former friendship with Rubashov had been remembered; perhaps because he was mentally superior and too witty, and because his loyalty to No. 1 was based on logical considerations and not on blind faith.

Например, из-за прежней дружбы с подследственными или за его недюжинный ум и преданность Первому, основанную на логике, а не на слепой, безрассудной вере.

He was too clever; he was of the old school: the new school was Gletkin and his methods. ...

Он был слишком логичен, слишком умен, он принадлежал к людям старого поколения - на смену ему уже пришли глеткины с их дубоватыми, но действенными методами...

Go in peace, Ivanov.

Что ж, мир праху твоему, Иванов.

Rubashov had no time for pity; he had to think quickly, and the light hindered him.

У Рубашова не было времени на жалость: ему следовало думать решительно и быстро. Слепящий свет мешал сосредоточиться.

He took his pince-nez off and blinked; he knew that without glasses he looked naked and helpless, and that Gletkin's expressionless eyes registered every trait in his face.

Он снял пенсне и на секунду зажмурился; он знал, что его близорукие глаза придают ему беспомощный и растерянный вид, а глеткинский ничего не выражающий взгляд обшаривал его оголенное лицо.

If he now remained silent he would be lost; there was no going back now.

Рубашов не находил путей к отступлению: упорство его неминуемо погубило бы.

Gletkin was a repellent creature, but he represented the new generation; the old had to come to terms with it or be crashed; there was no other alternative.

Глеткин внушал ему острую неприязнь - но глеткины сменили старую гвардию, с ними надо было договариваться или молча уходить во тьму, третьей возможности Рубашов не видел.

Rubashov felt suddenly old; he had never known this feeling up till now. He had never held in account the fact that he was in his fifties.

Он вдруг почувствовал себя стариком - этого с ним никогда не случалось: он и не вспоминал, что ему за пятьдесят.

He put his pince-nez on and tried to meet Gletkin's gaze, but the shrill light made his eyes water; he took it off again.

Он надел пенсне и повернулся к Глеткину, стараясь посмотреть ему прямо в глаза; но свет слепил его, и он снял пенсне.

"I am ready to make a statement," he said and tried to control the irritation in his voice.

- Я готов сделать определенное заявление, - сказал Рубашов, отвернувшись от лампы; он надеялся, что не выдал своей неприязни.

"But on the condition that you cease your tricks.

- Но с условием, что вы прекратите ваши штучки.

Put out that dazzle-light and keep these methods for crooks and counter-revolutionaries."

Уберите этот дурацкий прожектор применяйте свои устрашающие методы к жуликам, врагам и контрреволюционерам.

"You are not in a position to make conditions," said Gletkin in his calm voice.

- Вы не правомочны ставить условия, -спокойно ответил Глеткин.

"I cannot change the lighting in my room for you.

- А я не могу подлаживаться под каждого преступника.

You do not seem fully to realize your position, especially the fact that you are yourself accused of counter-revolutionary activities, and that in the course of these last years you have twice admitted to them in public declarations.

Вы, видимо, до сих пор не осознали своего положения - и особенно того факта, что вас обвиняют в контрреволюционной деятельности. Вы уже два раза каялись, то есть публично подтверждали свою принадлежность к врагам народа и Партии.

You are mistaken if you believe you will get off as cheaply this time."

На этот раз вы так дешево не отделаетесь.

You swine, thought Rubashov.

"Сволочь паршивая, - подумал Рубашов.

You filthy swine in uniform.

- Боров с пистолетом".

He went red.

Он побагровел.

He felt himself going red and knew that Gletkin had noticed it.

Он знал, что его щеки наливаются кровью, и понимал, что следователь это видит.

How old might this Gletkin be?

Сколько Глеткину могло быть лет?

Thirty-six or seven, at the most; he must have taken part in the Civil War as a youth and seen the outbreak of the Revolution as a mere boy.

Вряд ли больше тридцати семи. Значит, на Гражданскую он пошел юнцом, а когда разразилась Великая Революция, он был просто сопливым мальчишкой.

That was the generation which had started to think after the flood.

Он принадлежал к поколению людей, научившихся мыслить после Переворота.

It had no traditions, and no memories to bind it to the old, vanished world.

У них не могло быть ни памяти, ни традиций: они не знали ушедшего мира.

It was a generation born without umbilical cord. ...

Им не приходилось рвать пуповину, связывающую их с дореволюционной родиной.

And yet it had right on its side.

Но они, чистые в своей безродности, были сейчас объективно правы.

One must tear that umbilical cord, deny the last tie which bound one to the vain conceptions of honour and the hypocritical decency of the old world.

И тот, кто родился с этой пуповиной - если он хотел служить Революции, - должен был не только ее оборвать: он должен был вытравить из своей памяти все представления старого мира с его пустопорожней сословной честью, тщеславной порядочностью и личной гордыней.

Honour was to serve without vanity, without sparing oneself, and until the last consequence.

Сегодня по-настоящему честный человек беззаветно служит общему делу и идет по этому пути до конца.

Rubashov's temper gradually quietened down.

Злость Рубашова постепенно утихла.

He kept his pince-nez in his hand and turned his face towards Gletkin.

Все еще держа пенсне в руках, он опять повернулся лицом к Глеткину.

As he had to keep his eyes shut, he felt even more naked, but this no longer disturbed him.

Ему сразу же пришлось плотно зажмуриться - он словно бы до конца обнажился перед следователем, - но это его сейчас не волновало.

Behind his shut lids shimmered a reddish light.

Свет яркой электрической лампы болезненно всплескивался в глаза сквозь веки.

He had never had such an intense feeling of solitude.

Рубашов до сих пор ни разу не испытывал такого всепоглощающего и полного одиночества.

"I will do everything which may serve the Party," he said.

- Я сделаю все, - проговорил он, - что может послужить на пользу Партии.

The hoarseness had gone from his voice; he kept his eyes shut.

- Его глаза были плотно закрыты, в голосе не слышалось злобной хрипоты.

"I beg you to state the accusation in detail.

- Прошу зачитать обвинение в подробностях.

Up till now this has not been done."

Я еще не знаю, что мне инкриминируют.

He heard rather than saw through his blinking eyes, that a short movement went through Gletkin's stiff figure.

Он не увидел, а скорее услышал, как схлынуло сковывавшее Глеткина напряжение.

His cuffs on the chair-arms crackled, he breathed a shade deeper, as if for an instant his whole body had relaxed.

Тот явно расслабился: скрипнули ремни, спокойней и размеренней стало дыхание.

Rubashov guessed that Gletkin was experiencing the triumph of his life.

Глеткин торжествовал серьезную победу.

To have laid out a Rubashov meant the beginning of a great career; and up to a minute ago all had still hung in the balance for Gletkin-with Ivanov's fate as a reminder before his eyes.

То, что сейчас заявил Рубашов, сулило следователю блестящую карьеру, а ведь он, конечно же, заранее не знал, как поведет себя с ним Рубашов, - но прекрасно знал судьбу Иванова.

Rubashov understood suddenly that he had just as much power over this Gletkin as the latter over him.

И тут Рубашов впервые осознал, что Глеткин целиком зависит от него так же, как он зависит от Глеткина.

I hold you by the throat, my lad, he thought with an ironic grimace; we each hold the other by the throat, and if I throw myself off the swing, I drag you down with me.

"Я держу тебя за горло, - подумал Рубашов, с иронической ухмылкой глядя на следователя, - мы оба держим друг друга за горло, и если мне захочется уйти во тьму, то ты, голубчик, отправишься туда же".

For a moment Rubashov played with this idea, while Gletkin, again stiff and precise, searched in his documents; then he rejected the temptation and slowly shut his painful eyes.

Глеткин, снова подтянутый и собранный, уже рылся в пачке документов на столе; Рубашов, потешившись несколько секунд тем, что он может угробить Глеткина, преодолел искушение и закрыл глаза.

One must burn out the last vestiges of vanity-and what else was suicide but an inverted form of vanity?

Революционер должен отказаться от тщеславия, а разве попытка "умереть молча" - иными словами, совершить самоубийство - не есть изощренная форма тщеславия?

This Gletkin, of course, believed that it was his tricks, and not Ivanov's arguments, which had induced him to capitulate; probably Gletkin had also succeeded in persuading the higher authorities of this, and had thus brought about Ivanov's fall.

Глеткин-то, разумеется, искренне уверен, что его штучки, а не доводы Иванова вынудили Рубашова пойти на капитуляцию; возможно, он убедил в этом и начальство, изловчившись таким образом утопить Иванова.

Swine, thought Rubashov, but this time without anger.

"Сволочь ты с пистолетом, - подумал Рубашов, но сейчас он не чувствовал злости к Глеткину.

You consequential brute in the uniform we created-barbarian of the new age which is now starting.

- Монстр, вскормленный нашей же логикой, первобытное существо новейшей эры.

You don't understand the issue; but, did you understand, you would be useless to us. ...

Ты не понимаешь, что ты творишь, а если поймешь, то будешь уничтожен".

He noticed that the light of the lamp had become yet another grade shriller-Rubashov knew that there were arrangements for heightening or decreasing the power of these reflector lamps during a cross-examination.

Слепящий свет стал еще резче - Рубашов слышал, что следователь может усиливать и уменьшать яркость лампы.

He was forced to turn his head away completely and wipe his watering eyes.

Ему пришлось совсем отвернуться и вытереть рукой слезящиеся глаза.

You brute, he thought again.

"Монстр, - снова подумал он.

Yet it is just such a generation of brutes that we need now. ...

- Но сейчас нам нужны именно монстры".

Gletkin had started to read the accusation.

Глеткин начал читать обвинение.

His monotonous voice was more irritating than ever; Rubashov listened with averted head and shut eyes.-He was decided to regard his "confession" as a formality, as an absurd yet necessary comedy, the tortuous sense of which could only be understood by the initiated; but the text which Gletkin was reading surpassed his worst expectations in absurdity.

Его высокий монотонный голос стал особенно неприятным и резким; Рубашов. слушал с закрытыми глазами. Он предполагал, что его "признание" - монолог из абсурдной, но полезной комедии - будет лишь формальностью, режиссерским приемом, но то, что сейчас читал ему Глеткин, звучало как горячечный, бессмысленный бред.

Did Gletkin really believe that he, Rubashov, had planned these childish plots?

Неужели Глеткин действительно верил, что он, Рубашов, впал в слабоумие?

That for years he had thought of nothing else than to break up the building, the foundations of which he and the old guard had laid?

Что он на протяжении многих лет старался взорвать то самое здание, фундамент которого он и заложил?

And all of them, the men with the numbered heads, the heroes of Gletkin's boyhood-did Gletkin believe that they had suddenly fallen victims to an epidemic which rendered them all venal and corruptible and gave them but one wish-to undo the Revolution?

А старые гвардейцы с групповой фотографии, пришедшие в Революцию задолго до Глеткина, -неужели Глеткин действительно верил, что всех их скосило повальное слабоумие, и они, превратившись в продажных корыстолюбцев, годами мечтали только об одном - как бы поскорее похоронить Революцию, которая совершилась под их руководством?

And that with methods which these great political tacticians appeared to have borrowed from a cheap detective story?

И эти искуснейшие в прошлом стратеги, судя по обвинению, использовали методы, почерпнутые из дешевых детективных романов...

Gletkin read monotonously, without any intonation, in the colourless, barren voice of people who have learnt the alphabet late, when already grown-up.

Глеткин читал монотонно и медленно, тусклым, ничего не выражающим голосом, как человек, недавно одолевший грамоту.

He was just reading about the alleged negotiations with the representative of a foreign Power which, it was pretended, Rubashov had started during his stay in B., with the object of a reinstatement of the old regime by force, The name of the foreign diplomat was mentioned, also the time and place of their meeting.

Рубашов услышал, что живя в Б., он продался силам международной реакции и замышлял контрреволюционный мятеж, чтобы реставрировать в стране капитализм. Упоминалось имя иностранного дипломата, с которым он якобы вел переговоры, а также место и время их встреч.

Rubashov listened more attentively now.

Рубашов насторожился, напряг память.

In his memory flashed an unimportant little scene, which he had immediately forgotten at the time and had never thought of again. He quickly worked out the approximate date; it seemed to fit.

Да-да, был тогда один разговор с этим упомянутым в обвинении дипломатом, сразу же и забытый; он быстро прикинул, сходятся ли даты; даты сходились.

So that was to be the rope which would hang him? Rubashov smiled and rubbed his weeping eyes with his handkerchief. ...

Вот, значит, откуда тянется веревочка, которую захлестнут вокруг его шеи.

Gletkin read straight on, stiffly and with deadly monotony.

Глеткин продолжал читать обвинение, выговаривая фразы с монотонной напряженностью.

Did he really believe what he was reading?

Неужели он действительно этому верил?

Was he not aware of the grotesque absurdity of the text?

Неужели не понимал, что все это бред?

Now he was at the period of Rubashov's activity at the head of the aluminum trust.

Теперь описывалась деятельность Рубашова, когда его "бросили" на легкие металлы.

He read out statistics which showed the appalling disorganization in that too hastily developed branch of industry; the number of workers victims of accidents, the series of aeroplanes crashed as a result of defective material.

Глеткин зачитывал статистические данные, показывающие плохую организацию труда в этой новой области индустрии, которую развивали слишком поспешно: гибель рабочих из-за несчастных случаев, катастрофы при испытаниях опытных самолетов, сорванные сроки государственных заказов...

This all was the consequence of his, Rubashov's, devilish sabotage.

И агент мировой буржуазии Рубашов искусно руководил этим дьявольским саботажем.

The word "devilish" actually occurred several times in the text, in between technical terms and columns of figures.

Слово "дьявольский", среди цифр и сводок, звучало как-то особенно нелепо.

For a few seconds Rubashov entertained the hypothesis that Gletkin had gone mad; this mixture of logic and absurdity recalled the methodical lunacy of schizophrenia.

Рубашов подумал, не рехнулся ли Глеткин, - эта смесь логики и горячечной фантазии напоминала навязчивый шизофренический бред.

But the accusation had not been drawn up by Gletkin; he was only reading it along-and either actually believed it, or at any rate considered it credible. ...

Однако обвинение-то составил не Глеткин - он лишь читал его, монотонно и спокойно, а значит, полагал, что все это правда или, по крайней мере, правдоподобно...

Rubashov turned his head to the stenographer in her dimly lit corner. She was small, thin and wore spectacles.

Рубашов повернул голову вправо и посмотрел на сидящую за барьером стенографистку -маленькую хрупкую женщину в очках.

She was sharpening her pencil with equanimity and did not once turn her head towards him.

Она спокойно чинила карандаш и совершенно равнодушно слушала обвинение.

Obviously, she too considered the monstrous things Gletkin was reading as quite convincing.

Видимо, этот чудовищный бред казался и ей вполне убедительным.

She was still young, perhaps twenty-five or six; she too had grown up after the flood.

Ей было лет двадцать пять - двадцать шесть, она тоже выросла после Переворота.

What did the name Rubashov mean to this generation of modern Neanderthalers?

Фамилия Рубашова ни о чем не говорила этим неандертальцам новейшей эры.

There he sat in front of the blinding reflector light, could not keep open his watering eyes, and they read to him in their colourless voices and looked at him with their expressionless eyes, indifferently, as though he were an object on the dissecting table.

Сидит себе человек со слезящимися глазами, саботажник, продавшийся мировой буржуазии, а они монотонно читают обвинение и спокойно разглядывают его под прожектором -подопытного кролика на табуретке вивисекторов.

Gletkin was at the last paragraph of the accusation.

Обвинение, видимо, подходило " концу.

It contained the crowning feature: the plot for an attempt on No. 1's life.

Рубашов услышал, что он замышлял террористический акт - убийство Первого.

The mysterious X mentioned by Ivanov in the course of the first hearing had appeared again.

Таинственный агент, упомянутый Ивановым на первом допросе, выплыл опять.

It turned out that he was an assistant manager of the restaurant from which No. 1 had his cold lunch brought to him on busy days.

Оказалось, что он был посудомойщиком в ресторане, где по будням готовили обеды для Первого.

This cold snack was a feature of No. 1's Spartan mode of life, most carefully fostered by propaganda; and it was just by means of this proverbial cold snack that X, on Rubashov's instigation, was to prepare a premature end for No. 1.

В этот "спартански скромный обед", постоянно прославляемый официальной пропагандой - по существу, это был не обед, а полдник, без горячих блюд, - агент Рубашова собирался якобы подмешать яд, чтобы отравить великого вождя.

Rubashov smiled to himself with eyes shut; when he opened them, Gletkin had stopped reading and was looking at him.

Чтение закончилось, Рубашов усмехнулся, открыл глаза и повернулся к Глеткину.

After a few seconds of silence, Gletkin said, in his usual even tone; more as a statement than a question:

Тот помолчал и, глядя на Рубашова, сказал по-обычному спокойным голосом:

"You have heard the accusation and plead guilty."

- Итак, вы признаете себя виновным. - Это был не вопрос, а утверждение.

Rubashov tried to look into his face. He could not, and had to shut his eyes again.

Рубашов попытался поймать его взгляд, но не выдержал ослепительно яркого света и зажмурился.

He had had a biting answer on his tongue; instead he said, so quietly that the thin secretary had to stretch out her head to hear:

Подавив злость, он сказал:

"I plead guilty to not having understood the fatal compulsion behind the policy of the Government, and to have therefore held oppositional views.

- Я признаю себя виновным в том, что я не понимал объективных законов, обусловивших нынешний партийный курс, а поэтому примыкал по взглядам к оппозиции.

I plead guilty to having followed sentimental impulses, and in so doing to have been led into contradiction with historical necessity.

Я признаю себя виновным в том, что под влиянием абстрактно-гуманистических идеалов потерял представление об исторической реальности.

I have lent my ear to the laments of the sacrificed, and thus became deaf to the arguments which proved the necessity to sacrifice them.

За стенанием жертв классовой борьбы я не расслышал веских доказательств исторической неизбежности подобных жертв.

I plead guilty to having rated the question of guilt and innocence higher than that of utility and harmfulness.

Я признаю себя виновным в том, что вопрос о виновности и невиновности личности ставил выше интересов общества.

Finally, I plead guilty to having placed the idea of man above the idea of mankind. ..."

И, наконец, я признаю себя виновным в том, что возносил человека над всем человечеством...

Rubashov paused and again tried to open his eyes.

Рубашов замолчал и открыл глаза.

He blinked over to the secretary's corner, his head turned away from the light. She had just finished taking down what he had said; he believed he saw an ironic smile on her pointed profile.

Лампа заставила его отвернуться, и он перевел взгляд на стенографистку; наверно, он говорил необычайно тихо, потому что, когда он на нее посмотрел, она все еще продолжала напряженно вслушиваться и писала, совсем не глядя в блокнот; он видел только ее остренький профиль, но ему показалось, что она ухмыляется.

"I know," Rubashov went on, "that my aberration, if carried into effect, would have been a mortal danger to the Revolution.

- Я знаю, - снова заговорил Рубашов, - что мои убеждения, воплоти я их в жизнь, были бы вредны для нашего дела.

Every opposition at the critical turning-points of history carries in itself the germ of a split in the Party, and hence the germ of civil war.

Оппозиция на крутых переломах Истории несет в себе зародыш партийного раскола, а значит, ведет к Гражданской войне.

Humanitarian weakness and liberal democracy, when the masses are not mature, is suicide for the Revolution.

Мягкотелый гуманизм и либеральная демократия в периоды политической незрелости масс могут погубить завоевания Революции.

And yet my oppositional attitude was based on a craving for just these methods-in appearance so desirable, actually so deadly.

Моя ошибка заключалась в том, что я стремился к гуманизму и демократии, не понимая вредности своих устремлений.

On a demand for a liberal reform of the dictatorship; for a broader democracy, for the abolition of the Terror, and a loosening of the rigid organization of the Party, I admit that these demands, in the present situation, are objectively harmful and therefore counterrevolutionary in character. ..."

Мне хотелось немного смягчить диктатуру, расширить демократические свободы для масс, свести на нет революционный террор и ослабить внутрипартийную дисциплину. Я признаю, что в настоящий момент такие устремления объективно вредны и носят контрреволюционный характер...

He paused again, as his throat was dry and his voice had become husky.

У него мучительно пересохло горло, голос стал сиплым, и он замолчал.

He heard the scratching of the secretary's pencil in the silence; he raised his head a little, with eyes shut, and went on:

В тишине слышался лишь шорох карандаша -стенографистка записывала его слова. Он немного приподнял голову и, по-прежнему не открывая глаз, закончил:

"In this sense, and in this sense only, can you call me a counter-revolutionary.

- В этом - и только в этом - смысле мое поведение контрреволюционно.

With the absurd criminal charges made in the accusation, I have nothing to do."

А то, что вы мне тут сейчас читали, я категорически и решительно отвергаю.

"Have you finished?" asked Gletkin.

- Выговорились? - спросил Глеткин.

His voice sounded so brutal that Rubashov looked at him in surprise.

Вопрос прозвучал так грубо, что Рубашов с удивлением посмотрел на следователя.

Gletkin's brightly-lit silhouette showed behind the desk in his usual correct position.

Ослепительный свет четко очерчивал фигуру официально корректного чиновника - поведение Глеткина нисколько не изменилось.

Rubashov had long sought for a simple characterization of Gletkin: "correct brutality "-that was it.

И сейчас Рубашов сформулировал наконец его краткую характеристику: "корректный монстр".

Your statement is not new," Gletkin went on in his dry, rasping voice.

- Вы не первый раз это утверждаете, - сказал Глеткин резким, но невыразительным голосом.

"In both your preceding confessions, the first one two years ago, the second time twelve months ago, you have already publicly confessed that your attitude had been 'objectively counter-revolutionary and opposed to the interests of the people.'

- В обоих ваших показаниях - два года и год назад вы публично заявляли, что ваши взгляды "объективно контрреволюционны и противоречат интересам народа".

Both times you humbly asked the forgiveness of the Party, and vowed loyalty to the policy of the leadership.

Оба раза вы просили у Партии прощения и клялись поддерживать линию Руководства.

Now you expect to play the same game a third time.

В третий раз вам на этом выехать не удастся.

The statement you have just made is mere eye-wash.

Ваша сегодняшняя речь - очередная уловка.

You admit your 'oppositional attitude,' but deny the acts which are the logical consequence of it.

Вы признаете свои "контрреволюционные убеждения", но отрицаете преступные поступки, которые логически вытекают из ваших взглядов.

I have already told you that this time you will not get off so easily."

Повторяю вам - больше этот номер у вас не пройдет.

Gletkin broke off as suddenly as he began.

Глеткин оборвал так же резко, как начал.

In the ensuing silence Rubashov heard the faint buzzing of the current in the lamp behind the desk.

Послышалось монотонное потрескивание лампы.

At the same time the light became another grade stronger.

Ослепительный свет стал еще ярче.

"The declarations I made at that time," Rubashov said in a low voice, "were made for tactical purposes.

- Мои предыдущие заявления, - медленно выговорил Рубашов, - были продиктованы тактическими целями.

You certainly know that a whole row of oppositional politicians were obliged to pay with such declarations for the privilege of remaining in the Party.

Вы наверняка знаете, что тогда некоторых руководящих партийцев обязали выступить с публичным признанием своих ошибок - иначе их исключили бы из Партии.

But this time I mean it differently. ..."

Сейчас я смотрю на это по-другому...

"That is to say, this time you are sincere?" asked Gletkin. He asked the question quickly, and his correct voice held no irony.

- То есть теперь вы раскаиваетесь непритворно? -быстро спросил Глеткин. В его голосе не было иронии.

"Yes," said Rubashov quietly.

- Да, - спокойно ответил Рубашов.

"And, before, you lied?"

- А раньше притворялись - и, следовательно, лгали?

"Call it that," said Rubashov.

- Пусть будет так.

"To save your neck?"

- Чтобы увильнуть от расстрела?

"To be able to go on working."

- Чтобы продолжить работу.

"Without a neck one cannot work.

- После расстрела не поработаешь.

Hence, to save your neck?"

Значит, чтобы увильнуть от расстрела?

"Call it that."

- Пусть будет так.

In the short intervals between the questions shot out by Gletkin and his own answers, Rubashov heard only the scratching of the secretary's pencil and the buzzing of the lamp.

В короткие промежутки между резкими вопросами Глеткина и своими ответами Рубашов слышал шорох карандаша - стенографистка вела протокол - и потрескивание лампы.

The lamp gave off cascades of white light, and radiated a steady heat which forced Rubashov to wipe the sweat from his forehead.

Сноп слепящего света был удушливо теплым -Рубашов вынул платок и вытер вспотевший лоб.

He strained to keep his smarting eyes open, but the intervals at which he opened them became longer and longer; he felt a growing sleepiness, and when Gletkin, after his last series of rapid questions, let several moments go by in silence, Rubashov, with a kind of distant interest, felt his chin sinking on to his chest.

Он силился не закрывать слезящиеся глаза, но постоянно закрывал их, а открывал все реже и реже; ему неодолимо хотелось спать, и, когда Глеткин после серии отрывистых вопросов на несколько секунд умолк, он с равнодушным удивлением заметил, что его подбородок уперся в грудь.

When Gletkin's next question jerked him up again, he had the impression of having slept for an indeterminable time.

Следующий вопрос вырвал его уже из забытья -он не сумел определить, на сколько времени отключился.

"I repeat," Gletkin's voice said. "Your former declarations of repentance had the object of deceiving the Party as to your true opinions, and of saving your neck."

- ...Повторяю еще раз, - донесся до него глеткинский голос, - значит, в ваших прежних заявлениях вы просто лгали, чтобы увильнуть от расстрела?

"I have already admitted that," said Rubashov.

- Я ведь признал это, - сказал Рубашов.

"And your public disavowal of your secretary Arlova, had that the same object?"

- И значит, с той же целью вы публично отмежевались от Арловой?

Rubashov nodded dumbly.

Рубашов молча кивнул.

The pressure in his eye-sockets radiated over all the nerves in the right side of his face. He noticed that his tooth had started to throb again.

Ему казалось, что жесткие лучики света, прожигая правое веко, дотягиваются по нервам до "глазного" зуба - зуб опять начинало дергать.

"You know that Citizen Arlova had constantly called on you as the chief witness for her defence?"

- Вам известно, что Арлова просила вызвать вас как свидетеля защиты?

"I was informed of it," said Rubashov.

- Да, мне сообщили об этом, - ответил Рубашов.

The throbbing in his tooth became stronger.

Зуб дергало все сильней.

"You doubtless also know that the declaration you made at that time, which you have just described as a lie, was decisive for the passing of the death sentence on Arlova?"

- И вам, конечно, известно, что ваши показания, которые вы сейчас сами назвали ложью, легли в основу ее смертного приговора?

"I was informed of it."

- Мне сообщали об этом.

Rubashov had the feeling that the whole right side of his face was drawn into a cramp.

Рубашов чувствовал, что его правая щека наливается нарывной болью.

His head became duller and heavier; it was with difficulty that he prevented it sinking on his breast.

В голове гудело, она становилась все тяжелее, он с трудом держал ее прямо.

Gletkin's voice bored into his ear:

Голос Глеткина ввинчивался в уши:

"So it is possible that Citizen Arlova was innocent?"

- Значит, возможно, гражданка Арлова была ни в чем не виновна?

"It is possible," said Rubashov, with a last remainder of irony, which lay on his tongue like a taste of blood and gall.

- Возможно, - коротко сказал Рубашов; саркастический ответ застрял у него в горле отрыжкой кровавой желчи.

"... And was executed as a consequence of the lying declaration you made, with the object of saving your head?"

- И, возможно, ее ликвидировали, потому что вы лгали, чтобы увильнуть от расстрела?

"That is about it," said Rubashov.

- Возможно, - повторил Рубашов.

"You scoundrel," he thought with a slack, impotent rage.

"Упырь проклятый, - добавил он мысленно с дряблой и бессильной злобой.

"Of course what you say is the naked truth.

- Разумеется, все так и было.

One would like to know which of us two is the greater scoundrel.

Тогда кто же из нас упырь?

But he has me by the throat and I cannot defend myself, because it is not allowed to throw oneself out of the swing.

Но ведь он-то вцепился мне в горло, а я должен ему поддакивать, потому что не имею права умереть молча.

If only he would let me sleep.

Если бы он дал мне поспать...

If he goes on tormenting me for long, I'll take everything back and refuse to speak-and then I will be done for, and he too."

А то я, кажется, сейчас действительно замолчу - и угроблю нас обоих".

"... And after all that, you demand to be treated with consideration?"

- И после этого вы требуете к себе уважения? -

Gletkin's voice went on, with the same brutal correctness.

"Корректный монстр" по-прежнему держал Рубашова за горло.

"You still dare to deny criminal activities?

- Отрицаете, что вы преступник?

After all that, you demand that we should believe you?"

Хотите, чтобы мы вам верили?

Rubashov gave up the efforts to keep his head straight.

Рубашов уже не силился держать голову прямо.

Of course Gletkin was right not to believe him.

Разумеется, Глеткин не мог ему верить.

Even he himself was beginning to get lost in the labyrinth of calculated lies and dialectic pretences, in the twilight between truth and illusion.

Он сам порой с трудом ориентировался среди собственных уловок и лжи, в хитросплетениях правды и вымысла.

The ultimate truth always receded a step; visible remained only the penultimate lie with which one had to serve it.

Путь к абсолютной цели бесконечно удлинялся, а его кажущаяся бесцельность представлялась иногда почти абсолютной.

And what pathetic contortions and St. Vitus's dances did it compel one to!

Этот бесконечный и страшно извилистый путь вел к окончательному торжеству справедливости на земле, но какой духовной эквилибристики требовал он от первопроходцев!

How could he convince Gletkin that this time he was really sincere, that he had arrived at the last station?

Нет, не было у него сил, чтобы убеждать Глеткина в своей искренности.

Always one had to convince someone, talk, argue-while one's only wish was to sleep and to fade out. ...

Вечно ему приходилось кого-то уламывать, уговаривать, убеждать... а сейчас он хотел одного - уснуть, уйти во тьму от этого беспощадного света.

"I demand nothing," said Rubashov, and turned his head painfully in the direction whence had come Gletkin's voice, "except to prove once more my devotion to the Party."

- Ничего я не требую, - сказал Рубашов, медленно подымая голову. - Я отрицаю только, что я враг Партии, и хочу еще раз доказать ей свою преданность.

"There is only one proof you can give," came Gletkin's voice, "a complete confession.

- Для этого у вас есть единственная возможность,- прозвучал глеткинский голос, - чистосердечное признание.

We have heard enough of your 'oppositional attitude' and your lofty motives.

Ваши возвышенные речи никому не принесут пользы.

What we need is a complete, public confession of your criminal activities, which were the necessary outcome of that attitude.

Мы требуем чистосердечного и правдивого рассказа о ваших преступлениях, которые вы совершили в результате "контрреволюционных убеждений".

The only way in which you can still serve the Party is as a warning example-by demonstrating to the masses, in your own person, the consequences to which opposition to the Party policy inevitably leads."

Вы принесете Партии пользу, если покажете массам - на собственном примере, - в какое преступное болото заводит человека антипартийная деятельность.

Rubashov thought of No. 1's cold snack.

Рубашову вспомнился холодный полдник Первого.

His inflamed facial nerves throbbed at full pressure, but the pain was no longer acute and burning; it now came in dull, numbing blows.

Правая щека казалась ему онемевшей, но где-то в глубине, между глазом и зубом, воспаленные нервы пульсировали тупой болью.

He thought of No. 1's cold snack, and the muscles of his face distorted themselves into a grimace.

Когда он вспомнил о полднике Первого, его лицо искривилось невольной гримасой отвращения.

"I can't confess to crimes I have not committed," he said flatly.

- Я не буду рассказывать о преступлениях, которых не совершал, - твердо проговорил Рубашов.

"No," sounded Gletkin's voice.

- И правильно сделаете, - сказал Глеткин.

"No, that you certainly can't"-and it seemed to Rubashov that for the first time he heard something like mockery in that voice.

Сейчас в его голосе Рубашову впервые послышалась издевка.

From that moment onwards Rubashov's recollection of the hearing was rather hazy.

Что было дальше, Рубашов помнил отрывочно и туманно.

After the sentence "that you certainly can't," which had remained in his ear because of its peculiar intonation, there was a gap of uncertain length in his memory.

После фразы "и правильно сделаете", которую он не забыл из-за ее странного тона, в памяти зиял провал.

Later on it seemed to him that he had fallen asleep and he even remembered a strangely pleasant dream.

Кажется, он уснул - и даже увидел очень приятный сон.

It must have lasted only a few seconds-a loose, timeless sequence of luminous landscapes, with the familiar poplars which had lined the drive of his father's estate, and a special kind of white cloud which as a boy he had once seen above them.

Он длился, вероятно, всего несколько секунд - не связанные между собой туманные картины -мягкий ласковый свет, липовая аллея у дома его отца, затененная веранда, прозрачное облачко в небе...

The next thing he remembered was the presence of a third person in the room, and Gletkin's voice booming over him-Gletkin must have stood up and bent forward over his desk:

Потом где-то вверху прогремел глеткинский голос - Глеткин стоял, принагнувшись над своим столом, - а в комнате был еще один человек.

"I beg you to attend the proceedings. ... Do you recognize this person?"

- ...Вы знаете этого гражданина?

Rubashov nodded.

Рубашов кивнул.

He had at once recognized Hare-lip, although he was not wearing the waterproof in which he used to wrap himself, with freezingly hunched shoulders, during his walks in the yard.

Он сразу узнал его, хотя Заячья Губа был без плаща, в который он зябко кутался на прогулках.

A familiar row of figures flashed into Rubashov's mind: 2-3; 1-1; 4-3; 1-5; 3-2; 2-4 ... "Hare-lip sends you his greetings."

Рубашову послышался стук - знакомый ряд цифр: 5-6, 3-1, 2-1, 4-2; 1-3, 1-1, 3-2; 3-5, 3-6, 2-4, 1-3, 1-6, 4-2 "...шлет вам привет".

On what occasion had No. 402 given him this message?

В связи с чем передал ему Четыреста второй это сообщение?..

"When and where have you known him?"

- Где и когда вы познакомились?

It cost Rubashov a certain effort to speak; the bitter taste had remained on his parched tongue:

Рубашов с трудом разодрал пересохшие губы; в горле все еще чувствовался привкус желчи.

"I have seen him repeatedly from my window, walking in the yard."

- Я видел его из окна моей камеры, в тюремном дворе, - проговорил он.

"And you have not known him before?"

- Так вы что - не знаете этого гражданина?

Hare-lip stood at the door, at a distance of a few steps behind Rubashov's chair; the light of the reflector fell full on him.

Заячья Губа стоял у двери, в нескольких шагах от Рубашова, ярко высвеченный мощной лампой.

His face, usually yellow, was chalky white, his nose pointed, the split upper-lip with the weal of flesh trembled over the naked gum. His hands hung slackly to his knees; Rubashov, who now had his back turned to the lamp, saw him like an apparition in the footlights of a stage.

Его лицо, желтое днем, было сейчас голубовато-белым, рассеченная верхняя губа дрожала, приоткрывая бледно-розовую десну, нос казался тонким и заостренным, руки бессильно свисали вдоль тела. Он походил на покойника из страшненькой, но бездарной пьесы.

A new row of figures went through Rubashov's memory: "4-5; 3-5; 4-3 ..."-"was tortured yesterday".

Новый ряд цифр всплыл в рубашовском мозгу: 1-3, 5-1, 1-6, 3-6, 1-1; 3-5, 5-5, 4-2, 1-1, 3-1, 2-4 -"...вчера пытали".

Almost simultaneously, the shadow of a memory which be could not seize passed through his mind-the memory of having once seen the living original of this human wreck, long before he had entered cell No. 404.

Забрезжила искорка воспоминания о живом двойнике этого мертвеца, об их давней встрече... но сразу же и угасла, не оформившись в четкую мысль.

"I don't know exactly," he answered hesitantly to Gletkin's question. "Now that I see him close to, it seems to me that I have met him somewhere already."

- Я не могу сказать точно, - медленно выговорил он, - но сейчас мне кажется, что мы когда-то встречались.

Even before he had finished the phrase, Rubashov felt it would have been better not to have spoken it. He wished intensely that Gletkin would let him have a few minutes to pull himself together.

Еще не закончив фразу, он понял, что поторопился.

Gletkin's way of rapping out his questions in a rapid, pauseless sequence called to his mind the image of a bird of prey hacking at its victim with its beak.

Глеткин не давал ему сосредоточиться, долбил быстрыми, отрывистыми вопросами, как стервятник, жадно клюющий падаль.

"Where have you met this man last?

- Где и когда?

The exactness of your memory was once proverbial in the Party."

Напрягитесь, ведь про вашу память рассказывают легенды.

Rubashov was silent.

Рубашов молчал.

He racked his memory, but could not place anywhere this apparition in the glaring light, with the trembling lips.

Он не мог совместить с реальностью гот залитый мертвым светом неподвижно-немой полутруп.

Hare-lip did not move. He passed his tongue over the red weal on his upper-lip; his gaze wandered from Rubashov to Gletkin and back.

Призрак облизывал бледным языком розоватый рубец на верхней губе, его взгляд метался от Глеткина Рубашову и обратно, но голова не шевелилась.

The secretary had stopped writing; one heard only the even buzzing of the lamp and the crackling of Gletkin's cuffs; he had leaned forward and propped his elbows on the arms of the chair to put his next question.

Стенографистка перестала писать, слышалось только потрескивание лампы да скрип глеткинских ремней - он уже сел в кресло и, плотно обхватив концы подлокотников, резко спросил:

"So you refuse to answer?"

- Так вы отказываетесь отвечать?

"I do not remember," said Rubashov.

- Я не могу вспомнить, - ответил Рубашов.

"Good," said Gletkin.

- Ладно, - сказал Глеткин.

He leaned further forward, turning towards Hare-lip with the whole weight of his body, as it were:

Он привстал, оперся кистями рук о подлокотники и, нагнувшись над столом, приказал Заячьей Губе:

"Will you help Citizen Rubashov's memory a little?

- Свидетель, помогите гражданину припомнить.

Where did you last meet him?"

Где и когда вы с ним виделись в последний раз?

Hare-lip's face became, if possible, even whiter.

Лицо Заячьей Губы, и без того голубовато-бледное, подернулось трупной белизной.

His eyes lingered for a few seconds on the secretary, whose presence he had apparently only just discovered, but wandered on immediately, as though fleeing and seeking a place of rest.

Его взгляд остановился на стенографистке, которую он явно только что заметил, но сейчас же метнулся в сторону, словно отыскивая, куда бы спрятаться.

He again passed his tongue over his lips and said hurriedly, in one breath:

Он снова провел языком по шраму на верхней губе и торопливо, на одном дыхании, произнес:

"I was instigated by Citizen Rubashov to destroy the leader of the Party by poison."

- Гражданин Рубашов подстрекал меня отравить вождя нашей Партии.

In the first moment Rubashov was only surprised by the deep, melodious voice which sounded unexpectedly from this human wreck.

Поначалу Рубашов услышал только голос -поразительно мелодичный и ясный для этого полутрупа.

His voice seemed to be the only thing in him which had remained whole; it stood in uncanny contrast to his appearance.

Голос - да, быть может, глаза - вот все что осталось в нем живого.

What he actually said, Rubashov seized only a few seconds later.

Смысл ответа Рубашов осознал лишь через несколько секунд.

Since Hare-lip's arrival he had expected something of the sort and scented the danger; but now he was conscious above all of the grotesqueness of the charge.

Он предвидел опасность и ожидал чего-нибудь в этом роде - и все-таки был ошарашен незатейливой чудовищностью обвинения.

A moment later he heard Gletkin again-this time behind his back, as Rubashov had turned towards Hare-lip. Gletkin's voice sounded irritated:

Он совсем повернулся к Заячьей Губе, и сейчас же сзади прогремел глеткинский голос, резкий и раздраженный:

"I have not yet asked you that.

- Об этом вас не спрашивают!

I asked you, where you had met Citizen Rubashov last."

Где и когда вы виделись в последний раз с подследственным?

Wrong, thought Rubashov. He should not have emphasized that it was the wrong answer.

Рубашов сразу заметил просчет: Глеткину следовало затушевать ошибку Заячьей Губы.

I would not have noticed it.

Тогда бы я ее не заметил, подумал он.

It seemed to him that his head was now quite clear, with a feverish wakefulness.

Его голова прояснилась, он почувствовал лихорадочное возбуждение.

He sought for a comparison. This witness is an automatic barrel-organ, he thought; and just now it played the wrong tune.

Актер спутал репертуар - запел не ту песню. Он усмехнулся своей аналогии.

Harelip's next answer came even more melodiously:

Следующая реплика Заячьей Губы прозвучала еще мелодичней:

"I met Citizen Rubashov after a reception at the Trade Delegation in B. There he incited me to my terroristic plot against the life of the leader of the Party."

- Я видел гражданина Рубашова в Б., у него на квартире, он склонял меня убить руководителя Партии.

While he was speaking, his haunted gaze touched on Rubashov and rested there.

Его затравленный взгляд метнулся к Рубашову и застыл.

Rubashov put on his pince-nez and answered his gaze with sharp curiosity.

Рубашов быстро надел пенсне и с острым любопытством посмотрел свидетелю в глаза.

But in the eyes of the young man he read no prayer for forgiveness, rather fraternal trust and the dumb reproach of the helplessly tormented.

Но взгляд Заячьей Губы не был виноватым - он требовал братского понимания, жаловался на невыносимые муки и даже укорял Рубашова.

It was Rubashov who first averted his gaze.

Рубашов не выдержал и отвернулся первый.

Behind his back sounded Gletkin's voice, again self-confident and brutal:

За его спиной опять прогремел голос Глеткина -удовлетворенный и грубый:

"Can you remember the date of the meeting?"

- Вы помните дату встречи?

"I remember it distinctly," said Hare-lip in his unnaturally pleasant voice.

- Да, точно помню. - Голос Заячьей Губы снова поразил Рубашова своей музыкальностью.

"It was after the reception given on the twentieth anniversary of the Revolution."

- Потому что мы встретились после дипломатического приема в праздник двадцатой годовщины Революции.

His gaze still rested nakedly on Rubashov's eyes, as though there lay a last desperate hope of rescue.

Он все еще не отрывал взгляда от Рубашова и словно бы молил спасти его, избавить от страданий.

A memory rose in Rubashov's mind, hazily at first, then more clearly. Now at last he knew who Hare-lip was.

Искорка разгорелась - Рубашов наконец вспомнил, где он видел Заячью Губу.

But this discovery caused him almost no other sensation than an aching wonder.

Но он не ощутил ничего, кроме прежнего любопытства.

He turned his head to Gletkin and said quietly, blinking in the light of the lamp:

Повернувшись к Глеткину, он прикрыл веки, чтобы защитить глаза от режущего света, и спокойно сказал:

"The date is correct.

- Он прав, и дата верна.

I did not at first recognize Professor Kieffer's son, as I had only seen him once-before he had passed through your hands. You may be congratulated on the result of your work."

Мы виделись один раз, когда он приходил ко мне со своим отцом, профессором Кифером - еще до того, как попал в ваши руки, может быть, поэтому я его не сразу узнал: методы у вас весьма эффективны.

"So you admit that you know him, and that you met him on the day and occasion aforementioned?"

- Значит, вы признаете, что знакомы с этим гражданином, и подтверждаете дату встречи?

"I have just told you that," said Rubashov tiredly.

- Я ведь уже и признал, и подтвердил, - устало ответил Рубашов.

The feverish wakefulness had vanished, and the dull hammering in his head started again.

Его возбуждение схлынуло, в голове гудело.

"If you had told me at once that he was the son of my unfortunate friend Kieffer, I would have identified him sooner."

- Если б вы мне сказали, что он сын несчастного Кифера, я бы давно его узнал.

"In the accusation his full name is stated," said Gletkin.

- В обвинении указывается полное имя свидетеля,- напомнил Глеткин.

"I knew Professor Kieffer, like everybody did, only by his nom de plume."

- Я знал только партийную кличку его отца -Кифер, - сказал Рубашов.

"That is an unimportant detail," said Gletkin.

- Ну, это маловажная деталь, - подвел итог Глеткин.

He again bent his whole body towards Hare-lip, as though he wanted to crush him with his weight across the space between them.

Он опять привстал и тяжело посмотрел на Заячью Губу.

"Continue your report.

- Продолжайте, свидетель.

Tell us how this meeting came about."

Как и зачем вы встретились?

Again wrong, thought Rubashov, in spite of his sleepiness.

Еще один просчет, подумал Рубашов, преодолевая сонливость.

It is certainly not an unimportant detail.

Это вовсе не маловажная деталь.

If I had really incited this man to this idiotic plot, I would have remembered him at the first allusion, with or without name.

Если бы я склонял его к убийству - кошмарный все-таки идиотизм! - то узнал бы при первом же намеке, и с именем, и без имени.

But he was too tired to embark on such a long explanation; besides, he would have had to turn his face to the lamp again.

Но он слишком устал, чтобы пускаться в столь длинные объяснения; притом для этого ему пришлось бы повернуться к лампе.

As it was, he could at least keep his back to Gletkin.

А так он мог сидеть к ней спиной.

While they were discussing his identity, Hare-lip had stood with sunken head and trembling upper lip in the white glare.

Пока они спорили. Заячья Губа безучастно стоял у двери с опущенной головой и трясущимися губами; мощная лампа ярко освещала его мертвенно-бледное лицо.

Rubashov thought of his old friend and comrade Kieffer, the great historian of the Revolution.

Рубашов припомнил своего друга, профессора Кифера первого историка Революции.

On the famous photograph of the Congress table, where all wore beards and small numbered circles like haloes round their heads, he sat to the old leader's left.

На групповой фотографии он сидел по левую руку от Старика. Над его головой так же, как и у всех участников Съезда, виднелся похожий на нимб кружок с цифрой.

He had been his collaborator in matters of history; also his chess partner, and perhaps his sole personal friend.

Кифер был помощником Старика в исторических исследованиях, партнером по шахматам и, пожалуй, единственным личным другом.

After the death of the "old man", Kieffer, who had known him more intimately than anyone else, was commissioned to write his biography.

Когда Старик умер, он, как ближайший к нему человек, был назначен его биографом.

He worked at it for more than ten years, but it was destined never to be published.

Однако биография, которую он писал десять лет, не была обнародована.

The official version of the events of the Revolution had gone through a peculiar change in these ten years, the parts played in it by the chief actors had to be rewritten, the scale of values reshuffled; but old Kieffer was stubborn, and understood nothing of the inner dialectics of the new era under No. 1. ...

Официальная трактовка революционных событий в корне изменилась за эти десять лет, а роли главных действующих лиц задним числом перераспределили между статистами; но старый Кифер был упрям, он не хотел принимать в расчет диалектических законов новейшей эры, начатой правлением Первого...

"My father and I," Hare-lip went on in his unnaturally musical voice, "on our return from the International Ethnographical Congress, to which I had accompanied him, made a detour by B., as my father wanted to visit his friend, Citizen Rubashov. ..."

- Я сопровождал отца на Международный конгресс этнографов, - звенел между тем голос Заячьей Губы, - а потом мы заехали в Б., потому что отец хотел навестить своего старого друга гражданина Рубашова.

Rubashov listened with a queer mixture of curiosity and melancholy.

Рубашов слушал с грустным любопытством.

Up till now the story was correct; old Kieffer had come to see him, led by the need to pour out his heart and also to ask counsel of him.

Заячья Губа говорил правду: старина Кифер заехал к нему в Б. чтобы излить наболевшие обиды, а заодно и посоветоваться.

The evening that they spent together had probably been the last pleasant moment in old Kieffer's life.

Тот вечер был, вероятно, последним приятным воспоминанием Кифера о земной жизни.

"We could only stay one day," Hare-lip went on, his gaze glued to Rubashov's face, as if he sought there strength and encouragement. "It was just the day of the celebration of the Revolution; that is why I remember the date so exactly.

- У нас в распоряжении был всего один день, -Заячья Губа неотрывно смотрел на Рубашова, как бы требуя у него помощи и поддержки, - день Праздника Революции, вот почему я так точно запомнил дату.

The whole day Citizen Rubashov was busy at the reception, and could only see my father for a few minutes. But in the evening, when the reception in the Legation was over, he invited my father to his own apartment and my father allowed me to accompany him.

Г ражданин Рубашов был очень занят и днем смог уделить моему отцу только несколько минут, но вечером, после дипломатического приема в Миссии, он пригласил отца к себе на квартиру, а отец взял с собой и меня.

Citizen Rubashov was rather tired and had put on his dressing-gown, but he welcomed us very warmly.

Гражданин Рубашов казался усталым, он был в халате, но принял нас тепло и по-дружески.

He had set out wine, cognac and cakes on a table and greeted my father, after embracing him, with the words:

Он поставил на стол вино, коньяк и печенье, а потом обнял отца и сказал:

'The farewell party for the last of the Mohicans.' ..."

"Пусть это будет прощальный ужин последних могикан-партийцев..."

Behind Rubashov's back Gletkin's voice interrupted:

Из-за спины Рубашова, прерывая мелодичный рассказ Заячьей Губы, проскрежетал глеткинский голос:

"Did you notice at once Rubashov's intention to put you into a state of intoxication, in order to make you more amenable to his plans?"

- Вы сразу заметили намерение хозяина напоить вас, чтобы втянуть в заговор?

It seemed to Rubashov that a slight smile flitted over Hare-lip's ravaged face: for the first time he noticed a faint resemblance to the young man he had seen that evening.

Рубашову показалось, что по изуродованному лицу Заячьей Губы скользнула улыбка, - и он впервые заметил, что этот призрак напоминает его тогдашнего гостя.

But the expression vanished immediately; Hare-lip blinked and licked his split lip.

Но улыбка тут же исчезла, свидетель испуганно моргнул и облизал языком сухие губы.

"He seemed to me rather suspect, but I did not yet penetrate his scheme."

- Он вел себя немного странно, но я не понял, какие у него планы.

Poor swine, thought Rubashov, what have they made of you? ...

"Несчастный ты сукин сын, - подумал Рубашов, -что же они с тобой сделали..."

"Go on," boomed Gletkin's voice.

- Продолжайте, свидетель, - снова раздался голос Глеткина.

It took a few seconds for Hare-lip to pull himself together again after the interruption.

Заячья Губа несколько секунд собирался с мыслями.

In the meantime one heard the thin stenographer sharpening her pencil.

Было слышно, как стенографистка чинит карандаш.

"Rubashov and my father exchanged reminiscences for a long while.

- Сначала гражданин Рубашов и мой отец вспоминали прошедшие годы.

They had not seen each other for years.

Они очень долго не виделись.

They talked about the time before the Revolution, about persons of the older generation whom I only knew of by hearsay, and about the Civil War. They talked frequently in allusions which I could not follow, and laughed about reminiscences which I did not understand.

Они говорили о дореволюционных временах, о Революции, о Гражданской войне, рассказывали друг другу про своих старых друзей, которых я знал только понаслышке, намекали на какие-то не известные мне события, шутили и смеялись, но я не всегда понимал - над чем.

"Was much drunk?" asked Gletkin.

- И много пили? - полуутвердительно спросил Глеткин.

Hare-lip blinked helplessly into the light.

Заячья Губа поднял голову и беспомощно заморгал.

Rubashov noticed that he swayed slightly while speaking, as though he could only with difficulty remain on his feet.

Рубашову показалось, что он едва заметно покачивается, как бы с трудом удерживаясь на ногах.

"I believe, quite a lot," Hare-lip went on.

- Да, довольно много, - покорно подтвердил он.

"In the last few years I had never seen my father in such a good mood."

- За последние годы я ни разу не видел отца таким веселым.

"That was," sounded Gletkin's voice, "three months before the discovery of your father's counterrevolutionary activities, which led to his execution in a further three months?"

- И через три месяца вашего отца разоблачили как контрреволюционера? спросил Глеткин. - А спустя еще три месяца ликвидировали?

Hare-lip licked his lips, gazed dully into the light and remained silent.

Заячья Губа облизнул языком розоватый рубец и, тупо глядя на лампу, промолчал.

Rubashov had turned to Gletkin on a sudden impulse, but, blinded by the light, he shut his eyes and turned slowly away again, rubbing his spectacles on his sleeve.

Рубашов безотчетно оглянулся на Глеткина, но режущий свет заставил его зажмуриться, и он медленно отвернулся, машинально потирая пенсне о рукав.

The secretary's pencil squeaked on the paper and stopped.

Стенографистка перестала писать, и кабинет затопила тишина.

Then again Gletkin's voice was heard:

Затем снова послышался глеткинский голос:

Were you at that time already initiated into your father's counter-revolutionary activities?"

- Вы тогда уже знали о вредительской деятельности отца?

Hare-lip licked his lips.

Заячья Губа опять облизнул розоватый шрам.

"Yes," he said.

- Да, - проговорил он.

"And you knew that Rubashov shared your father's opinions?"

- И понимали, что Рубашов разделяет его взгляды?

"Yes."

- Да.

"Report the principal phrases of the conversation.

- Перескажите сущность их разговора.

Leave out everything non-essential."

Без подробностей.

Hare-lip had now folded his hands behind his back and leaned his shoulders against the wall.

Заячья Губа убрал руки за спину и прислонился к стене.

"After a time, my father and Rubashov changed the conversation over to the present.

- Потом мой отец и гражданин Рубашов заговорили про наши дни.

They spoke in depreciative phrases of the present state of affairs in the Party, and about the methods of the leadership.

Они ругали партийцев и обливали грязью партийных руководителей.

Rubashov and my father only referred to the leader as 'No. 1.'

Гражданин Рубашов и мой отец панибратски называли вождя Партии Первым.

Rubashov said that since No. 1 sat on the Party with his broad posterior, the air underneath was no longer breathable.

Гражданин Рубашов сказал, что с тех пор, как Первый оседлал Центральный Комитет, дышать там, под его задницей, стало нечем.

That was the reason why he preferred missions abroad."

Поэтому, дескать, он и предпочитает работать за границей.

Gletkin turned to Rubashov:

Глеткин повернул голову к Рубашову.

"That was shortly before your first declaration of loyalty to the leader of the Party?"

- Если я не ошибаюсь, вскоре вы публично заявили о своей преданности руководителю Партии?

Rubashov turned half-way to the light.

Рубашов скосил на него глаза.

"That Il be correct," he said.

- Вы не ошибаетесь, - сказал он.

"Was Rubashov's intention to make such a declaration mentioned during the evening?" Gletkin asked Harelip.

- Они обсуждали это намерение Рубашова? -спросил Глеткин Заячью Губу.

"Yes.

- Да.

My father reproached Rubashov because of it and said he was disappointed in him.

Мой отец упрекал его и говорил, что честный партиец так поступать не должен.

Rubashov laughed, and called my father an old fool and a Don Quixote.

А гражданин Рубашов засмеялся и назвал отца наивным донкихотом.

He said the important thing was to hold out the longest and to wait for the hour to strike."

Он сказал, что им надо выжить и дождаться своего часа.

"What did he mean by this expression: 'to wait for the hour'?"

- Что он имел в виду, когда говорил "дождаться своего часа"?

Again the young man's gaze sought Rubashov's face with a forlorn and almost tender expression.

Заячья Губа потерянно и почти нежно посмотрел на Рубашова.

Rubashov had the absurd notion that he was about to come over from the wall and kiss him on the forehead.

Тому даже почудилось, что он сейчас подойдет к нему и поцелует в лоб.

He smiled at this idea, while he heard the pleasant voice answer:

Он усмехнулся этой мысли - и услышал мелодичный ответ:

"The hour in which the leader of the Party would be removed from his post."

- Того часа, когда вождь Партии будет смещен.

Gletkin, who had not missed Rubashov's smile, said drily:

Глеткин, заметив усмешку Рубашова, сухо спросил:

"These reminiscences seem to amuse you?"

- Вас, кажется, забавляют эти воспоминания?

"Perhaps," said Rubashov, and shut his eyes again.

- Возможно, - ответил Рубашов и закрыл глаза.

Gletkin pushed a cuff into place and went on questioning Hare-lip:

Глеткин согнал назад складки гимнастерки.

"So Rubashov spoke of the hour in which the leader of the Party would be removed from his post.

- Значит, Рубашов рассчитывал, что руководитель Партии будет смещен? обратился он к Заячьей Губе.

How was this to be brought about?"

- Каким же образом?

"My father considered that one day the cup would overflow and the Party would depose him or force him to resign; and that the opposition must propagate this idea."

- Мой отец полагал, что терпение партийцев истощится и они переизберут руководителя или заставят его уйти в отставку; он говорил, что эту идею надо нести в партийные массы.

"And Rubashov?"

- Ну, а Рубашов?

"Rubashov laughed at my father, and repeated that he was a fool and a Don Quixote.

- А Рубашов опять засмеялся и назвал его наивным донкихотом.

Then he declared that No. 1 was no accidental phenomenon, but the embodiment of a certain human characteristic-namely, of an absolute belief in the infallibility of one's own conviction, from which he drew the strength for his complete unscrupulousness.

Он сказал, что Первый пришел к власти не случайно и добровольно от нее не откажется, потому что непоколебимо убежден в своей непогрешимости, а поэтому абсолютно аморален; что он прирожденный правитель, и власть у него можно отнять только силой.

Hence he would never resign from power of his own free will, and could only be removed by violence. One could hope for nothing from the Party either, for No. 1 held all the threads in his hand, and had made the Party bureaucracy his accomplice, who would stand and fall with him, and knew it."

Ничего, мол, с ним не смогут поделать и партийные массы, потому что все ключевые посты в Партии занимает верная ему партийная бюрократия, которая знает, что, если его сместят, она немедленно лишится всех своих привилегий, а поэтому будет верна ему до конца.

In spite of his sleepiness, it struck Rubashov that the young man had retained his words with much accuracy.

Несмотря на сонливость, Рубашов с удивлением заметил, что юноша необычайно точно передает его мысли.

He himself no longer remembered the conversation in detail, but did not doubt that Hare-lip had recounted it faithfully.

Сам он уже забыл подробности тогдашнего разговора, но общий ход его рассуждений Заячья Губа пересказывал поразительно верно.

He observed young Kieffer through his pince-nez with a newly-awakened interest.

Рубашов изумленно поглядывал на него сквозь пенсне.

Gletkin's voice boomed again:

Снова прогремел глеткинский голос:

"So Rubashov emphasized the necessity to use violence against No. 1-that is, against the leader of the Party?"

- Значит, Рубашов подчеркивал, что надо применить насилие против Первого - я имею в виду руководителя нашей Партии?

Hare-lip nodded.

Заячья Губа кивнул.

"And his arguments, seconded by a liberal consumption of alcoholic drinks, made a strong impression on you?"

- И его доводы, подкрепленные обильной выпивкой, произвели на вас глубокое впечатление?

Young Kieffer did not answer at once.

Заячья Губа ответил не сразу.

Then he said, in a slightly lower tone than before:

Помолчав, он очень тихо сказал:

"I had drunk practically nothing.

- Я почти не пил.

But everything which he said made a deep impression on me."

Но его доводы произвели на меня глубочайшее впечатление.

Rubashov bowed his head.

Рубашов невольно опустил голову.

A suspicion had risen in him which affected him almost as a physical pain and made him forget everything else.

Страшная догадка пронзила его, словно физическая боль.

Was it possible that this unfortunate youth had in fact drawn the conclusions from his, Rubashov's, line of thought-that he stood there before him in the glare of the reflector as the consequence incarnate of his own logic?

Неужели несчастный юноша сделал практические выводы из его рассуждений, неужели в этом свидетеле, безжалостно освещенном лампой вивисекторов, воплощена его, рубашовская, логика?

Gletkin did not let him finish this thought.

Глеткин не дал ему додумать до конца свою мысль.

His voice rasped:

Снова проскрежетал его голос:

"... And following upon this preparatory theorizing came the direct instigation to the deed?"

- И после теоретической подготовки Рубашов стал понуждать вас к действиям?

Hare-lip was silent.

Заячья Губа не ответил.

He blinked into the light.

Глеткин несколько секунд ждал.

Gletkin waited a few seconds for the answer.

Рубашов поднял голову.

Rubashov, too, unintentionally raised his head.

Свидетель беспомощно моргал, слышалось сухое потрескивание лампы.

A number of seconds passed, during which one only heard the lamp humming; then came Gletkin's voice again, even more correct and colourless:

Потом раздался глеткинский голос - даже более монотонный и бесстрастный, чем обычно:

"Would you like your memory to be helped out?"

- Вы хотите, чтобы вам помогли припомнить?

Gletkin pronounced this sentence with marked casualness, but Hare-lip quivered as though struck by a whip.

Эти слова были произнесены с нарочитым равнодушием, но свидетель вздрогнул, как от удара хлыстом.

He licked his lips and in his eyes appeared the flickering of naked animal terror.

Он облизнул губы; в его глазах мерцал тупой ужас затравленного животного.

Then his pleasant musical voice sounded again:

И вот снова зазвучал мелодичный рассказ:

"The instigation did not happen that evening, but next morning, in a t?te-?-t?te between Citizen Rubashov and myself."

- Нет, он начал понуждать меня на следующее утро, когда мы встретились тет-а-тет.

Rubashov smiled.

Рубашов ухмыльнулся.

The postponement of the imaginary conversation to next day was obviously a finesse in Gletkin's mise en sc?ne; that old man Kieffer should have listened cheerfully while his son was instructed to murder by poison was too improbable a story even for Neanderthal-psychology. ...

Несомненно, сам Г леткин перенес эту мизансцену на следующий день - даже в его неандертальском мозгу не укладывалось, что старик Кифер стал бы спокойно слушать, как сына склоняют к убийству.

Rubashov forgot the shock which he had just received; he turned to Gletkin and asked, blinking at the light:

Рубашов уже забыл про свою страшную догадку; он обернулся и, помаргивая от яркого света, спросил:

"I believe the defendant has the right to ask questions during a confrontation?"

- Надеюсь, обвиняемый имеет право задавать вопросы свидетелю?

"You have the right," said Gletkin.

- Имеет, - коротко ответил Глеткин.

Rubashov turned to the young man.

Рубашов повернулся к юноше.

"As far as I remember," he said, looking at him through his pince-nez, "you had just finished your studies at the University when you and your father came to see me?"

- Насколько я помню, - проговорил он, - как раз перед этой поездкой вы защитили в Университете диплом?

Now that for the first time he spoke directly to Harelip, the hopeful, trusting look returned to the latter's face.

Рубашов первый раз обратился прямо к свидетелю, и лицо Кифера снова осветилось надеждой на поддержку и помощь.

He nodded.

Он кивнул.

"So that's correct," said Rubashov.

- Значит, я помню правильно, - сказал Рубашов.

"If I again remember rightly, at that time the intention was that you should start work under your father at the Institute of Historical Research.

- Кроме того, мне припоминается, что вы тогда собирались работать под руководством отца в Институте истории.

Did you do that?"

Это ваше намерение осуществилось?

"Yes," said Hare-lip, and added after a short hesitation: "Up to my father's arrest"

- Да, - ответил Заячья Губа и, поколебавшись, добавил: - Меня уволили после ареста отца.

"I understand," said Rubashov.

- Понятно, - сказал Рубашов.

"This event made it impossible for you to stay at the Institute, and you had to find some way of earning your living. ..."

- И вам пришлось подыскивать другую работу.

He paused, turned to Gletkin, and continued:

- Он помолчал, а потом, оглянувшись на Глеткина, закончил:

"... Which proved that at the time of my meeting with this young man neither he nor I could have foreseen his future job; hence the instigation to murder by poison becomes a logical impossibility."

- Таким образом, когда мы встретились с этим юношей, ни он, ни я не знали о характере его будущей работы и, следовательно, не могли планировать отравления Первого.

The secretary's pencil came to a sudden standstill.

Шорох карандаша мгновенно оборвался.

Rubashov knew, without looking at her, that she had ceased recording, and had turned her pointed, mouse-like face to Gletkin.

Рубашов, не глядя на стенографистку, понимал, что она перестала записывать и повернула свое мышиное личико к Глеткину.

Hare-lip also stared at Gletkin and licked his upper lip; his eyes showed no relief, only bewilderment and fear.

Свидетель тоже смотрел на Глеткина, но в его глазах уже не было надежды: они выражали растерянность и страх.

Rubashov's momentary feeling of triumph vanished; he had the strange sensation of having disturbed the smooth running of a solemn ceremony.

Рубашову вдруг показалось, что он легкомысленно прервал серьезный и торжественный обряд; радость победы тотчас увяла.

Gletkin's voice did in fact sound even cooler and more correct than usual:

Голос Глеткина, официальный и равнодушный, окончательно засушил ее.

"Have you any more questions?"

- Есть у вас еще вопросы к свидетелю?

"That is all for the present," said Rubashov.

- Сейчас нет, - ответил Рубашов.

"Nobody asserted that your instructions restricted the murderer to the use of poison," said Gletkin quietly.

- Мы не утверждаем, что вы настаивали на отравлении, - спокойно сказал Глеткин.

"You gave the order for assassination; the choice of the means you left to your instrument."

- Вы дали приказ убить, метод убийства мог выбирать сам исполнитель.

He turned to Hare-lip. "Is that right?"

Он повернулся к Заячьей Губе: - Вы именно так нас информировали?

"Yes," said Hare-lip, and his voice betrayed a kind of relief.

- Да, - с явным облегчением подтвердил тот.

Rubashov remembered that the accusation had stated in express terms

Рубашов точно помнил, как Глеткин читал:

'Instigation to murder by poison", but the whole thing had suddenly become indifferent to him, Whether young Michael had really made the crazy attempt or only planned something of this sort, whether the entire confession had been artificially pumped into him, or only parts of it, now seemed to Rubashov of merely legal interest; it made no difference to his guilt.

"Подстрекал к убийству посредством отравления", - но ему вдруг стало на все наплевать. Пытался ли юный Кифер совершить это безумное убийство или только планировал его, признался ли он в своих намерениях или просто подтвердил выдумку истязателей, - дела не меняло: он, Рубашов, был виновен.

The essential point was that this figure of misery represented the consequence of his logic made flesh.

Этот измученный юноша прошел до конца рубашовский путь - вместо самого Рубашова.

The roles had been exchanged; it was not Gletkin, but he, Rubashov, who had tried to muddle a clear case by splitting hairs.

Нет, не следователь, а подследственный пытался запутать юридическим крючкотворством ясное по существу дело.

The accusation, which until now had seemed to him so absurd, in fact merely inserted-though in a clumsy and uncouth manner-the missing links into a perfectly logical chain.

Следствие просто восстановило недостающие звенья логической цепи - оно было грубоватым и неуклюжим, но отнюдь не бредовым.

And yet, in one point, it seemed to Rubashov that an injustice was being done him.

И все же, как представлялось Рубашову, один пункт обвинения был не совсем верен.

But he was too exhausted to put it into words.

Но он слишком устал, чтобы сформулировать свою мысль и высказать ее вслух.

"Have you any more questions?" asked Gletkin.

- Есть у вас еще вопросы к свидетелю? - спросил Глеткин.

Rubashov shook his head

Рубашов отрицательно покачал головой.

"You may go," said Gletkin to Hare-lip. He pushed a bell; a uniformed warder entered and put metal handcuffs on young Kieffer.

- Вы можете идти, - сказал Глеткин Заячьей Губе и нажал кнопку звонка. Явившийся охранник защелкнул на запястьях Кифера металлические наручники.

Before he was led away, at the door, Hare-lip turned his head once more to Rubashov, as he used to do at the end of his walk in the yard.

У двери Кифер еще раз повернул голову к Рубашову, и он вспомнил, что, возвращаясь с прогулки, тот всегда смотрел на его окно.

Rubashov felt his gaze as a burden; he took off his pince-nez, rubbed it on his sleeve, and averted his eyes.

Этот взгляд давил Рубашова, словно чувство мучительной вины, - он не выдержал, снял пенсне и отвел глаза.

When Hare-lip was gone, he nearly envied him.

Когда дверь захлопнулась, Рубашов понял, что почти завидует Заячьей Губе.

Gletkin's voice grated in his ear, precise and with brutal freshness:

Его уши уже опять сверлил глеткинский голос -обновление резкий, но по-прежнему официальный и монотонный:

"Do you now admit that Kieffer's confession accords with the facts in the essential points?"

- Вы признаете, что показания Кифера совпадают в основных пунктах с формулировкой обвинения?

Rubashov had again to turn to the lamp.

Рубашову опять пришлось повернуться к лампе.

There was a humming in his ears and the light flamed hot and red through the thin skin of his lids.

В голове гудело, электрический свет процеживался сквозь опущенные веки горячими розоватыми волнами.

Yet the phrase "in the essential points" did not escape him. With this phrase Gletkin bridged over the rent in the accusation and gave himself the possibility of changing "instigation to murder by poison" into "instigation to murder" simply.

Однако слова "в основных пунктах" не укрылись от его внимания Глеткин собирался исправить свой промах, сократив "подстрекал к убийству посредством отравления" до неопределенного "подстрекал к убийству".

"In the essential points-yes," said Rubashov.

- В основных пунктах совпадают, - проговорил Рубашов.

Gletkin's cuffs creaked, and even the stenographer moved in her chair.

Удовлетворенно скрипнули глеткинские ремни; стенографистка, словно сытенькая мышка, завозилась на своем стуле.

Rubashov became aware that he had now spoken the decisive sentence and sealed his confession of guilt.

Рубашов почувствовал, что в их глазах он подтвердил свое заявление Г енеральному Прокурору и окончательно признал себя виновным.

How could these Neanderthalers ever understand what he, Rubashov, regarded as guilt what he, by his own standards, called the truth?

Откуда этим неандертальцам знать его собственные представления о виновности, справедливости и правде?

"Does the light disturb you?" asked Gletkin suddenly.

- Вам не мешает свет? - неожиданно спросил Глеткин.

Rubashov smiled.

Рубашову стало смешно.

Gletkin paid cash.

Глеткин решил расплатиться.

That was the mentality of the Neanderthaler.

Вот оно, мышление неандертальца.

And yet, when the blinding light of the lamp became a degree milder, Rubashov felt relief and even something kindred to gratefulness.

И все же, когда слепящий блеск немного померк, он ощутил облегчение и чуть ли не благодарность.

Though only blinkingly, he could now look Gletkin in the face.

Теперь - правда, все еще с трудом - Рубашов мог посмотреть на Глеткина.

He saw again the broad red scar on the clean-shaven skull.

Он поднял голову и увидел круглый, гладко выбритый череп с широким шрамом.

"... excepting only one point which I consider essential," said Rubashov.

- Но один весьма существенный пункт я хотел бы уточнить, - сказал он.

"Namely?" asked Gletkin, again become stiff and correct.

- Какой именно? - спросил Глеткин. Его голос опять прозвучал резко и официально.

Now, of course, he thinks I mean the t?te-?-t?te with the boy, which never took place, thought Rubashov.

"Он, конечно, предполагает, что я заговорю об утренней встрече с мальчишкой, которой не было, - думал Рубашов.

That is what matters to him: to put the dots on the i's-even if the dots look more like smudges.

- Для него это очень важно: его занимают истинные факты, даже если они не имеют значения.

But, from his point of view, he may be right. ...

Впрочем, по-своему он, пожалуй, прав..."

"The point which matters to me," he said aloud, "is this.

- Пункт о насилии, - сказал он вслух.

It is true that according to the convictions I held at the time, I spoke of the necessity of acting by violence.

- Излагая свои тогдашние взгляды, я действительно пользовался этим словом.

But by this I meant political action, and not individual terrorism."

Однако я имел в виду не индивидуальный террор, а политическую активность масс.

"So you preferred civil war?" said Gletkin.

- То есть Гражданскую войну? - спросил Глеткин.

"No.

- Нет.

Mass action," said Rubashov.

Легальную активность.

"Which, as you know yourself, would inevitably have led to civil war.

- Которая неминуемо переросла бы в Гражданскую войну, и вы это прекрасно знаете.

Is that the distinction on which you place so much value?"

А если так, то в чем же заключается ваше уточнение?

Rubashov did not answer.

Рубашов не ответил.

That was indeed the point which, a moment ago, had seemed so important-now it also had become indifferent to him.

Только что этот пункт казался ему необычайно важным, но теперь он увидел, что разницы, и правда, нет.

In fact, if the opposition could attain victory against the Party bureaucracy and its immense apparatus only by means of a civil war-why was this alternative better than to smuggle poison into the cold snack of No. 1, whose disappearance would perhaps cause the r?gime to collapse quicker and less bloodily?

Если оппозиция могла добиться победы над гигантским бюрократическим аппаратом Первого только с помощью Г ражданской войны, то почему это лучше, чем убийство одного Первого, - тем более что на войне погибли бы миллионы людей?

In what way was political murder less honourable than political mass killing?

Чем массовый политический террор лучше индивидуального?

That unfortunate boy had evidently mistaken his meaning-but was there not more consistency in the boy's mistake than in his own behaviour during the last few years?

Это несчастный мальчик понял его не совсем верно - но, быть может, даже ошибаясь, он действовал гораздо последовательней его самого?

He who opposes a dictatorship must accept civil war as a means.

Оппозиция способна сломить диктатуру меньшинства только с помощью Гражданской войны.

He who recoils from civil war must give up opposition and accept the dictatorship.

Тот, кто не приемлет Гражданской войны, должен порвать с оппозицией и подчиниться диктатуре.

These simple sentences, which he had written nearly a lifetime ago, in a polemic against the "moderates", contained his own condemnation.

Когда он писал эти простые фразы, полемизируя много лет назад с реформистами, ему и в голову не приходило, что он подписывает свой будущий приговор...

He felt in no state to continue the argument with Gletkin.

У него не было сил спорить с Глеткиным.

The consciousness of his complete defeat filled him with a kind of relief; the obligation to continue the fight, the burden of responsibility were taken from him; the drowsiness of before returned.

Решив, что проиграл, он сразу почувствовал облегчение: борьба закончилась, и с него сняли ответственность; больше всего на свете ему хотелось уснуть.

He felt the hammering in his head only as a faint echo, and for a few seconds it seemed to him that behind the desk sat, not Gletkin, but No. 1, with that look of strangely understanding irony he had given Rubashov as they shook hands at their last leave-taking.

Тяжкий груз в голове сливался с монотонным потрескиванием лампы; за столом вместо Глеткина уже сидел Первый, глядя ему в глаза с усмешливой и сатанински-мудрой иронией.

An inscription came into his mind which he had read on the gateway of the cemetery at Errancis where Saint-Just, Robespierre and their sixteen beheaded comrades lay buried It consisted of one word; Dormir-to sleep.

Он вспомнил надпись на воротах кладбища в Эрани, где покоились обезглавленные Сен-Жюст, Робеспьер и шестнадцать их соратников: Dormir спите.

From that moment onwards, Rubashov's recollection again became hazy.

А потом воспоминания Рубашова о допросе снова сделались отрывочными и туманными.

He had probably fallen asleep for the second time-for a few minutes or seconds; but this time he did not remember having dreamed.

Вероятно, он опять уснул - на несколько секунд или минут, - но снов, кажется, не видел.

He must have been woken by Gletkin to sign the statement.

Глеткин разбудил его, предложив подписать протокол.

Gletkin passed him his fountain pen which, Rubashov noticed with slight disgust, was still warm from his pocket.

Он взял ручку и с отвращением почувствовал, что она хранит еще тепло глеткинских пальцев.

The stenographer had ceased writing; there was complete silence in the room.

Стенографистка сидела не шевелясь, и кабинет заполняла спокойная тишина.

The lamp had also stopped humming and spread a normal, rather faded light, for dawn appeared already at the window.

Даже лампа перестала потрескивать, ее свет был неярким и желтоватым, а за окном занималось серенькое зимнее утро.

Rubashov signed.

Рубашов расписался.

The feeling of relief and irresponsibility remained, though he had forgotten the reason for it; then, drunk with sleep, he read through the statement in which he confessed to having incited young Kieffer to murder the leader of the Party.

Чувство облегчения не покидало его, хотя он и забыл, почему оно возникло; преодолевая сонную одурь, он прочитал документ, в котором признавался, что подстрекал Кифера к убийству руководителя Партии.

For a few seconds he had the feeling that it was all a grotesque misunderstanding; he had an impulse to cross out his signature and to tear up the document; then everything came back to him again, he rubbed his pince-nez on his sleeve and handed the paper over the desk to Gletkin.

Ему вдруг по чудилось, что все это - результат чудовищного и всеобщего взаимонепонимания; он хотел зачеркнуть свою подпись и разорвать протокол, но голова уже прояснилась, он отдал документ Г леткину и машинально потер пенсне о рукав.

The next thing he could remember was, that he was walking through the corridor again, escorted by the uniformed giant who had conducted him to Gletkin's room an immeasurable time ago.

Дальше в памяти зиял провал; он очнулся в коридоре, рядом с высоким охранником, который миллион лет назад отвел его к Глеткину.

Half asleep, he passed the barber's room and the cellar steps; his fears on the way there occurred to him; he wondered a little at himself and smiled vaguely into the distance.

Глаза слипались; через несколько секунд он разглядел винтовую лестницу и, вспомнив свои страхи, сонно усмехнулся.

Then he heard the cell door bang behind him and sank down on his bunk with a feeling of physical bliss; he saw the grey morning light on the window-panes with the familiar piece of newspaper stuck to the frame, and fell asleep at once.

Потом лязгнула дверь камеры, и он блаженно растянулся на койке; за мутным стеклом разливался серый рассвет, в верхнем углу окна подрагивал от ветра кусок газеты... он подложил под голову левую руку и мгновенно уснул.

When his cell door opened again, it was not yet quite daylight; he could hardly have slept an hour.

Когда дверь снова открылась, рассвет за окном еще не успел разгореться в день - он спал едва ли больше часа.

He thought at first that the breakfast was being brought; but outside stood, instead of the old warder, again the giant in uniform.

Сначала ему показалось, что принесли завтрак, но у двери стоял не надзиратель, а охранник.

And Rubashov understood that he had to return to Gletkin and that the cross-examination would go on.

И Рубашов понял, что его опять поведут на допрос.

He rubbed cold water on forehead and neck at the washbasin, put on his pince-nez, and again started the march through the corridors, past barber's room and cellar stairs, with steps which swayed slightly without his knowing it.

Он плеснул себе в лицо холодной воды над умывальником, надел пенсне и, заложив руки за спину, двинулся впереди охранника к глеткинскому кабинету мимо одиночек, мимо общих камер и потом вниз по винтовой лестнице, ступени которой плавно поворачивали, - но он не замечал, что, спускаясь, кружит по спирали.

4

4

From then onwards the veil of mist over Rubashov's memory became thicker.

Все следующие допросы припоминались Рубашову, как один клубящийся мутный ком.

Later, he could only remember separate fragments of his dialogue with Gletkin, which extended over several days and nights, with short intervals of an hour or two.

Глеткин допрашивал его несколько суток подряд с двух- или трехчасовыми перерывами, но он помнил только разрозненные обрывки их разговора.

He could not even say exactly how many days and nights it had been; they must have spread over a week.

Он потерял счет дням; видимо, все это продолжалось больше недели.

Rubashov had heard of this method of complete physical crushing of the accused, in which usually two or three examining magistrates relieved each other in turn in a continuous cross-examination.

Рубашов слышал о методе физического сокрушения обвиняемого, когда сменяющиеся следователи непрерывно пытают его изнурительным многосуточным допросом.

But the difference with Gletkin's method was that he never had himself relieved, and exacted as much from himself as from Rubashov. Thus he deprived Rubashov of his last psychological resort: the pathos of the maltreated, the moral superiority of the victim.

Однако Глеткин никогда не отдыхал и сам, отняв у Рубашова пафос нравственного превосходства жертвы над истязателями.

After forty-eight hours, Rubashov had lost the sense of day and night.

После первых сорока восьми часов он перестал различать смену дня и ночи.

When, after an hour's sleep, the giant shook him awake, he was no longer able to decide whether the grey light at the window was that of dawn or of evening.

Лязгала дверь, на пороге появлялся высокий охранник, и он вставал с койки, не понимая, рассвет ли сереет за мутным стеклом или угасающий зимний день.

The corridor, with the barber's shop, cellar steps and barred door, was always lit by the same stale light of the electric bulbs.

А тюремные коридоры, двери камер и ступени винтовой лестницы заливало мертвое электрическое марево.

If, during the hearing, it gradually grew lighter at the window, until Gletkin finally turned out the lamp, it was morning.

Если во время допроса серая муть за окном постепенно светлела и Глеткин в конце концов выключал лампу, значит, наступало утро.

If it got darker, and Gletkin turned the lamp on, it was evening.

Если сумерки сгущались и лампа вспыхивала, -начинался вечер.

If Rubashov got hungry during the examination, Gletkin let tea and sandwiches be fetched for him.

Когда Рубашов заявлял, что голоден, в кабинете появлялись бутерброды и чай.

But he seldom had any appetite; that is to say, he had fits of ravenous hunger, but when the bread stood before him, he was overcome by nausea Gletkin never ate in his presence, and Rubashov for some inexplicable reason found it humiliating to ask for food.

Но есть ему обыкновенно не хотелось; вернее, он испытывал приступы волчьего аппетита, пока еды не было, но как только ее приносили, к горлу подкатывала тошнота. Кроме того, Глеткин никогда не ел в его присутствии, и ему казалось унизительным говорить, что он проголодался.

Anything which touched on physical functions was humiliating to Rubashov in the presence of Gletkin, who never showed signs of fatigue, never yawned, never smoked, seemed neither to eat nor to drink, and always sat behind his desk in the same correct position, in the same stiff uniform with creaking cuffs.

Вообще, все физические отправления становились при Глеткине унизительными, потому что сам он никогда не показывал признаков усталости, не зевал и не сутулился, не курил, не ел и не пил -официальный и подтянутый, сидел он за своим столом, а его аккуратно пригнанные ремни негромко и корректно поскрипывали.

The worst degradation for Rubashov was when he had to ask permission to relieve himself.

Наихудшей пыткой для Рубашова становилось желание выйти из кабинета по естественной нужде.

Gletkin would let him be conducted to the lavatory by the warder on duty, usually the giant, who then waited for him outside.

Глеткин вызывал дежурного охранника, и тот конвоировал Рубашова в уборную.

Once Rubashov fell asleep behind the closed door. From then onwards the door always remained ajar.

Однажды Рубашов уснул прямо на толчке, с тех пор охранник не разрешал ему закрывать дверь.

His condition during the hearing alternated between apathy and an unnatural, glassy wakefulness.

Сковывающая его апатия сменялась иногда болезненно механическим возбуждением.

Only once did he actually become unconscious; he often felt on the brink of it, but a feeling of pride always saved him at the last minute.

По-настоящему он потерял сознание только один раз, хотя все время пребывал на грани обморока; но остатки гордости помогали ему пересиливать себя.

He would light a cigarette, blink, and the hearing would go on.

Он закуривал, на секунду поворачивал голову к слепящей лампе, и допрос продолжался.

At times he was surprised that he was able to stand it.

Порой его поражала собственная выносливость.

But he knew that lay opinion set far too narrow limits to men's capacity of physical resistance; that it had no idea of their astonishing elasticity.

Однако он знал, что границы человеческих возможностей гораздо шире расхожего представления о них и что обычные люди просто не догадываются о своей удивительной жизнестойкости.

He had heard of cases of prisoners who had been kept from sleeping for fifteen to twenty days, and who had stood it.

Ему рассказывали, например, про одного обвиняемого, которому не давали спать почти двадцать дней, и он выдержал.

At his first hearing by Gletkin, when he had signed his deposition, he had thought that the whole thing was over.

Подписывая протокол первого допроса, он думал, что доследование кончилось.

At the second hearing it became clear to him, that it was only the beginning of it.

На втором допросе ему стало ясно, что оно только начинается.

The accusation consisted of seven points, and he had as yet confessed to only one.

В обвинении было семь пунктов, а он пока согласился лишь с одним.

He had believed that he had drunk the cup of humiliation to the dregs.

Ему представлялось, что он уже выпил чашу унижений до дна.

Now he was to find that powerlessness had as many grades as power; that defeat could become as vertiginous as victory, and that its depths were bottomless.

Но выяснилось, что полный разгром может повторяться до бесконечности, а бессилие способно нарастать беспредельно.

And, step by step, Gletkin forced him down the ladder.

И Глеткин, шаг за шагом, гнал его по этому нескончаемому пути.

He could, of course, have made it simpler for himself.

Конец, впрочем, всегда был рядом.

He had only to sign everything, lock, stock and barrel, or to deny everything in a lump-and he would have peace.

Стоило ему подписать обвинение целиком или полностью отвергнуть его, и он обрел бы покой.

A queer, complicated sense of duty prevented him giving in to this temptation.

Но странное чувство какого-то извращенного долга не позволяло ему свернуть с выбранной однажды дороги.

Rubashov's life had been so filled by one absolute idea that he had known the phenomenon "temptation" only theoretically.

Он шел по ней, перебарывая искушение сдаться, хотя раньше само слово "искушение" было для него пустым звуком, потому что он всю жизнь служил абсолютной идее.

Now temptation accompanied him through the indistinguishable days and nights, on his swaying walk through the corridor, in the white light of Gletkin's lamp: the temptation, which consisted of the single word written on the cemetery of the defeated: Sleep.

А сейчас это слово наполнилось конкретным смыслом, обрело форму беспрестанных унижений, гнетущую тяжесть бессонных ночей и невыносимую резкость ослепительной лампы -искушение, воплотившееся в реальность надписью на воротах кладбища для побежденных: "Спите".

It was difficult to withstand, for it was a quiet. and peaceful temptation; without gaudy paint, and not carnal. It was dumb; it did not use arguments.

Ему было очень трудно противиться этому мирному и мягкому искушению, оно опутывало туманом рассудок и сулило полнейший духовный покой.

All the arguments were on Gletkin's side; it merely repeated the words which had been written on the barber's message:

Глеткин громоздил бесчисленные логические доказательства его вины, а оно ненавязчиво, но постоянно напоминало совет записки, полученной в парикмахерской:

"Die in silence."

"Умрите молча".

Occasionally, in the moments of apathy which alternated with transparent wakefulness, Rubashov's lips moved, but Gletkin could not hear the words.

Иногда, охваченный апатией, Рубашов безмолвно шевелил губами.

Then Gletkin would clear his voice and shove his cuffs into place; and Rubashov would rub his pince-nez on his sleeve and nod bewilderedly and drowsily; for he had identified the tempter with that dumb partner whom he had believed already forgotten, and who had no business in this room, of all places: the grammatical fiction. ...

В таких случаях Глеткин прокашливался, сгонял назад складки гимнастерки под скрипучим ремнем, а Рубашов начинал потирать пенсне о рукав и безвольно кивал головой, потому что уже осознал в искусителе Немого Собеседника, которого, как ему казалось, он давно уничтожил в себе и которому здесь, в этом кабинете, было решительно нечего делать.

"So you deny having negotiated with representatives of a foreign Power on behalf of the opposition, in order to overthrow the present regime with their help?

- Значит, вы отрицаете, что вели переговоры от имени оппозиции с представителями мирового капитализма, имея целью свержение существующего руководства в стране?

You contest the charge that you were ready to pay direct or indirect support of your plans with territorial concessions-that is, by the sacrifice of certain provinces of our country?"

Вы отрицаете, что за прямую или косвенную помощь обещали пересмотреть границы, то есть отдать интервентам определенные области нашей родины?

Yes, Rubashov did contest this; and Gletkin repeated to him the day and occasion of his conversation with the foreign diplomat in question-and Rubashov again remembered that little, unimportant scene, which had bobbed up in his memory while Gletkin had been reading the accusation.

Рубашов решительно это отрицал; но когда Глеткин повторил ему дату и напомнил обстоятельства некоей встречи, в его сознании постепенно всплыл один незначительный, забытый разговор.

Sleepy and confused, he looked at Gletkin and knew it was hopeless to try to explain that scene to him.

Утомленно и растерянно слушая Глеткина, он сразу же понял, что тому не разъяснишь безобидности мимолетной светской беседы.

It had taken place after a diplomatic lunch in the legation in B.

Дело происходило в Торговой Миссии после официального дипломатического обеда.

Rubashov sat next to corpulent Herr von Z., Second Councillor to the Embassy of the very same State where, a few months ago, Rubashov had had his teeth knocked out-and pursued a most entertaining conversation with him about a certain rare variety of guinea-pig, which had been bred both on Herr von Z.'s estate and on that of Rubashov's father; in all probability, Rubashov's and von Z.'s respective fathers had even exchanged specimens with each other in their time.

Рубашов разговорился с бароном 3., Секретарем Посольства той самой страны, где Рубашову недавно выбили зубы, о редкой породе морских свинок - оказалось, что отцы барона и Рубашова разводили этих экзотических животных, а поэтому были, вероятно, знакомы.

"What has now become of your father's guinea-pigs?" asked Herr von Z.

- И где же теперь, - поинтересовался барон, -содержится питомник вашего отца?

"They were slaughtered during the Revolution and eaten," said Rubashov.

- Его разорили во время Революции: морских свинок пустили на мясо.

"Ours are now made into ersatz fat," said Herr von Z. with melancholy.

- А из наших наделали эрзац-консервов, -меланхолично сообщил Рубашову барон.

He made no effort to hide his contempt for the new r?gime in his country, which presumably had only by accident omitted to kick him out of his post so far.

Он не скрывал брезгливого отвращения к новому режиму в своей стране и оставался дипломатом только потому, что у властителей не дошли еще до него руки.

"You and I are really in a similar situation," he said comfortably and emptied his liqueur glass.

- У меня и у вас похожие судьбы, - отхлебнув кофе, проговорил барон.

"We both have outlived our time.

Мы с вами оба пережили свое время.

Guinea-pig breeding is finished with; we live in the century of the Plebeian."

Теперь не поразводишь экзотических животных. Нынешний век - эпоха плебса.

"But don't forget I am on the side of the Plebeian," Rubashov said smilingly.

- Вы забываете, господин барон, что я выступаю на стороне плебса, улыбаясь, напомнил собеседнику Рубашов.

"That is not what I meant," said Herr von Z.

- Я говорю не о социальной позиции, - немного помолчав, возразил барон.

"If it comes to the point, I also agree with the programme of our manikin with the black mustache-if he only wouldn't shriek so.

- Программа, выдвинутая нашим Усатиком, в принципе не вызывает у меня возражений - мне претит его пошлое плебейство.

After all, one can only be crucified in the name of one's own faith."

Человека можно послать на Г олгофу только за то, во что он верует.

They sat a while longer, drinking coffee, and at the second cup Herr von Z. said: "If you should once again make a revolution in your country, Mr. Rubashov, and depose your No. 1, then take better care of the guinea-pigs."

- Они лениво попивали кофе, и через несколько секунд барон сказал: - Если у вас повторится Революция и вы сместите вашего Усача, постарайтесь не забыть о духовной вере или уж, по крайней мере об экзотике.

"That is most unlikely to happen," said Rubashov, and after a pause, added: "... although one seems to count with this possibility amongst your friends?"

- Это у нас едва ли случится, - ответил Рубашов после паузы добавил: Но у вас, судя по вашей реплике,; все же допускают подобную возможность?

"Most certainly," Herr von Z. had replied in the same easy tone of voice.

- Теперь допускают, - сказал барон.

"After what your last trials gave us to hear, something rather funny must be going on in your country."

- На ваших последних судебных процессах вскрылись весьма интересные факты.

"Then, amongst your friends, there must also be some idea of what steps would be taken on your part in this very unlikely eventuality?" Rubashov had asked.

- И, видимо, у вас иногда обсуждают, какие шаги вам следует предпринять, если это невероятное событие все же случится? - спросил Рубашов.

Whereupon Herr von Z. answered very precisely, almost as though he had been expecting this question:

Барон ответил быстро и точно, словно он предвидел рубашовский вопрос:

"Lie low. But there is a price."

- В чужие дела мы вмешиваться не будем. Но сформированное Правительство - по его просьбе -можно поддержать... за определенную мзду.

They were standing beside the table, with their coffee cups in their hands.

Они уже стояли возле стола, и в руках у них были кофейные чашечки.

"And has the price, too, been decided upon already?"

- Значит, если я вас правильно понял, вы обсуждали и размеры мзды?

Rubashov asked, feeling himself that his light tone sounded rather artificial.

Рубашов с легким беспокойством заметил, что небрежный тон ему не удался.

"Certainly," answered Herr von Z.; and he named a certain wheat-growing province inhabited by a national minority. Then they had taken leave of each other. ...

- Конечно, - спокойно ответил барон и назвал богатую пшеницей область, населенную одним из национальных меньшинств...

Rubashov had not thought of this scene for years-or at least had not consciously recalled it.

Рубашов забыл про этот разговор и никогда осознанно о нем не вспоминал.

Idle chatter over black coffee and brandy-how could one explain to Gletkin its complete insignificance?

Светская беседа за чашечкой кофе - как он мог растолковать Глеткину, что она решительно ничего не значила?

Rubashov looked sleepily at Gletkin sitting opposite him, as stony and expressionless as ever.

Рубашов устало смотрел на следователя, по-обычному корректного и каменно-безучастного.

No, it was impossible to start talking to him about guinea-pigs. This Gletkin understood nothing of guinea-pigs.

Он, без сомнения, не интересовался экзотикой.

He had never drunk coffee with Herren von Z.'s.

Не пил кофе с баронами-дипломатами.

It occurred to Rubashov how haltingly Gletkin had read, how often with the wrong intonation.

Читая, он напряженно выговаривал слова, запинался и ставил неверные ударения.

He was of proletarian origin, and had learnt to read and write when already grown-up.

Его происхождение было чисто плебейским, и читать он научился уже будучи взрослым.

He would never understand that a conversation beginning with guinea-pigs could end God knew where.

Нет, ему никак не объяснишь, что разговор, начавшийся с морских свинок, может закончиться бог знает чем.

"So you admit the conversation took place," Gletkin said.

- Короче, вы признаете, что этот разговор все же имел место? - спросил Глеткин.

"It was completely harmless," Rubashov said tiredly, and knew that Gletkin had pushed him a step further down the ladder.

- Он был абсолютно безобидным, - устало ответил Рубашов и сразу понял, что Глеткин оттеснил его еще на один шаг.

"As harmless," said Gletkin, "as your purely theoretic dissertations to young Kieffer on the necessity of the removal of the leader by violence?"

- Таким же безобидным, как ваши чисто теоретические рассуждения перед юным Кифером, что руководителя нашей Партии надо сместить посредством насилия?

Rubashov rubbed his spectacles on his sleeve.

Рубашов потер пенсне о рукав.

Had the conversation been really so harmless as he tried to make himself believe?

А действительно, была ли та беседа "абсолютно безобидной"?

Certainly he had neither "negotiated" nor come to any agreement; and comfortable Herr von Z. had had no kind of official authority to do so.

Разумеется, он не вел никаких переговоров, да и барона 3. никто не уполномочивал их вести.

The whole thing could at most be considered as what was known in diplomatic language as "taking soundings".

"Прощупывание почвы" - вот как это именуется у дипломатов.

But this kind of sounding had been a link in the logical chain of his ideas of that time; besides, it fitted in with certain Party traditions.

Но подобное "прощупывание" можно счесть и звеном в логической цепи его тогдашних рассуждений, а они опирались на проверенные практикой партийные традиции.

Had not the old leader, shortly before the Revolution, used the services of the General Staff of that same country in order to be able to return from exile and lead the Revolution to victory?

Разве Старик в свое время не воспользовался услугами Генерального Штаба той же страны, чтобы вернуться на родину и довести начавшуюся Революцию до победы?

Had he not later, in the first peace treaty, abandoned certain territories as a price for being left in peace?

И разве чуть позже, заключая первое перемирие, он не пошел на территориальные уступки, чтобы добиться передышки?

"The old man sacrifices space to gain time," a witty friend of Rubashov's had remarked.

"Старик меняет пространство на время", -остроумно заметил тогда один рубашовский приятель.

The forgotten, "harmless" conversation fitted into the chain so well that it was now difficult for Rubashov to see it otherwise than through Gletkin's eyes.

"Безобидный разговор" столь прочно сомкнулся с другими звеньями общей цепочки, что Рубашов и сам теперь смотрел на него глазами Глеткина.

This same Gletkin, who read clumsily, whose brain worked just as clumsily and arrived at simple, graspable results-perhaps precisely because he understood nothing of guinea-pigs. ...

Того самого Глеткина, который, читая, - а в общем-то, и думая чуть ли не по слогам, приходил к простейшим, но неопровержимым выводам... весьма вероятно, именно потому, что совершенно не интересовался экзотикой.

How, by the way, did Gletkin know of this conversation?

А как он, кстати, узнал о том разговоре?

Either it had been overheard, which in the circumstances was rather unlikely; or else the comfortable Herr von Z. had been acting as agent provocateur-God only knew for what complicated reasons.

Вряд ли их с бароном могли подслушать - и значит, дипломат из аристократической семьи служил агентом-провокатором... Бог весть из каких соображений.

Such things had happened often enough before.

Такое часто случалось и раньше.

A trap had been laid for Rubashov-a trap planned according to the primitive mentality of Gletkin and No. 1; and he, Rubashov, had promptly walked into it. ...

Рубашову была подстроена ловушка, неуклюже сляпанная примитивным воображением Первого, и он, Рубашов, попался в нее, словно слепой мышонок...

"Being so well informed of my conversation with Herr von Z.," Rubashov said, "you must also know that it had no consequences."

- Вы очень хорошо информированы о моей беседе с бароном 3., - сказал Рубашов, - а потому должны знать, что она не имела никаких последствий.

"Certainly," said Gletkin. "Thanks to the fact that we arrested you in time, and destroyed the opposition throughout the country.

- Конечно, не имела, - ответил Глеткин, -благодаря тому, что вас вовремя арестовали, а все антипартийные группы в стране были разгромлены.

The results of the attempted treason would have appeared if we had not."

Вам не удалось довести вашу измену до ее логического конца.

What could he answer to that?

Чем он мог опровергнуть этот вывод?

That it would not in any case have led to serious results, if only for the reason that he, Rubashov, was too old and worn-out to act as consequentially as the Party traditions required, and as Gletkin would have done in his place?

Сказать, что серьезные последствия были изначально невозможны хотя бы уже из-за его, рубашовской, дряхлости, которая мешала ему действовать последовательно, как того требовали партийные традиции и как повел бы себя на его месте Глеткин?

That the whole activity of the so-called opposition had been senile chatter, because the whole generation of the old guard was just as worn-out as he himself?

Объяснить, что вся так называемая оппозиция давно выродилась в немощную трепотню из-за старческой дряхлости всей старой гвардии?

Worn by the years of illegal struggle, eaten by the damp of the prison walls, between which they had spent half their youth; spiritually sucked dry by the permanent nervous strain of holding down the physical fear, of which one never spoke, which each had to deal with alone-for years, for tens of years.

Растолковать, что старая гвардия износилась и одряхлела, вымотанная жесточайшей подпольной борьбой, сырыми одиночками древних казематов и постоянным преодолением страха, о котором партийцы никогда не говорили друг с другом, так что каждому приходилось подавлять его в одиночку - многие годы, десятки лет?

Worn by the years of exile, the acid sharpness of factions within the Party, the unscrupulousness with which they were fought out; worn out by the endless defeats, and the demoralization of the final victory?

Рассказать, что старую гвардию вконец обессилили бесчисленные внутрипартийные распри и полнейшая беспринципность, непрерывные поражения и разврат абсолютной власти после победы?

Should he say that an active, organized opposition to No. 1's dictatorship had never really existed; that it had all only been talk, impotent playing with fire, because this generation of the old guard had given all it had, had been squeezed out to the last drop, to the last spiritual calorie; and like the dead in the graveyard at Errancis, had only one thing left to hope for: to sleep and to wait until posterity did them justice.

Стоило ли говорить Глеткину, что организованной оппозиции Первому никогда не существовало, что дело не шло дальше пустой болтовни и слабоумной игры с коварным, беспощадным огнем, что старая гвардия полностью исчерпала себя и поэтому ей, подобно мертвецам с кладбища в Эрани, остается надеяться только на вечный сон и оправдание потомков?

What could he answer this immovable Neanderthal man?

Так чем же он мог опровергнуть выводы этого неандертальского истукана?

That he was right in everything, but had made one fundamental mistake: to believe that it was still the old Rubashov sitting opposite him, whilst it was only his shadow?

Его примитивная логика была совершенно неопровержимой, и, однако, он ошибался - потому что перед ним сидел не закаленный боец Рубашов, а его немощная тень.

That the whole thing came to this-to punish him, not for deeds he had committed, but for those he had neglected to commit?

И благодаря этой единственной, но коренной ошибке Рубашова обвиняли в поступках, которые он отказался совершать.

"One can only be crucified in the name of one's own faith," had said comfortable Herr von Z. ...

"Человека можно послать на Голгофу только за то, во что он верует", - сказал барон 3.

Before Rubashov had signed the statement and was conducted back to his cell, to he unconscious on his bunk until the torment started anew, he put a question to Gletkin.

Прежде чем подписать протокол, чтобы, придя в камеру, рухнуть на койку и провалиться в тяжкое забытье - до следующего сеанса вивисекции, -Рубашов задал Глеткину посторонний вопрос.

It had nothing to do with the point under discussion, but Rubashov knew that each time a new deposition was to be signed, Gletkin became a shade more tractable-Gletkin paid cash.

Он знал, что после каждой победы Глеткин ненадолго смягчался - платил по счету.

The question Rubashov asked-concerned the fate of Ivanov.

Рубашов решил узнать о судьбе Иванова.

"Citizen Ivanov is under arrest," said Gletkin.

- Гражданин Иванов арестован, - сказал Глеткин.

"May one know the reason?" asked Rubashov.

- А можно узнать, за что? - спросил Рубашов.

"Citizen Ivanov conducted the examination of your case negligently, and in private conversation expressed cynical doubts as to the well-foundedness of the accusation."

- Гражданин Иванов проявил преступную халатность при расследовании вашего дела, -ответил Глеткин, - а в частных беседах он цинично утверждал, что обвинение недостаточно обосновано.

"What if he really could not believe in it?" asked Rubashov.

- Но, возможно, он действительно не считал его достаточно обоснованным, - возразил Рубашов.

"He had perhaps too good an opinion of me?"

- Возможно, ему, и правда, казалось, что я не преступник?

"In that case," said Gletkin, "he should have suspended the enquiry and should have officially informed the competent authorities that in his opinion you were innocent."

- В таком случае он должен был заявить, что не может вести данное дело, и доложить компетентным лицам о вашей невиновности.

Was Gletkin mocking him?

- Рубашов не был уверен, что Глеткин над ним издевается.

He looked as correct and expressionless as ever.

Его голос звучал так же корректно официально, как обычно.

The next time that Rubashov again stood bowed over the day's record, with Gletkin's warm fountain pen in his hand-the stenographer had already left the room-he said:

В другой раз, когда стенографистка ушла из кабинета, а Рубашов собирался подписать очередное признание - еще теплой от глеткинских пальцев ручкой, - он спросил следователя:

"May I ask you another question?"

- Можно задать вам еще один посторонний вопрос?

While speaking, he looked at the broad scar on Gletkin's skull.

Произнося эти слова, он смотрел на широкий глеткинский шрам.

"I was told that you were a partisan of certain drastic methods-the so-called 'hard method'.

- Мне сказали, что вы ратуете за сильнодействующие методы, - у вас их, кажется, называют "жесткими".

Why have you never used direct physical pressure on me?"

Почему же, допрашивая меня, вы ни разу не прибегли к физическому воздействию?

"You mean physical torture," said Gletkin in a matter-of-fact tone.

- Вы имеете в виду пытки, - полуутвердительно и равнодушно сказал Глеткин.

"As you know, that is forbidden by our criminal code."

- Как вам должно быть известно, они запрещены нашим законодательством.

He paused.

Он помолчал.

Rubashov had just finished signing the protocol.

Рубашов расписался на последнем листе протокола.

"Besides," Gletkin continued, "there is a certain type of accused who confess under pressure, but recant at the public trial.

- Кроме того, - заговорил снова Глеткин, -существует определенный тип подследственных, которые подписывают при физическом воздействии все, что угодно, а на публичном процессе отрекаются от своих показаний.

You belong to that tenacious kind.

Вы принадлежите именно к этому типу упорных, но гибких людей.

The political utility of your confession at the trial will lie in its voluntary character."

Из ваших признаний можно извлечь политическую пользу на открытом судебном процессе, только если они сделаны добровольно.

It was the first time that Gletkin had spoken of a public trial.

Глеткин впервые упомянул о публичном процессе.

But on the way back along the corridor, walking behind the giant, with short tired steps, it was not this perspective which occupied Rubashov, but the sentence "you belong to that tenacious kind".

Но устало шагая перед высоким охранником обратно в камеру, Рубашов обдумывал не приближающийся суд, а слова Глеткина про "упорных, но гибких людей".

Against his will, this sentence filled him with a pleasant self-satisfaction.

Помимо воли они наполняли его радостной самоудовлетворенностью.

I am becoming senile and childish, he thought as he lay down on his bunk.

"Я положительно впадаю в детство", - думал он, блаженно вытягиваясь на койке.

Yet the pleasant feeling lasted until he fell asleep.

И чувство самодовольства не покидало его, пока он не уснул.

Each time he had, after tenacious argument, signed a new confession and lain down on his bunk, exhausted and yet in a strange way satisfied, with the knowledge that he would be wakened in an hour or at most two-each time Rubashov had but one wish: that Gletkin would just once let him sleep and come to his senses.

Всякий раз, подписывая после упорных споров новый пункт обвинения измученный, странно успокоенный и уверенный, что его разбудят максимум через два часа, - всякий раз он засыпал с надеждой, что Глеткин даст ему выспаться и прийти в себя.

He knew that this desire would not be fulfilled until the fight was fought to the bitter end, and the last dot put on the last "i"-and he knew, too, that each new duel would end in a new defeat and that there could be no possible doubt about the final result.

Он прекрасно знал, что эта надежда не осуществится, пока битва не будет доведена до ее логического конца, превосходно понимал, что в очередном бою потерпит очередное поражение, и не сомневался в горестном для него исходе битвы.

Why, then, did he go on tormenting himself and letting himself be tormented, instead of giving up the lost battle, so as not to be wakened any more?

Тогда зачем же он мучил себя, зачем обрекал на нескончаемые унижения, вместо того чтобы сдаться заранее и спокойно уснуть?

The idea of death had a long time ago lost any metaphysical character; it had a warm, tempting, bodily meaning-that of sleep.

Смерть давно уже потеряла для него свой метафизический характер, воплотившись в искусительное, ласковое, физически желанное слово сон.

And yet a peculiar, twisted sense of duty forced him to remain awake and continue the lost battle to the end-even though it were only a battle with windmills.

И все же странное чувство долга заставляло его бодрствовать и вести обреченную битву - хотя он знал, что воюет с ветряными мельницами.

To continue until the hour when Gletkin would have forced him down the last rung of the ladder, and in his blinking eyes, the last clumsy smudge of the accusation had been turned into a logically dotted "i".

Но он продолжал сражаться, и Глеткин шаг за шагом заставлял его отступать, и ему было ясно, что, когда тот перекует последнюю несуразицу обвинения в аккуратное звено логической цепи, круг замкнется и он будет приперт - то есть поставлен - к стенке.

He had to follow the road until the end.

Но выбранный однажды путь следовало честно пройти до конца.

Then only, when he entered the darkness with open eyes, had he conquered the right to sleep and not to be wakened any more.

И только тогда, вступив во тьму с открытыми глазами и поднятой головой, он завоюет право на ничем не нарушаемый сон.

In Gletkin, too, a certain change occurred during this unbroken chain of days and nights.

В продолжение этого многосуточного допроса менялся постепенно и Глеткин - впрочем, почти незаметно.

It was not much, but Rubashov's feverish eyes did not miss it.

Однако рубашовские лихорадочные глаза регистрировали даже самые незначительные перемены.

Until the end Gletkin sat stiffly with unmoved face and creaking cuffs in the shadow of his lamp behind the desk; but gradually, bit by bit, the brutality faded from his voice, in the same way as, bit by bit, he had turned down the shrill light of the lamp, until it had become nearly normal.

Глеткин был по-прежнему подтянутым и сухо официальным, все так же ничего не выражал его взгляд, все так же корректно поскрипывали аккуратно пригнанные ремни - но мало-помалу в его словно бы механическом голосе появлялись человеческие нотки, а режущий свет лампы становился все спокойней и под конец сделался почти нормальным.

He never smiled, and Rubashov wondered whether the Neanderthalers were capable of smiling at all; neither was his voice supple enough to express any shades of feeling.

Глеткин ни разу не улыбнулся - так что Рубашов не узнал, способны ли улыбаться неандертальцы новейшей эры, - и никаких чувств его голос не выражал.

But once, when Rubashov's cigarettes ran out after a dialogue of several hours, Gletkin, who did not smoke himself, took a packet out of his pocket and passed it over the desk to Rubashov.

Но однажды, когда после нескольких часов допроса у Рубашова кончилось курево, Глеткин, который сам не курил, вынул из кармана пачку папирос и протянул ее через стол Рубашову.

In one point Rubashov even managed to achieve a victory; that was the point in the accusation concerning his alleged sabotage in the aluminum trust.

Один пункт обвинения Рубашову удалось отвергнуть: он доказал, что не насаждал вредительства, работая руководителем Народного Комиссариата легких металлов.

It was a charge which did not weigh much in the sum total of the crimes to which he had already confessed, but Rubashov fought it with the same obstinacy as on the decisive points.

По сравнению с другими, уже признанными им обвинениями, этот пункт значил не много, но он боролся до последнего.

They sat opposite each other nearly the whole night..

Допрос продолжался всю ночь.

Rubashov had refuted point for point all incriminating evidence and one-sided statistics; in a voice thick with tiredness, he had cited figures and dates, which as by miracle came up at the right moment in his numbed head; and all the time Gletkin had not been able to find the starting point from which he could unroll the logical chain.

Рубашов, сиплым от усталости голосом, последовательно разбивал все свидетельства его виновности, подкрепленные тенденциозно толкуемой статистикой, приводил чудом всплывавшие в памяти цифры и факты, убедительно опровергал подтасованные следствием данные, и Глеткин не сумел отыскать слабого места в его обороне.

For at their second or third meeting already, as it were, an unspoken agreement had come into existence between them: if Gletkin could prove that the root of charge was right-even when this root was only of a logical, abstract nature-he had a free hand to insert the missing details; "to dot the i's", as Rubashov called it.

Дело в том, что уже на втором или третьем допросе они заключили между собой негласный договор, по которому Глеткин должен был обосновывать всякий пункт обвинения рубашовскими идеями - хотя бы исключительно теоретическими, - а сделав это, имел право домысливать недостающие подробности или, как сформулировал для себя Рубашов, перековывать несуразицы следствия в звенья логической цепи.

Without becoming aware of it, they had got accustomed to these rules for their game, and neither of them distinguished any longer between actions which Rubashov had committed in fact and those which he merely should have committed as a consequence of his opinions; they had gradually lost the sense of appearance and reality, logical fiction and fact.

Они бессознательно выработали четкие правила игры и считали, что поступки, которые Рубашов должен был совершить, следуя логике своих теоретических рассуждений, действительно совершены; они потеряли представление о границах вымысла и реальности, о разнице между логическими конструкциями и фактами бытия.

Rubashov would occasionally become conscious of this in his rare moments of clear-headedness, and he would then have the sensation of awakening from a strange state of intoxication; Gletkin, on the other hand, seemed never to be aware of it.

Рубашов изредка замечал этот перекос, и в такие минуты ему казалось, что он очнулся от длительного наркотического сна, а Глеткину, по всей видимости, ничего подобного не приходило и в голову.

Towards morning, when Rubashov still had not given in over the question of sabotage in the aluminum trust, Gletkin's voice acquired an undertone of nervousness-just as in the beginning, when Hare-lip had brought out the wrong answer.

Под утро, когда Рубашов с очевидностью доказал, что не разваливал работу по производству легких металлов, глеткинский голос окрасился чуть заметным призвуком неуверенности - как и при первом неправильном ответе Заячьей Губы на очной ставке.

He turned the lamp on more sharply, which had not happened for a long time; but he turned it down again when he saw Rubashov's ironic smile. He put a few more questions, which had no effect, and said conclusively:

Он резко усилил накал лампы, чего давно уже не делал, но, заметив ироническую усмешку Рубашова, опять пригасил лампу, задал несколько незначительных вопросов, а потом сказал:

"So you definitely deny having committed any wrecking or subversive acts in the industry entrusted to you-or to have even planned such acts?"

- Значит, вы категорически отрицаете свою вредительскую деятельность во вверенной вам отрасли промышленности - равно как и наличие у вас преступных замыслов?

Rubashov nodded-with a sleepy curiosity as to what would happen.

Рубашов кивнул и, преодолевая сонливость, стал ждать, как поступит Глеткин.

Gletkin turned to the stenographer:

Тот повернулся к стенографистке:

"Write: the examining magistrate recommends that this charge be dropped for lack of evidence."

- Запишите. Следствие рекомендует снять данный пункт по недостаточности улик.

Rubashov quickly lit a cigarette to conceal the movement of childish triumph which overcame him.

Рубашов торопливо закурил, чтобы скрыть охватившее его детское торжество.

For the first time he had won a victory over Gletkin.

Первый раз он одержал победу над Глеткиным.

Certainly it was a pathetic little local victory in a lost battle, but yet a victory; and it had been so many months, even years, since he had last known this feeling. ...

Разумеется, это была грустная, ничего не решающая победа в проигранной битве - и все же он победил; вот уже несколько месяцев или даже лет не испытывал он подобного ощущения...

Gletkin took the day's record from the secretary and dismissed her, according to the ritual which had latterly developed between them.

Глеткин взял у стенографистки протокол допроса и по сложившейся у них традиции отпустил ее.

When they were alone, and Rubashov had stood up to sign the protocol, Gletkin said, passing him his fountain pen:

Когда они остались одни и Рубашов встал, чтобы подписать протокол, Глеткин, протягивая ему ручку, сказал:

"Industrial sabotage is, according to experience, the most effective means for the opposition to create difficulties for the Government, and to produce discontent amongst the workers.

- Оппозиция всегда с успехом использовала промышленное вредительство, чтобы создавать руководству временные трудности и разжигать недовольство среди рабочих.

Why do you so stubbornly maintain that you did not use-or intend to use-just this method?"

Почему же вы так упорно настаиваете, что не прибегали - и даже не намеревались прибегнуть -к этому проверенному средству?

"Because it is a technical absurdity," said Rubashov.

- Да потому что это идиотизм - сваливать все неудачи на вредительство, - ответил Рубашов.

"And this perpetual harping on the saboteur as a bogyman produces an epidemic of denunciation which revolts me."

- И потому что меня мутит от непрерывных процессов над вредителями, которые ни в чем не виновны.

The long-missed sensation of triumph caused Rubashov to feel fresher and speak louder than usual.

Почти забытое ощущение победного торжества взбодрило Рубашова, и он говорил громче обычного.

"If you hold sabotage for a mere fiction, what, in your opinion, are the real causes of the unsatisfactory state of our industries?"

- Вы вот считаете вредительство выдумкой, -возразил ему Глеткин, - а тогда в чем же, по-вашему, причина неудовлетворительного состояния промышленности?

"Too low piece-work tariffs, slave-driving and barbaric disciplinary measures," said Rubashov.

- Непосильные нормы, нищенская оплата труда и драконовские дисциплинарные меры, - сейчас же ответил Рубашов.

"I know of several cases in my Trust in which workers were shot as saboteurs because of some trifling negligence caused by over-tiredness.

- Мне известны случаи, когда рабочих расстреливали как вредителей за пустячные ошибки, вызванные голодом и усталостью.

If a man is two minutes late at clocking-in, he is fired, and a stamp is put in his identity-papers which makes it impossible for him to find work elsewhere."

За двухминутное опоздание человека увольняют с такой записью в Трудовой книжке, что потом его нигде не берут на работу.

Gletkin looked at Rubashov with his usual expressionless gaze, and asked him, in his usual expressionless voice:

Глеткин окинул Рубашова ничего не выражающим взглядом и спросил ничего не выражающим тоном:

"Were you given a watch as a boy?"

- У вас были в детстве часы?

Rubashov looked at him in astonishment.

Рубашов ошарашенно промолчал.

The most conspicuous trait of the Neanderthal character was its absolute humourlessness or, more exactly, its lack of frivolity.

Он уже заметил, что новейшие неандертальцы начисто лишены чувства юмора - или, точнее, все они относятся к жизни с угрюмой серьезностью.

"Don't you want to answer my question?" asked Gletkin.

- Вам не хочется отвечать на мой вопрос?

"Certainly," said Rubashov, more and more astonished.

- Были, конечно, - недоумевая, ответил Рубашов.

"How old were you when the watch was given you?"

- В каком возрасте вы их получили?

"I don't quite know," said Rubashov; "eight or nine probably."

- Н-н-ну... лет, может быть, в девять или восемь.

"I," said Gletkin in his usual correct voice, "was sixteen years old when I learnt that the hour was divided into minutes.

- А я, - по-обычному корректно и официально сказал Глеткин, - узнал, что час делится на минуты, в шестнадцать лет.

In my village, when the peasants had to travel to town, they would go to the railway station at sunrise and lie down to sleep in the waiting-room until the train came, which was usually at about midday; sometimes it only came in the evening or next morning.

Когда крестьяне моей деревни ехали в город, они просто выходили из дому на рассвете, а потом спали около станции, пока не прибудет поезд. Иногда он прибывал в полдень, иногда к вечеру, а иногда на следующее утро.

These are the peasants who now work in our factories.

И большинство наших рабочих деревенские люди.

For example, in my village is now the biggest steel-rail factory in the world.

Неподалеку от моей деревни, например, построили крупнейший в мире сталелитейный завод.

In the first year, the foremen would lie down to sleep between two emptyings of the blast furnace, until they were shot.

И вот мои земляки, вчерашние крестьяне, загружали доменную печь и ложились спать. К ним пришлось применить высшую меру наказания.

In all other countries, the peasants had one or two hundred years to develop the habit of industrial precision and of the handling of machines.

В других странах процесс индустриализации растягивался на сто или двести лет, так что крестьяне естественно и постепенно привыкали к своей новой жизни.

Here they only had ten years.

У нас они должны освоиться с машинами и промышленной точностью в десять лет.

If we didn't sack them and shoot them for every trifle, the whole country would come to a standstill, and the peasants would lie down to sleep in the factory yards until grass grew out of the chimneys and everything became as it was before.

Если мы не будем увольнять их и расстреливать за малейшие ошибки, они не отвыкнут спать у станков или во дворах фабрик, и страну охватит мертвый застой, то есть она вернется к дореволюционному состоянию.

Last year a women's delegation came to us from Manchester in England.

В прошлом году Республику посетила делегация женщин-текстилыциц из Манчестера в Англии.

They were shown everything, and afterwards they wrote indignant articles, saying that the textile workers in Manchester would never stand such treatment.

От них ничего не утаивали, и когда они возвратились домой, то написали несколько негодующих статей, в которых сказано, что английские рабочие просто не выдержали бы таких условий труда, как у нас.

I have read that the cotton industry in Manchester is two hundred years old.

Я читал, что текстильной промышленности Манчестера около двухсот лет.

I have also read, what the treatment of the workers there was like two hundred years ago, when it started.

И я читал также, какие условия труда были у английских текстильщиков двести лет назад.

You, Comrade Rubashov, have just used the same arguments as this women's delegation from Manchester.

Вы, гражданин Рубашов, пользуетесь аргументами английских текстильщиц.

You, of course, know better than these women.

А ведь вам известны многие факты, которых они не знают.

So one may wonder at your using the same arguments.

Так что алогичность ваших аргументов вызывает удивление.

But then, you have something in common with them: you were given a watch as a child. ..."

Но, с другой стороны, вы отчасти похожи на них: в детстве у вас были часы...

Rubashov said nothing and looked at Gletkin with a new interest.

Рубашов молча и пристально смотрел на Глеткина.

What was this?

Что это?

Was the Neanderthaler coming out of his shell?

Неандерталец решил раскрыться?

But Gletkin sat stiffly on his chair, as expressionless as ever.

Однако Глеткин был по-обычному корректным и подтянутым, а в его тоне и взгляде не выражалось никаких чувств.

"You may be right in some ways," Rubashov said finally.

- До некоторой степени вы, пожалуй, правы, -сказал наконец Рубашов.

"But it was you who started me off on this question. What use is it to invent scapegoats for difficulties, the natural causes of which you have just so convincingly described?"

Но раз уж вы сами затронули эту тему, то объясните мне, пожалуйста, зачем вам нужны козлы отпущения, если вы понимаете, что причины наших промышленных неурядиц носят объективно-исторический характер?

"Experience teaches," said Gletkin, "that the masses must be given for all difficult and complicated processes a simple, easily grasped explanation.

- Опыт учит нас, - ответил Г леткин, - что сложные исторические процессы надо разъяснять народным массам на простом и понятном языке.

According to what I know of history, I see that mankind could never do without scapegoats.

Судя по моим сведениям из истории,-человечество никогда не обходилось без козлов отпущения.

I believe it was at all times an indispensable institution; your friend Ivanov taught me that it was of religious origin.

Это - объективно-историческая закономерность, а ваш друг Иванов рассказал мне в свое время, что она опирается на религиозные воззрения древних народов.

As far as I remember, he explained that the word itself came from a custom of the Hebrews, who once a year sacrificed to their god a goat, laden with all their sins."

Он говорил, что это понятие ввели иудеи, которые ежегодно приносили в жертву своему богу козла, нагруженного всеми их грехами.

Gletkin paused and shoved his cuffs into place.

Глеткин замолчал и согнал назад складки гимнастерки под скрипучим ремнем.

"Besides, there are also examples in history of voluntary scapegoats.

Кроме того, существуют примеры, когда люди становились козлами отпущения добровольно.

At the age when you were given a watch, I was being taught by the village priest that Jesus Christ called himself a lamb, which had taken on itself all sin.

Лет в восемь или девять я слышал от нашего деревенского священника, что Иисус Христос называл себя агнцем, который взял на себя грехи мира.

I have never understood in what way it could help mankind if someone declares he is being sacrificed for its sake.

Лично я не верю, что один человек может спасти все человечество.

But for two thousand years people have apparently found it quite natural."

Но вот уже две тысячи лет люди этому верят.

Rubashov looked at Gletkin.

Рубашов пристально смотрел на Глеткина.

What was he aiming at?

Что он задумал?

What was the object of this conversation?

Зачем завел этот разговор.

In what labyrinth was the Neanderthaler straying?

В каких лабиринтах блуждал его неандертальский ум?

"However that may be," said Rubashov, "it would be more in accordance with our ideas to tell the people the truth, instead of populating the world with saboteurs and devils."

- Однако согласитесь, что, по нашим-то воззрениям, народу следует говорить правду, а не населять мир новыми дьяволами-вредителями.

"If one told the people in my village," said Gletkin, "that they were still slow and backward in spite of the Revolution and the factories, it would have no effect on them.

- Если моим землякам сказать, что они все еще отсталые и неграмотные, несмотря на завоевания Революции и успешную индустриализацию страны, это не принесет им никакой пользы.

If one tells them that they are heroes of work, more efficient than the Americans, and that all evil only comes from devils and saboteurs, it has at least some effect.

А если их убедить, что они герои труда и работают эффективней американцев, но страну лихорадит от дьявольского вредительства врагов, - это хоть как-то им поможет.

Truth is what is useful to humanity, falsehood what is harmful.

Истинно правдиво то, что приносит человечеству пользу; по-настоящему ложно то, что идет ему во вред.

In the outline of history published by the Party for the evening classes for adults, it is emphasized that during the first few centuries the Christian religion realized an objective progress for mankind.

В краткой истории для вечерних школ подчеркивается, что христианство зафиксировало высшую по тем временам ступень человеческого сознания.

Whether Jesus spoke the truth or not, when he asserted he was the son of God and of a virgin, is of no interest to any sensible person.

Правду ли говорил Христос, когда утверждал, что он сын бога и девственницы, нас не интересует.

It is said to be symbolical, but the peasants take it literally. We have the same right to invent useful symbols which the peasants take literally."

Мы имеем право вводить объективно полезные символы, даже если нынешние крестьяне воспринимают их буквально.

"Your reasoning," said Rubashov, "sometimes reminds me of Ivanov's."

- Ваши доводы, - заметил Рубашов, - очень напоминают ивановские.

"Citizen Ivanov," said Gletkin, "belonged, as you do, to the old intelligentsia; by conversing with him, one could acquire some of that historical knowledge which one had missed through insufficient schooling.

- Гражданин Иванов принадлежал, как и вы, к старой интеллигенции; беседуя с ним, я пополнял пробелы в своих исторических знаниях.

The difference is that I try to use that knowledge in the service of the Party; but Citizen Ivanov was a cynic."

Разница между нами заключалась в том, что я пользовался знаниями для службы народу и Партии, а Иванов был циником...

"Was ... ?" asked Rubashov, taking off his pince-nez.

- Был? - спросил Рубашов и снял пенсне.

"Citizen Ivanov," said Gletkin, looking at him with expressionless eyes, "was shot last night, in execution of an administrative decision."

- Гражданин Иванов, - сказал Глеткин, глядя на Рубашова без всякого выражения, - расстрелян вчера ночью по решению Трибунала.

After this conversation, Gletkin let Rubashov sleep for two full hours.

После этого разговора Глеткин отпустил его и не вызывал два часа.

On the way back to his cell, Rubashov wondered why the news of Ivanov's death had not made a deeper impression on him.

По дороге в камеру он попытался понять, почему смерть Иванова оставила его почти равнодушным.

It had merely caused the cheering effect of his little victory to vanish and made him tired and drowsy again.

Она лишь пригасила радостное чувство победы, и он опять впал в сонное оцепенение.

Apparently he had reached a state which precluded any deeper emotion.

Видимо, сейчас его уже ничто не могло взволновать.

Anyhow, even before he had learnt of Ivanov's death, he had been ashamed of that idle feeling of triumph.

Впрочем, он устыдился своего победного ликования еще до того, как узнал о расстреле Иванова.

Gletkin's personality had gained such power over him that even his triumphs were turned into defeats.

Глеткин был настолько силен, что даже победа над ним оборачивалась поражением.

Massive and expressionless, he sat there, the brutal embodiment of the State which owed its very existence to the Rubashovs and Ivanovs.

Массивный, неподвижный и бесстрастный, сидел он за столом, олицетворяя Правительство, обязанное своим существованием старой гвардии.

Flesh of their flesh, grown independent and become insensible.

Их детище, плоть от плоти и кровь от крови, выросло в чудовищного, не подвластного им монстра.

Had not Gletkin acknowledged himself to be the spiritual heir of Ivanov and the old intelligentsia?

Разве Глеткин не признал, что его духовным отцом был старый интеллигент Иванов?

Rubashov repeated to himself for the hundredth time that Gletkin and the new Neanderthalers were merely completing the work of the generation with the numbered heads.

Рубашов беспрестанно напоминал себе, что глеткины продолжают дело, начатое старой интеллигенцией.

That the same doctrine became so inhuman in their mouths, had, as it were, merely climactic reasons.

Что их прежние идеи не переродились, хотя и звучат у неандертальцев совершенно бесчеловечно.

When Ivanov had used the same arguments, there was yet an undertone in his voice left by the past by the remembrance of a world which had vanished.

Когда Иванов прибегал к тем же доводам, что и Глеткин, в его голосе отзвуком ушедшего мира -слышались живые и мягкие полутона.

One can deny one's childhood, but not erase it.

Можно отречься от своей юности, но избавиться от нее нельзя.

Ivanov had trailed his past after him to the end; that was what gave everything he said that undertone of frivolous melancholy; that was why Gletkin had called him a cynic.

Иванов до конца тащил на себе груз воспоминаний о старом мире, вот почему в его голосе звучала насмешливая грусть, и вот почему Глеткин называл его циником.

The Gletkins had nothing to erase; they need not deny their past, because they had none.

На Г леткина не давили воспоминания, от которых следовало отречься: у него не было прошлого.

They were born without umbilical cord, without frivolity, without melancholy.

Чистый в своей безродности, он не ; ведал ни грусти, ни иронии.

5

5

Fragment of the diary of N.

Из дневника Н.

S.

3.

Rubashov

Рубашова

"... With what right do we who are quitting the scene look down with such superiority on the Gletkins?

...По какому праву мы, уходящие, смотрим на глеткиных свысока?

There must have been laughter amidst the apes when the Neanderthaler first appeared on earth.

Не напоминаем ли мы обезьян, которые потешались над первым неандертальцем?

The highly civilized apes swung gracefully from bough to bough, the Neanderthaler was uncouth and bound to the earth.

Высокоцивилизованные обезьяны, изящно прыгая с ветки на ветку, наверняка поражались уродству и приземленности неандертальца.

The apes, saturated and peaceful, lived in sophisticated playfulness, or caught fleas in philosophic contemplation; the Neanderthaler trampled gloomily through the world, banging around with clubs.

Утонченные и грациозно веселые, предавались они возвышенным размышлениям, а он угрюмо расхаживал по земле, сокрушая своих врагов суковатой дубиной.

The apes looked down on him amusedly from their tree tops and threw nuts at him.

Он вызывал у обезьян насмешливое удивление, и они забрасывали его гнилыми орехами.

Sometimes horror seized them; they ate fruits and tender plants with delicate refinement; the Neanderthaler devoured raw meat, he slaughtered animals and his fellows.

Но иногда ужас охватывал обезьян: они чуждались насилия и ели исключительно фрукты, а этот монстр жрал сырое мясо и убивал даже своих соплеменников.

He cut down trees which had always stood, moved rocks from their time-hallowed place, transgressed against every law and tradition of the jungle.

Он валил деревья и сдвигал нерушимые скалы, восставал против древних традиций и посягал на вековечные законы джунглей.

He was uncouth, cruel, without animal dignity-from the point of view of the highly cultivated apes, a barbaric relapse of history.

Да, он был грубым, хищным и коварным - с точки зрения обезьян.

The last surviving chimpanzees still turn up their noses at the sight of a human being. ..."

И мартышки до сих пор смотрят на человека с боязливым отвращением...

6

6

After five or six days an incident occurred: Rubashov fainted during the examination.

На пятый или шестой день, во время очередного допроса, Рубашов потерял сознание.

They had just arrived at the concluding point in the accusation: the question of the motive for Rubashov's actions.

Он сидел перед Глеткиным, пытаясь изменить последний пункт обвинения - о причинах его преступных действий.

The accusation defined the motive simply as "counter-revolutionary mentality", and mentioned casually, as if it were self-evident, that he had been in the service of a hostile foreign Power.

В обвинении говорилось о "действиях из контрреволюционных убеждений", и, между прочим, как нечто самоочевидное, упоминалось, что он был платным агентом мирового капитализма.

Rubashov fought his last battle against that formulation.

Рубашов не соглашался с этой формулировкой.

The discussion had lasted from dawn to the middle of the morning, when Rubashov, at a quite undramatic moment, slid sideways from his chair and remained lying on the ground.

Допрос начался на рассвете, а часов около одиннадцати Рубашов медленно сполз с табуретки, упал на пол и не поднялся.

When he came to a few minutes later, he saw the little fluff-covered skull of the doctor over him, pouring water on his face out of a bottle, and rubbing his temples.

Когда через несколько минут он пришел в себя, то увидел покрытую страусиным пухом голову врача, который плескал ему в лицо холодной водой из бутылки и растирал виски.

Rubashov felt the doctor's breath, which smelt of peppermint and bread-and-dripping, and was sick.

От тяжелого запаха черного хлеба и полупереваренного сала Рубашова вырвало.

The doctor scolded in his shrill voice, and advised that Rubashov should be taken into the fresh air for a minute.

Врач ругнулся - у него был резкий крикливый голос - и сказал, что подследственного надо вывести на свежий воздух.

Gletkin had watched the scene with his expressionless eyes.

Глеткинский взгляд не выражал никаких чувств.

He rang and ordered the carpet to be cleaned; then he let Rubashov be conducted back to his cell.

Он позвонил и приказал вычистить ковер, а потом вызвал высокого охранника, и тот отконвоировал Рубашова в камеру.

A few minutes later, he was taken by the old warder into the yard for exercise.

Вскоре старик-надзиратель повел его на прогулку.

For the first few minutes Rubashov was as if intoxicated by the biting fresh air.

В первое мгновение свежий морозный воздух одурманил Рубашова.

He discovered that he had lungs which drank in oxygen, as the palate a sweet refreshing drink.

Потом он ощутил, что у него есть легкие, и принялся жадно, с наслаждением дышать.

The sun shone pale and clear; it was just eleven in the morning the hour at which he always used to be taken for his walk an immeasurable time ago, before this long, hazy row of days and nights had started.

В бледном небе светило неяркое зимнее солнце, и было одиннадцать часов утра в незапамятные времена, еще до того, как он утонул в мутном потоке бесконечных допросов, его в этот час каждое утро выводили на воздух.

What a fool he had been not to appreciate this blessing.

Какой же он был дурак, что не ценил это восхитительное благо!

Why could one not just live and breathe and walk through the snow and feel the pale warmth of the sun on one's face?

Неужели нельзя просто дышать и жить, чтобы ежедневно гулять по хрустящему ароматному снежку и чувствовать на лице ласковое тепло предвечернего солнца?

Shake off the nightmare of Gletkin's room, the glaring light of the lamp, that whole ghostly mise en sc?ne-and live as other people do?

Неужели нельзя оборвать мутно-слепящий кошмар, который ждет его в глеткинском кабинете? Ведь живут же другие люди без этого...

As it was the usual hour for his exercise, he again had the thin peasant with the bast-shoes as neighbour in the roundabout.

Его напарником опять оказался крестьянин в рваных сапогах.

He watched sideways as Rubashov walked along beside him with slightly swaying steps, cleared his throat once or twice, and said, with a glance at the warders:

Он искоса посматривал на слегка запинающегося Рубашова, а потом уважительно откашлялся и, не выпуская из виду охранников, сказал:

"I have not seen you for a long time, your honour.

- Тебя что-то давно не видать, ваше благородие.

You look ill, as though you won't last much longer.

Да и с лица будто больной, уж не помирать ли собрался?

They say there will be a war."

Говорят, скоро война.

Rubashov said nothing.

Рубашов не ответил.

He resisted the temptation to pick up a handful of snow and press it to a ball in his hand.

Он с трудом преодолевал искушение нагнуться и захватить в горсть немного снега.

The circle moved slowly round the yard.

Медлительно кружилась карусель заключенных.

Twenty paces ahead the next pair stamped along between the low banks of snow-two men of about the same height in grey coats, with little clouds of steam in front of their mouths.

В двадцати шагах от него, между белыми насыпями, брела предыдущая пара - два серых человека примерно одного роста; перед их лицами клубились белесые облачка дыхания.

"It will soon be sowing time," said the peasant.

- Пахота подходит, ваше благородие, - сказал крестьянин.

"After the melting of the snows the sheep go into the hills.

- А у нас, как стают снега, овец погонют в горы.

It takes three days until they are up there.

Их туда три дня гонют.

Before, all the villages in the district sent their sheep on the journey the same day.

Раньше их со всей округи в один день собирали -и в горы.

At sunrise it started, sheep everywhere, on all paths and fields, the whole village accompanied the herds during the first day.

Как бывало рассвет зачнется, так везде, на всех дорогах гурты, и раньше их в первый день цельными деревнями провожали.

You have perhaps in all your life never seen so many sheep, your honour, and so many dogs and so much dust and such barking and bleating. ...

Ты, ваше благородие, столько овец за всю свою жизнь не видел и столько собак... а уж пыли-то, пыли - ровно все облака небесные на землю спустились, а собаки лают, овцы блеют...

Mother of God, what merriment it was. ..."

Эх, и счастливое же было житье, ваше благородие!..

Rubashov held his face lifted to the sun; the sun was still pale, but already it lent the air a tepid softness.

Рубашов поднял лицо к небу - в солнечных лучах уже чувствовалось мягкое весеннее тепло.

He watched the gliding, swerving play of the birds, high above the machine-gun turret.

Над зубцами сторожевой башни, по-весеннему расчерчивая прозрачный воздух, кружили птицы.

The peasant's whining voice went on:

Рубашов снова услышал тоскливый голос крестьянина:

"A day like to-day, when one smells the melting of the snow in the air, takes hold of me.

- В такой день, когда чуешь, как начинают таять снега, жить бы и жить.

We will neither of us last much longer, your honour.

Да только всем нам пришла пора помирать, ваше благородие.

They have crushed us because we are reactionaries, and because the old days when we were happy must not come back. ..."

Погубят они нас всех, потому что мы ректинеры и потому что старому миру, когда нам жилось по-счастливому, пришел конец.

"Were you really so happy in those days?" asked Rubashov; but the peasant only murmured something unintelligible, while his Adam's apple slid up and down his throat several times.

И вы действительно были очень счастливы? -спросил Рубашов, но ответа не расслышал.

Rubashov watched him from the side; after a time he said: "Do you remember the part in the Bible where the tribes in the desert begin to cry: Let us make a captain, and let us return into Egypt"?

Он помолчал и снова обратился к напарнику: - Вы помните то место в Библии, где народы возопили к своим пастырям: "Для чего нам было выходить из Египта?"

The peasant nodded eagerly and uncomprehendingly.

Крестьянин энергично закивал, но Рубашов видел, что он ничего не понял.

Then they were conducted back into the building.

Вскоре прогулка закончилась.

The effect of the fresh air vanished, the leaden drowsiness, the giddiness and nausea returned.

Свежий воздух исцелил Рубашова всего на несколько минут - он уже опять ощущал свинцовую сонливость и головокружение; к горлу подкатывала тошнота.

At the entrance Rubashov bent down, picked up a handful of snow, and rubbed it on his forehead and burning eyes.

У входа в корпус он торопливо нагнулся, прихватил в горсть снега и потер им пылающий лоб.

He was not taken back to his cell as he had hoped, but straight to Gletkin's room.

Его повели не в камеру, а прямо к Глеткину.

Gletkin was sitting at his desk, in the same position as Rubashov had left him in-how long ago?

Тот недвижимо сидел за своим столом, как и в ту минуту, когда Рубашова уводили... Сколько с тех пор прошло времени?

He looked as though he had not moved during Rubashov's absence.

Ему вдруг почудилось, что, пока он отсутствовал, Г леткин ни разу не пошевелился, даже не изменил позы.

The curtains were drawn, the lamp burning; time stood still in this room, as in a putrefying pond.

Шторы на окнах были задернуты, мертвый свет лампы заливал кабинет. Здесь, словно в недрах гнилой трясины, не двигалось даже время.

While sitting down again opposite Gletkin, Rubashov's glance fell on a damp patch on the carpet.

Подходя к столу, Рубашов заметил на ковре мокрое пятно.

He remembered his sickness.

Да-да, его ведь стошнило.

So it was, after all, but an hour since he had left the room.

И это случилось всего час назад...

"I take it that you feel better now," said Gletkin.

- Будем считать, что вы пришли в норму, - сказал Глеткин.

"We left off at the concluding question of the motive for your counter-revolutionary activities."

- Нам следует закончить с последним пунктом обвинения - о причинах вашей контрреволюционной деятельности.

He stared in slight surprise at Rubashov's right hand, resting on the arm of the chair and still clenching a tiny lump of snow.

Он с удивлением покосился на правую руку Рубашова - тот все еще сжимал в горсти полурастаявший комочек снега.

Rubashov followed his glance; he smiled and lifted his hand to the lamp.

Рубашов проследил за глеткинским взглядом, улыбнулся и приподнял руку.

They both watched the little lump melting on his hand in the warmth of the bulb.

Они оба смотрели, как снег превращается в капельки мутной воды.

"The question of motive is the last," said Gletkin.

Когда снег растаял, Глеткин сказал:

"When you have signed that, we will have finished with one another."

- Как только вы подпишете последний пункт обвинения, наша работа будет завершена...

The lamp radiated a sharper light than it had for a long time.

Лампа горела почти полным накалом.

Rubashov was forced to blink.

Рубашову пришлось закрыть глаза.

"... And then you will be able to rest," said Gletkin.

- ...И я оставлю вас в покое, - закончил Глеткин.

Rubashov passed his hand over his temples, but the coolness of the snow was gone.

Рубашов приложил правую ладонь к виску, но она уже снова была горячей.

The word "rest", with which Gletkin had ended his sentence, remained suspended in the silence.

"В покое, - мысленно повторил он последние слова Глеткина.

Rest and sleep.

- Покой и сон.

Let us choose a captain and return into the land of Egypt ...

Для чего нам было выходить из Египта?"

He blinked sharply through his pince-nez at Gletkin: "You know my motives as well as I do," he said.

- Вам прекрасно известны причины моей деятельности.

"You know that I acted neither out of a 'counter-revolutionary mentality', nor was I in the service of a foreign Power.

Вы знаете, что я не "действовал из контрреволюционных убеждений" и не продавался международному капитализму.

What I thought and what I did, I thought and did according to my own conviction and conscience."

Я делал то, что я делал, честно, повинуясь собственной совести.

Gletkin had pulled a dossier out of his drawer. He went through it, pulled out a sheet and read in his monotonous voice:

Глеткин выдвинул ящик стола, вынул какую-то папку, раскрыл ее и монотонно прочитал:

" '... For us the question of subjective good faith is of no interest.

- "Для нас субъективная честность не имеет значения.

He who is in the wrong must pay; he who is in the right will be absolved.

Того, кто неправ, ожидает расплата; тот, кто прав, будет оправдан...

That was our law. ...'

Таковы наши законы".

You wrote that in your diary shortly after your arrest." Rubashov felt behind his eye-lids the familiar flickering of the light.

- Он поднял взгляд на Рубашова. - Вы написали это в своем дневнике вскоре после ареста. Электрический свет, прожигая опущенные веки, знакомо всплескивался в утомленные глаза.

In Gletkin's mouth the sentence he had thought and written acquired a peculiarly naked sound-as though a confession, intended only for the anonymous priest, had been registered on a gramophone record, which now was repeating it in its cracked voice. Gletkin had taken another page out of the dossier, but read only one sentence from it, with his expressionless gaze fixed on Rubashov:

Собственная мысль, повторенная глеткинским голосом, показалась Рубашову грубой и обнаженной - словно исповедь, записанная на граммофонную пластинку.Глеткин снова заглянул в папку и, не спуская безучастного взгляда с Рубашова, процитировал:

" 'Honour is: to serve without vanity, and unto the last consequence.' "

- "Сегодня истинно честный человек служит общему делу без гордыни и идет по этому пути до конца".

Rubashov tried to withstand his gaze.

На этот раз Рубашов выдержал взгляд следователя.

"I don't see," he said, "how it can serve the Party that her members have to grovel in the dust before all the world.

- Мне непонятно, - сказал он, - чем я помогу Партии, если втопчу себя в прах и покрою позором.

I have signed everything you wanted me to sign.

Я подписал все, что вам требовалось.

I have pleaded guilty to having pursued a false and objectively harmful policy.

Я признал свои действия объективно вредными и контрреволюционными.

Isn't that enough for you?"

Неужели этого мало?

He put on his pince-nez, blinked helplessly past the lamp, and ended in a tired, hoarse voice:

Он опять надел пенсне, беспомощно зажмурился и закончил резким от усталости голосом:

"After all, the name N.

- Так или иначе, имя Н.

S.

3.

Rubashov is itself a piece of Party history.

Рубашова неразрывно связано с историей Партии.

By dragging it in dirt, you besmirch the history of the Revolution."

Втаптывая его в грязь, вы пятнаете Революцию.

"To that I can also reply with a citation from your own writings.

Глеткин снова заглянул в папку. - На это я тоже могу возразить цитатой из вашего дневника, -равнодушно проговорил он.

You wrote:

- Вы пишите:

" 'It is necessary to hammer every sentence into the masses by repetition and simplification. What is presented as right must shine like gold; what is presented as wrong must be black as pitch. For consumption by the masses, the political processes must be coloured like ginger-bread figures at a fair.' "

"Упрощенная и бесконечно повторяемая мысль легче укладывается в народном сознании; то, что объявлено на сегодня правильным, должно сиять ослепительной белизной; то, что признано сегодня неправильным, должно быть тускло-черным, как сажа; сейчас народу нужен лубок".

Rubashov was silent. Then he said:

Немного помолчав, Рубашов сказал:

"So that is what you are aiming at: I am to play the Devil in your Punch and Judy show-howl, grind my teeth and put out my tongue-and voluntarily, too.

- Я понимаю, куда вы клоните. Вам хочется, чтобы я сыграл лубочного дьявола, - мне следует скрежетать зубами, выпучивать белесые глаза и плеваться серой - да не за страх, а за совесть.

Danton and his friends were spared that, at least."

От Дантона и его соратников не требовали добровольного участия в подобном балагане.

Gletkin shut the cover of the dossier. He bent forward a bit and settled his cuffs:

Глеткин захлопнул папку и, выпрямившись в кресле, согнал назад складки гимнастерки под скрипучим ремнем.

"Your testimony at the trial will be the last service you can do the Party."

- Добровольно выступив на Открытом процессе, вы выполните последнее задание Партии.

Rubashov did not answer.

Рубашов промолчал.

He kept his eyes shut and relaxed under the rays of the lamp like a tired sleeper in the sun; but there was no escape from Gletkin's voice.

Он закрыл глаза и попытался представить себе, что дремлет под горячими лучами летнего солнца. Но от глеткинского голоса он укрыться не мог.

"Your Danton and the Convention," said the voice, "were just a gallant play compared to what is at stake here.

- По сравнению с тем, что происходит у нас, именно Конвент можно назвать балаганом.

I have read books about it: those people wore powdered pigtails and declaimed about their personal honour.

Я читал про ваших Дантонов - они носили пудреные косички и заботились только о своей пресловутой чести.

To them, it only mattered to die with a noble gesture, regardless of whether this gesture did good or harm."

Даже перед смертью личная гордыня была им важнее общего дела...

Rubashov said nothing.

Рубашов продолжал молчать.

There was a buzzing and humming in his ears; Gletkin's voice was above him; it came from every side of him; it hammered mercilessly on his aching skull.

Глеткинский голос, ввинчиваясь в уши, сверлил и без того тяжко гудящую голову, долбил с двух сторон воспаленный череп.

"You know what is at stake here," Gletkin went on. "For the first time in history, a revolution has not only conquered power, but also kept it.

- У нас впервые в истории Революция не только победила, но и удержала власть.

We have made our country a bastion of the new era.

Сейчас наша страна - передовой бастион новейшей эры.

It covers a sixth of the world and contains- a tenth of the world's population."

Этот бастион, как вы знаете, занимает шестую часть земной суши и объединяет одну десятую человечества...

Gletkin's voice now sounded at Rubashov's back.

Теперь глеткинский голос звучал за спиной Рубашова.

He had risen and was walking up and down the room. It was the first time this had happened.

Следователь встал и расхаживал по кабинету - в первый раз с тех пор, как начались допросы.

His boots creaked at every step, his starched uniform crackled and a sourish smell of sweat and leather became noticeable.

Прерывистый скрип его сапог временами заглушал поскрипывание ремней; Рубашов явственно ощущал терпкий запах пота и свежей кожи.

"When our Revolution had succeeded in our country, we believed that the rest of the earth would follow suit.

- Когда у нас в стране свершилась Революция, мы думали, что нашему примеру последуют все народы.

Instead, came a wave of reaction, which threatened to swamp us.

Но волна мировой реакции затопила страны Европы и подкатилась к нашим границам.

There were two currents in the Party.

Партийцы разделились на две группы.

One consisted of adventurers, who wanted to risk what we had won to promote the revolution abroad.

Одна состояла из авантюристов, которые предлагали рискнуть нашими завоеваниями, чтобы поддержать всемирную революцию.

You belonged to them.

Вы примкнули именно к этой группе.

We recognized this current to be dangerous, and have liquidated it."

Партия вовремя осознала опасность авантюристической политики и разгромила фракционеров... "

Rubashov wanted to raise his head and say something. Gletkin's steps resounded in his skull.

Рубашов попытался поднять голову и возразить Глеткину.

He was too tired.

Но он слишком устал.

He let himself fall back, and kept his eyes shut.

Шаги следователя за его спиной отдавались в черепе барабанным боем. Он безвольно ссутулился на своей табуретке и ничего не сказали

"The leader of the Party," Gletkin's voice went on, "had the wider perspective and the more tenacious tactics.

- Руководитель нашей Партии разработал мудрую и эффективную стратегию.

He realized that everything depended on surviving the period of world reaction and keeping the bastion.

Он осознал, что теперь все зависит от того, сумеем ли мы защитить первый революционный бастион и дать отпор мировой реакции.

He had realized that it might last ten, perhaps twenty, perhaps fifty years, until the world was ripe for a fresh wave of revolution.

Он осознав что нынешний период может продлиться десять, двадцать или даже пятьдесят лет, а затем подымется новая волна всемирной революции.

Until then we stand alone.

Но до тех пор нам придется сражаться в одиночку.

Until then we have only one duty: not to perish."

И мы должны выполнить наш единственный долг перед человечеством - выжить.

A sentence swam vaguely in Rubashov's memory:

Рубашов смутно вспомнил похожую фразу:

"It is the Revolutionary's duty to preserve his own life."

"Революционер обязан сохранить свою жизнь для общего дела".

Who had said that?

Кто это сказал?

He, himself?

Он сам?

Ivanov?

Иванов?

It was in the name of that principle that he had sacrificed Arlova.

Чтобы выполнить свой революционный долг, он пожертвовал жизнью Арловой.

And where had it led him?

И к чему же он теперь пришел?..

"... Not to perish," sounded Gletkin's voice. "The bulwark must be held, at any price and with any sacrifice.

- ...Выжить! - гремел глеткинский голос.- Оплот Революции надо было сохранить во что бы то ни стало, ценой любых жертв.

The leader of the Party recognized. this principle with unrivalled clear-sightedness, and has consistently applied it.

Руководитель Партии, выдвинув этот гениальный лозунг, последовательно и неуклонно проводил его в жизнь.

The policy of the International had to be subordinated to our national policy.

Деятельность зарубежных партийных Секций следовало подчинить нашей государственной политике.

Whoever did not understand this necessity had to be destroyed.

Тот, кто этого не понимал, подлежал уничтожению.

Whole sets of our best functionaries in Europe had to be physically liquidated.

Нам Пришлось ликвидировать наших лучших бойцов за границей.

We did not recoil from crushing our own organizations abroad when the interests of the Bastion required it.

Мы не останавливались перед разгромом отдельных зарубежных Секций Партии, если этого требовали интересы революционного бастиона.

We did not recoil from co-operation with the police of reactionary countries in order to suppress revolutionary movements which came at the wrong moment.

Мы не останавливались перед союзом с реакционными правительствами, когда требовалось разбить волну Движения, поднявшуюся не вовремя.

We did not recoil from betraying our friends and compromising with our enemies, in order to preserve the Bastion.

Мы предавали друзей и шли на уступки врагам, чтобы сохранить Революционный Бастион.

That was the task which history had given us, the representative of the first victorious revolution.

Мы были солдатами Революции и выполняли свой исторический долг.

The short-sighted, the aesthetes, the moralists did not understand.

Мягкотелые интеллигенты и близорукие моралисты отшатнулись от нас.

But the leader of the Revolution understood that all depended on one thing: to be the better stayer."

Но руководитель Партии с гениальной прозорливостью указал: победит тот, кто окажется выносливей...

Gletkin interrupted his pacing through the room. He stopped behind Rubashov's chair.

Глеткин на секунду остановился и подошел к рубашовской табуретке.

The scar on his shaven skull shone sweatily. He panted, wiped his skull with his handkerchief, and seemed embarrassed at having broken his customary reserve. He sat down again behind the desk and settled his cuffs.

Его гладко выбритый череп покрылся каплями пота, широкий шрам выделялся сейчас особенно заметно. Ему, видимо, было неприятно, что он вдруг утратил обычную сдержанность. Тяжело дыша, он вытер голову носовым платком, потом строевым шагом подошел к своему креслу, сел за стол и согнал назад складки гимнастерки.

He turned down the light a little, and continued in his usual expressionless voice:

Свет лампы сделался менее резким, и, когда Г леткин заговорил, его голос звучал по-обычному бесстрастно:

"The Party's line was sharply defined.

- Партийный курс определен абсолютно четко.

Its tactics were determined by the principle that the end justifies the means-all means, without exception.

Наша цель оправдывает любые средства - вот единственный закон, которому подчинена тактика Партии.

In the spirit of this principle, the Public Prosecutor will demand your life, Citizen Rubashov.

И, руководствуясь этим законом, Государственный Обвинитель потребует вашей смерти, гражданин Рубашов...

"Your faction, Citizen Rubashov, is beaten and destroyed.

- Ваша группа, гражданин Рубашов, разбита и уничтожена.

You wanted to split the Party, although you must have known that a split in the Party meant civil war.

Вы хотели расколоть партийные ряды, хотя знали, что раскол Партии вызовет Гражданскую войну.

You know of the dissatisfaction amongst the peasantry, which has not yet learnt to understand the sense of the sacrifices imposed on it.

Вам ведь известно о недовольстве среди крестьян, которые еще не поняли необходимости возложенных на них временных жертв.

In a war which may be only a few months away, such currents can lead to a catastrophe.

Не сегодня-завтра международный капитализм может начать войну против нашей страны, и малейшие шатания в среде трудящихся масс приведут к неисчислимым бедствиям.

Hence the imperious necessity for the Party to be united.

Партии необходимо крепить сплоченность своих рядов.

It must be as if cast from one mould-filled with blind discipline and absolute trust.

Она должна стать единым монолитом, который спаян железной дисциплиной и беззаветной преданностью Руководству.

You and your friends, Citizen Rubashov, have made a rent in the Party.

Вы и ваши приспешники, гражданин Рубашов, попытались расколоть партийное единство.

If your repentance is real, then you must help us to heal this rent.

Если вы действительно раскаялись, то поможете нам устранить возникшую трещину.

I have told you, it is the last service the Party will ask of you.

Это, как я уже говорил, последнее партийное поручение...

"Your task is simple.

- Ваша задача проста.

You have set it yourself: to gild the Right, to blacken the Wrong. The policy of the opposition is wrong.

Фактически, вы сами ее сформулировали: необходимо всемерно высветлить для масс то, что правильно, зримо зачернить то, что неправильно.

Your task is therefore to make the opposition contemptible; to make the masses understand that opposition is a crime and that the leaders of the opposition are criminals.

Поэтому вам надлежит пригвоздить оппозицию к позорному столбу истории и показать объективную преступность антипартийных лидеров.

That is the simple language which the masses understand.

Такой язык будет понятен народу.

If you begin to talk of your complicated motives, you will only create confusion amongst them.

А если вы начнете говорить о сложных мотивах, которыми вы руководствовались в своих действиях, это внесет только путаницу в сознание масс.

Your task, Citizen Rubashov, is to avoid awakening sympathy and pity.

Кроме того, массы не должны испытывать к вам ни жалости, ни симпатии - это тоже входит в вашу задачу.

Sympathy and pity for the opposition are a danger to the country.

Симпатия или жалость к оппозиции со стороны широких масс чреваты опасностями для страны в целом...

"Comrade Rubashov, I hope that you have understood the task which the Party has set you."

- Товарищ Рубашов, я надеюсь, вы понимаете, какое доверие оказывает вам Партия.

It was the first time since their acquaintance that Gletkin called Rubashov "Comrade".

Впервые Глеткин назвал Рубашова "товарищем".

Rubashov raised his head quickly.

Рубашов резко выпрямился на табуретке и поднял голову.

He felt a hot wave rising in him, against which he was helpless.

Его охватило волнение, с которым он не в силах был справиться.

His chin shook slightly while he was putting on his pince-nez.

Надевая пенсне, он заметил, что его рука чуть заметно дрожит.

"I understand."

- Понимаю, - сказал он негромко.

"Observe," Gletkin went on, "that the Party holds out to you no prospect of reward.

- При этом Партия не обещает вам никакой награды.

Some of the accused have been made amenable by physical pressure.

Некоторые обвиняемые согласились с нами сотрудничать после предварительного физического воздействия.

Others, by the promise to save their heads-or the heads of their relatives who had fallen into our hands as hostages.

Некоторых мы обязались помиловать или сохранить жизнь их родственникам, взятым в качестве заложников.

To you, Comrade Rubashov, we propose no bargain and we promise nothing."

Вам, товарищ Рубашов, Партия не предлагает никаких сделок и ничего не обещает.

"I understand," Rubashov repeated.

- Я понимаю, - повторил Рубашов.

Gletkin glanced at the dossier.

Глеткин снова открыл папку, где лежал рубашовский тюремный дневник.

"There is a passage in your journal which impressed me," he went on.

- Одно место в ваших записях произвело на меня сильное впечатление, сказал он.

"You wrote:

- Вы говорите:

' I have thought and acted as I had to.

"Я жил и действовал по нашим законам...

If I was right, I have nothing to repent of; if wrong, I shall pay."'

Если я был прав, мне не о чем сожалеть; если неправ, меня ждет расплата".

He looked up from the dossier and looked Rubashov fully in the face:

Глеткин поднял голову и посмотрел Рубашову в глаза.

"You were wrong, and you will pay, Comrade Rubashov.

- Вы были неправы, и вас ждет расплата, товарищ Рубашов.

The Party promises only one thing: after the victory, one day when it can do no more harm, the material of the secret archives will be published.

Партия обещает вам только одно - после окончательной победы, когда это не сможет принести вреда, секретные документы будут опубликованы.

Then the world will learn what was in the background of this Punch and Judy show-as you called it-which we had to act to them according to history's text-book. ..."

Тогда весь мир узнает, что легло в основу того Процесса - или того балагана, как вы его называете, - в котором вы участвовали по велению Истории.

He hesitated a few seconds, settled his cuffs and ended rather awkwardly, while the scar on his skull reddened:

Глеткин замолчал, согнал назад складки гимнастерки под скрипучим ремнем и после секундного замешательства неуклюже добавил -причем его широкий шрам сделался совершенно красным:

"And then you, and some of your friends of the older generation, will be given the sympathy and pity which are denied to you to-day."

- И тогда вы - а также некоторые из ваших друзей- получите от широких масс чувство жалости и симпатии, в которых вам отказано на сегодня.

While he was speaking, he had pushed the prepared statement over to Rubashov, and laid his fountain-pen beside it.

Сказав это, Глеткин пододвинул к Рубашову последние листы его Дела и положил рядом свою ручку.

Rubashov stood up and said with a strained smile:

Рубашов поднялся и с напряженной улыбкой проговорил:

"I have always wondered what it was like when the Neanderthalers became sentimental.

- Меня всегда интересовало, на что похожа чувствительность неандертальца.

Now I know."

Теперь я это знаю.

"I do not understand," said Gletkin, who had also stood up.

- Не понимаю вас, - сказал Глеткин; он тоже встал.

Rubashov signed the statement, in which he confessed to having committed his crimes through counterrevolutionary motives and in the service of a foreign Power.

Рубашов подписал последний пункт обвинения, в котором он признавался, что действовал из контрреволюционных убеждений и был платным агентом мирового капитализма.

As he raised his head, his gaze fell on the portrait of No. 1 hanging on the wall, and once again he recognized the expression of knowing irony with which years ago No. 1 had taken leave of him-that melancholy cynicism which stared down on humanity from the omnipresent portrait.

Подняв голову, он случайно глянул на литографию Первого, и ему опять вспомнилась насмешливая, сатанински-мудрая ирония, мелькнувшая в глазах вождя, когда он пожимал ему руку при их последнем прощании, -вездесущий портрет отчасти передавал тот насмешливо-грустный цинизм, с которым Первый взирал на своих подданных.

"It does not matter if you don't understand," said Rubashov.

- Вполне естественно, - сказал Рубашов.

"There are things which only that older generation, the Ivanovs, Rubashovs and Kieffers have understood.

- Есть вещи, которые понятны только людям старшего поколения - киферам, ивановым, рубашовым...

That is over now."

Теперь это уже не имеет значения.

"I will give order that you are not to be troubled until the trial," said Gletkin after a short pause, again stiff and precise.

- Я дам приказ, чтобы вас не беспокоили до открытия судебного процесса, - немного помолчав, сказал Глеткин в своей обычной официально-корректной манере.

Rubashov's smiling irritated him.

Его явно раздражала ирония Рубашова.

"Have you any other particular wish?"

- Есть у вас какие-нибудь дополнительные желания?

"To sleep," said Rubashov.

- Только одно, - ответил Рубашов, - уснуть.

He stood in the open door, beside the giant warder, small, elderly and insignificant with his pince-nez and beard.

- Он стоял на пороге кабинета рядом с высоким охранником и казался низкорослым, усталым и малозначительным бородатеньким стариком в старомодных очках.

"I will give orders that your sleep must not be disturbed," said Gletkin.

- Я дам приказ, чтобы вас не беспокоили, когда вы спите, - сказал Глеткин.

When the door had shut behind Rubashov, he went back to his desk. For a few seconds he sat still.

Дверь за Рубашовым захлопнулась. Глеткин подошел к своему столу и опустился в кресло.

Then he rang for his secretary. She sat down in her usual place in the corner.

Несколько секунд он сидел неподвижно. Потом вызвал звонком стенографистку. Стенографистка бесшумно проскользнула на свое обычное место за барьером.

"I congratulate you on your success, Comrade Gletkin," she said.

- Поздравляю вас с успешным завершением дела, товарищ Глеткин, сказала она.

Gletkin turned the lamp down to normal.

Глеткин уменьшил накал лампы до нормального.

"That," he said with a glance at the lamp, "plus lack of sleep and physical exhaustion.

- Эта вот штуковина, - он указал на лампу, - да недосып, да усталость вот в чем все дело.

It is all a matter of constitution."

Главное - правильно определить физическую конституцию подследственного.

The Grammatical Fiction

* НЕМОЙ СОБЕСЕДНИК *

Show us not the aim without the way. For ends and means on earth are so entangled That changing one, you change the other too; Each different path brings other ends in view.

Не только цель, но путь к ней укажи. Путь к цели неразрывно связан с целью, И отделять нельзя их друг от друга: Путь изменив, изменишь ты и цель.

FERDINAND LASSALLE:

Фердинанд Лассаль.

Franz von Sickingen

"Франц фон Зикинген".

1

1

"ASKED WHETHER HE PLEADED GUILTY, the accused Rubashov answered 'Yes' in a clear voice.

"...На вопрос Государственного Обвинителя подсудимому Рубашову, признает ли он себя виновным в контрреволюционной деятельности, подсудимый твердо ответил: "Да".

To a further question of the Public Prosecutor as to whether the accused had acted as an agent of the counter-revolution, he again answered

На вопрос Обвинителя, действовал ли подсудимый по заданию мировой контрреволюции, он тоже ответил:

' Yes' in a lower voice. ..."

"Да", - но менее твердо..."

The porter Wassilij's daughter read slowly, each syllable separately.

Дочь дворника Василия читала медленно, монотонно и отчетливо.

She had spread the newspaper on the table and followed the lines with her finger; from time to time she smoothed her flowered head-kerchief.

Расстелив газету на столе, она водила по строчкам указательным пальцем и время от времени поправляла левой рукой цветастую головную косынку.

"... Asked whether he wanted an advocate for his defence, the accused declared he would forgo that right.

"...На вопрос Председателя Суда, желает ли обвиняемый, чтобы ему назначили Г осударственного защитника, он ответил отрицательно.

The court then proceeded to the reading of the accusation. ..."

Затем Председатель начал зачитывать обвинительное заключение..."

The porter Wassilij was lying on the bed with his face turned to the wall.

Дворник Василий лежал на кровати, повернувшись лицом к стене, и молчал.

Vera Wassiljovna never quite knew whether the old man listened to her reading or slept.

Вера Васильевна никогда не знала, слушает ли ее отец или нет.

Sometimes he mumbled to himself.

Порой он бормотал что-то неразборчивое.

She had learnt not to pay any attention to that, and had made a habit of reading the paper aloud every evening, "for educational reasons" even when after work at the factory she had to go to a meeting of her cell and returned home late.

Она не обращала на это внимания, а вечерами читала ему газеты - "из воспитательных целей", как она говорила, - даже когда у нее на фабрике проводилось собрание партийной ячейки и она поздно возвращалась домой.

"... The Definition of the Charge states that the accused Rubashov is proved guilty on all points contained in the accusation, by documentary evidence and his own confession in the preliminary investigation.

"...В обвинительном заключении подробно изложено, что виновность подсудимого полностью доказана неопровержимыми документальными данными, а также собственными признаниями подсудимого.

In answer to a question of the President of the Court as to whether he had any complaint to make against the conduct of the preliminary investigation, the accused answered in the negative, and added that he had made his confession of his own free will, in sincere repentance of his counter-revolutionary crimes. ..."

На вопрос Председателя Суда, имеет ли подсудимый какие-либо ходатайства к суду, он ответил отрицательно и заявил, что все его показания даны добровольно, так как он осознал чудовищную преступность своей контрреволюционной деятельности..."

The porter Wassilij did not move.

Дворник Василий лежал не шевелясь.

Above the bed, directly over his head, hung the portrait of No. 1.

На стенке, как раз у него над головой, виднелась цветная литографа Первого.

Next to it a rusty nail stuck out of the wall: until a short time ago the photograph of Rubashov as Partisan-commander had hung there.

Рядом торчала заржавевшая кнопка: до недавних пор здесь висела фотография командира революционной бригады Рубашова.

Wassilij's hand felt automatically for the hole in his mattress in which he used to hide his greasy Bible from the daughter; but shortly after Rubashov's arrest the daughter had found it and thrown it away, for educational reasons.

Василий нащупал дыру в матраце - он прятал туда свою старую Библию, - но через несколько дней после ареста Рубашова дочь нашла ее и отнесла ца помойку - "из воспитательных целей", как она сказала.

"... At the Prosecutor's request, the accused Rubashov now proceeded to describe his evolution from an opponent of the Party line to a counter-revolutionary and traitor to the Fatherland.

"...Затем подсудимый Рубашов приступил к рассказу о том, как, начав с оппозиции партийному курсу, он неотвратимо скатывался к контрреволюции и предательству Родины.

In the presence of a tense audience, the accused began his statement as follows:

Подсудимый, в частности, заявил:

'Citizen Judges, I will explain what led me to capitulate before the investigating magistrate and before you, the representatives of justice in our country.

"Граждане Судьи, я хочу рассказать, почему я капитулировал перед следственными органами и чем объясняется моя откровенность на этом публичном судебном процессе.

My story will demonstrate to you how the slightest deflection from the line of the Party must inevitably end in counter-revolutionary banditry.

Мой рассказ продемонстрирует массам, что малейшее отклонение от партийного курса оборачивается предательством интересов Революции.

The necessary result of our oppositional struggle was that we were pushed further and further down into the morass.

Каждый этап фракционной борьбы быд шагом на этом гибельном пути.

I will describe to you my fall, that it may be a warning to those who in this decisive hour still waver, and have hidden doubts in the leadership of the Party and the rightness of the Party line.

Так пусть же моя чистосердечная исповедь послужит уроком для тех партийцев которые не отказались от внутренних сомнений в абсолютной верности партийного курса и объективной правоте руководителя Партии.

Covered with shame, trampled in the dust, about to die, I will describe to you the sad progress of a traitor, that it may serve as a lesson and terrifying example to the millions of our country. ...

Я покрыл себя позором, втоптал в прах, и вот сейчас, у порога смерти, повествую о страшном пути предателя, чтобы предупредить народные массы...""

The porter Wassilij had turned round on the bed and pressed his face into the mattress.

Дворник Василий заворочался на кровати и уткнулся лицом в засаленную подушку.

Before his eyes was the picture of the bearded Partisan-commander Rubashov, who in the worst sort of mess knew how to swear in such a pleasant way that it was a joy to God and man.

Он вспомнил бородатенького командира бригады, который умел так отчаянно материться, что ему помогала Божья Матерь, и его бойцы выходили победителями из самых страшных схваток с буржуями...

"Trampled in the dust, about to die. ..."

Покрыл позором, втоптал в прах...

Wassilij groaned.

Дворнике Василий горестно застонал.

The Bible was gone, but he knew many passages by heart.

Библии не было, но многие места он еще с детства знал наизусть.

"... At this point the Public Prosecutor interrupted the accused's narrative to ask a few questions concerning the fate of Rubashov's former secretary, Citizen Arlova, who had been executed on the charge of treasonable activities.

"...Государственный обвинитель прервал подсудимого чтобы задать ему ряд вопросов относительно судьбы его бывшего секретаря гражданки Арловой, расстрелянной по приговору суда за подрывную деятельность в стране.

From the answers of the accused Rubashov, it appears that the latter, driven into a corner at that time by the watchfulness of the Party, had laid the responsibility of his own crimes to Arlova's charge, so as to save his head and be able to continue his disgraceful activities.

Из ответов подсудимого вскоре стало совершенно ясно что он, загнанный в угол неослабевающей бдительностью соответствующих партийных органов, коварно приписал Арловой и свои преступные действия, стремясь увильнуть от справедливого возмездия.

N.

Н.

S.

3.

Rubashov confesses to this monstrous crime with un-ashamed and cynical openness.

Рубашов признался в этом чудовищном преступлении с беззастенчивым и откровенным цинизмом.

To the Citizen Prosecutor's remark:

На замечание Государственного Обвинителя:

'You are apparently quite without any moral sense,' the accused answers with a sarcastic smile:

"Вы, очевидно, совсем потеряли представление о нравственности", - обвиняемый, нагло ухмыляясь, ответил:

' Apparently.'

"Очевидно".

His behaviour provoked the audience to repeated spontaneous demonstrations of anger and contempt, which were, however, quickly suppressed by the Citizen President of the Court.

Его поведение вызвало в зале Суда презрительное негодование, однако Председательствующий быстро восстановил тишину и порядок.

On one occasion these expressions of the revolutionary sense of justice gave place to a wave of merriment-namely, when the accused interrupted the description of his crimes with the request that the proceedings might be suspended for a few minutes, as he was suffering from 'intolerable toothache'.

Через несколько минут чувство справедливого возмущения сменилось у присутствующих сдержанным смехом, так как обвиняемый, прервав рассказ о своих дьявольских злодеяниях, обратился к Суду с просьбой отложить разбирательство дела "из-за невыносимой зубной боли".

It is typical of the correct procedure of revolutionary justice that the President immediately granted this wish and, with a shrug of contempt, gave the order for the hearing to be interrupted for five minutes."

В соответствии с процессуальными нормами нашего судопроизводстваПредседательствующий, презрительно пожав плечами, объявил пятиминутный перерыв..."

The porter Wassilij lay on his back and thought of the time when Rubashov had been conducted in triumph through the meetings, after his rescue from the foreigners; and of how he had stood leaning on his crutches up on the platform under the red flags and decorations, and, smiling, had rubbed his glasses on his sleeve, while the cheerings and shoutings never ceased.

Дворник Василий лежал на спине и вспоминал те дни, когда Рубашов вырвался живым от иностранных буржуев и его прославляли во всех газетах. Василий вспомнил, как Товарищ Рубашов произносил с трибуны пламенную речь и ему приходилось опираться на костыли, а вокруг развевались красные флаги, и народ, много народа, тысячи, приветствовал его, а он улыбался и потирал о рукав свои очки без оправы.

"And the soldiers led him away, into the hall called Praetorium; and they called together the whole band. And they clothed him with purple and they smote him on the head with a reed and did spit upon him; and bowing their knees worshipped him."

И воины отвели его внутрь двора, то есть в преторию, и собрали весь полк; и одели его в багряницу, и, сплетши терновый венец, возложили на него... И били его по голове тростью, и плевали на него, и, становясь на колени, кланялись ему.

"What are you mumbling to yourself?" asked the daughter.

- Чего ты там бормочешь? - спросила дочь.

"Never mind," said old Wassilij, and turned to the wall.

- Ничего. - Василий отвернулся к стене.

He felt with his hand in the hole in the mattress, but it was empty.

Он нащупал рукой дыру в матраце, но Библии не было.

The hook hanging over his head was also empty.

И фотографии не было.

When the daughter had taken the portrait of Rubashov from the wall and thrown it in the dust bin, he had not protested-he was now too old to, stand the shame of prison.

Когда дочь выдернула ее из-под кнопки, чтоб отнести на помойку, Василий промолчал: он считал себя слишком старым для тюрьмы.

The daughter had interrupted her reading and put the Primus stove on the table to prepare tea.

Дочь сложила газету и, поставив на стол примус, принялась подкачивать его, чтобы вскипятить чайник.

A sharp smell of petrol spread over the porter's lodge.

В дворницкой остро запахло керосином.

"Were you listening to my reading?" asked the daughter.

- Ты слушал, чего я сейчас читала? - спросила Вера Васильевна отца.

Wassilij obediently turned his head towards her.

Василий покорно повернулся к дочери.

"I heard it all," he said.

- Слушал, - коротко ответил он.

"So now you see," said Vera Wassiljovna, pumping petrol into the hissing apparatus.

- А если слушал, значит, тебе все ясно, - сказала Вера Васильевна, накачивая шипящий примус.

"He says himself that he is a traitor.

- Он сам признался, что он предатель.

If it weren't true, he wouldn't say so himself.

Человек не стал бы на себя наговаривать, чего не было.

In the meeting at our factory we have already carried a resolution which all have to sign."

Наша фабричная ячейка уже вынесла резолюцию по этому вопросу, и все подписываются.

"A lot you understand about it," sighed Wassilij.

- Много вы понимаете, - вздохнул Василий.

Vera Wassiljovna threw him a quick glance which had the effect of making him turn his head to the wall again.

Вера Васильевна вскинула на него глаза, и он поспешно отвернулся к стене.

Each time she gave him that peculiar glance, Wassilij was reminded that he was in Vera Wassiljovna's way, who wanted to have the porter's lodge for herself.

Всякий раз, замечая такой вот быстрый и словно бы оценивающий взгляд, он вспоминал, что ей очень нужна его дворницкая для семейной жизни.

Three weeks ago, she and a junior mechanic at her factory had put their names down together in the marriage register, but the pair had no home; the boy shared a room with two colleagues and nowadays it often was many years before one was assigned a flat by the housing trust.

Три недели назад Вера Васильевна и молодой слесарь с ее фабрики зарегистрировались как муж и жена, но у мужа комнаты не было, и он жил в общежитии, а отдельную комнату на двоих им выделили бы только через несколько лет.

The Primus was at last alight. Vera Wassiljovna put the kettle on it.

Вера Васильевна разожгла примус и поставила на него чайник.

"The cell secretary read us the resolution.

- Секретарь ячейки зачитал нам резолюцию, и мы ее все единогласно одобрили.

In it is written that we demand that the traitors be mercilessly exterminated.

Там говорится, что мы требуем смерти для предателей Родины.

Whoever shows pity to them is himself a traitor and must be denounced," she explained in a purposely matter-of-fact voice.

Тот, кто проявляет к ним преступное благодушие, тот сам является предателем Родины и должен быть безжалостно осужден, - намеренно безразличным тоном пояснила отцу Вера Васильевна.

"The workers must be watchful.

- Рабочие обязаны проявлять бдительность.

We have each received a copy of the resolution in order to collect signatures for it."

Нам каждому роздали по экземпляру резолюции, и мы собираем подписи.

Vera Wassiljovna took a slightly crushed sheet of paper out of her blouse and flattened it out on the table.

Вера Васильевна вынула из кармашка блузки сложенный вчетверо лист папиросной бумаги и расправила его на столе.

Wassilij now lay on his back; the rusty nail stuck out of the wall straight above his head.

Старик Василий смотрел в потолок. Краем глаза он смутно видел торчащую из стены ржавую кнопку.

He squinted over to the paper, which lay spread next to the Primus stove. Then he turned his head away quickly.

Он повернул голову к дочери - бумага лежала на столе возле примуса - и сейчас же опять уставился в потолок.

"And he said: I tell thee, Peter, the cock shall not crow this day before that thou shalt thrice deny that thou knowest me. ..."

Но он сказал: говорю тебе, Петр, не пропоет петух сегодня, как ты трижды отречешься, что не знаешь меня.

The water in the kettle began to hum.

Зашумел чайник.

Old Wassilij put on a cunning expression:

Старик Василий задал дочери хитроумный вопрос:

"Must also those sign who were in the Civil War?"

- А те, кто воевали на Гражданской войне, они, значит, тоже должны подписывать?

The daughter stood bent over the kettle, in her flowered head-kerchief.

Вера Васильевна стояла, склонившись над примусом.

"Nobody has to," she said with the same peculiar glance as before.

- Никто ничего не должен, - проговорила она и опять окинула отца быстрым, словно бы оценивающим взглядом.

"In the factory they know, of course, that he lived in this house.

- На фабрике, конечное дело, известно, что он жил в этом доме.

The cell secretary asked me after the meeting whether you were friends until the end, and whether you had spoken much together."

Секретарь ячейки спрашивал меня после собрания - дескать, знался ли ты с ним до самого конца и много ли, мол, разговаривал.

Old Wassilij sat up on the mattress with a jump.

Василий привскочил и сел на кровати.

The effort made him cough, and the veins swelled on his thin, scrofulous neck.

От резкого усилия он мучительно закашлялся, и на его тощей золотушной шее напряглись, как веревки, темные жилы.

The daughter put two glasses on the edge of the table and scattered some tea-leaf dust into each out of a paper bag.

Вера Васильевна поставила на стол два граненых стакана и ссыпала в них немного чая из бумажного пакетика.

"What are you mumbling again?" she asked.

- Чего ты там опять бормочешь? - спросила она.

"Give me that damned paper," said old Wassilij.

- Дай мне твою проклятую бумажонку, - сидя на кровати, сказал Василий.

The daughter passed it to him.

Дочь протянула ему листок папиросной бумаги.

"Shall I read it to you, so that you know exactly what is in it?"

- Прочитать тебе нашу резолюцию? - спросила она.

"No," said the old man, writing his name on it.

- Не надо, - угрюмо буркнул Василий и расписался.

"I don't want to know.

- Не хочу я ничего слушать...

Now give me some tea."

Дай мне чаю, - добавил он.

The daughter passed him the glass.

Дочь налила ему в стакан кипятку.

Wassilij's lips were moving; he mumbled to himself while drinking the pale yellow liquid in small sips.

Василий, беззвучно шевеля губами, принялся прихлебывать желтоватую жидкость.

After they had drunk their tea, the daughter went on reading from the newspaper.

Попив чаю, Вера Васильевна снова стала читать газету.

The trial of the accused Rubashov and Kieffer was nearing its end.

Отчет о суде над Рубашовым и Кифером подходил к концу.

The debate on the charge of the planned assassination of the leader of the Party had released storms of indignation amongst the audience; shouts of "Shoot the mad dogs!" were heard repeatedly.

Когда Председатель оглашал подробности замышляемого преступниками покушения на жизнь руководителя Партии, присутствующие несколько раз прерывали его негодующими возгласами: "Смерть бешеным собакам!".

To the Public Prosecutor's concluding question, concerning the motive of his actions, the accused Rubashov, who seemed to have broken down, answered in a tired, dragging voice:

На вопрос Государственного Обвинителя, из каких побуждений готовил Рубашов это чудовищное убийство, тот, явно сломленный выявившейся на Суде тяжестью его гнусных преступлений, едва слышно ответил:

"I can only say that we, the opposition, having once made it our criminal aim to remove the Government of the Fatherland of the Revolution, used methods which seemed proper to our purpose, and which were just as low and vile as that purpose."

- Я должен признать, что мы, уклонисты, поставив себе целью сместить Правительство, искали наиболее действенные методы, которые приблизили бы нас к этой цели... и были бы такими же низкими, такими же предательскими, как сама наша цель.

Vera Wassiljovna pushed back her chair.

Вера Васильевна, упершись ногами в пол, с грохотом отъехала от стола вместе со стулом.

"That is disgusting," she said

- Нет, это просто омерзительно, - сказала она.

"It makes you sick the way he crawls on his belly."

- Меня просто тошнит! Это ж надо так юлить и ползать на пузе!

She put aside the newspaper and began noisily to clear away Primus and glasses.

- Она отложила газету и принялась шумно мыть стаканы.

Wassilij watched her.

Василий наблюдал за ней.

The hot tea had given him courage. He sat up in bed.

Горячий чай придал ему смелости.

"Don't you imagine that you understand," he said

- А ты больно грамотная, - пробурчал он.

"God knows what was in his mind when he said that.

- Откуда ты знаешь, про чего он думал, когда говорил, что, мол, растоптал себя в прах?

The Party has taught you all to be cunning, and whoever becomes too cunning loses all decency.

Все вы, партейцы, стали очень умные, вот от ума совесть-то и потеряли...

It's no good shrugging your shoulders," he went on angrily.

А ты не дергай плечами-то, - добавил он мрачно.

"It's come to this in the world now that cleverness and decency are at loggerheads, and whoever sides with one must do without the other.

- Так оно в вашем мире и идет, что по совести живут одни дураки, а которые умные, им совесть без надобности.

It's not good for a man to work things out too much.

Все злодейства от умников.

That's why it is written:

Потому что сказано:

'Let your communication be, Yea, yea; Nay, nay; for whatever is more than these cometh of evil.' "

"Да будет слово ваше - да, да; нет, нет, - а что сверх того, так то от лукавого".

He let himself sink back on the mattress and turned away his head, so as not to see the face his daughter would make.

Он лег и отвернулся к стене, чтоб не видеть, как дочь глядит его оценивающим взглядом.

He had not contradicted her so bravely for a long time.

Обычно он боялся давать ей отпор.

Anything might come of it, once she had it in her mind that she wanted the room for herself and her husband.

Она могла сделать бог весть что, особенно с тех пор, как ей захотелось миловаться в его комнате со своим мужиком.

One had to be cunning in this life, after all-else one might in one's old age go to prison or have to sleep under the bridges in the cold.

В ихнем мире надо жить по уму, а не то тебя живо выгонят из дома или, еще того хуже, засадят.

There one had it: either one behaved cleverly or one behaved decently: the two did not go together.

По совести в ихнем мире не проживешь...

"I will now read you the end," announced the daughter.

- Ну ладно, - сказала Вера Васильевна, - слушай, я дочитаю тебе про суд.

The Public Prosecutor had finished his cross-examination of Rubashov.

"...Затем Государственный Обвинитель задал ряд вопросов подсудимому Киферу.

Following it, the accused Kieffer was examined once more; he repeated his preceding statement on the attempted assassination in full detail. "...

Подсудимый подтвердил все свои показания, данные им на предварительном следствии.

Asked by the President whether he desired to put any questions to Kieffer, which he would be entitled to do, the accused Rubashov answered that he would forgo this right.

На вопрос Г осударственного Обвинителя подсудимому Рубашову, хочет ли он уточнить показания Кифера, Рубашов ответил отрицательно.

This concluded the hearing of evidence and the Court was adjourned.

Этим закончился опрос подсудимых, и Председательствующий объявил перерыв.

After the re-opening of the sitting, the Citizen Public Prosecutor begins his summing-up. ..."

Когда судебное заседание возобновилось, слово взял Государственный Обвинитель..."

Old Wassilij was not listening to the Prosecutor's speech.

Василий не слушал речи Обвинителя.

He had turned to the wall and gone to sleep.

Он повернулся к стене и уснул.

He did not know afterwards how long he had slept, how often the daughter had refilled the lamp with oil, nor how often her forefinger had reached the bottom of the page and started on a new column.

Дочь монотонно читала газету, водя пальцем по печатным строчкам; в конце столбца она делала паузу и приставляла палец к началу следующего.

He only woke up when the Public Prosecutor, summing up his speech, demanded the death sentence.

Василий, проснулся, когда Обвинитель потребовал высшей меры наказания.

Perhaps the daughter had changed her tone of voice towards the end, perhaps she had made a pause; in any case, Wassilij was awake again when she came to the last sentence of the Public Prosecutor's speech, printed in heavy black type:

Возможно, дочь изменила тон, возможно, сделала паузу подлиннее - как бы то ни было, Василий проснулся и услышал заключительные слова Обвинителя:

"I demand that all these mad dogs be shot."

"- Я требую расстрелять этих бешеных собак!"

Then the accused were allowed to say their last words.

Потом подсудимым было предоставлено их последнее слово.

"... The accused Kieffer turned to the judges and begged that, in consideration of his youth, his life be spared He admitted once again the baseness of his crime and tried to attribute the whole responsibility for it to the instigator Rubashov.

"...Обвиняемый Кифер, обращаясь к Суду, умолял не приговаривать его к высшей мере наказания, так как он, по его словам, вследствие своей юной неопытности не понимал всей чудовищности своих преступлений. Основную тяжесть вины он перекладывал на подсудимого Рубашова -главного организатора преступных действий оппозиции.

In so doing, he started to stammer agitatedly, thus provoking the mirth of the spectators, which was, however, rapidly suppressed by the Citizen President Then Rubashov was allowed to speak. ..."

В середине речи обвиняемый Кифер начал заикаться, чем вызвал презрительный смех присутствующих. Однако Председатель быстро восстановил тишину и порядок в зале суда. Затем слово было предоставлено Рубашову..."

The newspaper reporter here vividly depicted how the accused Rubashov "examined the audience with eager eyes and, finding not a single sympathetic face, let his head sink despairingly".

В газетном отчете красочно описывалось, как "Рубашов, зорко оглядев присутствующих и не найдя ни одного сочувственного лица, безнадежно опустил голову".

Rubashov's final speech was short It intensified the unpleasant impression which his behaviour in court had already made.

Речь Рубашова была краткой. Она лишь усилила презрительное негодование, вызванное его беззастенчивым цинизмом.

"Citizen President," the accused Rubashov declared, "I speak here for the last time in my life.

"...Граждане Судьи, - заявил Рубашов, - это мое предсмертное слово.

The opposition is beaten and destroyed.

Антипартийная группа разбита и уничтожена.

If I ask myself to-day, 'For what am I dying?' I am confronted by absolute nothingness.

Я вел объективно преступную борьбу - и вот, должен умереть как преступник.

There is nothing for which one could die, if one died without having repented and unreconciled with the Party and the Movement.

Если партиец уходит из жизни, не примиренный с Партией, с революционным Движением, то его смерть не приносит пользы.

Therefore, on the threshold of my last hour, I bend my knees to the country, to the masses and to the whole people.

Поэтому я преклоняю колена перед партийными массами страны и мира.

The political masquerade, the mummery of discussions and conspiracy are over.

Маскарад открытых дискуссий и договоров, фракционной полемики и сговоров кончен.

We were politically dead long before the Citizen Prosecutor demanded our heads.

Политически мы умерли еще до того, как Обвинитель потребовал нашего расстрела.

Woe unto the defeated, whom history treads into the dust.

Даже память о тех, кто оказался неправ, развеется прахом на дорогах Истории.

I have only one justification before you, Citizen Judges: that I did not make it easy for myself.

У меня нет оправданий - кроме одного: я честно выполнил свой последний долг.

Vanity and the last remains of pride whispered to me: Die in silence, say nothing; or die with a noble gesture, with a moving swan-song on your lips; pour out your heart and challenge your accusers.

Тщеславная порядочность и остатки гордыни искушали меня умереть молча или бросить в лицо обвинителям слова обвинения... но я сдержался -и честно рассказал о своих преступлениях.

That would have been easier for an old rebel, but I overcame the temptation.

Бойцу, побеждавшему во многих битвах, мучительно трудно сдаваться без боя но я подчинился приказу Партии.

With that my task is ended. I have paid; my account with history is settled.

Да, я исполнил свой долг до конца и считаю, что теперь расплатился за все, полностью завершил расчеты с Историей.

To ask you for mercy would be derision.

Просить о снисхождении я не могу.

I have nothing more to say."

Больше мне сказать перед смертью нечего..."

"... After a short deliberation, the President read the sentence.

"...После короткого перерыва Председатель зачитал приговор.

The Council of the Supreme Revolutionary Court of Justice sentenced the accused in every case to the maximum penalty: death by shooting and the confiscation of all their personal property."

Сессия Военной Коллегии Верховного Суда Республики присудила обвиняемых к высшей мере наказания - расстрелу..."

The old man Wassilij stared at the rusty hook above his head.

Василий глядел на заржавевшую кнопку.

He murmured: "Thy will be done.

"Да будет воля Твоя.

Amen," and turned to the wall.

Аминь", пробормотал он и отвернулся к стене.

2

2

So now it was all over.

Итак, все теперь было кончено.

Rubashov knew that before midnight he would have ceased to exist.

Рубашов знал, что еще до полуночи он перестанет существовать.

He wandered through his cell, to which he had returned after the uproar of the trial; six and a half steps to the window, six and a half steps back.

Он размеренно ходил по камере - шесть с половиной шагов к окну, шесть с половиной шагов к двери - и вспоминал шумную суету суда.

When he stood still, listening, on the third black tile from the window, the silence between the whitewashed walls came to meet him, as from the depth of a well.

Когда он останавливался и замирал, вслушиваясь - на третьей черной плитке от окна, его захлестывала волна тишины, поднимавшаяся словно из бездонного колодца.

He still did not understand why it had become so quiet, within and without.

Ему еще было не совсем понятно, отчего вокруг так тихо и покойно.

But he knew that now nothing could disturb this peace any more.

Но он знал, что этот покой теперь уже ничем не будет нарушен.

Looking back, he could even remember the moment when this blessed quietness had sunk over him.

Он точно восстановил в памяти мгновение, когда его охватил безмолвный покой.

It had been at the trial, before he had started his last speech.

Это произошло на судебном заседании, перед тем как ему предоставили слово.

He had believed that he had burnt out the last vestiges of egotism and vanity from his consciousness, but in that moment, when his eyes had searched the faces of the audience and found only indifference and derision, he had been for a last time carried away by his hunger for a bone of pity; freezing, he had wanted to warm himself by his own words.

Он полагал, что давно избавился от остатков тщеславия и личной гордыни, однако, оглядев присутствующих в зале и не найдя ни одного приветливого лица, он ощутил неодолимую тоску по сочувствию или хотя бы жалости - ему захотелось растопить холод равнодушной, насмешливой и презрительной злобы, которую он видел на лицах людей.

The temptation had gripped him to talk of his past, to rear up just once and tear the net in which Ivanov and Gletkin had entangled him, to shout at his accusers like Danton:

Он было совсем поддался искушению заговорить о своих заслугах перед Партией, встать во весь рост, разорвать путы, накинутые на него Ивановым и Глеткиным, крикнуть судьям, как когда-то Дантон:

"You have laid hands on my whole life.

"Вы наложили руки на всю мою жизнь.

May it rise and challenge you. ..."

Так пусть она прозвучит обвинением обвинителям!.."

Oh, how well he knew Danton's speech before the Revolutionary Tribunal.

Он прекрасно знал отповедь Дантона судьям Французского Революционного Трибунала.

He could repeat it word for word.

Он мог повторить его речь наизусть.

He had as a boy learnt it by heart:

Он помнил ее - слово в слово - с детства:

"You want to stifle the Republic in blood.

"Вы хотите, чтоб Республика захлебнулась в крови.

How long must the footsteps of freedom be gravestones?

Скажите же, доколе дорогу к свободе будут устилать человеческие кости?

Tyranny is afoot; she has torn her veil, she carries her head high, she strides over our dead bodies."

Тирания наступает с открытым забралом - и она шагает по нашим трупам!.."

The words had burnt on his tongue.

Да, искушение было велико.

But the temptation had only lasted a moment; then, when he started to pronounce his final speech, the bell of silence had sunk down over him.

Но оно умерло, едва родившись, и, когда он произносил последнее слово, его накрыл колокол безмолвия.

He had recognized that it was too late.

Ему стало ясно, что время упущено.

Too late to go back again the same way, to step once more in the graves of his own footprints.

Упущено время возвращаться назад по мертвому пути уступок и отступлений.

Words could undo nothing.

Слова ничего уже не могли изменить.

Too late for all of them.

Упущенное время не повернешь вспять, а старая гвардия его упустила.

When the hour came to make their last appearance before the world, none of them could turn the dock into a rostrum, none of them could unveil the truth to the world and hurl back the accusation at his judges, like Danton.

И когда обвиняемым предоставили слово, у них -ни у кого - уже не было сил превратить скамью подсудимых в трибуну, чтобы возвестить открытую правду и, подобно Дантону, обвинить обвинителей.

Some were silenced by physical fear, like Hare-lip; some hoped to save their heads; others at least to save their wives or sons from the clutches of the Gletkins.

Одни молчали, страшась пыток, другие надеялись, что их помилуют, третьи хотели спасти родных, которые оказались в лапах у глеткиных.

The best of them kept silent in order to do a last service to the Party, by letting themselves be sacrificed as scapegoats-and, besides, even the best had each an Arlova on his conscience.

Лучшие молчали, чтоб на пороге смерти выполнить последнее партийное поручение, то есть добровольно приносили себя в жертву, - а кроме всего прочего, даже у лучших - у каждого -была своя Арлова на совести.

They were too deeply entangled in their own past, caught in the web they had spun themselves, according to the laws of their own twisted ethics and twisted logic; they were all guilty, although not of those deeds of which they accused themselves.

Они погрязли в собственном прошлом, запутались в сетях, сплетенных ими же по законам партийной морали и логики, - короче, все они были виновны, хотя и приписывали себе преступления, которых на самом деле не совершали.

There was no way back for them.

Они не могли возвратиться назад.

Their exit from the stage happened strictly according to the rules of their strange game.

И вот уходили за пределы жизни, разыгрывая ими же начатый спектакль.

The public expected no swan-songs of them.

От них не ждали правдивых слов.

They had to act according to the text-book, and their part was the howling of wolves in the night. ...

Они сами вырастили Главного режиссера и на пороге смерти, по его указке, скрежетали зубами и плевались серой...

So now it was over.

Но для него со всем этим было покончено.

He had nothing more to do with it.

Он сыграл свою последнюю роль.

He no longer had to howl with the wolves.

Ему уже не надо изображать дьявола.

He had paid, his account was settled.

Теперь он действительно расплатился за все.

He was a man who had lost his shadow, released from every bond.

У него нет даже тени прошлого, и над ним не властны никакие оковы.

He had followed every thought to its last conclusion and acted in accordance with it to the very end; the hours which remained to him belonged to that silent partner, whose realm started just where logical thought ended.

Додумав последнюю мысль до конца, он логически воплотил ее в жизнь; часы, отпущенные ему до полуночи, целиком принадлежали Немому Собеседнику, который обитал за пределами логики.

He had christened it the "grammatical fiction" with that shamefacedness about the first person singular which the Party had inculcated in its disciples.

Повинуясь нормам партийной этики, он все еще заменял этим странным псевдонимом первое лицо единственного числа.

Rubashov stopped by the wall which separated him from No. 406.

Рубашов остановился возле стены, отделявшей его от Рип Ван Винкля.

The cell was empty since the departure of Rip Van Winkle.

С тех пор как Рип Ван Винкля убрали, Четыреста шестая камера пустовала.

He took off his pince-nez, looked round furtively and tapped:

Он снял пенсне, неуверенно огляделся и очень тихо простучал:

2-4 ...

6-3

He listened with a feeling of childlike shame and then knocked again:

Потом прислушался и, по-детски смущенный, опять тихонько отстукал:

2-4 ...

6-3

He listened, and again repeated the same sequence of signs.

А потом отстукал то же самое еще раз.

The wall remained mute.

Стена мгновенно глушила звук.

He had never yet consciously tapped the word "I".

Он никогда не говорил "я" - по крайней мере, не говорил осознанно.

Probably never at all.

А возможно, и вообще никогда не говорил.

He listened.

Он вслушался.

The knocking died without resonance.

Тишину ничто не нарушало.

He continued pacing through his cell.

Он снова принялся шагать по камере.

Since the bell of silence had sunk over him, he was puzzling over certain questions to which he would have like to find an answer before it was too late.

Неожиданно попав под колокол безмолвия, он задался довольно странным вопросом - и пока время не было упущено, ему хотелось найти ответ.

They were rather naive questions; they concerned the meaning of suffering, or, more exactly, the difference between suffering which made sense and senseless suffering.

Вопрос звучал наивно и отвлеченно: как избежать бессмысленных страданий?

Obviously only such suffering made sense as was inevitable; that is, as was rooted in biological fatality. On the other hand, all suffering with a social origin was accidental, hence pointless and senseless.

Человека заставляет страдать природа биологических страданий избежать нельзя, поэтому бессмысленными их не назовешь; но человек и сам себе создает страдания -социальные - и вот они-то бессмысленны.

The sole object of revolution was the abolition of senseless suffering.

Единственная цель социальной революции -избавить человека от бессмысленных страданий.

But it had turned out that the removal of this second kind of suffering was only possible at the price of a temporary enormous increase in the sum total of the first.

Но, оказывается, этого можно добиться, лишь ввергнув мир - разумеется, временно - в адскую бездну страданий биологических.

So the question now ran: Was such an operation justified?

И, значит, вопрос ставится так: можно ли оправдать революционное вивисекторство?

Obviously it was, if one spoke in the abstract of "mankind"; but, applied to "man" in the singular, to the cipher 2-4, the real human being of bone and flesh and blood and skin, the principle led to absurdity.

Да, безусловно, и можно, и нужно - если говорить про абстрактное "человечество"; но как только речь заходит о людях - о живых людях из плоти и крови, массовое живосечение - вивисекторство приобретает характер кровавой резни.

As a boy, he had believed that in working for the Party he would find an answer to all questions of this sort.

В юности он свято верил, что Партия даст ему ответы на все вопросы.

The work had lasted forty years, and right at the start he had forgotten the question for whose sake he had embarked on it.

Сорок лет он служил Партии, но, став партийцем, тотчас забыл, во имя чего он хотел им стать.

Now the forty years were over, and he returned to the boy's original perplexity.

И вот теперь, через сорок лет, снова вернулся к вопросам юности.

The Party had taken all he had to give and never supplied him with the answer.

Партия требовала отдать ей жизнь - и никогда не давала ответов на вопросы.

And neither did the silent partner, whose magic name he had tapped on the wall of the empty cell. He was deaf to direct questions, however urgent and desperate they might be. And yet there were ways of approach to him.

Никогда не отвечал и Немой Собеседник: какими бы мучительными, даже отчаянными, вопросы ни были, он глухо молчал.

Sometimes he would respond unexpectedly to a tune, or even the memory of a tune, or of the folded hands of the Piet?, or of certain scenes of his childhood.

Его пробуждали странные случайности -почему-то всплывшая в памяти мелодия, руки Мадонны, картинки детства...

As if a tuning-fork had been struck, there would be answering vibrations, and once this had started a state would be produced which the mystics called "ecstasy" and saints "contemplation"; the greatest and soberest of modern psychologists had recognized this state as a fact and called it the "oceanic sense". And, indeed, one's personality dissolved as a grain of salt in the sea; but at the same time the infinite sea seemed to be contained in the grain of salt.

На них он отзывался, словно камертон, - и вызывал удивительное состояние психики: святые именовали это созерцанием, мистики - экстазом, а современные психологи ввели термин "океаническое чувство". Человек, охваченный "океаническим чувством", отрешался от своего индивидуального бытия и, растворяясь в общечеловеческом сознании, как кристаллик соли в Мировом океане, одновременно вмещал в себе весь мир, подобно тому как в кристаллике соли воплощен безбрежный Мировой океан.

The grain could no longer be localized in time and space.

Растворенный кристалл нельзя локализовать в пространстве и времени.

It was a state in which thought lost its direction and started to circle, like the compass needle at the magnetic pole; until finally it cut loose from its axis and travelled freely in space, like a bunch of light in the night; and until it seemed that all thoughts and all sensations, even pain and joy itself, were only the spectrum lines of the same ray of light, disintegrating in the prisma of consciousness.

"Океаническое чувство" разрушало привычные логические связи, и мысль блуждала в потемках психики, словно луч света, летящий сквозь ночь, так что все ощущения и чувства - блаженство, радость, боль, страдание - оказывались составляющими этого луча, расщепленного призмой свободного сознания.

Rubashov wandered through his cell.

Рубашов размеренно шагал по камере.

In old days he would have shamefacedly denied himself this sort of childish musing.

Еще недавно он постыдился бы предаваться таким несерьезным размышлениям.

Now he was not ashamed.

Но сейчас ему вовсе не было стыдно.

In death the metaphysical became real.

Смерть обращала метафизику в реальность.

He stopped at the window and leaned his forehead against the pane.

Он машинально остановился у окна и прижался лбом к холодному стеклу.

Over the machine-gun tower one could see a patch of blue.

Вверху, над зубцами сторожевой башни, голубела полоска чистого неба.

It was pale, and reminded him of that particular blue which he had seen overhead when as a boy he lay on the grass in his father's park, watching the poplar branches slowly moving against the sky.

Эта полоска напомнила ему, как в детстве, лежа возле дома на лужайке, он смотрел в такое же бледное небо сквозь темную решетку липовых ветвей.

Apparently even a patch of blue sky was enough to cause the "oceanic state".

Видимо, даже кусочек неба мог пробудить "океаническое чувство".

He had read that, according to the latest discoveries of astrophysics, the volume of the world was finite-though space had. no boundaries, it was self-contained, like the surface of a sphere.

Когда-то он читал, что современные астрофизики не считают мировое пространство бесконечным: Вселенная, хотя и не имеет границ, замкнута на себе, наподобие сферы.

He had never been able to understand that; but now he felt an urgent desire to understand.

В те времена он этого не понял, а сейчас вот очень хотел бы понять.

He now also remembered where he had read about it: during his first arrest in Germany, comrades had smuggled a sheet of the illegally printed Party organ into the cell; at the top were three columns about a strike in a spinning-mill; at the bottom of a column, as a stopgap, was printed in tiny letters the discovery that the universe was finite, and halfway through it the page was torn off.

Теперь он припомнил, где и когда читал про Вселенную, - в германской тюрьме: товарищи сумели ему передать листок нелегальной партийной газеты, и там, под тремя столбцами отчета о забастовке на какой-то прядильной фабрике, была помещена небольшая заметка, в которой говорилось о конечности Вселенной; но нижний край листа был оборван вместе с концом этой маленькой заметки.

He had never found out what had been in the torn-off part.

Так ему и не пришлось ее дочитать.

Rubashov stood by the window and tapped on the empty wall with his pince-nez.

Рубашов неподвижно стоял у окна и постукивал думкой пенсне в стену, отделяющую его от пустой камеры.

As a boy he had really meant to study astronomy, and now for forty years he had been doing something else.

В детстве он мечтал посвятить себя астрономии -и сорок лет занимался другим.

Why had not the Public Prosecutor asked him:

Почему Государственный Обвинитель не спросил его:

"Defendant Rubashov, what about the infinite?"

"Подсудимый, что вам известно о вечности?"

He would not have been able to answer-and there, there lay the real source of his guilt. ...

Ему бы нечего было ответить - вот где источник его виновности.

Could there be a greater?

Может ли быть что-нибудь серьезней?

When he had read that newspaper notice, then also alone in his cell, with joints still sore from the last bout of torturing, he had fallen into a queer state of exaltation-the "oceanic sense" had swept him away.

Тогда, прочитав газетную заметку - чуть живой после пыток, как и сейчас, в одиночке, - он вдруг ощутил странную экзальтацию: его охватило "океаническое чувство".

Afterwards he had been ashamed of himself.

На воле он со стыдом вспоминал об этом.

The Party disapproved of such states.

Партия не одобряла подобных ощущений.

It called them petit-bourgeois mysticism, refuge in the ivory tower.

Это был "мелкобуржуазный мистицизм", спасение "в башне из слоновой кости".

It called them "escape from the task", "desertion of the class struggle".

Такое спасение именовалось изменой, "дезертирством с фронта классовой борьбы".

The "oceanic sense" was counter-revolutionary.

"Океаническое чувство" по партийным законам квалифицировалось как контрреволюционная деятельность.

For in a struggle one must have both legs firmly planted on the earth.

Потому что в борьбе, особенно классовой, надо твердо стоять на земле.

The Party taught one how to do it. The infinite was a politically suspect quantity, the "I" a suspect quality.

И Партия разъясняла, что "это значит, Личность и бесконечность - как абсолютные величины -считались политически неблагонадежными.

The Party did not recognize its existence. The definition of the individual was: a multitude of one million divided by one million.

Партия признавала единственный абсолют - себя, и единственное мерило личности: множество индивидуумов в N миллионов, безлично поделенное на N миллионов.

The Party denied the free will of the individual-and at the same time it exacted his willing self-sacrifice. It denied his capacity to choose between two alternatives-and at the same time it demanded that he should constantly choose the right one.

Партия не признавала человека личностью, отрицала его право на свободную волю - и требовала добровольного самопожертвования. Отрицала способность человека выбирать - и требовала выбора правильных решений.

It denied his power to distinguish good and evil-and at the same time it spoke pathetically of guilt and treachery.

Отрицала, что человек способен отличать правду от лжи, добро от зла, - и постоянно твердила про виновность и предательство.

The individual stood under the sign of economic fatality, a wheel in a clockwork which had been wound up for all eternity and could not be stopped or influenced-and the Party demanded that the wheel should revolt against the clockwork and change its course.

Индивидуумом управляли экономические законы, он был безликим винтиком механизма, на который совершенно не мог влиять, - так утверждала партийная доктрина, - но Партия считала, что безликие винтики должны восстать и перестроить механизм.

There was somewhere an error in the calculation; the equation did not work out.

В логических выкладках таилась ошибка: задача изначально не имела решения.

For forty years he had fought against economic fatality.

Сорок лет он пытался оздоровить экономический механизм, управляющий миром.

It was the central ill of humanity, the cancer which was eating into its entrails.

Это был главный бич человечества, рак, разъедающий общество изнутри.

It was there that one must operate; the rest of the healing process would follow.

Здесь требовалась социальная хирургия.

All else was dilettantism, romanticism, charlatanism.

Все остальное было дилетантизмом, буржуазной романтикой и дурным шаманством.

One cannot heal a person mortally ill by pious exhortations.

Смертельно больной организм общества не могли спасти заклинания и реформы.

The only solution was the surgeon's knife and his cool calculation.

Революционный нож и трезвый расчет - вот инструменты социального хирурга.

But wherever the knife had been applied, a new sore had appeared in place of the old.

Но нож, удаляя старые язвы, неизменно порождал множество новых.

And again the equation did not work out.

И задача по-прежнему не имела решения.

For forty years he had lived strictly in accordance with the vows of his order, the Party.

Сорок лет он подчинял свою жизнь велениям единственного абсолюта Партии.

He had held to the rules of logical calculation.

Верил только логическим выводам.

He had burnt the remains of the old, illogical morality from his consciousness with the acid of reason.

Яростно выжигал из своего сознания остатки старой буржуазной морали.

He had turned away from the temptations of the silent partner, and had fought against the "oceanic sense" with all his might.

Подавлял в себе "океаническое чувство" и заглушал голос Немого Собеседника.

And where had it landed him?

К чему же все это его привело?

Premises of unimpeachable truth had led to a result which was completely absurd; Ivanov's and Gletkin's irrefutable deductions had taken him straight into the weird and ghostly game of the public trial.

Опираясь на объективно верные постулаты и руководствуясь разумом, он пришел к бессмыслице; логические доводы Иванова и Глеткина заставили его принять участие в призрачном балагане публичного процесса.

Perhaps it was not suitable for a man to think every thought to its logical conclusion.

А что, если всякая человеческая мысль, доведенная до ее логического конца, неминуемо становится пустой и абсурдной?..

Rubashov stared through the bars of the window at the patch of blue above the machine-gun tower.

Небо под зубцами сторожевой башни расчерчивали черные прутья решетки.

Looking back over his past, it seemed to him now that for forty years he had been running amuck-the running-amuck of pure reason.

А что, если все эти сорок лет он был одержим -одержим разумом?

Perhaps it did not suit man to be completely freed from old bonds, from the steadying brakes of

Что если полная свобода рассудка, лишенного древних алогичных запретов

"Thou shalt not" and

"Ты не должен" и

"Thou mayst not", and to be allowed to tear along straight towards the goal.

"Ты не смеешь", превращает жизнь человека в абсурд?..

The blue had begun to turn pink, dusk was falling; round the tower a flock of dark birds was circling with slow, deliberate wing beats.

Небо подернулось розовой пеленой, в камере стало заметно темнее; вверху, над зубцами сторожевой башни, медленно кружили черные птицы.

No, the equation did not work out.

Нет, задача не решалась изначально.

It was obviously not enough to direct man's eyes towards a goal and put a knife in his hand; it was unsuitable for him to experiment with a knife.

Видимо, поставленная разумом цель и нож, как средство, не решают задачи - человек не дорос до опытов с ножом.

Perhaps later, one day.

Может быть, позже, гораздо позже...

For the moment he was still too young and awkward.

Сейчас человек слишком юн и неистов.

How he had raged in the great field of experiment, the Fatherland of the Revolution, the Bastion of Freedom!

Страшно и подумать, что он натворил на Родине Революции, в Бастионе Свободы!

Gletkin justified everything that happened with the principle that the bastion must be preserved.

Глеткины оправдывают любые средства, которые помогают сохранить Бастион.

But what did it look like inside?

И как же чудовищно это выглядит изнутри!

No, one cannot build Paradise with concrete.

Нет, в Бастионе Рай не построишь.

The bastion would be preserved, but it no longer had a message, nor an example to give the world.

Бастион-то будет и сохранен, и упрочен, но помыслы народов от него отвратятся.

No 1's r?gime had besmirched the ideal of the Social state even as some Mediaeval Popes had besmirched the ideal of a Christian Empire.

Режим Первого запятнал идею социально справедливого Революционного Г осударства, подобно тому, как Папы средневековья запятнали идею Христианской Империи.

The Bag of the Revolution was at half-mast.

Флаг Революции задубел от крови.

Rubashov wandered through his cell.

Рубашов принялся шагать по камере.

It was quiet and nearly dark.

Сумерки сгущались безмолвной тьмой.

It could not be long before they came to fetch him.

Вероятно, скоро за ним придут...

There was an error somewhere in the equation-no, in the whole mathematical system of thought.

В логические выкладки вкралась ошибка. Нет, видимо, была неверной вся логическая система мышления.

He had had an inkling of it for a long time already, since the story of Richard and the Piet?, but had never dared to admit it to himself fully.

Вперые это пришло ему в голову, когда Рихарда объявили агентом-провокатором, но он не довел свою мысль до конца.

Perhaps the Revolution had come too early, an abortion with monstrous, deformed limbs.

Возможно, Революция была преждевременной - и поэтому обернулась кровавой бойней.

Perhaps the whole thing had been a bad mistake in timing.

Да-да, они ошиблись во времени.

The Roman civilization, too, had seemed to be doomed as early as the first century B.C.; had seemed as rotten to the marrow as our own; then, too, the best had believed that the time was ripe for great change; and yet the old worn-out world had held out for another five hundred years.

К первому веку до новой эры римская цивилизация окончательно исчерпалась, и лучшие граждане той древней эпохи решили, что настала пора перемен, - а потом прогнивший до основания мир агонизировал в течение пяти веков.

History had a slow pulse; man counted in years, history in generations. Perhaps it was still only the second day of creation.

У Истории невероятно медленный пульс: человек измеряет время годами, она - столетиями; возможно, сейчас едва начинается второй день творения.

How he would have liked to live and build up the theory of the relative maturity of the masses! ...

Эх, как это было бы замечательно - жить и разрабатывать новую теорию об относительной политической зрелости масс!..

It was quiet in the cell.

Камеру заполняла темная тишина.

Rubashov heard only the creaking of his steps on the tiles.

Он слышал лишь шорох своих шагов.

Six and a half steps to the door, whence they must come to fetch him, six and a half steps to the window, behind which night was falling.

Шесть с половиной шагов к двери, откуда придут его забирать, шесть с половиной шагов к окну, за которым разливается ночная тьма.

Soon it would be over.

Да, скоро все будет кончено.

But when he asked himself, For what actually are you dying? he found no answer.

Так во имя чего он должен умереть? На этот вопрос у него не было ответа.

It was a mistake in the system; perhaps it lay in the precept which until now he had held to be uncontestable, in whose name he had sacrificed others and was himself being sacrificed: in the precept, that the end justifies the means.

Ошибочной оказалась система мышления; возможно, ошибка коренилась в аксиоме, которую он считал совершенно бесспорной и повинуясь которой жертвовал другими, а теперь вот другие жертвовали им - в аксиоме, что цель оправдывает средства.

It was this sentence which had killed the great fraternity of the Revolution and made them all run amuck.

Она убила революционное братство и превратила бойцов Революции в одержимых.

What had he once written in his diary?

Как он написал в тюремном дневнике -

"We have thrown overboard all conventions, our sole guiding principle is that of consequent logic; we are sailing without ethical ballast."

"Мы выбросили за борт балласт буржуазных предрассудков, а поэтому вынуждены руководствоваться одним-единственным мерилом - разумом".

Perhaps the heart of the evil lay there.

Возможно, вот он - корень беды.

Perhaps it did not suit mankind to sail without ballast.

Возможно, человечеству необходим балласт.

And perhaps reason alone was a defective compass, which led one on such a winding, twisted course that the goal finally disappeared in the mist.

И возможно, избрав проводником разум, они шли таким извилистым путем, что потеряли из виду светлую цель.

Perhaps now would come the time of great darkness.

Возможно, наступает эпоха тьмы.

Perhaps later, much later, the new movement would arise-with new flags, a new spirit knowing of both: of economic fatality and the "oceanic sense".

Может быть, позже, гораздо позже, подымется новая волна Движения с новым знаменем и новой верой - в экономические законы и "океаническое чувство".

Perhaps the members of the new party will wear monks' cowls, and preach that only purity of means can justify the ends.

Возможно, создатели новой Партии будут носить монашеские рясы и проповедовать, что самая светлая цель оправдывает только чистые средства.

Perhaps they will teach that the tenet is wrong which says that a man is the quotient of one million divided by one million, and will introduce a new kind of arithmetic based on multiplication: on the joining of a million individuals to form a new entity which, no longer an amorphous mass, will develop a consciousness and an individuality of its own, with an "oceanic feeling" increased a millionfold, in unlimited yet self-contained space.

Возможно, они ниспровергнут догму, что личность есть множество в N миллионов, безлично поделенное на N миллионов, утвердят другой арифметический принцип - умножения, и тогда не аморфные массы, а миллионы личностей образуют общество, причем "океаническое чувство" миллионов создаст безграничную духовную Вселенную...

Rubashov broke off his pacing and listened.

Рубашов замер и оглянулся на дверь.

The sound of muffled drumming came down the corridor.

В коридоре слышался приглушенный рокот.

3

3

The drumming sounded as though it were brought from the distance by the wind; it was still far, it was coming closer. Rubashov did not stir.

Рокот походил на барабанный бой, доносимый издали порывами ветра, он звучал все громче; Рубашов не шевелился.

His legs on the tiles were no longer subject to his will; he felt the earth's force of gravity slowly mounting in them.

Ноги отказывались ему служить, он чувствовал, как тяжкое земное притяжение подымается по ним.

He took three steps backwards to the window, without taking his eye of the spy-hole.

Он оторвал их от пола и, глядя в очко, отошел к окну.

He breathed deeply and lit a cigarette.

Потом перевел дыхание и закурил.

He heard a ticking in the wall next to the bunk:

Внезапно ожила стена у койки:

THEY ARE FETCHING HARE-LIP. HE SENDS YOU HIS GREETINGS.

внимание пришли за заячьей губой он шлет вам привет За Заячьей Губой...

The heaviness vanished from his legs. He went to the door and started to beat against the metal quickly and rhythmically with the flat of both hands.

Ноги снова обрели подвижность, Он быстро подошел к металлической двери и стал барабанить в нее ладонями - ритмично и часто.

To pass the news on to No. 406 was no use now. The cell stood empty; the chain broke off there.

Он был последним: Четыреста шестая камера пустовала, на нем обрывалась акустическая цепочка.

He drummed and pressed his eye to the spy-hole.

Плотно прижавшись глазом к очку, он барабанил ладонями по массивной двери.

In the corridor the dim electric light was burning as always.

Коридор тонул в электрическом мареве.

He saw the iron doors of No. 401 to No. 407, as always.

Он видел, как обычно, четыре камеры - от Четыреста первой до Четыреста седьмой.

The drumming swelled.

Рокот нарастал.

Steps approached, slow and dragging, one heard them distinctly on the tiles.

Послышались шаги - шорох подошв о каменные плиты.

Suddenly Hare-lip was standing in the spy-hole's range of vision. He stood there, with trembling lips, as he had stood in the light of the reflector in Gletkin's room; his hands in handcuffs hung down behind his back in a peculiarly twisted position.

Внезапно показался Заячья Губа, у него мелко тряслась челюсть, как и на очной ставке у Глеткина; руки, скованные за спиной наручниками, неестественно вывернулись локтями в стороны.

He could not see Rubashov's eye behind the judas and looked at the door with blind, searching pupils, as though the last hope of salvation lay behind it.

Он не мог различить человеческого глаза, приникшего изнутри камеры к очку, и слепо обшаривал взглядом дверь, словно последняя надежда на спасение была у него связана с рубашовской камерой.

Then an order was spoken, and Harelip obediently turned to go.

Потом прозвучал невнятный приказ, и замерший арестант шагнул вперед.

Behind him came the giant in uniform with his revolver-belt.

За ним появился высокий охранник с пистолетной кобурой на поясном ремне.

They disappeared from Rubashov's field of vision, one behind the other.

Через секунду и охранник и арестант скрылись.

The drumming faded; all was quiet again.

Рокот оборвался, наступила тишина.

From the wail next to the bunk came the sound of ticking:

И сразу же послышался негромкий стук в стену у койки:

HE BEHAVED QUITE WELL. ...

он вел себя достойно

Since the day when Rubashov had informed No. 402 of his capitulation, they had not spoken to each other.

С тех пор как Рубашов объявил, что сдается, Четыреста второй упорно молчал.

No. 402 went on:

Сейчас он сам продолжил разговор.

YOU STILL HAVE ABOUT TEN MINUTES. HOW DO YOU FEEL?

вам осталось минут десять как ваши нервы

Rubashov understood that No. 402 had started the conversation in order to make waiting easier for him.

Было очевидно, что Четыреста второй пытается облегчить ему последние минуты.

He was grateful for it.

В нем поднялась волна благодарности.

He sat down on the bunk and tapped back:

Он сел на койку и медленно простучал:

I WISH IT WERE OVER ALREADY. ...

хочется чтобы все уже было кончено

YOU WONT SHOW THE WHITE FEATHER, tapped No.

уверен вы не станете праздновать труса, тотчас ответил Четыреста второй,

402. WE KNOW YOU'RE THE DEVIL OF A FELLOW... He paused, then, quickly, repeated his last words: THE DEVIL OF A FELLOW . ...

вы же чертовски мужественный парень... чертовски мужественный, повторил он - только для того, чтобы заполнить паузу,

He was obviously anxious to prevent the conversation coming to a standstill. DO YOU STILL REMEMBER 'BREASTS LIKE CHAMPAGNE GLASSES'? HA HA! THE DEVIL OF A FELLOW.

его сажают а он расписывает груди что чаши с пенным шампанским ха ха вы чертовски мужественный парень.

Rubashov listened for a sound in the corridor.

Рубашов оглянулся на дверь и прислушался.

One heard nothing.

В коридоре было по-прежнему тихо.

No. 402 seemed to guess his thoughts, for he at once tapped again:

Сосед, видимо, угадал его мысли:

DON'T LISTEN. I WILL TELL YOU IN TIME WHEN THEY ARE COMING. ... WHAT WOULD YOU DO IF YOU WERE PARDONED?

не прислушивайтесь я скажу когда они появятся... чем бы вы занялись если б вас оправдали

Rubashov thought it over. Then he tapped:

Рубашов подумал и твердо ответил:

STUDY ASTRONOMY.

астрономией

HA-HA! expressed No. 402.

ха ха, отстукал сосед,

I, TOO, PERHAPS. PEOPLE SAY OTHER STARS ARE PERHAPS ALSO INHABITED. PERMIT ME TO GIVE YOU SOME ADVICE.

я бы может тоже говорят на планетах тоже обитают живые существа разрешите дать вам один совет

CERTAINLY, answered Rubashov, surprised.

конечно, с удивлением отозвался Рубашов.

BUT DON'T TAKE IT ILL. TECHNICAL SUGGESTION OF A SOLDIER. EMPTY YOUR BLADDER. IS ALWAYS BETTER IN SUCH CASES. THE SPIRIT IS WILLING BUT THE FLESH IS WEAK. HA-HA!

только не обижайтесь совет солдата отлейте всегда лучше чтоб заранее дух силен плоть немощна ха ха

Rubashov smiled and went obediently to the bucket.

Рубашов усмехнулся и подошел к параше.

Then he sat down again on the bunk and tapped:

Потом сел на койку и отстукал:

THANKS. EXCELLENT IDEA. AND WHAT ARE YOUR PROSPECTS?

большое спасибо прекрасная мысль а какие у вас перспективы на будущее

No. 402 was silent for a few seconds.

Четыреста второй отозвался не сразу.

Then he tapped, rather slower than he had before:

Через несколько секунд он медленно ответил:

EIGHTEEN YEARS MORE. NOT QUITE, ONLY 6,530 DAYS. ...

почти восемнадцать лет одиночки точнее шесть тыщ пятьсот тридцать дней.

He paused. Then he added:

Он помолчал и негромко добавил:

I ENVY YOU REALLY.

я завидую вам.

And then, after another pause: THINK OF IT-ANOTHER 6,530 NIGHTS WITHOUT A WOMAN.

И - после паузы: хоть в петлю шесть тыщ пятьсот тридцать ночей без женщины

Rubashov said nothing.

Рубашов задумался.

Then he tapped:

Потом отстукал:

BUT YOU CAN READ, STUDY. ...

вы можете читать можете заниматься

HAVEN'T GOT THE HEAD FOR IT, tapped No. 402.

не те мозги, ответил поручик.

And then, loud and hurriedly: THEY'RE COMING. ... He stopped, but a few seconds later, added: A PITY. WE WERE JUST HAVING SUCH A PLEASANT CHAT. ...

И вдруг торопливо застучал: идут

Rubashov stood up from the bunk. He thought a moment and then tapped:

Рубашов медленно поднялся с койки, с секунду раздумывал и громко передал:

YOU HELPED ME A LOT. THANKS.

вы очень помогли мне спасибо за все

The key ground in the lock.

Заскрежетал ключ.

The door flew open.

Дверь распахнулась.

Outside stood the giant in uniform and a civilian.

На пороге появился высокий охранник и человек в штатском с какими-то бумагами.

The civilian called Rubashov by name and reeled off a text from a document.

Штатский назвал Рубашова по фамилии и монотонно прочитал судебный приговор.

While they twisted his arms behind his back and put on the handcuffs, he heard No. 402 hastily tapping:

Охранник завернул ему руки за спину и защелкнул на запястьях браслеты наручников. Выходя, он услышал торопливый стук:

I ENVY YOU. I ENVY YOU. FAREWELL.

я завидую вам завидую завидую прощайте

In the corridor outside, the drumming had started again. It accompanied them till they reached the barber's room.

Коридор был наполнен приглушенным рокотом.

Rubashov knew that from behind each iron door an eye was looking at him through the spy-hole, but he turned his head neither to the left nor to the right.

Рубашов знал, что к каждому очку прижимается живой человеческий глаз, но он смотрел прямо перед собой. За бетонной дверью Одиночного блока прощальный рокот резко оборвался.

The handcuffs grazed his wrists; the giant had screwed them too tightly and had strained his arms while twisting them behind his back; they were hurting.

Браслеты наручников врезались в запястья -охранник защелкнул их слишком туго. А когда он заводил ему руки назад, он их резко вывернул, и они болели.

The cellar steps came in sight. Rubashov slowed down his pace.

Показалась лестница, ведущая в подвал.

The civilian stopped at the top of the steps. He was small and had slightly protuberant eyes. He asked:

Штатский - у него были глаза чуть навыкате -остановился и равнодушно спросил Рубашова:

"Have you another wish?"

- Есть у вас какое-нибудь последнее желание?

"None," said Rubashov, and started to climb down the cellar steps.

- Нет, - коротко ответил Рубашов и начал спускаться по винтовой лестнице.

The civilian remained standing above and looked down at him with his protuberant eyes.

Штатский молча смотрел на него равнодушными, немного навыкате глазами.

The stairs were narrow and badly lit.

Ступени были узкими и скупо освещенными.

Rubashov had to be careful not to stumble, as he could not hold on to the stair rail.

Рубашов не мог держаться за перила и напряженно нащупывал ступени подошвами.

The drumming had ceased.

Прощальный рокот сменился тишиной.

He heard the man in uniform descending three steps behind him.

Сзади, тремя ступенями выше, раздавались шаги высокого охранника.

The stairs turned in a spiral.

Лестница спирально уходила в подвал.

Rubashov bent forward to see better; his pince-nez detached itself from his face and fell to the ground two steps below him; splintering, it rebounded lower down and remained lying on the bottom step.

Рубашов нагнулся, чтобы глянуть вниз, - пенсне соскользнуло, послышался звон, и осколки ссыпались на последнюю ступеньку.

Rubashov stopped a second, hesitatingly; then he felt his way down the rest of the steps.

Рубашов замер, беспомощно сощурился, но потом ощупью закончил спуск.

He heard the man behind him bend down and put the broken pince-nez in his pocket, but did not turn his head.

Судя по звукам, охранник нагнулся и сунул разбитое пенсне в карман; Рубашов не стал оглядываться назад.

He was now nearly blind, but he had solid ground under his feet again.

Теперь он практически почти ослеп, но под ногами был ровный каменный пол.

A long corridor received him; its walls were blurred and he could not see the end of it.

Они оказались в длинном коридоре - его конца Рубашов не видел.

The man in uniform kept always three steps behind him.

Охранник шел на три шага сзади.

Rubashov felt his gaze in the back of his neck, but did not turn his head.

Рубашов затылком ощущал его взгляд, но по-прежнему смотрел прямо перед собой.

Cautiously he put one foot before the other.

Медленно и напряженно переставляя ноги, он двигался к дальнему концу коридора.

It seemed to him that they had been walking along this corridor for several minutes already.

Ему представлялось, что он шагает по этому коридору уже несколько минут.

Still nothing happened.

И ничего - решительно ничего не происходило.

Probably he would hear when the man in uniform took the revolver out of its case.

Пистолет у охранника, без сомнения, в кобуре - он услышит, как тот начнет его вынимать.

So until then there was time, he was still in safety.

Значит, пока что он в безопасности.

Or did the man behind him proceed like the dentist, who hid his instruments in his sleeve while bending over his patient?

Или они, по примеру дантистов, до времени прячут инструмент в рукаве?

Rubashov tried to think of something else, but had to concentrate his whole attention to prevent himself from turning his head.

Он старался думать о чем-нибудь другом, но не мог переключиться: все его силы уходили на то, чтоб не оглядываться назад.

Strange that his toothache had ceased in the minute when that blessed silence had closed round him, during the trial.

Странно, зубную боль как отрезало, когда он ощутил благословенную тишину, произнося на суде последнее слово.

Perhaps the abscess had opened just in that minute.

Возможно, абсцесс созрел и вскрылся.

What had he said to them?

Что он сказал?

"I bow my knees before the country, before the masses, before the whole people. ..."

Я преклоняю колена перед партийными массами страны и мира...

And what then?

Но почему?

What happened to these masses, to this people?

Чем он провинился перед массами?

For forty years it had been driven through the desert, with threats and promises, with imaginary terrors and imaginary rewards.

Сорок лет он гнал их через пустыню, не скупясь на угрозы, посулы и обеты.

But where was the Promised Land?

Так где же она - Земля Обетованная?

Did there really exist any such goal for this wandering mankind?

Существует ли она как конечная цель для бредущего по бесплодной пустыне человечества?

That was a question to which he would have liked an answer before it was too late.

Ему очень хотелось найти ответ, пока время не было окончательно упущено.

Moses had not been allowed to enter the land of promise either.

Моисею не удалось ступить на землю, к которой он вел народы через пустыню.

But he had been allowed to see it, from the top of the mountain, spread at his feet.

Но он взошел на вершину горы и воочию убедился, что цель достигнута.

Thus, it was easy to die, with the visible certainty of one's goal before one's eyes.

Легко умирать, когда ты знаешь, что данный тобою обет исполнен.

He, Nicolas Salmanovitch Rubashov, had not been taken to the top of a mountain; and wherever his eye looked, he saw nothing but desert and the darkness of night.

Он, Николай Залманович Рубашов, не был допущен на вершину горы умирая, он видел лишь пустынную тьму.

A dull blow struck the back of his head.

Удар в затылок оборвал его мысли.

He had long expected it and yet it took him unawares.

Он готовился к этому - но подготовиться не успел.

He felt, wondering, his knees give way and his body whirl round in a half-turn.

Он почувствовал, что у него подгибаются колени и его разворачивает лицом к охраннику.

How theatrical, he thought as he fell, and yet I feel nothing.

Какая театральщина, подумалось ему, и ведь я совершенно ничего не чувствую.

He lay crumpled up on the ground, with his cheek on the cool flagstones.

Согнувшись он лежал поперек коридора и прижимался щекой к прохладному полу.

It got dark, the sea carried him rocking on its nocturnal surface.

Над ним сомкнулась завеса тьмы, и черные волны ночного океана вздымали его невесомое тело.

Memories passed through him, like streaks of mist over the water.

Полосами тумана плыли воспоминания.

Outside, someone was knocking on the front door, he dreamed that they were coming to arrest him; but in what country was he?

Снаружи слышался стук в дверь, ему мнилось, что его пришли арестовывать, - но в какой он стране?

He made an effort to slip his arm into his dressing-gown sleeve. But whose colour-print portrait was hanging over his bed and looking at him?

Он сделал последнее мучительное усилие, чтоб просунуть руку в рукав халата, - но чей это портрет?

Was it No. 1 or was it the other-he with the ironic smile or he with the glassy gaze?

Усача с насмешливо циничными глазами или Усатика со стеклянным взглядом?

A shapeless figure bent over him, he smelt the fresh leather of the revolver belt; but what insignia did the figure wear on the sleeves and shoulder-straps of its uniform-and in whose name did it raise the dark pistol barrel?

Над ним склонилась бесформенная фигура, и он почувствовал запах кожи. Но что это за форма? И во имя чего поднят вороненый ствол пистолета?

A second, smashing blow hit him on the ear.

Он дернулся от сокрушительного удара в ухо.

Then all became quiet. There was the sea again with its sounds.

На мгновение тьма сделалась безмолвной.

A wave slowly lifted him up.

Потом послышался плеск океана.

It came from afar and travelled sedately on, a shrug of eternity.

Набежавшая волна - тихий вздох вечности -подняла его и неспешно покатилась дальше.

Content

Кестлер Артур Слепящая тьма - английский и русский параллельные тексты