Буало Пьер

Нарсежак Том

Буало-Нарсежак

Остров

Буало — Нарсежак

Остров

Укрывшись в рубке, две дамы разговаривали вполголоса, стоявший у лебедки таможенник вертел сигарету. Менги поглядывал на свой обшарпанный, помятый чемодан, на кажущийся нелепым саксофон в чехле. Его мучил стыд. Это чувство пришло не сразу и как-то безотчетно. Сначала испарилась огромная радость, по мере того как он проезжал через Францию, затем пришла усталость. Не только дорожная. Усталость была такой давней, что от нее ссутулилась спина, осунулось лицо; его часто спрашивали, особенно Хильда: «Что с тобой, в конце концов?» Ничего! В самом деле, ничего. Он был последним отпрыском рода Менги, вот и все. Их-то кровь и томила его. А теперь вот еще стыд. Он чувствовал себя не на своем месте на палубе этого парохода, может, из-за килевой качки, которая как бы приближала двух дам, раскачивала таможенника, а сам он при каждом колебании искал опору. Он уже забыл, что такое море. Привык жить на суше. И даже, может быть, меньше, чем на суше. Ведь он был чем-то вроде бродячего акробата. И, однако, он был выходцем из этих краев, с этого крохотного острова, который все еще скрывался за горизонтом. Лучше, видно, было остаться в Гамбурге. Что, собственно, даст ему это бегство? Ну вот он высадится. Ладно! Устроится на пансион у Миньо, если, конечно, гостиница до сих пор существует. Что дальше? Будет прогуливаться?.. Можно ли вообще гулять по островку, который и весь-то как на ладони, со всех сторон окружен морем, ну?.. Посетит как паломник собственный дом, родные могилы? Может, живы еще его дядьки? Сколько же им лет? Он попытался вспомнить. Так… отец родился в 1912-м. Он был младшим в семье, но ненамного. Старшему, Фердинанду, наверное, около шестидесяти, Гийому — около пятидесяти восьми. В сущности, еще не такие уж старые. Война, оккупация… Отец с Фердинандом бежали в Англию, вдвоем, на лодке. Уже тогда они походили на потерпевших кораблекрушение. Менги плохо помнил дядю Фердинанда, да и отца тоже. Ведь тогда он был совсем маленьким! Но их отъезд он не забыл. В голове наплывами оживали отдельные необычайно яркие картины. Почему, например, ему опять виделся мокрый швартов в ту минуту, когда судно отчалило от мола? Мать плакала… Менги погрузился в воспоминания. Может быть, как раз из-за них-то он и бросил все в Гамбурге… Ведь дядьки, живые или мертвые, его абсолютно не интересовали. Но он отдал бы все на свете, чтобы найти, обрести того самого маленького Менги, потому что это был серьезный, чистый, одаренный человечек, о котором монахиня-учительница не раз говорила: «Думаю, мадам Менги, ваш сынок далеко пойдет!..» Вернуться бы назад, забыть все эти годы мрачной богемы, начать все сначала на острове, не на таком, что привлекал любителей парусного спорта, а на его родном острове, где уже только ветер, волны да одиночество творили чудо. Иногда Хильда насмехалась: «Эй, шуан[1], ты что, замечтался?..» Или же говорила по-немецки клиентам: «Ох уж мне эти бретонцы — можно подумать, что их только что изгнали из рая!» Тогда он словно просыпался, оглядывался по сторонам. Ведь из-за своей профессии он жил только по ночам, видел лица, странным образом выхваченные лучом светильников, в чудовищных бумажных колпаках. Да и сам-то он был одет в узкие черные брюки и зеленую блузу с пышными рукавами. И играл часами, сидя между неистовым трубачом и небрежным контрабасистом, а за спиной ударник отбивал свой там-там. Саксофон был его сокровищем: благодаря своему сипловатому, словно близкому к слезам голосу он дарил ему удивительную возможность выразить себя. Он взял его с собой, чтобы не оставлять в недостойных руках. Но в лучах заходящего солнца, на палубе этого похожего на буксир кораблика инструмент вдруг показался ему нелепым. Если бы Менги вдруг спросили: «Это ваша штука?», — он бы, наверное, ответил: «нет». Так на чем он остановился?.. Миньо… гостиница…Какое-то время можно продержаться. Приняли бы его неплохо. Один из рода Менги, вернувшийся на родину после стольких лет разлуки, скорее всего вызывал бы симпатию. И потом, дом-то у него есть. Должно быть, обветшал… Он плохо себе представлял его местонахождение. Где-то в конце главной улицы поселка. Стоит ли говорить так: поселок, главная улица?.. Ведь оставалась какая-то горсточка людей, уцепившихся за берег острова, как моллюски за обломок судна. В этом, по крайней мере, он был уверен, так как прочел в путеводителе: 300 жителей. Все мужчины — рыбаки. В путеводителе говорилось также о нескольких мегалитах, обломках древнейших культовых сооружений; но, если память не изменяла, остров был голым, плоским, без единого деревца. Это было царство ветра. Ветер он никогда не забудет. Не только шум ветра, но его плотность, физически осязаемую густоту. Ветер окружал вас, как скорлупа — ядрышко миндаля. Дул безостановочно. Когда вы ложились спать, он свистел в углу окна. Когда просыпались среди ночи, слышно было, как он струится беспрестанно, как вода из водостока. И днем он не утихал, ему не было конца; вихрем налетал и опутывал ноги, толкал в спину. Менги достаточно было закрыть глаза, и он переносился в годы детства, когда, бывало, улегшись в углублении скалы, он слушал, как ветер набрасывался на него сверху то стремительно, сильными порывами, то словно шарил влажными ладонями по щекам, за ушами…

Менги сел на ящик. Так вот! Он отправился на поиски утраченных воспоминаний, хотел излечиться. Он хочет излечиться. В Ваннах, в Лорьене работа, конечно, найдется… Скорее всего придется работать на континенте, а жить, по возможности, на острове… Дом он отремонтирует, подновит. Ведь этим домам, сложенным из гранита, износу нет. Наконец-то он будет у себя, забьется в свою нору. И в конце концов забудет Гамбург. С рабством у Хильды будет покончено.

Склонившись головою друг к другу, дамы по-прежнему болтали, таможенник вертел еще одну сигарету. Монотонно тарахтел мотор; Менги машинально отбивал такт ногой, мысленно импровизируя соло на саксофоне. То, что не скажешь словами, по крайней мере можно выразить музыкой. Так, не открывая рта, он сыграл сам себе меланхолическую серенаду по случаю возвращения, пока вдали, словно корабль на якорной стоянке, не показался остров. Сначала будто бледный контур. Но вот появились очертания домов, сгрудившихся вокруг колокольни, похожей на башню замка. У берегов белела пена. Менги встал. Прошел на нос, оперся локтями на парапет, прикрывая ладонью глаза от слепящего солнца, которое садилось на горизонте. Виднелся короткий мол с несколькими лодками на причале. Но пройдет и часа, как сразу зажгутся огни бакенов и маяков. Он заметил маяки, и сердце екнуло. Когда стемнеет, они начнут свой разговор над морским простором. Стоило выйти из дома и пройти в глубь садика, возвышавшегося над пляжем, как слева, по ту сторону Кардинальского шоссе, открывалось целое созвездие маяков: одни, похожие на прожектора, вровень с водой; другие, более загадочные, загоравшиеся на миг, а затем меркнувшие; их свет вспыхивал вновь уже не совсем на том же самом месте, где следовало ожидать. Надо было следить за ними. Может, они передвигались, едва вы отворачивались от них? В этом было что-то тревожащее. Менги уже понял, что, как только он доберется, он бросится прямо на косогор. Это будет похоже на свидание, которое нельзя пропустить ни за что на свете. Впрочем, ему предстояла встреча со столькими вещами!

Всего лишь небольшое углубление, но когда-то оно достигало размеров настоящей пещеры. Почва была покрыта мелким, как пыль, песком. Во время прилива море катило туда свой вал, разбивавшийся на легкие прозрачные волны, от которых темнел песок, а когда вал отступал, каждая волна оставляла свой след. Как саранча взлетали со всех сторон морские блохи. Найдет ли он свою пещеру?..

Пароход издал протяжный гудок. Только у пароходов голоса, как у доисторических зверей. Тогда силуэты на молу пришли в движение. Менги вернулся к чемодану, взял под мышку саксофон. Но есть ритуал причаливания, который надо тщательно соблюдать. Стоя на узком мостике, рулевой не спешил: задний ход, медленно ход вперед… выброс первого троса… Разрезая белую пену, пароход приближался к молу… Сзади бросили второй трос… Пароход замер. Длинное путешествие Менги подошло к концу. Он прошел по мосткам и ступил на остров. Когда он удалился, почувствовал: все повернули головы ему вслед…

Ничего не изменилось. Однако ничего не было в точности таким, как прежде. Его не покидало мучительное ощущение, что он разглядывает выцветшие фотографии. Расположение домов в основном сохранилось. Миновав бакалейную лавку, вы попадали на крохотную площадь. Поразительно крохотную. Когда-то там стояли две каменные скамьи. Впрочем, там ли они стояли?.. Словно спотыкаясь, перебирал он воспоминания. Перед ним возвышалась церковь, но портал был скрыт строительными лесами. И гостиница выглядела по-новому. Та же самая, конечно. Разве раньше на окнах стояли горшки с геранью? Менги не помнил. В чем он не сомневался, так это в том, что статуя, которую он заметил на перекрестке, появилась недавно. Это было так нелепо — бронзовая статуя, что он подошел поближе. Немало отважных моряков, удачливых рыбаков и даже мореплавателей были уроженцами острова; однажды покинув его, они, случалось, не возвращались, но не было среди них людей необыкновенных. На черном гранитном цоколе незнакомец, вытянув перст в направлении континента, казалось, гнал кого-то прочь. Он был в гражданском костюме, в рубашке с воротничком и в галстуке, с непокрытой головой. Усы, как у Клемансо, густые брови, мясистый нос… Кто же это?.. Менги наклонился, чтобы прочитать надпись, и тут же отпрянул с бьющимся сердцем.

Жильдас Менги

Расстрелян фашистами — 1885–1944.

Его дед! Так от него скрыли, как он умер!.. И все-таки не может быть! Прежде всего, он никогда так не одевался. И потом у него совсем иначе были подстрижены усы… Да и никогда бы он не позволил себе такой нелепый жест: он был очень спокойным и уравновешенным человеком. Характер — не сахар, ничего не скажешь! Все ему подчинялись. Но когда он гневался, то только сжимал кулаки… Менги до сих пор не забыл о некоторых сценах между дедом и отцом… Как раз после одной из таких ссор его дед решил уехать… Менги поднял глаза. Может, этот указующий перст означал, что и его самого гнали прочь?.. Он опять почувствовал себя виноватым, как в детстве, когда дед останавливал на нем свой полный ярости, нестерпимый взгляд и говорил: «Опять глупости натворил!» И как давным-давно, ему захотелось ответить, залившись краской стыда: «Да, дедушка». Он отвернулся от статуи. Не стоит все-таки реагировать как мальчишка. Не будет старик ему портить радость возвращения. Но в душу уже закралось чувство тревоги. Может, из-за того, что перст указывал куда-то, где простирался город. «Убирайся… Нет тебе тут места…» Курам на смех! Твердой походкой Менги направился к гостинице. Схватившись за дверную ручку, обернулся, бросил взгляд на старика, застывшего в грозной позе, пожал плечами и вошел. Никого не было.

Тогда Менги заметил открытый люк подвала. Появилась мужеподобная голова в чепце с козырьком. Женщина медленно поднялась, закрыла люк.

— Что угодно?

Она подозрительно разглядывала его с головы до ног, и Менги испугался, что его выпроводят обратно, вышвырнут на площадь, где уже наступала ночь.

— Меня зовут Жоэль Менги, — сказал он. — Я внук старого Жильдаса… Я вернулся.

Видно, он был похож на привидение, так как женщина смотрела на него с нескрываемым ужасом.

— Огюст!.. Эй!.. Поди-ка, посмотри! — крикнула она.

В глубине помещения показался мужчина неопределенных лет в толстом свитере.

— Угадай, кто приехал?.. Сын Менги.

Человек подошел так проворно, как только мог, — он сильно хромал. Уставился на Менги.

— Я могу показать документы, — добавил тот.

Он предъявил удостоверение, паспорт: оба покачали головой.

— Ну и ну… — пробормотал мужчина.

— Я вернулся на родину, — объяснял Менги, пытаясь вызвать к себе немного симпатии, тепла. Знаете ведь, как бывает! Ездите вы по свету, думаете, что забыли, но вот в один прекрасный день… Вы позволите мне переночевать, господин Миньо?

— Я не Миньо, — сказал человек. — Миньо умер пять лет назад… Садитесь… Моя фамилия — Ле Метейе… Мы открыли дело, когда со мною случилось несчастье.

Он повернулся к жене:

— Принеси-ка нам кувшинчик… Так вот оно что, вы Менги… Вот так штука… Ваш дядюшка знает, что вы здесь?

— Так у меня еще жив дядя?

— Ну конечно… Фердинанд… Его еще зовут Канадцем.

— Я его никогда не видел… Лучше знал другого, Гийома… Да и то не уверен, что узнаю его.

— Вам это не грозит. Он тоже умер. Скоропостижно… от сердца… — сказал трактирщик.

Женщина поставила перед ними кружки. Мужчина наполнил их сидром.

— За ваше здоровье. Вам, наверное, не часто приходилось пробовать такой напиток… Чем же вы там занимались?

Менги, повернув голову, указал на саксофон.

— Я музыкант.

— На жизнь-то хватает?

— Не слишком, — признался Менги.

— Здесь, знаете, не до музыки, времени нет, — добавила женщина.

— К тому же какие балы с нашим священником! — продолжал трактирщик. — Впрочем, вы должны его знать… Галло… Он уже был здесь, когда вы уехали?

— Мы с отцом уехали в 45-м, — уточнил Менги.

— Тогда нет. Он приехал в 47-м, но он здешний. Вы ведь помните семью Галло?

— Я был слишком мал, почти все позабыл.

— А что стало с вашим отцом?

— Умер, — промолвил Менги.

Он не посмел добавить: умер в приюте, как нищий. После того как скитался вместе с сыном по городам и весям, по злачным местам. Но это была тайна Менги. Первая тайна. Вторая была еще более постыдной. Сколько предков Менги пили до его рождения, так что он вынужден был вообще воздерживаться от алкоголя. Довольно было стаканчика виноградного вина, чтобы он пьянел. Словно капли мюскаде от рождения бродили в крови. Это было увечье, подобное зобу, или базедовой болезни, или заячьей губе. Но так как об этом никто не знал, его нередко заставляли пить, — ведь вокруг пили все, и воздержание злило. Когда он пьянел, то впадал в черную меланхолию. Плакал, как сумасшедший, лез в драку…А потому он старался не пить спиртного. Чувствовал, что начинает хмелеть от легкого сидра.

— И долго вы собираетесь здесь оставаться? — спросил трактирщик.

— Не знаю. Посмотрим.

— Работы вы здесь не найдете. На стройку берут только специалистов, — сообщила жена.

— На какую стройку?

— А, впрочем, вы не в курсе, — согласился муж. — Здесь хотят оборудовать ванное заведение, курорт, больницу, что ли… Врачи ищут тихое местечко на побережье, чтоб солнца было много и много водорослей. Говорят, водоросли — лечебное средство. О, все изменится, ведь тут было, живой души не увидишь, разве что в разгар лета. Поговаривают, что теперь между Киброном и нами установят ежедневное сообщение дважды в день. Священник уверяет, что поднимется цена на землю.

— Может, и деньжат заработаем, — вздохнула жена.

— Строить начнут в июле. Сами увидите, когда будете гулять. Они уже завезли и стройматериалы, и технику. Еще кружку?

— Нет, спасибо. Очень вкусно, но пить я не хочу.

— Жажда тут ни при чем.

Все та же пытка: Менги выпил до дна.

— Я устал, — пробормотал он. — Может, у вас найдется комната?

— Конечно, мы вам дадим самую большую, — согласился трактирщик. — Удобной только нет. Одно хорошо: соседи не будут вам мешать…Спокойной ночи. Хозяйка вас проводит.

Менги последовал за ней. Голова кружилась. Едва он остался один, как растянулся на кровати, даже не сняв ботинок. Поезд, пароход, сидр — он был без сил. Кровать скрипела. Он постарался не ворочаться. И тут же узнал знакомые старые звуки, прежде всего шум ветра, хотя на этот раз дул слабый ветер. Особенно шумело море, волны глухо бились о берег. Удар, затем казавшаяся долгой пауза: волна тащила за собой гальку, мертвые водоросли, куски досок, тысячи обломков, плававших у побережья. Опять удар. Водяная глыба обрушивалась на мелкие пляжи, на скалы. Пауза. Удар. Он видел, осязал его: море было теплым, густым, как кровь. Постепенно Менги забылся. Никогда он не испытывал такого ощущения надежности. Он чувствовал, что спит. Море кольцом окружало его со всех сторон. Охраняло лучше каменных стен и крепких замков. Против него бессильны были те, кто оставались на материке.

Его разбудили солнечные лучи. Все еще одеревенелый от усталости, он открыл окно и, как все жители этого острова, — это делалось машинально из поколения в поколение — посмотрел на небо. Ветер переменил направление, дул с юго-запада. Пока что это было неровное дыхание бриза, но он начинал крепчать и сулил дождь. Менги любил дождь — не в городе, где он был недобрым и грязным, а в открытом море, — дождь легкий, стремительный, тихий, всегда пронизанный светом. Он непременно выйдет на дождь. Менги переодел белье, покрутился перед шкафом с кривым зеркалом, пытаясь разглядеть спину. Шрам от ножевого ранения превратился в красноватый след, но боль не утихала, напоминая о том, что так хотелось забыть. Он умылся холодной водой, аккуратно побрился: парень хоть куда! Толстый пуловер-водолазка — то, что нужно для прогулки. Менги подхватил плащ и спустился. Внизу с Ле Метейе разговаривал приходской священник, ректор. Он первый улыбнулся и указал на стул напротив.

— Рад вас видеть, — сказал ректор.

Он был в длинной сутане с покрытым морщинами до самых глаз лицом, седыми волосами походил на старую каргу. Взгляд живой, любопытный. Приезд Менги был событием, в значении которого ректор отдавал себе отчет. На столе мигом появились кружки и кувшинчик.

— Нельзя ли немного кофе? — спросил Менги.

— Как вам угодно, но сначала глоточек сидра, — предложил трактирщик.

Священник не сводил глаз с Менги.

— Наверное, странное чувство испытываешь, когда вернешься через столько лет? Сколько вам было?

— Семь.

— И вы ничего не помните?

— Мало что. Мать немного. Я потерял ее в конце войны. Тогда-то отец и вернулся за мной. В сорок втором он добрался до Англии с одним из своих братьев… Немного помню деда. Кстати, вчера вечером я его не узнал, когда увидел статую.

— Ничего удивительного, — подхватил ректор, — голову немного подправили, чтобы придать энергии, — сами понимаете, чтоб был похож на участника Сопротивления. Так выглядит внушительнее. Ваш дед был важной персоной!

И, помолчав, добавил:

— Фердинанд будет рад. Он думал, что вы никогда не вернетесь… Кстати, хочу вас предупредить… Он очень болен. Думаю, более полугода не протянет. Не сомневаюсь, что рак.

Снова вошел трактирщик, который ходил за сахаром и кофейником. Под мышкой у него была регистрационная книга.

— Пока вы пьете кофе, сделаем все, как полагается, — сказал он. — Я должен записывать приезжих.

— А что думает врач? — спросил Менги.

— Какой врач? — удивился священник.

Они с трактирщиком расхохотались.

— Если полагаться на тех, что напротив, то в аккурат околеешь, — пояснил хромой. — Есть, конечно, доктор Оффре, но он слишком стар. Не хочет больше, чтобы его беспокоили.

— Лечу всех я, — доложил священник. — Когда дела совсем плохи, отправляю их на Киброн. Но вам это трудно понять: ведь в бурю мы на полгода отрезаны от остального мира. Так что приходится выкручиваться!

Трактирщик открыл книгу и стал медленно записывать под диктовку:

Менги, Жоэль, род. 8 февраля 1938 г…

— Фердинанд, в сущности, уже не встает, — продолжал священник. — Уже несколько месяцев, как не выходит из дому. За ним ухаживает Мария. Какой конец! Вы дом-то его найдете?.. Хотя, впрочем, здесь трудно заблудиться. Предпоследний слева, если идти отсюда в глубь поселка. А ваш дом почти напротив; порядком-таки обветшал.

Он явно становился болтливым, стараясь вызвать собеседника на откровенность.

— Ле Метейе сказал мне, что вы играете на саксофоне. Я бы не прочь пригласить вас на работу. С тех пор как органист умер, во время мессы старик Менанто играет на аккордеоне. Больно уж убого это. Но я подозреваю, вы не ходите в церковь, — Менги ведь не из богомольных. В общем, подумайте!

Менги встал, желая прекратить разговор. Трактирщик и священник пожелали ему приятной прогулки. Он вышел, не понимая причины своего раздражения. Ему так хотелось помолчать! Но ведь пока тут не утолят любопытство, все двери для него закрыты. При ярком свете дня он узнал площадку, москательную лавку, где продавались главным образом рыболовные снасти, мэрию, в которой помещались и почта и школа, а также церковный приход, где, стоя на коленях, старая женщина мыла ступени. Но что более всего его притягивало, так это статуя. С какой-то робостью он обошел вокруг нее. Густые клочковатые брови: это схвачено верно — у деда были именно такие брови. И у отца такие же, отчего, выпивши, он выглядел удивительно злым. Постепенно в памяти прояснялись черты старика; смущал только резкий жест. В голову лезла какая-то чушь. Казалось, дед перстом навеки изгонял немцев. Но сам-то он, Жоэль, вернувшись из Гамбурга, не был ли сам он вроде захватчика? Не говорил ли и ему этот мстительный перст, что и он посторонний, что не место ему среди жителей острова?

Он попятился. Встал сбоку. Казалось, перст по-прежнему указывал на него. Как на шулера, бродягу без роду, без племени. На пороге гостиницы священник набивал трубку, то и дело поглядывая на него. Во всяком случае, в распоряжении Менги оставался остров. Никто не вправе его отнять у него.

* * *

Менги обошел церковь вокруг и углубился на кладбище. О нем он помнил. Если в семье, может, и не было набожных мужчин, то женщины были благочестивы. Само собой разумелось, что после мессы мать шла помолиться у родных, да и чужих могил: мертвые принадлежали всем, общине. Лицо матери он помнил плохо, хотя четко представлял ее у надгробий коленопреклоненной или укладывавшей цветы, выпалывавшей сорную траву. Она дала ему малюсенькую лейку, и он поливал подряд могилы Мае, Гурлауэнов, Тузе. Лейка была красная, набалдашник плохо держался, и дед прикрутил его кое-как проволокой. Он почему-то вспомнил об этом и почувствовал глубокое волнение. Значит, в душе оставались нетронутые, не доступные никому тайники. Он лучше теперь понимал, зачем сюда приехал: в поисках образов и мало-помалу — очарованного детства. Он уже ступил в легенду. Под ногами скрипела мелкая галька, аккуратно покрывавшая аллеи. Мать говорила: «Не шуми». И вот ему даже не нужно искать: могилу он нашел инстинктивно. Но под именем бабушки значились теперь еще три имени: деда, расстрелянного патриота, затем Ивонны Менги и Гийома Менги. Матери, дяди. Что касается отца, Жана-Мари Менги, этой, как говорится, паршивой овцы, имя его никогда не будет начертано на могильном камне. Он похоронен как нищий в Антверпене.

Менги застыл у плиты. Неподалеку виднелась согбенная фигура старой женщины, слышался методичный стук лопаты или цапки. Здесь, наверное, вечно будет трудиться какая-нибудь садовница усопших. Может, благодаря ей на надгробии ни пылинки и камень у изголовья выглядит как новый. Бронзовый медальон так надраен, что не видно ни малейших следов патины. Этот медальон — тоже любимый образ. На нем была выгравирована окруженная нимбом головка в профиль — силуэт со сложенными ладонями. Пресвятая дева, говорила мать. Он глаз не мог оторвать от ореола. Похож на чепец, только гораздо красивее, элегантнее тех чепцов, которые носили жительницы островов, — что-то вроде белой тряпицы, приколотой к шиньону. Как ему хотелось, чтобы у матери был нимб! Она сердилась, когда он просил, чтобы она купила себе такой же: «Глупый мальчишка!» Он ставил лейку на краю аллеи и любовался склоненной головкой юной женщины. Она смотрела налево, на могилу Танги…

Он сделал шаг вперед, желая приглядеться. Нет! Она смотрела направо. Но ведь он был уверен… Он закрыл глаза и мысленно повторил движения, которые делал в детстве: лейка на краю аллеи, надгробие, над которым плыли облака… он вставал на колени, рядом с матерью… камушки больно впивались в тело… поднимал голову… Богоматерь была повернута в левую сторону… Он был в этом так же уверен, как в том, что он дышал. Он снова открыл глаза… Лицо Пресвятой девы было повернуто вправо. Как все это, однако, было давно! Может, могила Танги была справа?.. Нет, справа надгробие Козиков… Впрочем, какая разница?.. Он обошел еще несколько аллей, пытаясь оживить воспоминания. Расстроился. Будто прежний мальчуган сыграл над ним злую шутку. Вернулся к могиле. Слева или справа?.. Справа, конечно. Он ошибся. Ведь прошло много времени, так что простительно. Быть может, воспоминания меняются в бездне времени? Быть может, детство — всего лишь история, которую сам себе придумываешь, когда на душе тоскливо? Нет, нет! Зачем ворошить все эти мелкие подробности? Какая разница, справа или слева? Но тогда и лейка, может, была зеленой? А может, ее и вовсе не было? И Менги был не Менги. «Мать была права, — подумал он, — я просто глуп».

Он вышел с кладбища в конце проулка, отыскал ланды. Позже он нанесет визит дядюшке. А пока что ему хотелось побыть одному. Добраться до середины острова, пешком — сущие пустяки. На узком скалистом плато возвышались два менгира[2], похожие на пастухов в накидках. Он был рад такой встрече. Они стояли на прежнем месте, как в былые времена. И ветер кружил свой хоровод. «Ладно, — подумал Менги. — Дева Мария смотрела направо. Хватит об этом. Все осталось как раньше!»

Со всех сторон, насколько хватало глаз, простиралось море. Прямо перед ним оно вздымало белую пену вокруг рифов, где была проезжая часть Лошадиного острова. На юге начиналась непогода, горизонт заволакивало темной, как утес, тучей, но на северо-западе небо было еще прозрачно-голубым, чуть влажным, радовало сердце. Менги раскинул руки, глубоко вздохнул и вновь почувствовал радость от того, что вернулся домой, что никто, кроме него, столь безраздельно не владел этим кусочком скалы и песчаного берега. Он не мог объяснить себе, что именно чувствовал, так как порядочно прожил на свете, чтобы успеть оглянуться на собственную жизнь, но ему казалось, что он уже как бы рождался заново, что в конечном счете наступит искупление, если ему удастся безошибочно воссоздать свое прошлое. Итак, следующий этап — пещера. Она была где-то там, на западе, так как в любое время суток в той стороне дул ветер. Менги пошел прямо через ланды[3], а затем вдоль берега. Видно, он недалеко ушел от поселка — шаг у него был мелкий, как у подростка. И все же он подумал, что шел уже довольно долго, может быть, час. Пещера находилась примерно в двух километрах от дома. Он прикинул расстояние и спустился к пляжу. Надвигался прилив, но море было еще далеко. Времени вполне достаточно, чтобы по берегу вернуться в порт. И тут вдруг он понял, что ничего не найдет. Повсюду виднелись пещеры, гроты, впадины, извилины. Где таилась та самая любимая пещера? Он вошел в несколько из них, углубляясь до предела, прислушиваясь к знакомому душевному волнению. Вот эта скала перед входом, о которую разбивался вал прилива, была точно той самой скалой. Но рядом с ближайшей нишей поднималась еще одна, похожая скала. По-видимому, от того, что он стал взрослым, изменились пропорции и размеры. Можно ли теперь свернуться клубочком, как в детстве? Можно ли удержать взгляд на прежнем уровне? В нерешительности он ходил взад-вперед, наклонялся, пытаясь протиснуться в какую-нибудь расселину. Время от времени кричал: «О! О!», прислушиваясь к эху, к вибрации стенок. Так и хотелось возопить: «Это я, Жоэль!.. Я здесь. Отвечай!..» Он шел дальше, и морские блохи с легким треском ударялись об икры. Однако она ведь не исчезла, она действительно существовала. Он не придумал! Он сел на вершину скалы, уронил голову на ладони, закрыл глаза. И она тут же предстала перед его взором: немного прохладная, все еще испещренная струйками воды, она окружала его со всех сторон; он опять видел следы своих голых ног и песок, пристававший к щиколоткам, как золотистая пудра. И подступавшее море, которое омывало камни. А он был тот самый малыш Менги, который «далеко пойдет». Но не было больше ни пещеры, ни малыша. Стоило ли продолжать? Он поднялся, еще раз огляделся кругом. Помнится, были такие картинки-загадки, которые он обнаружил однажды в старинном альманахе. На рисунке — поля, деревья, и надо было найти, где прячется жандарм. Как правило, профиль обнаруживался в ветвях. Вот и пещера была где-то рядом, хотя и неуловима в нагромождении скал. «Может, остров не принимает меня», — подумалось Менги.

Первые капли долетели до него как-то наискось. Море стало черным. Он наскоро накинул плащ и побежал под проливным дождем. Бежал до самого поселка и остановился только у гостиницы. Хромой читал газету.

— Погодка-то испортилась, а? Стаканчик сидра? — предложил он.

Он не упускал ни одного случая, чтобы выпить.

— Не сейчас, — бросил Менги.

Он поднялся в свою комнату, сел на колченогое кресло. Вся мебель была колченогая, как и сам хозяин. Наверное, Хильда ищет его повсюду. Поняла уже, конечно, что он не вернется. В гневе она становилась мегерой. Возможно, думала, что он сбежал с любовницей… Бедная Хильда! Она сочла бы его сумасшедшим, если б знала. Он протянул руку, так как слишком устал, чтобы вставать, и схватил саксофон. Снял чехол, поднес инструмент ко рту, быстро сыграл гамму и задержал последнюю ноту с нежным тремоло. Он любил этот печальный голос, который так точно выражал то, что Хильда называла его безумием. А так как он любил импровизировать, то придумал монотонную тему в миноре, желая изобразить потерянный остров, быть может, чтобы приручить, приворожить его. Дождь струился по оконным стеклам. Его охватила тоска. Может, он ошибся и приехал на другой остров? Его собственный остров давно поглотило море, как некогда город Ис[4]. Только страстное заклинание могло его воскресить. Надо набраться терпения и играть — дать знать, что малыш Жоэль вернулся и назначал ему свидание. Он бросил саксофон на кровать. Бред! Он становился идиотом. Впадал в детство. Он схватил плащ и спустился вниз.

— А ведь красиво то, что вы играли! Что это такое? — спросил трактирщик.

— Моцарт! — в ярости бросил Менги и выскочил на дождь.

Его дом стоял в самом конце улицы. Позади раскинулся сад, огороженный каменным забором. Не ошибешься. А раз у него есть дом, имеет смысл там поселиться. Он нашел его без труда. Выглядел он еще вполне прилично. Дверь была заперта, но ключ, конечно, у дяди. Он обошел все вокруг и убедился, что сад был возделан, можно сказать, ухожен, как в былые времена, когда жива была мать. И это было так удивительно, этот сад, словно бросивший вызов времени, что Менги, стоя под дождем, буквально застыл от изумления. Грядки аккуратно разбиты. Свежевыкрашенная кладовая сверкала веселой зеленой краской. Он потрогал стену. Местами, как драгоценные камни, поблескивали искры кремния. Все прочно, реально. Первая улыбка острова. «Вот моя музыка!» — подумал Менги. На этот раз он рад был притвориться волшебником. А коль скоро сад остался таким, как прежде, внутри дома тем более все должно сохраниться. Ему вдруг захотелось поскорее войти в свой собственный дом, обосноваться там. Срочно требовался ключ. Но, несмотря на пояснения священника, он колебался, так как дома вокруг были похожи друг на друга: все выбелены штукатуркой, все с узкими оконцами и с округлой дверной перемычкой. Он вспомнил, что в детстве переходил через улицу, чтобы навестить одного из своих дядюшек. Только кого именно? Фердинанда или Гийома? Как переходить улицу — под прямым углом или наискосок? Конечно, можно спросить у кого-нибудь, да как-то неудобно. Он пока что чужой. К тому же глупо спрашивать, ведь ответ заведомо известен, только таился в уголке оцепеневшей памяти.

Дождь перестал, и от внезапно выглянувшего солнца на каменистую дорогу легла тень. Один из дядюшек жил как раз напротив или почти что, другой — чуть дальше. Открылась дверь, и голос крикнул: «Иди поиграй и постарайся не пачкаться!» На пороге дома, как раз напротив него, появилась девчушка. Менги не смел шелохнуться. Боже мой! Эта девочка!.. Чудесно живая, она вернулась из прошлого. Ей пять или шесть лет. Блондинка. Светлые кудри вились вокруг лба… Черные шерстяные чулки… крохотные сабо… Мария! Как и прежде, Жоэль был ослеплен. Он любил эту маленькую девочку, как только можно любить в этом возрасте, — от чистого сердца. Уж как он был жаден до игрушек, а ей он все отдавал. Когда отец увез его, он плакал навзрыд, и всё из-за нее.

Как же он мог забыть ее? Значит, он очень испорчен! Девочка напевала. Он узнал песенку: «Жаворонок…» И все же, все же… Это не могла быть та же самая девочка… Той, прежней Марии, должно быть сегодня не менее тридцати. Священник ведь сказал: «За ним Мария ухаживает». Значит, это был дом дяди. И та самая, настоящая Мария служила в нем домработницей. Он был страшно разочарован. Ему казалось, что его обманули, одурачили. Дед был бронзовый, девочка, стоявшая перед ним как видение, — другой. Только небо и океан не лгали.

Он тихонько позвал:

— Мари.

Прыгая на одной ножке, она подошла к нему. Он увидел все те же ясные глаза, воспоминание о которых причиняло ему боль, и не мог удержаться, чтобы не потрогать локоны.

— Я бы хотел поговорить с твоей мамой, — прошептал он.

Она слегка испугалась. Подумала, конечно, что у этого господина странный голос. Побежала к дому. Сходство было поразительное. Но вот уже нахлынули другие образы. Стоя у приоткрытой двери, он узнавал запахи дров, горевших в огромном камине, где готовилась еда, и запах рыбы… На столе всегда лежали окунь или лобан, или огромный краб, медленно шевеливший клешнями в пустоте. Он подносил к клешням обгоревшую спичку или клочок бумаги. Слева открывалась никем не занятая комната. Он видел простую деревенскую мебель, но она была так натерта воском, что блестела, как драгоценное дерево. Из гостиной можно было пройти прямо в сад. В глубине находился колодец.

— Что вам угодно?

Он не слышал, как она подошла, и стал мямлить, будто только что проснулся.

— Я Жоэль Менги… Пришел навестить своего дядю.

Выглядела она грубоватой, вульгарной. Вытирала руки о край не очень-то чистого передника. Это была та самая маленькая Мари… Обидно, хоть плачь! Она тоже стояла как вкопанная перед этим худощавым мужчиной, избегавшим смотреть прямо в глаза.

— Жоэль… Жоэль Менги…

— Входите… Входи.

Она не знала, как к нему обратиться.

— Я предупрежу его, он нездоров, — сказала она.

Она направилась к лестнице, и светлоголовый ребенок замер, не сводя с Менги глаз. Камин был пуст. Не было и рыбы на столе. Зато всюду были развешаны канадские сувениры: топоры лесника, лыжные палки, фотографии рек, озер, гигантских деревьев, а также людей около деревянных хижин в неуклюжих шубах, в надвинутых на лоб мохнатых шапках, похожих на зверей. По возвращении дядя переоборудовал старый дом, что тут удивительного? Но почему Менги казалось как бы ненастоящим все, что изменилось? Он обернулся на скрип лестницы. Это было сильнее его: эта женщина никогда не была маленькой белоголовой девочкой, подружкой детства. Он не хотел этого. Запрещал ей.

— Он ждет вас. Вы свалились как снег на голову, — добавила она и спохватилась: — Я бы тебя не узнала. Тебе надо было написать, прежде чем являться нежданно-негаданно.

Неловкая от волнения, она стояла в нерешительности. Может, полагалось ее обнять?

— Это твоя дочь? — спросил он.

— Да… Мари… Иди, поиграй, Мари.

Девочка вышла, — колдовство исчезло.

— Я еще пришел за ключом от дома, — добавил Менги едва ли не раздраженно.

Она взяла лежавшую на колпаке над камином связку, отделила один ключ и протянула ему.

— С тех пор как я похоронила мужа, — объяснила она, — зарабатываю на жизнь как могу: нанялась вот домработницей, мою пол в церкви. Твой дядя разрешил мне ухаживать за садом. Ты не против?.. Мне можно продолжать?

— Ну конечно, и в доме тоже.

Он поднялся по узкой лестнице. Пальцы ощущали знакомое прикосновение толстой веревки, служившей перилами. Дядя Фердинанд лежал на широкой кровати орехового дерева. У Менги сжалось сердце: ему казалось, что он снова видит отца за несколько недель до смерти. Дядя протянул руку, сухую, как куриная лапа. Менги пожал ее.

— Ну вот видишь, вот ты и вернулся, — сказал Фердинанд, — в конце концов все возвращаются… Кроме твоего бедного отца… Я узнал о его смерти от одного из здешних парней, механика Капитана Пливье… Говорят, вы жили как бродяги?

— Может, все-таки не как бродяги, — возразил Менги. — Но когда у моего отца водились гроши, он их сразу проматывал на еду, это правда!

— А ты?

— Я? Я музыкант оркестра.

— Бедняга. Разве это жизнь! — прошептал старик.

— Нет, конечно!

— Так что же ты собираешься делать? Не надейся найти здесь работу, сам понимаешь.

— Я еще не думал, — признался Менги.

— Даже если ты продашь дом, тебе мало что за него дадут. Я же, к несчастью, ничего тебе не оставлю.

— На материке можно, наверное, устроиться.

— Разве что далеко отсюда.

— В Ренне? В Бресте?

— Это не так далеко. Бретань приказала долго жить. Ты что же, газет не читаешь?

Ослабев, Фердинанд закрыл глаза. Менги быстро огляделся, заметил и узнал часы у окна. Высокий, узкий, как поставленный на попа гроб, корпус часов пугал его, когда он был ребенком, не нравился ему и низкий тембр, и продолжительный гул после боя. Лежа в кровати, старик мог видеть стрелки, отсчитывавшие его последние часы.

— Не повезло, — проговорил дядя, не открывая глаз. — Отец твой… надеялся нажить состояние… Я там загробил здоровье… Гийома унесла эмболия… Он-то как раз выкрутился: был ведь в долгу как в шелку…Те, кому выпало несчастье родиться здесь, голь, беднота… Мария дала тебе ключ? Слава богу, что она есть. Преданнее человека не найдешь.

Но Менги уже не слушал. То, что он увидел, было так неожиданно, так странно. Хвост собаки. Он виднелся из-за занавески, которой был задернут уголок, служивший туалетной комнатой. Фердинанд открыл глаза и угадал реакцию племянника.

— А! Это Финетт… Когда Мария подметает, то кладет Финетт подальше от пыли. Будь добр, положи ее на место, на подушку, на пол, рядом со мной!

Менги отдернул занавеску. Собака сидела на подушке.

— Она тебя не укусит, это чучело.

Финетт! Ну конечно! Еще одно воспоминание выплывало на свет. Не он ли дразнил ее когда-то! Тот, кто сделал из нее чучело, сумел придать ей видимость правдоподобия. Вот она лежала, вытянувшись, положив морду на передние лапы, и только в стеклянных глазах потух дружеский блеск.

С чувством гадливости Менги приподнял подушку. Чучело собаки внушало непонятный страх. Или скорее…впрочем, все было так сложно… Что-то было похоже на игру, с правилами которой он был незнаком. Было две Финетки: та, что жила в его памяти, и та, которую он видел сейчас. Образы не совпадали. И опять-таки не в этом дело. Было нечто другое, гораздо менее уловимое, что не удавалось определить. Он положил подушку около кровати. Дядя рукой поискал голову собаки, погладил, затих.

— Я не могу тебя как следует принять, — посетовал оп. — Мне нельзя пить — так полагает священник! Бросил курить. Ем чуть-чуть. Здоровье — дрянь, пора на свалку.

Там, где стояли часы, послышалось что-то вроде икоты, затем металлическое шипение, наконец, часы стали медленно отбивать одиннадцать ударов. Менги прислушивался. Его музыкальный слух ошибаться не мог. Звук был чуть-чуть иным, чем прежде. Более сухим, более коротким… без вибрации, которая долго не утихала в четырех стенах. Менги открыл дверь, выходившую на лестницу.

— Уже уходишь? — спросил Фердинанд.

— Нет, мне показалось, что кто-то позвал.

Он снова сел, стал ждать следующего боя часов. Бой повторился, еще более торжественный, более низкого тембра. На этот раз благодаря открытой двери звук разливался свободно и тем не менее не достигал прежней полноты. Казалось, утратил длительность, звучал где-то в другом месте. Что же все-таки то и дело создавало это ощущение разрыва, смещения, будто сегодняшняя реальность не была продолжением реальности прошлой? Он как бы блуждал между двумя островами. Все, что он оставил некогда, было живо, а то, что обретал нынче, — мертво.

— Мария могла бы готовить для тебя, — предложил дядя.

— Нет, я буду есть в трактире.

— Ну это, конечно, веселее. Холостяцкая жизнь — дело известное.

— Я еще приду. Надо устроиться, посмотреть что к чему, — сказал без энтузиазма Менги. Он пожал руку Фердинанду.

— Осторожно, не ступи на Финетку, — предупредил дядя.

Менги кубарем слетел вниз — не чаял, как вырваться, едва ли не спасался бегством… Ему казалось, что он здесь уже целую вечность, что надо бежать бегом до самого причала и дождаться ближайшего парохода. Он перешел на другую сторону улицы и, отперев дверь своего дома, остановился на пороге. Стоит ли входить? Что он здесь потерял? Но уже впился взглядом в кораблик, трехмачтовую шхуну, которую смастерил его дед, дивный парусник, некогда притягивавший его как магнитом. Он сделал несколько шагов, как трусливое животное, которое пытается освоиться в новом месте. Так, не переставая удивляться, словно хромая, он возвращался в прошлое.

* * *

Это была миниатюрная модель, выполненная с изумительной тщательностью. У шхуны был такой изящный силуэт, ее рангоут был столь горделив, что, казалось, кораблик и в самом деле плывет, хотя и стоял на спусковых салазках красного дерева. Менги не смел дотронуться, обшаривал парусник взглядом, мысленно пробегал по палубе, забирался в бортовые коечные сетки, нагибался над форштевнем, украшенным крохотным женским бюстом с голой грудью, возвращался вместе с вахтенными правого борта, готовыми спустить паруса. В мегафон давал команду — на море была буря, и палубу заливало водой: «Убрать фок-мачту… убрать брамсель!..» О боже! Где все эти забытые слова, творившие совершенно другой мир, где парусник окружала громадная бесконечность моря! Комната для Менги уже не существовала. Он снова стал пятилетним ребенком. Взошел на борт черно-белой трехмачтовой шхуны. Уже держал курс на Австралию. Был юнгой и капитаном. Карабкался по выбленкам, приводил в действие такелаж. На глазах выступали слезы.

И право! Всего-то игрушечный кораблик, покрытый тонким слоем пыли, безделица, которую можно удержать в руках! На табеле клиппера виднелись едва заметные буковки: Мари-Галант. Менги сел рядом с корабликом. Уже только ради Мари-Галант стоило приехать. Тогда он сделал то, что никогда не смел делать, пока жив был дед. Приподнял парусник и поставил его себе на колени. Тихонько подул на реи, хрупкие, как косточки птицы, на тонкие, как паутинки, снасти. Кончиком носового платка вытер корпус, штурвал и фигуру на носу корабля. И все это время слышался голос матери: «Оставь кораблик в покое! Если бы тебя видел дед!..» Все они умерли, теперь некому запрещать. Кораблик был его собственностью, только, увы, слишком поздно. Он поставил Мари-Галант на место — на толстый старый плюшевый альбом. От вещей исходил запах сырости. Он несмело вздохнул и пошел открывать окна, чтобы прогнать призраки.

Священник не солгал: в доме можно было жить. Он неспешно все осмотрел, вглядываясь в малейшие приметы своего детства. Мебель была бесстрастна, да и мало что для него значила. Это была старинная бретонская мебель, почти без украшений, зато вечная. Не исключено, что какой-нибудь антиквар придет от нее в восторг, если будет нужда. Лестница, ведущая в спальни, будила куда больше воспоминаний. Тут он часто играл. Увлекательное занятие — пускать сверху шарики, прислушиваясь, как они падают со ступенек. Сколько волнений вызывали картины! Это были рисунки отца. Наивные, неумелые картинки, изображавшие то лодку, лежавшую на боку, то цветы утесника, то чересчур голубую макрель на ослепительно белой скатерти. Художник отважился даже на портрет. Менги увидел самого себя в черной блузе, с Финеткой, на голову которой он положил ладонь. Отец тщательно выписал мельчайшие подробности. Можно было сосчитать дырочки на малюсеньких ботиках и черные пятнышки на морде собаки. Шутки ради Менги их сосчитал: три больших и пять маленьких пятен. Бедный отец воображал себя художником потому лишь, что держал в руке кисть. Кроме того, он сочинял сентиментальные и патриотические песни, а когда бывал пьян, представлял себя бардом.

Менги всегда было стыдно за него. Прежде всего за то, что он был его отцом, и также потому, что не вполне был уверен, что сам на него не похож. Его часто упрекали в странности. Только в чем они, эти странности? Бывало, Хильда притрагивалась пальцами к его лбу: «Здесь не все в порядке, мой дорогой!» Теперь он разгуливал по дому; грусть наваливалась на него по мере того, как он вдыхал затхлый воздух. Где же лучше устроиться? В гостинице? Здесь? Где ему будет не так плохо? Может, он жалел, что покинул Гамбург, клиентов в бумажных колпаках, жалел о дикой разбитости по утрам? Чем он был похож на отца, так, может, стремлением куда-то бежать.

Он даже не дал себе труда закрыть дверь на ключ. Да и что ему прятать, что защищать? С юга подул сильный ветер. Он был почти что теплым и доносил до острова ласку Испании. Менги сделал крюк через кладбище, опять остановился у могилы. Головка Пресвятой девы была повернута направо. Ладно. Пусть так! Он побрел к гостинице, но не удержался и опять посмотрел на деда. Тот все так же приказывал: «Пошел вон!..» Пускай! Он уедет. Но ведь он имел право взять отпуск. К тому же никому не дано приказывать. Довольно он исполнял чужую волю, вечно уступал. С этим надо кончать. Может, он и уедет, но тогда, когда сам пожелает.

При его появлении воцарилось молчание. В трактире собрались несколько рыбаков почти квадратного телосложения, в желтых плащах, сморчок-священник. Он представил его честной компании: «Жоэль Менги… Да, да, его внук… Приехал сюда ненадолго». Рукопожатия. Кружки сидра. Надо пить, если хочешь, чтобы тебя приняли за своего. Но, несмотря на самое горячее желание, Менги стать «своим» не удавалось. Цены на рыбу его не интересовали. Не интересовали и планы переустройства маленького порта, а также строительные работы, благодаря которым остров сильно бы выиграл. Когда священник говорил, другие слушали его, словно присутствовали на мессе. Менги покачивал головой, желая изобразить свое одобрение. Он уже осушил кружку и чувствовал себя не в своей тарелке. Облегченно вздохнул, когда рыбаки разошлись. Остался только один, который подсел к нему.

— Еще по одной, — крикнул он и по-свойски поставил локти на стол. Его лицо настолько обгорело на солнце, что смахивало на головку курительной трубки.

— Так это ваш дед! Святой человек, но и пил же он, как черт! Я был его помощником, когда это случилось, — сообщил он.

— А теперь Пирио — мэр, — вмешался священник.

— А лучше бы не надо, — подхватил Пирио. — С этими новыми законами с ума сойдешь. К счастью, господин ректор рядом, тут как тут! Вы повидались с дядюшкой?

— Как раз от него. Похоже, он серьезно болен.

— Ему крышка. Его уже не узнать, — подтвердил Пирио. — Грустно это для вас. Когда он умрет, у вас ведь никого не останется.

— Никого!

— Радости мало. За ваше здоровье!

Он залпом осушил кружку. Менги помочил губы в своей.

— Вы, конечно, собираетесь продавать? Самое милое дело, — продолжал Пирио. — Нам как раз понадобится разместить где-то инженеров, управляющих; ваш дом надо подновить, но вы и так недурно заработаете.

— Менги только что приехал. Дайте ему отдышаться, — вмешался священник.

— Вот именно, дайте мне вздохнуть, — подхватил Менги. — У меня нет еще никаких планов. Видно будет.

Пирио протянул ему руку и встал.

— Если я не на улице, так в мэрии. Заходите, когда захочется.

— Он грубоват, но славный малый, — доложил священник, когда мэр ушел. — То, что он вам предлагает, может, стоящее дело.

— Как я посмотрю, обо мне тут много разговоров, — заметил Менги. — Пока что у меня нет ни малейшего желания продавать.

Он и выпил-то с наперсток, но уже чувствовал, что в нем поднимается раздражение. Желая положить конец болтовне, он тоже встал.

— Если и надумаю, то вам сообщу в первую очередь… Насколько я понимаю, настоящий мэр — не Пирио!

Он в ярости поднялся в свою комнату. Не позволять же себя выставить за дверь. Так вот что затевали за его спиной! Продать дом! Еще чего не хватало! На зло им он оставит его себе. Остров принадлежал Менги точно так же, как Пирио и прочим. «А я и стаканчика сидра не могу выпить», — с грустью подумал Менги. Он сел на кровать, голова слегка кружилась. Приходилось дорого расплачиваться за алкоголизм отца. Он чуть было не спустился снова, чтобы извиниться перед священником, но чувствовал, что слишком устал. Растянулся на постели и непонятно с какой стати стал думать о Финетке. Он понял, откуда эта тревога. Это была не та собака. Иначе он бы сразу ее узнал. Алкоголь обострял чувства. С поразительной ясностью он вспомнил другую Финетку. Он проделывал с ней всевозможные фокусы. Однажды держал ее на вытянутых руках прямо над колодцем. Бедное животное извивалось в ужасе, скулило. Внезапно кто-то вошел… он не помнил, кто именно… но не забыл, что ему влепили пару пощечин. Никакого сомнения, это была другая Финетт. Кстати, ему нетрудно перепроверить. Только если, несмотря ни на что, это была та же самая…

Здесь в голове начинался туман. Он как бы двигался на ощупь, не в силах сформулировать причины своей тревоги. Вот, например, могила… Разумеется, это была та самая могила, и все же… А часы? Почему ему показалось, что это были другие часы, хотя он абсолютно безошибочно узнал корпус темного дуба и маятник, потускневший диск которого качался взад-вперед, как потухшее солнце? И вот впервые пришла мысль, что, быть может, он болен одной из тех странных болезней, которые все пытаются лечить, задавая вопросы о детстве, о сексуальной озабоченности. Рядом с отцом он вел весьма странный образ жизни, что, возможно, все и объясняло. Он отправлялся вместе с ним в порт, где бедняга помогал грузчикам разгружать огромные суда, проводил, бывало, вместе холодные и голодные вечера, когда несчастный, чтобы заработать на ужин, играл куплеты Ботреля[5] на аккордеоне, одолженном у приятеля… Маленькой тенью он плелся в двух шагах от спотыкающейся большой тени, видел всевозможные закоулки и тупики, проституток, пьяных матросов, был свидетелем облав. Что ж удивительного, если теперь в голове у него что-то путалось… Уже одно это внезапное, неодолимое желание вернуться сюда — разве это нормально? Будто четверть века спустя можно найти нетронутыми почти что забытые вещи, несвязные впечатления, наполовину канувшие в забвение воспоминания, как обломки судна, потерпевшего кораблекрушение. И ни одного близкого человека. Гийом умер, Фердинанд вот-вот умрет. Кстати, и тот был чем-то вроде чужестранца, так как четверть века провел в Канаде. Ни одного свидетеля. Врачей тоже не было. Священник заговорит о Боге. Не нужен ему Бог! Ему бы только знать, та ли это самая Финетт… Чудовищно!

Он решил поесть и без аппетита проглотил несколько сардин и кусок трески. Затем забрал чемодан и саксофон. Переезд продолжался недолго. У него и всего-то было немного белья, концертный костюм… Он и сам не знал, зачем его сунул в чемодан в последний момент. Мария застелила постель, налила воды в таз и кувшин. Теперь он был у себя дома. Но радости никакой. Он надеялся, что дом поведает о тысяче вещей, близких только ему. Но дом молчал. Он разжег дрова, уложенные в камине. Быть может, огонь?.. Нет. Огонь потрескивал, трепетал, но не высвечивал пути, ведущие к прошлому. И маленькая шхуна с бушпритом, повернутым к окну, молчала, словно птица в клетке, мечтая о свободе. Менги так и хотелось сказать: «Вот я свободен, да видишь…»

Он вышел на улицу. Белоголовая девчушка играла в классики. Она подошла к нему, встала на цыпочки, подставила лобик для поцелуя. Но тут все было так же, как и с Финетт. Девочка была другой. Он мимоходом погладил ее по щечке и отправился в долгую прогулку, с которой, быть может, придет настоящая, здоровая усталость и развеет галлюцинации.

Он пошел на север напрямик, через утесник. С этой стороны тянулись укрытые от ветра пляжи, где можно было славно подремать в какой-нибудь впадинке. Увы, эта часть острова была перегорожена проволокой. В ангаре из рифленого железа были сложены стройматериалы, узлы подъемного крана, грузовик строительной конторы Кемпер. Летом начнутся работы. Остров перестанет быть островом. Доказательство?.. Через два-три года здесь, быть может, вырастут виллы, в порту оборудуют якорную стоянку… Детство умирало вторично. Пирио прав. Священник тоже прав. Все они правы и все против него. Ничего не оставалось, как продать дом и вернуться в Гамбург, смириться со своей участью, жениться на Хильде. Он будет хозяином заведения, а когда устанет от шума, криков, ссор с женой, ну что ж, он отправится смотреть, как уходят в море танкеры, эти плавучие острова. Он повернул обратно под ударами сильного южного ветра, от которого пересыхало в горле и выступали слезы. Когда-то именно этот ветер приводил его в возбуждение. Теперь он вызывал бессилие. Вернуться домой? Для чего? Чтобы тщетно пытаться найти самого себя, бродя из комнаты в комнату? Лучше уж навестить дядю. И может, осторожно расспросить его как ни в чем не бывало.

Фердинанд, казалось, обрадовался племяннику.

— Уже? Нагулялся? — спросил он.

Финетка лежала на своем месте, на подушке. Менги немедленно сосчитал пятна: три больших и пять маленьких… точно так, как на картине. Собака была та самая. Вернулось навязчивое ощущение: та же самая и не та… Может, из-за подушки, из-за жутковатой неподвижности стеклянных глаз… Менги заговорил о Канаде. Стоило старика завести, как оставалось только слушать, а думать о другом. Финетт когда-то спала у ног своего хозяина… на старом коврике у кровати… странном коврике с красными цветами… только цветы ли это были… или, скорее всего, красные пятна. Время от времени она открывала глаза, наблюдая за движениями ребенка… и в ее зрачках выпукло отражалась комната. Видно было крохотное окошечко, при этом вырисовывались малейшие детали, узкие стекла, шторы — все. И даже обои с двух сторон. А часов у окна не было. «Я брежу. Преувеличиваю. Можно ли все это помнить?» — подумал Менги.

— Все эти сувениры в какой-то степени помогают мне выжить, — говорил тем временем дядюшка.

— Кстати, о сувенирах, — заметил Менги, — я помню, коврик был с красными пятнами.

— Верно! Ну и память!.. Выбросили его. Съела моль.

Они поговорили еще несколько минут. Фердинанд интересовался, как устроился племянник, хорошо ли убрались в квартире. От ректора он узнал о предложении мэра и полагал, что не следует сгоряча отказываться.

— Ты уже в курсе? — с удивлением спросил Менги.

— Господин ректор часто заходит на чашку кофе. Это очень добрый священник! Простой! Честный!

— Я не люблю, когда вмешиваются в мои дела.

— Это потому, что ты горожанин. Здесь люди так бедны, что все делят пополам: и море, и землю. Мария сочла естественным, что ты разрешил ей обрабатывать сад. А если бы ты приехал после моей смерти, будь спокоен, твой дом тоже был бы занят. Здесь нельзя себе позволить, чтобы добро пропадало.

Дядя покачал головой, подыскивая слова.

— Видишь ли, я даже кое-что тебе открою… — продолжал он. — Если паче чаяния ты останешься без работы… будешь жить как рантье… ты, потомок Менги, тогда как другие тяжко трудятся… так вот, они отвернутся от тебя.

— Не волнуйся. Я понял. Спасибо за совет, — сказал Менги.

Это он почувствовал с самого начала. Остров не принимал его. Было что-то такое, что отказывалось принимать. Нечто даже, о чем не подозревали ни Пирио, ни священник, ни дядя, никто. Он попрощался с Фердинандом и напоследок бросил взгляд на собаку… Хотел было присесть на ступеньку лестницы, чтобы попытаться еще раз во всем разобраться. Быть может, безотчетно, из обрывков воспоминаний, отдельных образов он создал некий остров сокровищ, таинственный клад, который служил опорой, оберегал от чрезмерных страданий в неудавшейся жизни. Достаточно было вспомнить пещеру, игры с маленькой Марией… Но именно это и было из области фантазии, воображения, все было как дым. И, однако, шхуна… картины отца… Финетт… эпизод у колодца — все это правда… или, по меньшей мере, все это было в действительности… Он прошел через гостиную и бесшумно открыл дверь в сад. Увитый плющом и жимолостью, колодец стоял на прежнем месте. Менги поднял камешек. Он заранее знал, что услышит… Успеет сосчитать до девяти или десяти… и камешек, ударившись о воду, разбудит громкое эхо. Он не посмел наклониться над краем колодца — настолько живучи были давнишние запреты. Чуть отойдя, бросил камень. Два или три раза он рикошетом отскочил и ударился о воду. Менги едва успел сосчитать до трех.

Взволнованно приблизился, вытянул шею. Вода была рядом, почти на расстоянии протянутой руки. В ней отражалось его встревоженное лицо и кусок неба. И тем не менее это был тот самый колодец. Или он путал его с другим? Колодцев в округе сколько угодно. И в его саду был колодец. И у дяди Гийома колодец. И так почти в каждом доме… Что же, может, он обойдет весь поселок, прося разрешения осмотреть их все подряд? Где же, однако, он так зло шутил с Финетт, если не здесь, над этим колодцем?.. Он сел на край, задумался. Может, тогда он забавы ради считал слишком быстро до десяти?.. Но ведь он помнил, как сдерживал дыхание, как долго его не покидала тоска… Что, если камушек не достигнет дна, если, несмотря на внушающую доверие видимость, колодец на самом деле был бездной? Наступало невыразимое облегчение, когда раздавался гулкий, как в пещере, звук. Это уж нельзя придумать! А пара пощечин?.. Ну разве может фантазер дойти до такого рода неприятных измышлений? Отсюда следовало: колодец, часы, могила были ложью… В таком случае как объяснить этот бред?

Менги перешел через улицу, вошел в собственный дом. По крайней мере, так он надеялся. Но теперь он уже ни в чем не был уверен. Растянулся на кровати. Едва зажившая рана причиняла боль. Он стал грезить о Гамбурге. Может, и воспоминания о Гамбурге — тоже бред от начала до конца? Существовал ли на самом деле Тампико? Он вновь увидел Хильду в платье из черного шелка, в колье, драгоценностях, с накрашенными губами, зелеными тенями на веках, в длинных покачивающихся серьгах…Была ли она на самом деле? А матрос-датчанин, собиравшийся все перебить из-за слишком дорогого шампанского, — было ли это?.. Ведь он действительно вытащил нож из кармана. Вчетвером они набросились на него, чтобы вытолкать вон. Он вспомнил, как Хильда закричала: «Ты в крови!» Но если вернуться туда, может, он напрасно искал бы Тампико! Как напрасно искал свою пещеру!

Задыхаясь от отвращения, он схватил саксофон. За окном спускалась ночь. Чтобы играть, не нужен свет. Чувствуя безмерное одиночество, словно бросая кому-то горький вызов, он заиграл кабацкие мелодии: это был вызов всем — и мэру, и кюре, и дяде Фердинанду, и его собаке, и колодцу, и старику, взгромоздившемуся на свой постамент и упорно выдворявшему пришельца. Лицо налилось кровью. Он чувствовал нож, всаженный в бок, и дул как проклятый, ступнею отбивая ритм, будто в дуэтном танце отвечал невидимому танцовщику. Вот это была правда! Музыка не обманывала! Где-то в глубине сознания маленький серьезный мальчик не сводил с него глаз и боялся.

Наконец, измучившись, он остановился: что подумают соседи? О человеке, играющем на таком громком инструменте, к тому же музыку, пригодную для злачных мест? Да еще ночью!.. Безумец, только и всего! «Хорошо бы сойти с ума, — подумал Менги. — Какой был бы покой!» Большое белое строение, утопающее в зелени. Врачи, медсестры — все в белом. Как хотелось бы, чтобы все было белым! Целебная белизна! Отрада сердца. Родиться заново! Он бы отправился на Киброн. Спросил бы, где живет тот самый старый доктор, о котором ему кто-то рассказывал… Оффрэ… У него есть немного денег. Немного. Примерно пятьдесят тысяч франков. На эту сумму он хотел бы купить покой и одиночество. Он ступил бы под защиту высоких стен. Пока Хильда его ищет — а она небось перевернула уже Гамбург вверх дном, обзвонила таинственных знакомых — он, удалившись от мира, очистился бы. Грязь ушла бы на дно. Его бы осветлили, как вино, отмыли бы, вернули бы к жизни чистым и умиротворенным. И если б он вернулся на остров — только, в самом деле, вернулся ли бы? — то сразу бы нашел свою пещеру; могила предстала бы в прежнем виде, и колодец, и все на свете… Вот… Наконец он понял. С завтрашнего же дня…

Он заснул и проснулся только на рассвете, так как забыл закрыть ставни. Вскочил, прислушался, но в комнате никого не было. Брезжил рассвет и из тени выделял окружающие предметы, которые он не узнавал. Во рту пересохло, будто бы он выпил лишнего. Он выпил большой стакан воды, снова положил саксофон в чехол. Праздность тяжким бременем легла на плечи. Он спустился вниз, толкнул дверь в сад. Ветер стих; кое-где еще не потухли звезды. Из порта отплывало дизельное судно; воздух, словно мокрое белье, прилипал к коже. Пробирала дрожь, он вернулся. Было как раз то время ночи, когда он привык ложиться, и он не знал, чем заняться в течение наступавшего слишком рано дня. Умыться? Побриться? Для кого? Зачем? Хотелось кофе. Не здесь: ради чашки кофе потребовалось бы перевернуть дом вверх дном, чтобы найти мельницу, если только она вообще существовала. Позаботилась ли Мария о сахаре? Проще сходить в трактир.

Менги зевнул, потянулся и застонал. Эта чертова рана все еще вызывала невыносимую, дергающую боль. Он взглянул на картину, где он был изображен с собакой. Три больших пятна, пять маленьких. Опять заводился механизм его муки. Он повернулся спиной к картине и увидел шхуну…

Что такое! Вместо того чтобы устремляться к свету, льющемуся из окна, парусник, казалось, направлялся к стене. Что это значит? Кто трогал корабль? На этот раз воспоминания детства ни при чем, в памяти все свежо; или же Мари-Галант, как и сам он, отрекалась от себя, и поворачивалась другим бортом, ибо ясность ускользала.

* * *

Менги собрался с силами, как игрок, которому надо сосредоточиться. Мысленно повторял каждое движение. Вспоминал, как осторожно приподнял шхуну, поставил ее к себе на колени, чтобы вытереть пыль. До этой минуты одно следовало за другим. Что же потом?.. Когда он поставил ее на место? Он сделал это столь естественно, столь непроизвольно, что не обратил на это никакого внимания. Может быть, как раз в эту минуту он изменил положение корабля? Это же такие пустяки! Ну нет, позвольте! Для него, напротив, это имело огромное значение. Шхуна и существует, чтобы оторваться от берега, породниться с пространством, небом и ветром. Когда-то ребенком он остро это чувствовал! Когда он играл с Мари-Галант — а это случалось каждый раз, когда удавалось остаться одному, — он заботливо поворачивал ее к окну, так как знал, что шхуна живая и только ждет своего часа. Иногда в погожие дни, перед тем как лечь спать, он приоткрывал окно, чтобы предоставить ей шанс. Куда она отправится ночью? Поутру, верная подруга, она была на месте, чуть пьяна от свидания с неведомыми далями. Это была тайна, которую знали только он и она. Проходил мимо, как всегда, суровый дед. Не подозревал ни о чем. Никто из окружающих не замечал тайную жизнь вещей. Все они были слишком стары, слишком поглощены заботой о хлебе насущном. Только он один знал. Вот почему он никогда не поставил бы свою шхуну «в угол», носом к стене. Может, он и рассеян, да только руки вышколены. Они, без сомнения, делали то, что нужно. Значит, кто-то приходил. Кто-то за ним шпионил, быть может, вчера, когда он ушел на прогулку. Кто-то проник в дом как вор… но с какой целью? Чтобы взять парусник и повернуть его в противоположную сторону? Вот до чего довели его праздные мысли. «Менги, старина, скажи уж скорее, что ты болен. Вот уже более двадцати лет в этот дом приходили все кому не лень. И ни один пустяк не пропал. Никто ничего даже пальцем не тронул. На этом острове слишком боятся боженьку! Но тут только и ждали твоего возвращения, чтобы сдвинуть этот корабль, который если и значит что-то, то только для тебя одного». Какой бред! Сам же нечаянно и повернул его. Другого объяснения просто нет. Врач сказал бы ему, что он сделал символический жест: наказал кораблик, чтобы наказать самого себя. Однако бронзовый медальон на могиле — это тоже ради того, чтобы наказать самого себя? Да, тоже ради этого. Да и все эти провалы в памяти — свидетельство затаенного желания возмездия. А если копнуть поглубже, здесь истоки его ностальгии, неодолимого желания вернуться на остров. «Нужно убить отца, вплоть до полного забвения», — сказал один врач. Менги не был невеждой. Несмотря на все свои терзания, он выкраивал время для чтения. А теперь — размышляй хоть сутками напролет. Может, так, день за днем, и происходило медленное самоубийство ради забвения всего того, что казалось ему постыдным в прошлом. В такой интерпретации, может, и сходились концы с концами, но удовлетворения не было. Никто, даже врач, не в состоянии понять, что он неспособен желать зла паруснику. Тут поневоле или одно, или другое: или он сам повернул шхуну, или это сделал кто-то чужой, войдя в дом… Малышка Мари!.. Вот кто! Она, наверное, привыкла не расставаться с матерью и всюду сопровождать ее. Конечно, красавица шхуна притягивала ее как магнитом. И когда мать не присматривала за ней, она брала кораблик в руки, не понимая — ведь она еще очень маленькая девочка, — что отвернуться от окна — для него несчастье. Вот сейчас все становилось на свои места.

Менги, однако, не терпелось расспросить прислугу, когда та придет. Тем временем он внимательно осматривал весь дом, словно собирался его купить, ибо предложение мэра интересовало его больше, чем он сам себе в том признавался. Каким бы он ни был профаном в таких делах, он не мог не отмечать мимоходом многое из того, что требовало срочного ремонта. Со стороны моря в плачевном состоянии ставни. Обветшала крыша. Она протекала в обеих спальнях. С внешней стороны отступала штукатурка. Так как нет средств на ремонт, останется только продать задаром, если только он решится. Куда там! Он был и будет бедняком! И это тоже наследие Менги! В какую-то минуту он понадеялся, что сможет устроиться неподалеку от острова и сохранить дом. Обещал сам себе, что часто будет наезжать сюда. Строил химерические планы, точь-в-точь как отец. Понаслушался он этих сказок! А на следующий день приходилось влезать в долги.

Он прошел через сад, огляделся. Участок небольшой. И то и другое стоит не больше миллиона, от силы — двух миллионов старых франков. Глупо все-таки отказываться. В глубине сада была маленькая полугнилая калитка, так что когда он с трудом открыл ее, то закрыть уже не смог. Она выходила на тропинку, а тропинка — на отвесную скалу. Еще одно воспоминание, выплывшее на свет. Он пошел по тропинке. Точно: море внизу, буквально под ногами, в десятке метров. Было время прилива, и тяжелые массы прибоя вздымались и с силой обрушивались на берег. Такое местечко может стать соблазном для парижанина, если остров будет туристским центром, во что, кажется, верил Пирио. В таком случае не исключено, можно заполучить и больше… три миллиона. «За три миллиона я продам», — подумал Менги. Смущало само слово «миллион». Он попытался перевести эту сумму в марки, чтобы сообразить, какова реальная цена. С франками ему не очень-то приходилось иметь дело. А когда он подсчитал, то увидел, что на вырученную сумму он смог бы купить мерседес, телевизор, несколько костюмов… Он вернулся в дом; воспаленное воображение не давало покоя. Мария подметала гостиную.

— Разве малышка не с тобой?

— Нет. Она немного нездорова. Слишком быстро растет, — сказала она.

— Странно… но ведь еще вчера она была здесь… Я ведь видел ее вчера утром.

— Да. Но я уложила ее до завтрака. Священник говорит — ничего серьезного.

— А когда ты вернулась… ее не было с тобой?

— Нет. Она была уже в постели. Почему ты спрашиваешь?

— О, пустяки… Ты не трогала кораблик, когда вытирала пыль?

— Кораблик?.. Ты думаешь, мне делать нечего?

Тогда, тогда… оставалось только биться головой о стену.

— Я приготовлю завтрак? — спросила Мария.

— Не стоит.

— Мне не трудно.

— Кроме тебя, сюда никто не заходил?.. Ты уверена?

— Никто. Зачем сюда заходить?.. Ты и впрямь странный!

— Я странный?.. Кто тебе сказал?

— Твой дядя… священник… люди. Говорят, ты вчера вечером музицировал?

— А что, я не имею права музицировать, если захочу?

— О, конечно… но…

— Что но?

— Не сердись, Жоэль. Говорят, что ты играешь, будто на танцульках на Киброне. Твои соседи Роскоэ даже вышли на улицу послушать.

— Так за мной теперь шпионят?

— Нет… Только удивляются. И потом, мне кажется, тут предпочли бы, чтобы ты не делал этого впредь. Здесь ведь работают, понимаешь. Ну а вечером рано спать ложатся.

— И тебе поручили все это сообщить мне! — вскричал Менги. — Так вот, можешь передать им, что я у себя дома и буду играть, когда мне заблагорассудится, и не обязан спрашивать разрешение у кого бы то ни было!

Он схватил плащ и вышел. Покой! Покой! Куда бежать, где укрыться, чтобы найти покой? Мало ему своих проблем? Он прошел через весь поселок до самого порта. Пароход, на котором он приехал, стоял у причала. Грузили пустые ящики; он взбежал по мосткам. Мотор работал на малых оборотах. В каюте находились три женщины, и Менги инстинктивно почувствовал, что разговор шел о нем. Он прислонился к вибрирующей перегородке машинного отделения. Что ему делать на Киброне? Прежде всего раствориться в толпе, в толчее. Затем поговорить с тем самым старым доктором, попросить у него консультацию, получить какой-нибудь чудодейственный транквилизатор, который помог бы ему избавиться от навязчивых состояний.

С того места, где он стоял, он видел статую, которая указывала ему на материк. Значит, он никогда не будет пай-мальчиком? Хотя, в сущности, дед не ошибался. Он так и остался мальчишкой. «Если тебя не опекать, что только с тобою будет?» — говорила Хильда, которая знала его как облупленного. Настоящий мужчина нашел бы серьезное ремесло, зарабатывал бы деньги, открыл бы дело, стал бы хозяином своей судьбы. Но он насмотрелся на своем веку на этих преуспевающих господ, когда они заявлялись на ночь к девкам… Просвистел свисток, и берег тихонько поплыл назад; остров был так мал, что очень скоро скрылся вдали. К нему подошел матрос, отдавший швартовы; через плечо висела сумка, в руках он держал отрывную книжку с билетами.

— В котором часу вы возвращаетесь? — спросил Менги, доставая мелочь.

— В шесть вечера, если погода не испортится. Но есть опасения. Сегодня полнолуние и наибольшая величина прилива. В общем, видно будет.

— Вы знаете доктора Оффре?

— Знаю ли я его? Еще бы не знать! Кто ж его не знает?

— Где он живет?

— У вокзала. Но я слышал, что он хворает. Семьдесят пять лет: начинается!

Семьдесят пять лет! Он, конечно, когда-то лечил все семейство Менги. И кто-кто, а он лучше других разобрался бы в недугах их последнего отпрыска. Ему надо все выложить как другу, перед которым не грех и унизиться. Менги смотрел, как позади оставались рыбацкие баркасы. Иногда человек поднимал руку или же раздавался короткий свисток пароходной сирены — в знак дружеского приветствия. Если бы можно было кому-то довериться, рассказать обо всем, он, конечно, не наделал бы столько глупостей. Но жил он в окружении недругов, людей, вечно готовых надсмеяться. Для них он был козлом отпущения — и все из-за его внезапных вспышек плохого настроения, приступов неврастении, вспыльчивости после выпивки. Никогда нельзя побыть одному. Старый доктор не улыбался. Он не был чересчур ученым, но Менги и не требовался светило. Ему и нужно-то было всего лишь человеческое участие. Если бы священник не был человеком другого круга, он с самого начала поговорил бы с ним. К сожалению, ректор выражал некоторым образом общественное мнение острова. Действительно, это был остров суровый, враждебный к чужестранцу, зачерствевший в своей нелюдимости. Никакой возможности довериться кому-то, разве что капитулировать, просить прощения… прощения за то, что ты не такой, как другие. Да лучше смерть!..

Появился берег. Менги вдруг спохватился, что выскочил из дому, даже не умывшись. И щетина отросла. На доктора это произведет неважное впечатление. Он встал сбоку, там, где крепят мостки. Торопился сойти на берег. Приближался длинный мол, а позади виднелись блестевшие на солнце крыши, стрела церковной колокольни. Повеяло городом, и Менги с болезненным наслаждением вдохнул его ядовитые испарения. Он был навеки им отравлен.

Как только он ступил на сушу, тут же зашел в бистро и заказал кофе. Сразу полегчало. Смотрел на проезжавшие автофургоны. Слушал всевозможные знакомые звуки. В бистро пахло алкоголем, табачным дымом; в глубине возвышалась маленькая эстрада. Летом тут, должно быть, танцуют под аккордеон. Остров оставался далеко. Он заказал еще кофе. Он был похож на птицу, которая после дождя чистит перышки. Ему уже расхотелось идти к Оффре. Но он доведет все-таки дело до конца. Вокзальная площадь была в двух шагах. Он перешел на другую сторону, справился у прохожего.

— Угловой дом, вон там — видите черную машину?

Это была машина похоронного бюро; служащие развешивали траурные драпировки над парадным.

— Кто-нибудь умер? — спросил Менги.

Человек посмотрел на него с любопытством.

— Доктор Оффре… позавчера… удар.

Первый друг. И последний. Теперь Менги ничего не оставалось, как выпутываться самому. Он прислонился к стене. Потом тихо повернул обратно. С какой стати он вбил себе в голову, что ему можно помочь? Он отверженный. Оффре вовремя умер, нарочно. В этой смерти было что-то преднамеренное, что-то заранее обусловленное. То же самое и с парусником, и с колодцем, и с… К счастью, Менги знал, что такое спасаться бегством. Он снова вернулся на набережную, нашел маленькое уютное бистро, спросил коньяк. Он бы предпочел аквавит или один из сортов северной водки, от которых выступают слезы. Коньяк был сладковатый, липкий, но эффект наступил почти мгновенно.

Менги показалось, что стало темнеть. Солнце померкло, как при затмении. Отчетливо слышался каждый звук, распространяясь независимо от других, рельефно, с почти незабываемым акцентом. Резче скрипели блоки. Корабли тяжелее грохались бортом о причал. Итак, Оффре дал дуба. Вот это да! Просто догадался, что Менги явится на консультацию. Значит, на кое-какие вопросы он не желал отвечать! Кому теперь задать их? Кому, черт возьми?.. И какие вопросы?..

Менги щелкнул пальцами.

— Еще один коньяк!

Если он вернется пьяным, разразится грандиозный скандал. Трактирщик пойдет за мэром. Мэр — за кюре… Кюре пригласит прихожан. Все вместе соберутся и сбросят его в море. И, наконец, дед опустит руку. Везде он лишний! Тоска собачья… Ну, конечно, он мог бы вернуться в Гамбург. Залезть в свою нишу! Но тогда уж не вырвешься из рук Хильды. Ему учинят зверский допрос — и так с утра до ночи. «С кем это ты улизнул?.. Где ты ее спрятал, эту шлюшку, я ей скажу пару ласковых слов… Как ее зовут?.. Где ты ее подобрал?.. Чем это она лучше меня, а?»

Он грохнул кулаком по столу. Прибежала служанка.

— Повторить? — спросила она.

— Нет… Сколько с меня?

Он расплатился, пока еще хватало ума остановиться. Ноги дрожали. Руки дрожали. Весь он был в поту, но его бил озноб. Лучше немного пройтись. Единственное, что он желал, так это удержаться от искушения, иначе он плохо кончит. Пока что ему удалось справиться с отчаянием, ступить туда, где жизнь вновь становилась сносной, как болезнь, которую притупляет доза морфия. Ему знакомо было это аморфное состояние медузы, для которой безразлично окружающее, да и то, что внутри. На улице его пошатывало. В какой-то момент его привлек запах рыбы, и он направился к рынку. Шум там стоял невообразимый. Это было время продажи с аукциона. Разбивали куски льда. Виднелись следы крови. Люди в сапогах, в осыпанной чешуей кожаной одежде размахивали ножами, крючьями. Как проклятья сыпались цифры. Запах становился настолько сильным, что Менги тянуло на рвоту. Он протиснулся между двумя грузовичками. Увидел ее. Это была она. Это ее белый, туго затянутый в талии тренчкот, ее зеленая шелковая косынка на голове. Она!

— Дорогу! — орал кто-то, толкая тачку.

Менги отпрянул. Хильда здесь! Когда же он осторожно высунул голову, никого уже не было. Только что он слишком много думал о ней. И теперь лицо ее будет всюду мерещиться. Теперь, похоже, появление светлого силуэта — что-то вроде удара ногой в живот. Ему трудно было связать воедино пару мыслей, и тем не менее требовалось срочное доказательство, что Хильда не могла оказаться на Киброне. Прежде всего, как она догадалась, что он уехал навсегда? Он ведь почти ничего с собой не взял.

— Осторожно!.. Посторонись!

Он направился вдоль ряда, уставленного ящиками с тунцом: черная блестящая рыба была уложена ровно, как снаряды… Почти ничего с собой не взял… Ничего, ничего! Значит, она сначала подумала, что он не мог уехать далеко, и потеряла по крайней мере день на то, чтобы обзвонить наугад кого попало… Но стоило только вспыхнуть ревности, как она становилась догадливой. Вот где опасность. Она, конечно, подумала: «Воображает, что ловкач… Увез свою б… на свой проклятый остров…» Подозрительно, напряженно он шарил глазами в толпе, где его толкали со всех сторон. Белый тренчкот. Хорошо еще, что легко заметить. Что там еще она накручивала? Что он издевается над ней с этой шлюшкой, только никому еще не удавалось посмеяться над ней… и она покажет ему, где раки зимуют. Все это он слышал уже сотни раз. Господи, сколько можно лаяться! Обычно на нее накатывало этак к пяти вечера, как приступ болотной лихорадки. Взрывалась как фурия из-за выеденного яйца. Бывало, открывала настежь дверь на улицу: «А ну убирайся, чтоб духу твоего не было!.. Катись на свой остров, раз ты так соскучился! Бездельник!» Однажды он дал ей по физиономии… Он помнит, как это было. Видел себя в зеркале. Озверел как волк. «Оставь остров в покое!.. Тебе никогда не понять, что такое остров!» В тот раз дело едва не дошло до беды.

Понемногу Менги приходил в себя. Опять галлюцинация, только и всего. Никогда Хильда не была так скора на решения… Тампико ведь доходное заведение, а чем больше она гребла, тем больше у нее разгорались глаза. Она бы сто раз отмерила, прежде чем один раз отрезать — пусть даже на несколько дней закрыть кабак. Он удалился от рынка и снова направился к центру. Нет! Хильда не может быть на Киброне. Вошел в кафе выпить кружку пива. В горле горело. Ее тут не было, но все-таки не исключено, что она была. Надо искать, перерыть, перевернуть все вверх дном. Менги даже не решался возвращаться домой, пока не удостоверится окончательно. Было одно место, где, без сомнения, он нашел бы ее: торговая улица, где летом в лавках и на крытых базарах бойко торговали сувенирами для туристов. Он принялся прочесывать магазинчики, переходя с одного тротуара на другой, вставал на цыпочки, пытаясь разглядеть ее поверх лотков с товарами, поверх голов покупательниц в торговых залах. Затем направился на вокзал, повертелся около справочного бюро.

Приближался обеденный перерыв. Он начал кружить вокруг отелей, ресторанов. Чем дольше тянулось время, тем больше он успокаивался. Кое-как поел в снэк-баре за стойкой, заказал один за другим два кофе, чтобы согреться. Погода хмурилась. Ветер был настолько влажный, что кожа покрывалась как бы свежей вязкой пленкой. В последний раз Менги опять обошел все вокруг. На Верденской улице попал под дождь. Укрылся в «Призюник»[6] и тогда снова увидел ее. Напрасно он был начеку: с первого взгляда не узнал ее, так как все женщины были в плащах. Что-то в развинченной походке встревожило его. Он подошел к выходу. Где она?.. Добежал до перекрестка, потерял время, пока искал глазами зеленый тюрбан. Прохожие дамы, накинув на голову пластиковые капюшоны, торопливо семенили, держась ближе к стене, прячась за спины друг друга. Он остановился на самом перекрестке — его обругал какой-то водитель. Но на этот раз он был уверен, что ему не померещилось. Что-что, а тело Хильды он знал слишком хорошо. Вызывающе выступал живот. Это была она. Как собака, дергающая поводок, она рвалась навстречу хозяину. Но дождь словно смыл силуэт Хильды. Она снова исчезла. Менги чувствовал прямо-таки свинцовую усталость, чтобы продолжать преследование. Раз она здесь, значит, собирается на переправу. Значит, сядет на пароход. Почему самые элементарные мысли приходят слишком поздно? Ну конечно, они встретятся на пароходе. И уже на палубе начнется перебранка. Что подумает священник, когда увидит эту девицу с ярко накрашенными губами, с резко подведенными тушью глазами! Менги потребуется собрать все мужество. Он укрылся в маленьком бистро, куда заглядывал утром, и опрокинул еще две рюмки коньяку. В голове была какая-то каша, но одно было ясно: он не хотел. Отвергал всеми силами души. Хильда не должна ступить на землю острова. Иначе все, что он любил больше всего на свете, будет попрано, осквернено. Он подумал о своем деде, чуть было не взмолился о помощи, чуть не стал просить того, кто отдал жизнь, чтобы не пустить врага.

«Я жалкий тип, — повторял про себя Менги, — но я чист, так же чист, как и они». Тут же он стал себя проклинать как лгуна, ибо понимал, что его засасывал хмель, что опьянение растеклось внутри, как черное пятно мазута на поверхности моря. Остров был прав, что отказывался от него! Быть может, все-таки, если он сумеет помешать Хильде сесть на пароход, все вернется на круги своя. Например, он найдет свою пещеру! И с этого времени прошлое соединится наконец с настоящим, чтобы преобразить его. Надо оторвать от себя Хильду. Бросить в воду. Удостовериться, что она пойдет ко дну, как мертвый осьминог. Со стороны порта донесся длинный вой сирены.

— Если хотите успеть на пароход, надо поторопиться, — сказала официантка.

Как! Уже пора? Менги поднялся. Несмотря на неуверенность движений, его душила ярость. Он бросил монеты на стол, расслабленной походкой проследовал к двери, подставил лицо под струи дождя. Для моряка — отличная погодка! Все Менги моряки! Булыжники мостовой качались под ногами, как палуба корабля. В добрый час! Отдать паруса! Полный ход! Женщин на борт не брать!..

Еще раз провыла сирена. «Иду, иду, — сказал Менги. — Пусть не прячется, от меня не уйдет». Он почти твердо прошел по мосткам, осмотрелся. Никого! Можно подумать, что он единственный пассажир. Каюта пуста. На палубе, как всегда, — тюки, ящики. Последний вой сирены раздался так близко от него, что он оступился, ухватился за лебедку. «Хильда!.. Где ты там?..» Крик так и не сорвался с губ, но оглушил его изнутри. Он уцепился за человека, выдававшего билеты.

— Где она?.. Женщина в белом… Вы ведь знаете… Хильда!.. Где она?

— Эх, старина! Ишь, тебя разобрало!.. Не стой здесь. Сейчас начнется качка.

Он помог Менги спуститься в каюту. Первый же удар волны выбил на носу фонтан пены. Менги прилепился к оконцу. Неслась водяная пыль, клубились диковинные вихри, похожие на белые силуэты. Может, это и есть Хильда? Кружилась вокруг него. Она ведь на все способна. Ему становилось все хуже и хуже, он долго мучился с дверью, желая выйти на палубу, чтоб полегчало. Худшее осталось позади. Возвращалась ясность мысли. Раз Хильда не села на корабль, значит, он ошибся. Плод воображения. Хильда осталась в Гамбурге. Он уже ничего не значил для нее. Ну не будет же он из-за этого плакать! Плевать он хотел на свою любовь! Он растянулся на скамейке и, несмотря на сильную качку, которая грозила в любую минуту сбросить его на пол, в конце концов уснул. Время от времени просыпался… Никто меня не любит… Никто… Что я такого сделал?.. Его растолкала чья-то рука.

— Ну что, матрос… Приехали.

Он вновь оказался на палубе, оглушенный, растерянный, в растрепанных чувствах. Полная белая луна освещала порт, в ее свете поблескивала статуя деда.

* * *

Вместо того чтобы направиться прямо в поселок, он сделал крюк берегом, — не хотел, чтобы его видели. Сам себе был противен. Даже лунный свет был лишним. Дикий чистый остров кругом спал, будто только что вышедший из рук Создателя. Здесь ему нечего делать. Он не на месте. Наверное, уедет со следующим пароходом. Только куда?.. На все четыре стороны. Главное — уехать. Иначе какими глазами он будет смотреть на людей? Он обошел задворками сад Роскоэ и увидел свой дом. И ведь это из-за Хильды он бросит его. Когда он встретил Хильду, то знал заранее, что наткнулся на несчастье. Теперь не помогут никакие заклинания священника. Она держала его в своей власти, преследовала по пятам, даже в воспоминаниях. Если он останется, на острове водворится его собственное проклятье. Рыба перестанет давать доход, людей будут душить болезни. Маленькая Мари уже слегла… Пора укладывать чемодан… Куда он запрятал ключ? Наконец на ощупь он вошел, зажег свет. Дом не удавалось приручить. Первый взгляд — на шхуну. Она не шелохнулась. По-прежнему повернута к окну. И шхуну придется оставить. Проститься со всем, отступиться от самой жизни. Менги открыл дверь в сад — проветрить. От него исходил неприятный запах, он поднялся умыться. Затем кое-как рассовал белье в чемодан. Когда Мария придет, дом снова будет пустым. И очень скоро о нем забудут.

Со стороны улицы послышался стук в калитку. Несмотря на все меры предосторожности, заметили, как он приехал, еле держась на ногах; пришли теперь узнать, как он? Он спустился. Опять постучали.

— Кто там?

Молчание. В ярости он отворил калитку и попятился: она стояла на пороге, самоуверенная, с ядовитой улыбкой.

— Меня не ждали?.. Можно войти?

Она прикрыла за собой калитку.

— Я могу пройти?

Она медленно обошла комнату, открывая шкафы, покачивая головой.

— Для любовного гнездышка — не ахти как уютно.

Она стала подниматься по лестнице.

— Она ведь наверху спряталась небось?

Менги молчал, словно застыл. Не понимал, был ли поднимавшийся рокот шумом морского прибоя или гневом, который клокотал внутри. На втором этаже скрипели планки паркета. Она заглядывала во все углы. Может, вооружена? Вот она появилась снова, все еще улыбаясь.

— Как вижу, чемодан готов. Мы собирались удрать… Тем хуже! Вернемся вместе… Ты, кажется, недоволен, Жоэль? Кто же проделал такой долгий путь, чтобы разыскать тебя, как не малышка Хильда?

Она взяла стул. В глазах не исчезал опасный огонек, который он слишком хорошо знал.

— Ты не хочешь ничем меня угостить?.. А я, между прочим, устала… Ведь добиралась с приключениями, на рыбацкой лодке с идиотским названием На Бога надейся… Мне сказали, что пароход не пойдет.

У Менги так пересохло в горле, что он закашлялся, прежде чем произнести что-либо.

— Ты была в гостинице?

— У меня не было выбора… Но это трудно назвать гостиницей.

— Ты сказала им, кто ты?

— Разумеется. Мне нечего скрывать!.. Хромой уродец чуть не лопнул, пока записал мою фамилию… Вот уж кто не часто принимает гостей!

— Ты говорила обо мне?

— Тебе это неприятно, а?.. Я спросила, где ты живешь… А потом пришлось переждать дождь. Ну и местечко!.. Если позволишь, я заночую здесь, а завтра мы уедем вместе по-хорошему.

— Нет.

— А, месье не желает расстаться со своей милочкой… По правде говоря, я этого не ожидала.

Она встала и подошла к двери, выходившей в сад.

— А может, она там нас подслушивает?

На пороге она крикнула:

— Эй!.. Это я, Хильда… Пойди-ка сюда, цыпонька, есть о чем поговорить!

Менги схватил ее за локоть.

— Заткнись!

— Это уж мое дело!

Менги толкнул ее так, что она влетела на середину комнаты.

— Ишь ты! Мне и в сад нельзя выйти. Это мы сейчас посмотрим!

Менги попытался загородить ей дорогу. Она ловко выскользнула и рванулась к двери.

— А ну-ка, пойди сюда, мерзавка! — завопила она.

Менги обхватил ее за талию, закрыл рот ладонью.

— Замолчи сейчас же! Соседи слышат!

Она его укусила. Он выпустил ее, и она бросилась в глубину сада.

— Выходи, дрянь!

Потеряв голову, Менги оглядел комнату, заметил каминные щипцы, схватил их. Этого следовало ожидать!.. Этого следовало ожидать!.. Он перемахнул через две ступени с поднятой рукой. Хильда поняла, что еще минута и он убьет ее. Она поискала выход, увидела открытую заднюю дверь, добежала до тропинки и свернула налево.

Задохнувшись, Менги не успевал за ней. Бросил щипцы. «Не туда… Не туда…» — повторял он. Но она уже его не слушала. Бежала со всех ног. Когда она заметила перед ногами пропасть, было уже поздно.

Разбежавшись, Менги сам едва успел остановиться буквально в последний миг. Внизу слышался шум волн, налетавших на скалы. Наконец он различил в углублении белевшую приплюснутую массу. Это была она. Она была мертва. Разбилась. Он лег на землю. Тоже боялся упасть. Сердце стучало так громко, что каждый вздох вырывался со стоном. Зачем только она приехала? По глупости воображала, что земля везде одинакова и остров такое же место, как всякое другое. Наивная! Теперь он понимал. Она попала в ловушку. Никогда море еще не поднималось до такого уровня. Какой-нибудь ловец крабов, привлеченный криками чаек, обнаружит ее. Ловушка притягивала, могла, того и гляди, захлопнуться и за ним. Ибо следовал неумолимый вывод: он убийца. Рыбак, который доставил ее на баркасе На Бога надейся, будет свидетелем. Свидетелем будет и трактирщик. Соседи, конечно, слышали крики и тоже будут свидетелями. Слишком удобный случай, чтобы избавиться от него. Менги приложился щекой к камню. Может, и ему прыгнуть? Не пора ли покончить со всем? Но он слишком ослаб для подобного усилия. К тому же Хильда не стоила того, чтобы из-за нее кончать самоубийством… Он поднялся на колени. Никогда еще его взору не открывалось подобное зрелище. Луна освещала море, по воде легла лунная дорога, терявшаяся на маленьком пляже, и пробивавшиеся то тут, то там на скалах блики отбрасывали матовый свет на белый тренчкот, отдавая преступление на суд природы.

— Прости, прости! — шептал Менги.

Теперь, когда он встал во весь рост, ему хотелось спрятаться. Он забьется в угол у себя дома. Будет ждать жандармов. Он медленно повернул обратно. За ним тащилась короткая тень, не больше чем тень Менги-ребенка, того самого, который бросал камешки в таинственный колодец и прятался в отныне исчезнувшей пещере. Он нашел и подобрал в скошенной траве каминные щипцы. Затем с трудом затворил садовую калитку. Войдя в дом, заперся на все замки. Забаррикадировался от всего света, от глаз острова. Оставшись один, лег. Если бы он догнал ее, то ударил бы? Нет. Он мог поклясться, что нет. Он бросил щипцы и кричал, предупреждал ее… Положа руку на сердце, он был невинен. Но им-то как раз и требовался невинный. Когда далекие предки собирались у высоко поднятых менгиров, они приносили в жертву невинного. Быть может, ему на роду написано оставаться жертвой. Он представлял, как в наручниках его прогоняли сквозь строй рыбаков, кричавших: «Смерть чужаку!»

Он тихонько бредил, чтобы забыться и не думать о Хильде. Наутро, сам не зная как, решил сдаться, чтобы показать им, что он не боится их. Он им расскажет: Гамбург… Тампико… Впрочем, нет! К чему без толку унижаться? Он расскажет им правду, не пытаясь искать себе оправданий. Давно пора за решетку. Хотя, в сущности, что это меняло? В шесть утра он встал, тщательно привел себя в порядок, побрился. Когда он открыл ставни, ледяной моросящий дождь намочил ему руки. Погода опять портилась. Но на этот раз она удивительно гармонировала с его мыслями. Он надел непромокаемый плащ и направился в мэрию. Первым, конечно, известили Пирио. Но мэр еще не вставал. Он вышел — волосы взъерошены, рукава рубашки закатаны над голубой татуировкой.

— Пренеприятная история, — сказал Менги.

Мэр впустил его в классную комнату, и Менги узнал географические карты, развешанные по стенам, глобус, медную гирю — все, как было когда-то. Здесь признание особенно тягостно. Тем не менее он начал рассказывать. Пирио почесывался, поглаживал щеки, закидывал руку к затылку. Казалось, слушает он с интересом, но скептически.

— Вы говорили с ректором? — спросил он наконец,

— Нет! Я хотел предупредить прежде всего вас.

— Пойдемте к нему!

Он достал толстый пуловер и натянул его в присутствии Менги.

— Я бы хотел вам верить, но все это так удивительно…

Они перешли на другую сторону пустынной площади. В церковном приходе горел огонь. Пирио вошел без стука. На кухне священник завтракал, держа на коленях кота.

— Прошу прощения, — сказал Пирио. — Дело в том, что Менги рассказал тут мне кое-что… Вы, может, лучше меня разберетесь… Давайте, Менги. Священник слушал, не переставая гладить кота. Мелкими глотками попивал кофе. Пирио схватил стул и уселся на него верхом. Все было так мирно на этой просто обставленной кухне, где над камином висел крест, а на окнах белели занавески, что казалось, Менги рассказывает сказку и путается в подробностях.

— Она, видно, испугалась… не знаю… если бы она не повернула налево, ничего бы не случилось… Вот и все… Она мертва…

— Вы не спускались туда? — спросил священник,

— Нет… При луне все-таки темновато.

— Бедный мой друг! — сказал священник.

Он старался сохранять хладнокровие, но был так взволнован, что поставил кота на стол рядом с чашкой. Снял с вешалки висевшую на двери накидку.

— Ведите нас.

Менги ожидал допроса, упреков, бурной сцены. И едва ли не был разочарован, когда не встретил никакой враждебности, напротив, что-то вроде участия, сомнения. Ему хотелось их убеждать, уверять, что все это было правдой и ему не приснилось. Все вместе они вошли к нему в дом.

— Она была вот здесь, — пояснял Менги. — Вообразила, что у меня скрывается женщина… я хотел помешать ей, чтобы она не кричала. Тогда она бросилась бегом через сад.

Они спустились в сад. Моросящий дождь приглушал звуки. Менги пришлось говорить громче. Накидка священника покрылась каплями, которые дрожали при ходьбе.

— Задняя калитка была открыта… Она не остановилась. Повернула налево… Очень быстро бежала.

Они направились по тропинке. Впереди Менги, за ним ректор, затем Пирио. В метре от пропасти остановились.

— Она там, — прошептал Менги.

Мэр глянул вниз.

— Вы ее видите? — спросил ректор.

— Нет… Смотрю во все глаза.

Тогда подошел ректор. Воцарилось глубокое молчание, затем он обернулся.

— Вы уверены, что это именно здесь?

— Совершенно уверен.

— Посмотрите сами.

Менги вытянул шею. Он прекрасно запомнил это место, удостоверился моментально. Два скалистых гребня и впадина. Только никого не было. Ни здесь, нигде… Ниже виднелась чистая белая галька. Ни малейших подозрительных признаков. Умытый приливом пляж был, как чистая страница.

— Не хочешь ли спуститься? — спросил священник, обращаясь к Пирио.

Мэр был ловким и проворным малым, быстро добрался до подножия утеса.

— Ты что-нибудь видишь? — крикнул священник.

— Ничего!

Эхо повторило это слово два или три раза, и Менги вздрогнул. Священник взял его под руку, отвел в сторону.

— Послушайте, Менги… только не поймите меня дурно. Вчера вечером, как бы это сказать… откровенно… вы нормально себя чувствовали?.. Мне рассказывали, что вам нехорошо было на пароходе… Давайте как мужчина с мужчиной: вы ведь выпили… Я вас не упрекаю, нет… Но бывает, по пьянке померещится бог знает что.

— Я бы хотел, чтобы это было так, — сказал Менги. — Но ведь кроме меня ее другие видели… Например, трактирщик. Он-то не выпивал.

Пирио поднимался по тропинке, обматывая носовым платком ладонь, которую он немного поранил о камни.

— Нет, нет и нет, — сказал он. — А может, ваша дамочка… Вам, может, приснилось или еще что?

— Ничего не понимаю, она упала вон там, абсолютно точно: там! — возразил Менги.

— Так и быть, не сердитесь! Она упала там, но там ее больше нет; можете не сомневаться.

На какую-то долю секунды Менги захотелось поверить, что он ошибся. Тела нет, значит, нет и доказательств. Но трактирщик подтвердит. Лучше немедленно покончить с этим.

— Она сняла комнату. Вы сами увидите чемодан, — сказал он.

— Верно, это мысль, — согласился Пирио.

Они направились в обратный путь: священник и мэр шли впереди. Переговаривались вполголоса. Менги плелся за ними. Единственно возможное объяснение было абсурдным. Упав с десяти- или пятнадцатиметровой высоты, Хильда не причинила себе вреда. Подождала, пролежав без движения, убедившись, что за ней никто не гонится, и вернулась в отель… Или же, легко раненная, спряталась где-то неподалеку… Может, Пирио прошел совсем рядом. Опасаясь за свою жизнь, она не позвала… Хоть и абсурдное объяснение, а все-таки поддержка, защита от помутнения рассудка; если же с головой плохо, конец всему…

Трактирщик открывал ставни. Остановился, заметив троих мужчин.

— Войдем, — предложил священник.

— Что прикажете?

— Не до выпивки. Вчера во второй половине дня у тебя остановилась дама в белом плаще… Она приехала из Гамбурга… как и Менги… Так ведь?

— Дама из Гамбурга, у меня?.. Вы шутите, господин ректор.

— Она записалась под своим именем… Хильда Бойч, — вставил слово Менги.

— Это легко проверить, — подхватил священник. — Покажи-ка твою книгу записей.

— Книга записей… Вот так штука!

Он проковылял к конторке и, взяв регистрационную книгу в черном переплете, протянул ее священнику. Тот поискал столик почище и открыл нужную страницу. Палец остановился на имени, стоявшем на последней строчке.

— Менги… посмотрите сами.

Менги поднялся и прочел:

Менги, Жоэль, род…

Теперь все трое смотрели на него, смотрели с жалостью, так как никому не заказано выпить и даже погулять вволю при условии, что потом образумишься.

— Никто не приезжал, — повторил трактирщик.

Менги сел, ладонью провел по глазам.

— Простите, — прошептал он. — Я, конечно… Ничего не понимаю. Постойте!.. Но ведь она не пароходом приехала. Ее доставил рыбак.

— Какой еще рыбак? — спросил Пирио.

— Не знаю, но название лодки мне известно: На Бога надейся. Есть такая?

— Есть. Это траулер Ланглуа, — сказал священник.

— Тогда можно у него спросить? — предложил Менги.

К нему возвращалась надежда. Если Ланглуа подтвердит, он пропал. Но теперь он предпочел бы, чтобы его обвинили, арестовали, осудили. Все, что угодно, только не этот бред наяву, это нескончаемое помутнение, от которого хотелось биться головой об стену.

— Мы вас проводим, — предложил Пирио.

И они снова отправились под дождем, но на этот раз священник и мэр держались по обе стороны от Менги, как санитары, сопровождающие опасного душевнобольного.

— Господин ректор, — оправдывался Менги, — подумайте сами… Каким образом я мог бы придумать это название На Бога надейся?.. Если оно мне известно, то только потому, что мне сказали. Это она мне сказала.

— Обычно наши парни не очень-то любят пассажиров, — возразил мэр. — Это им дорого обходится, не дай бог что случится.

— Она, наверное, хорошо заплатила. Денег у нее достаточно.

Супруги Ланглуа жили в порту. У двери стояли ящики. Священник крикнул:

— Аннет!

На втором этаже открылись ставни. Показалась женщина, она запахивала на груди халат.

— Надо бы поговорить с твоим мужем.

— Его нет дома.

— Где он?

— Наверное, где-то неподалеку от Бель-Иль.

— Он давно отправился?

— Два дня назад. Завтра должен вернуться… Что-нибудь передать?

— Не стоит, спасибо.

Ставни закрылись.

— Я так и думал, — сказал ректор. — Ну, теперь убедились? Ланглуа не мог одновременно рыбачить около Бель-Иль и стоять на причале в порту Киброна… Давайте-ка… пропустим по рюмочке. Сейчас как раз не мешает…

Менги оторопел. Он уже не сопротивлялся. Выпил что-то терпкое, что обожгло внутренности. Он видел, как шевелятся губы священника, мэра, но слышал только смутный гул голосов. Священник положил ему руку на плечо, стал тормошить:

— Менги!.. Проснитесь, Менги!.. Не надо принимать все это близко к сердцу… Наоборот, вы должны радоваться. Никто не умер. Ложитесь в постель, примите снотворное — у меня есть в аптечке, а завтра все обдумаем… У меня, может, найдется кое-что предложить вам.

Менги утвердительно кивал. Соглашался. Он был близок к обмороку. Как душа, отделившаяся от тела, витал над происходящим. Его кто-то поддерживал, провожал до дому. Его раздевали, укладывали. Все как в потустороннем мире. Потом он забылся, но каким-то таинственным образом чувствовал, что он не один, кто-то дежурил около, время от времени притрагивался ко лбу, щупал пульс. Когда он открыл глаза Пирио сидел рядом.

— Ну, старина, когда вы спите, можно подумать, что вы вкалываете как каторжный. Сейчас получше?

— Думаю, да.

— Ладно. Кошмары позади?

Менги глянул в честное лицо Пирио. Простой человек, а говорит о кошмарах! Что тут можно ответить!

— Да! — сказал он.

— Ну тогда вы выздоровели.

— Я долго спал?

— Более чем! Чуть ли не двое суток.

Менги расправил спину, спустил ноги на пол.

— Вам помочь?

— Нет, спасибо… Все хорошо. Вы можете идти. Я справлюсь.

Ему не терпелось остаться одному, все обдумать. Он начинал понимать, что случилось… Хильда не приезжала, это факт. Но она появится. Быть может, уже в дороге… И если он останется, то убьет ее… Это сон-предостережение… Дважды или трижды за последние годы он знавал подобные приметы, сулившие неприятности. Он как бы заранее проживал их, едва ли не в мельчайших подробностях. Хильда нагрянет. Он убьет ее и сбросит труп со скалы. В кошмарном сне его виновность скрыта от посторонних взглядов. Фамилия из книги записей исчезла, баркас Ланглуа — в открытом море. В том-то и дело! Он узнавал во всем этом бессознательные уловки, притворство слабой воли, существовавшей в вымышленном мире. Истина бросалась в глава: он желал Хильде смерти. Значит, надо бежать куда глаза глядят пока не поздно, и чем дальше, тем лучше. Далеко отсюда он спасся бы от самого себя… И пусть бы он фантазировал сколько угодно. По крайней мере, на острове ему одно стало ясно: действительность можно создавать по своему усмотрению. Пирио все еще не уходил. Менги кончал одеваться.

— Вы что, шпионите за мной, что ли? — спросил он.

— Я? — воскликнул Пирио. — Что вы… Просто у меня к вам предложение, только не знаю, как начать… Муниципалитет намерен открыть почтовое отделение, настоящее почтовое отделение… Администрация сняла контроль за кредитами… Так вот. Мы купим ваш дом, аренду… хоть сию минуту… За десять миллионов.

— Что?

— Можно даже сторговаться за двенадцать.

— Вы смеетесь надо мной?

— Этого недостаточно?

— Послушайте, Пирио… может быть, я бедный малый, пусть так… Но я никому не позволю предлагать мне милостыню… никому!

Он ринулся прямо на мэра — тот попятился к лестнице.

— Вам надо от меня избавиться, а?.. И не только вам! Всем! Я вам мешаю… Вы боитесь меня… Обстряпали потихоньку за моей спиной свои грязные делишки… Мы ему заплатим… Он не устоит против денег… Он не может себе этого позволить. И вы хотите предложить мне двенадцать миллионов за лачугу, которая того и гляди развалится. Вы принимаете меня за идиота!..

— Менги, прошу вас, успокойтесь, — воскликнул Пирио.

— Так вот, убирайтесь к своей шайке. Скажите своему священнику, что я уеду тогда, когда мне заблагорассудится… Я вам не какой-нибудь нежелательный субъект, чтобы меня выставлять вон за взятку.

— Но…

— Вон!.. Когда я уеду, можете забирать дом. Ноги моей здесь не будет.

Менги хлопнул дверью спальни. Не помня себя от гнева, он говорил сам с собой. Чуть не плакал от унижения. Двенадцать миллионов! Почему не двадцать? Почему не тридцать? Раз уж они поклялись его оскорблять, зачем останавливаться на полдороге? Каждый миллион — все равно что камень, брошенный в сумасшедшего… Его забрасывали миллионами, как камнями. Менги понял, что кошмар не кончился.

* * *

Священнику только дважды случалось бывать в епархии. Он осторожно скользил по необъятному паркету, пахнувшему ладаном, и украдкой поглядывал на суровые портреты в золоченых рамах. Все больше и больше подавляла тишина. Его мучение перешло в тревогу, пока он смущенно следил за грациозным молодым аббатом с тонкими чертами лица. Лоб покрылся испариной, когда он переступил порог кабинета епископа. Последний встал ему навстречу, протянув руки.

— Господин ректор, вот уж не ожидал вас, не скрою, ваш визит мне приятен.

— Ваше высокопреосвященство, — пробормотал ректор.

Он упал на колени, как кающийся грешник.

— Довольно, довольно, мой добрый друг… Сядьте в кресло, вот здесь, поближе ко мне… Вы так взволнованы!

Епископ был несколько старше ректора. Лицо и руки его казались вылепленными из воска, и выцветшие глаза были словно изнурены трудами и молитвами.

— Так что же вас привело ко мне?

— Ах! Ваше высокопреосвященство, это долгая история!.. Наш остров — особенный мирок!

— Знаю, — подтвердил прелат. — И я нередко упрекаю себя за то, что недостаточно помогаю вам. Вы ведь некоторым образом предоставлены самому себе…

— Стараюсь, как лучше, Ваше высокопреосвященство. Но бывает, что я сам и не знаю, как именно лучше.

— Слушаю вас.

— Так вот. Вы слышали о Жильдасе Менги, нашем бывшем мэре. Это он в 44-м был расстрелян. Весьма достойный человек. У него было три сына: Фердинанд, Гийом и младший, Жан-Мари, о таких говорят: в семье не без урода. Только этот последний и был женат. Его жена умерла в конце войны; он добрался до Лондона вместе с Фердинандом. Потом еще вернулся за сыном, Жоэлем, которому было лет шесть или семь, и забрал его с собой. Этот Жан-Мари непутевый был человек. Где только он не скитался и умер в нищете, даже не знаю точно где. Что касается Жоэля, то яблочко от яблоньки недалеко откатывается. Стало известно, что он сожительствовал с одной немкой, в Гамбурге. Словом, ничего интересного…

Епископ улыбнулся. Ректор воздел руки в знак протеста.

— О, я не осуждаю, Ваше высокопреосвященство. Кстати, замечу насчет старших: у Гийома здоровье было не ахти какое, и он никогда не покидал остров. Прозябал, как и все мы: рыбная ловля, кое-какие овощи в огороде… Только не умереть с голоду. Фердинанд, тот бороздил моря и в один прекрасный день обосновался в Канаде. Труженик был, умница… Короче, сколотил состояние… Обратите внимание, Ваше высокопреосвященство! Я говорю: состояние. Сотни миллионов… которыми ему не пришлось воспользоваться. Больное сердце, и врачи не скрывали от него, что он серьезно болен. Тогда он пожелал умереть на своем острове. Ликвидировал дело и вернулся полгода назад, когда ему и жить-то оставалось всего несколько недель, а в банке — фантастический счет… Я подхожу к важнейшему моменту, Ваше высокопреосвященство. Забыл сказать вам, что по возвращении он встретился со своим братом Гийомом, который, как и он, можно сказать, не жилец… Рак… Гийом немного протянет. И вот Фердинанд пожелал сделать завещание. Долго колебался. Спросил, что мы с мэром думаем на этот счет… Конечно, оставался наследник, Жоэль… Только хотел бы я знать, что этот самый Жоэль стал бы делать с такой кучей денег? Разбазарил бы, будьте уверены! Ваше высокопреосвященство, это мучительнейший вопрос совести.

— В самом деле!

— Надо нас понять, Ваше высокопреосвященство. Постепенно население острова убывает. Мы изолированы от всего света. Пароход стоит дорого. За покупками ездят наши парни, когда продают рыбу на Киброне. Я вынужден сам принимать роды у местных женщин, если врач не может приехать. Живем как дикари, честное слово.

Он посмотрел на свои грубые от черной работы руки, обратил на них внимание прелата.

— У меня даже пальцы не гнутся во время молитвы!

— Бедный мой друг, — сказал епископ. — Может быть…

— Никто этого не знает, — продолжал ректор. — Никто… Кроме Господа нашего!.. Тогда я предложил Фердинанду завещать это огромное состояние острову. Гийома уже можно не принимать в расчет… Жоэль, мы даже не знали, где его искать. И мы так нуждались в помощи! А с этими деньгами на острове можно было бы создать морской курорт, талассотерапию, как говорится, привлечь… клиентов, заставить власти хотя бы немного заняться нами… Фердинанд согласился. Я несу моральную ответственность, Ваше высокопреосвященство… Я подумал, что Господь возжелал вызволить нас из этой нищеты!

— И Фердинанд сделал дарственную, — заключил епископ.

— Увы, нет, Ваше высокопреосвященство. Он умер как раз накануне. Это тоже был знак, но я этого не понял. Он только что написал нотариусу на Киброне, попросив его приехать, так как сам был не в состоянии передвигаться. И умер той же ночью. Воля его была, однако, совершенно недвусмысленна. Перед смертью, как раз до соборования, он повторял мне: «Я вам отдаю все… все…» Он настоял на этом. А воля покойного священна.

— Но каким образом?..

— Сейчас узнаете, Ваше высокопреосвященство. Мы с мэром отправились к Гийому. Сказали ему: «Ты долго не протянешь. Не согласишься ли занять место брата? Ты больше не выходишь. Никого не видишь. Нотариус не знает ни Фердинанда, ни тебя. Ты можешь дать дарственную. Мария… это приходящая прислуга… Мария предана нам: не ей же нас выдавать. И никому другому, кстати!

— Господин ректор!.. Возможно ли такое?..

— Разумеется, Ваше высокопреосвященство. Фердинанд сказал: «Я вам отдаю все!..» Тогда Гийома переселили в дом Фердинанда… Только перейти через улицу… а покойного перенесли к Гийому. Отец Оффре, доктор с Киброна, служил также при нотариальной конторе. Он хорошо знал Гийома, но знал также, в какой нищете живут люди на острове, и очень любил нас. Он выдал свидетельство о смерти и разрешение на погребение, все как полагается, и Фердинанд был похоронен под именем Гийома… У нас похороны — дело несложное. Мы все делаем сами и несем усопшего на плечах до самого кладбища… Одна только маленькая трудность: имя и фамилия на могиле… Кладбищем занимается некий Пако… в свободное время — ведь ему тоже нужно рыбачить. И когда ясно, что кто-то долго не протянет… дело привычное… Пако начинает гравировку на камне, чтобы конец не застал нас врасплох. Само собой, он начал гравировать имя Фердинанда… Пришлось доставить с Киброна другой, примерно такой же надгробный камень. Пако воспользовался внезапной бурей. Заново выгравировал имена дедушки и бабушки, имя Ивонны Менги, добавил Гийома…

— Невероятно!

— Выбора не было. Гийому понравилось у Фердинанда. Там были сувениры из Канады, которые привез брат! Вначале, правда, он чувствовал себя немного не в своей тарелке… Хотел, чтобы ему вернули его обстановку. Но ведь это невозможно, не так ли?.. В конце концов перенесли то, что смогли: чучело собаки Финетт, семнадцать лет прожившей в его доме… буфет… часы… разную мелочь, которая была ему дорога. Потом стали ждать нотариуса для составления дарственной. Мы с мэром были свидетелями… Заметьте, Ваше высокопреосвященство, если бы Господь призвал к себе Гийома первым, именно так все и произошло бы… И даже если бы сегодня Гийом был мертв… никакой проблемы не было бы. К сожалению…

— Как, господин ректор, не станете же вы уверять меня теперь, что нашли… — воскликнул епископ.

— Нет, Ваше высокопреосвященство. Только… Жоэль, сын Менги, вернулся…

Прелат поднял глаза к небу и сказал несколько слов по-латыни, которые ректор не понял.

— Мы были весьма раздосадованы, — продолжал он. — …Как только трактирщик предупредил меня…

— Это потому, что он тоже был в заговоре? — прервал епископ.

— В каком заговоре? — искрение удивился ректор. — Нет, просто, как всегда, мы договорились между собой. Я ввел в курс дела и Гийома, чтобы тот не наделал глупостей, когда племянник нанесет ему визит. Но Гийом держался как подобает. Малый ничего не заметил. Он ведь был совсем ребенком, когда его увезли отсюда! Если бы он заметил какую-нибудь странную подробность, узнал бы мебель, что-то принадлежавшее другому дому, ну что ж, мы сказали бы ему, что Фердинанд унаследовал все это от Гийома; но нам лгать, слава Богу, не пришлось!

— Ну, а у него… в его собственном доме… не было разве каких-нибудь там семейных реликвий, которые могли бы вызвать подозрение?

— А! Я как посмотрю, Ваше высокопреосвященство все видит насквозь! — прошептал уважительно ректор. — Совершенно верно! Например, альбом со старыми фотографиями, мы о нем было забыли. Как мы перепугались! Я воспользовался тем, что Менги отсутствовал, чтобы проникнуть к нему в дом…

— Как вор!

Ректор с достоинством выпрямился:

— У нас на острове, Ваше высокопреосвященство, дома никогда не запираются. Кто угодно может войти, и его всегда примут радушно… Альбом служил подставкой маленькому паруснику. Судя по пыли, я убедился, что Менги его еще не перелистывал. Тогда я вынул фотографии обоих братьев, на которых были надписаны имена.

На мгновение священник замолчал, затем метнулся в нарастающем беспокойстве.

— Это все? — спросил епископ.

— Увы, нет, Ваше высокопреосвященство… Я еще не касался самого трудного.

— Право, господин ректор, вы страшный рассказчик, — сухо промолвил епископ.

— Я всего лишь бедняга, оказавшийся в затруднительном положении!…Два дня назад из Гамбурга прибыла девица… особа легкого поведения, если Ваше высокопреосвященство улавливает, что я имею в виду… Доказательство? Она сумела охмурить Ланглуа, который посадил ее в свой баркас… Она направилась к Ле Метейе, в гостиницу. Наговорила ему всякого… то есть вполне достаточно, чтобы Ле Метейе сообразил, что между нею и Менги…

— Понимаю.

— Ну и он, конечно, меня предупредил. Он встревожился. Эта девица по имени Хильда… Хильда, — можете себе представить! — по всей видимости, замышляла недоброе. Менги ее бросил…

— О Господи!

— Тогда мы с мэром спрятались около дома Менги. Днем он ездил на Киброн. Несчастный! Он был выпивши, да как!.. Ну вот, является девица. Они поругались. Все произошло так быстро, что мы не успели вмешаться. Он ей угрожал. Она убежала на берег и упала со скалы… Разбилась насмерть.

— Господин ректор, насколько я понимаю, это дело жандармерии.

— Жандармы! — в ужасе воскликнул священник. — Начнем с того, что мы никогда не имели с ними дело. Чтобы они совали всюду нос? Нет, Ваше высокопреосвященство! В конце концов это всего лишь несчастный случай. В газетах их полным-полно. Нельзя же из-за какого-то несчастного случая поставить под сомнение начатые работы… ведь это самое главное! Строительство началось. И это сотни миллионов франков… Дать задний ход немыслимо.

— Вы меня приводите в ужас, господин ректор. У вас…

— Так вот, я сначала молился, потому что начинал терять голову. Потом меня осенило. Оставалось только одно: спрятать труп, похоронить его. Менги заперся у себя. Только двое знали, что случилось: Ле Метейе, свой человек, и Ланглуа, добрый христианин. Руки у нас были развязаны. Итак, мы с мэром…

— Господин ректор!..

— Другого выхода не было. Иначе Менги обвинили бы в убийстве.

— Вы рассказали ему?

— Нет, конечно! Ему ведь спасли жизнь. Мы были квиты. Быстро вернулись к Ле Метейе, он переписал старый реестр заново — таким образом, фамилия девицы исчезла. А потом мы отправились вразумлять жену Ланглуа. Наши люди быстро понимают что к чему.

— У вас весьма послушные прихожане, господин ректор. Но в конце концов что сталось с вашим Менги? Человек только что был свидетелем того, что вы называете несчастным случаем… и что же, назавтра он не пытается во всем разобраться?

— Он был слишком пьян, Ваше высокопреосвященство… Если бы Ваша светлость знали, что мерещится нашим рыбакам, когда они напьются, только уважение к вам не позволяет мне… Нет это… это из области таких художеств…

Прелат открыл было рот, затем, по размышлении, счел за благо промолчать.

— Что меня удручает, — продолжал ректор, — так это не смерть этой несчастной. Господь знает, что делает, а мы всего лишь слуги его… Я имею в виду наследство… Менги — слаб, но, в сущности, неплохой парень. Я бы хотел помочь ему, раз уж он беден… так же беден, как мы, и это самое меньшее, что можно о нем сказать… С другой стороны, слишком поздно давать задний ход… Я рассчитывал, что смогу выкупить его дом… за большую сумму. Только он отказался. И теперь просто не знаю, что делать. Что бы вы посоветовали мне, Ваше высокопреосвященство?

— Вы у меня спрашиваете? — воскликнул епископ. — Но тут не может быть колебаний. Вы расскажете ему всю правду, слышите меня? Всю правду!.. Эти деньги принадлежат ему. И пусть он распоряжается ими по своему усмотрению. Об остальном… я подумаю.

— Остров, Ваше высокопреосвященство!

— Превыше острова есть закон. Возвращайтесь туда, господин ректор, и делайте то, что я вам сказал, и немедленно! Повинуйтесь мне, если вам непонятны мои соображения… Я спрашиваю себя, господин ректор, действительно ли Господь вас подвигнул? Идите же! Дайте мне знать обо всем!

* * *

На молу ректора ждал мэр.

— Ну как?

— Его высокопреосвященство — человек не такой, как мы. Это городской человек. И мыслит он, разумеется, как городской. Он хочет, чтобы мы сказали всю правду Менги.

— Слишком поздно! Он неожиданно уехал. Его отвез Жандрон.

— А! И он принял в конце концов наш дар?

— Я даже не посмел спросить его об этом.

— А он не сказал тебе, куда он отправился?

— Нет. Он и сам, конечно, не знает, куда.

— Слава тебе, Господи. Сделай так, чтобы его никогда не нашли, — прошептал ректор.

1

Шуаны — контрреволюционные мятежники на северо-западе Франции во времена Великой французской революции (XVIII в.). Здесь и далее прим. переводчика.

2

Менгиры — мегалиты, громадные, вертикально стоящие камни, достигающие иногда 20 м в высоту, восходят к 3–2 тысячелетиям до н. э., чаще всего служили могильными памятниками. Их много в Бретани.

3

Ланды — низменные целинные пространства, поросшие вереском, дроком, папоротником, на побережье Бретани, а также на юго-западе Франции.

4

Ис — город на полуострове Бретань, согласно легенде, поглощенный морской пучиной в IV или V веке.

5

Ботрель, Теодор (1868–1925), французский поэт-песенник.

6

«Призюник» — сеть универсальных магазинов во Франции.

Content

Буало Пьер и др Остров

Буало — Нарсежак Остров