Ремарк Эрих Мария

На Западном фронте без перемен - английский и русский параллельные тексты

ERICH MARIA REMARQUE

Эрих Мария Ремарк

All Quiet on the Western Front.

На Западном фронте без перемен

ONE

I

We are at rest five miles behind the front.

Мы стоим в девяти километрах от передовой.

Yesterday we were relieved, and now our bellies are full of beef and haricot beans. We are satisfied and at peace.

Вчера нас сменили; сейчас наши желудки набиты фасолью с мясом, и все мы ходим сытые и довольные.

Each man has another mess-tin full for the evening; and, what is more, there is a double ration of sausage and bread. That puts a man in fine trim.

Даже на ужин каждому досталось по полному котелку; сверх того мы получаем двойную порцию хлеба и колбасы, - словом, живем неплохо.

We have not had such luck as this for a long time. The cook with his carroty head is begging us to eat; he beckons with his ladle to every one that passes, and spoons him out a great dollop.

Такого с нами давненько уже не случалось: наш кухонный бог со своей багровой, как помидор, лысиной сам предлагает нам поесть еще; он машет черпаком, зазывая проходящих, и отваливает им здоровенные порции.

He does not see how he can empty his stew-pot in time for coffee.

Он все никак не опорожнит свой "пищемет", и это приводит его в отчаяние.

Tjaden and M?ller have produced two washbasins and had them filled up to the brim as a reserve.

Тьяден и Мюллер раздобыли откуда-то несколько тазов и наполнили их до краев - про запас.

In Tjaden this is voracity, in M?ller it is foresight.

Тьяден сделал это из обжорства, Мюллер - из осторожности.

Where Tjaden puts it all is a mystery, for he is and always will be as thin as a rake.

Куда девается все, что съедает Тьяден, - для всех нас загадка. Он все равно остается тощим, как селедка.

What's more important still is the issue of a double ration of smokes.

Но самое главное - курево тоже было выдано двойными порциями.

Ten cigars, twenty cigarettes, and two quids of chew per man; now that is decent.

На каждого по десять сигар, двадцать сигарет и по две плитки жевательного табаку. В общем, довольно прилично.

I have exchanged my chewing tobacco with Katczinsky for his cigarettes, which means I have forty altogether.

На свой табак я выменял у Катчинского его сигареты, итого у меня теперь сорок штук.

That's enough for a day.

Один день протянуть можно.

It is true we have no right to this windfall.

А ведь, собственно говоря, все это нам вовсе не положено.

The Prussian is not so generous.

На такую щедрость начальство не способно.

We have only a miscalculation to thank for it.

Нам просто повезло.

Fourteen days ago we had to go up and relieve the front line.

Две недели назад нас отправили на передовую, сменять другую часть.

It was fairly quiet on our sector, so the quartermaster who remained in the rear had requisitioned the usual quantity of rations and provided for the full company of one hundred and fifty men.

На нашем участке было довольно спокойно, поэтому ко дню нашего возвращения каптенармус получил довольствие по обычной раскладке и распорядился варить на роту в сто пятьдесят человек.

But on the last day an astonishing number of English heavies opened up on us with high-explosive, drumming ceaselessly on our position, so that we suffered severely and came back only eighty strong.

Но как раз в последний день англичане вдруг подбросили свои тяжелые "мясорубки", пренеприятные штуковины, и так долго били из них по нашим окопам, что мы понесли тяжелые потери, и с передовой вернулось только восемьдесят человек.

Last night we moved back and settled down to get a good sleep for once: Katczinsky is right when he says it would not be such a bad war if only one could get a little more sleep.

Мы прибыли в тыл ночью и тотчас же растянулись на нарах, чтобы первым делом хорошенько выспаться; Катчинский прав: на войне было бы не так скверно, если бы только можно было побольше спать.

In the line we have had next to none, and fourteen days is a long time at one stretch.

На передовой ведь никогда толком не поспишь, а две недели тянутся долго.

It was noon before the first of us crawled out of our quarters.

Когда первые из нас стали выползать из бараков, был уже полдень.

Half an hour later every man had his mess-tin and we gathered at the cookhouse, which smelt greasy and nourishing.

Через полчаса мы прихватили наши котелки и собрались у дорогого нашему сердцу "пищемета", от которого пахло чем-то наваристым и вкусным.

At the head of the queue of course were the hungriest-little Albert Kropp, the clearest thinker among us and therefore only a lance-corporal; M?ller, who still carries his school textbooks with him, dreams of examinations, and during a bombardment mutters propositions in physics; Leer, who wears a full beard and has a preference for the girls from officers' brothels. He swears that they are obliged by an army order to wear silk chemises and to bathe before entertaining guests of the rank of captain and upwards. And as the fourth, myself, Paul B?umer.

Разумеется, первыми в очереди стояли те, у кого всегда самый большой аппетит: коротышка Альберт Кропп, самая светлая голова у нас в роте и, наверно, поэтому лишь недавно произведенный в ефрейторы; Мюллер Пятый, который до сих пор таскает с собой учебники и мечтает сдать льготные экзамены; под ураганным огнем зубрит он законы физики; Леер, который носит окладистую бороду и питает слабость к девицам из публичных домов для офицеров; он божится, что есть приказ по армии, обязывающий этих девиц носить шелковое белье, а перед приемом посетителей в чине капитана и выше - брать ванну; четвертый - это я, Пауль Боймер.

And four are nineteen years of age, and all four joined up from the same class as volunteers for the war.

Всем четверым по девятнадцати лет, все четверо ушли на фронт из одного класса.

Close behind us were our friends: Tjaden, a skinny locksmith of our own age, the biggest eater of the company. He sits down to eat as thin as a grasshopper and gets up as big as a bug in the family way; Haie Westhus, of the same age, a peat-digger, who can easily hold a ration-loaf in his hand and say: Guess what I've got in my fist; then Detering, a peasant, who thinks of nothing but his farm-yard and his wife; and finally Stanislaus Katczinsky, the leader of our group, shrewd, cunning, and hard-bitten, forty years of age, with a face of the soil, blue eyes, bent shoulders, and a remarkable nose for dirty weather, good food, and soft jobs.

Сразу же за нами стоят наши друзья: Тьяден, слесарь, тщедушный юноша одних лет с нами, самый прожорливый солдат в роте, - за еду он садится тонким и стройным, а поев, встает пузатым, как насосавшийся клоп; Хайе Вестхус, тоже наш ровесник, рабочий-торфяник, который свободно может взять в руку буханку хлеба и спросить: А ну-ка отгадайте, что у меня в кулаке? "; Детеринг, крестьянин, который думает только о своем хозяйстве и о своей жене; и, наконец, Станислав Катчинский, душа нашего отделения, человек с характером, умница и хитрюга, - ему сорок лет, у него землистое лицо, голубые глаза, покатые плечи, и необыкновенный нюх насчет того, когда начнется обстрел, где можно разжиться съестным и как лучше всего укрыться от начальства.

Our gang formed the head of the queue before the cook-house.

Наше отделение возглавляло очередь, образовавшуюся у кухни.

We were growing impatient, for the cook paid no attention to us.

Мы стали проявлять нетерпение, так как ничего не подозревавший повар все еще чего-то ждал.

Finally Katczinsky called to him:

Наконец Катчинский крикнул ему:

"Say, Heinrich, open up the soup-kitchen.

- Ну, открывай же свою обжорку, Генрих!

Anyone can see the beans are done."

И так видно, что фасоль сварилась!

He shook his head sleepily:

Повар сонно покачал головой:

"You must all be there first."

- Пускай сначала все соберутся.

Tjaden grinned:

Тьяден ухмыльнулся:

"We are all here."

- А мы все здесь!

The sergeant-cook still took no notice.

Повар все еще ничего не заметил:

"That may do for you," he said.

- Держи карман шире!

"But where are the others?"

Где же остальные?

"They won't be fed by you to-day.

- Они сегодня не у тебя на довольствии!

They're either in the dressing-station or pushing up daisies."

Кто в лазарете, а кто и в земле!

The cook was quite disconcerted as the facts dawned on him.

Узнав о происшедшем, кухонный бог был сражен.

He was staggered.

Его даже пошатнуло:

"And I have cooked for one hundred and fifty men—"

- А я-то сварил на сто пятьдесят человек!

Kropp poked him in the ribs.

Кропп ткнул его кулаком в бок:

"Then for once we'll have enough.

- Значит, мы хоть раз наедимся досыта.

Come on, begin!"

А ну давай, начинай раздачу!

Suddenly a vision came over Tjaden.

В эту минуту Тьядена осенила внезапная мысль.

His sharp, mousy features began to shine, his eyes grew small with cunning, his jaws twitched, and he whispered hoarsely:

Его острое, как мышиная мордочка, лицо так и засветилось, глаза лукаво сощурились, скулы заиграли, и он подошел поближе:

"Man! then you've got bread for one hundred and fifty men too, eh?"

- Генрих, дружище, так, значит, ты и хлеба получил на сто пятьдесят человек?

The sergeant-cook nodded absent-minded, and bewildered.

Огорошенный повар рассеянно кивнул.

Tjaden seized him by the tunic.

Тьяден схватил его за грудь:

"And sausage?"

- И колбасу тоже?

Ginger nodded again.

Повар опять кивнул своей багровой, как помидор, головой.

Tjaden's chaps quivered.

У Тьядена отвисла челюсть:

"Tobacco too?"

- И табак?

"Yes, everything."

- Ну да, все.

Tjaden beamed:

Тьяден обернулся к нам, лицо его сияло:

"What a bean-feast!

- Черт побери, вот это повезло!

That's all for us!

Ведь теперь все достанется нам!

Each man gets- wait a bit-yes, practically two issues."

Это будет - обождите! - так и есть, ровно по две порции на нос!

Then Ginger stirred himself and said:

Но тут Помидор снова ожил и заявил:

"That won't do."

-Так дело не пойдет.

We got excited and began to crowd around.

Теперь и мы тоже стряхнули с себя сон и протиснулись поближе.

"Why won't that do, you old carrot?" demanded Katczinsky.

- Эй ты, морковка, почему не выйдет? - спросил Катчинский.

"Eighty men can't have what is meant for a hundred and fifty."

- Да потому, что восемьдесят - это не сто пятьдесят!

"We'll soon show you," growled M?ller.

- А вот мы тебе покажем, как это сделать -проворчал Мюллер.

"I don't care about the stew, but I can only issue rations for eighty men," persisted Ginger.

- Суп получите, так и быть, а хлеб и колбасу выдам только на восемьдесят, - продолжал упорствовать Помидор.

Katczinsky got angry.

Катчинский вышел из себя:

"You might be generous for once.

- Послать бы тебя самого разок на передовую!

You haven't drawn food for eighty men. You've drawn it for the Second Company. Good.

Ты получил продукты не на восемьдесят человек, а на вторую роту, баста.

Let's have it then.

И ты их выдашь!

We are the Second Company."

Вторая рота - это мы.

We began to jostle the fellow.

Мы взяли Помидора в оборот.

No one felt kindly toward him, for it was his fault that the food often came up to us in the line too late and cold. Under shellfire he wouldn't bring his kitchen up near enough, so that our soup-carriers had to go much farther than those of the other companies.

Все его недолюбливали: уже не раз по его вине обед или ужин попадал к нам в окопы остывшим, с большим опозданием, так как при самом пустяковом огне он не решался подъехать со своим котлом поближе, и нашим подносчикам пищи приходилось ползти гораздо дальше, чем их собратьям из других рот.

Now Bulcke of the First Company is a much better fellow.

Вот Бульке из первой роты, тот был куда лучше.

He is as fat as a hamster in winter, but he trundles his pots when it comes to that right up to the very front-line.

Он, хоть и был жирным как хомяк, но уж если надо было, то тащил свою кухню почти до самой передовой.

We were in just the right mood, and there would certainly have been a dust-up if our company commander had not appeared.

Мы были настроены очень воинственно, и наверно дело дошло бы до драки, если бы на месте происшествия не появился командир роты.

He informed himself of the dispute, and only remarked:

Узнав, о чем мы спорим, он сказал только:

"Yes, we did have heavy losses yesterday."

- Да, вчера у нас были большие потери...

He glanced into the dixie.

Затем он заглянул в котел:

"The beans look good."

- А фасоль, кажется, неплохая.

Ginger nodded.

Помидор кивнул:

"Cooked with meat and fat."

- Со смальцем и с говядиной.

The lieutenant looked at us.

Лейтенант посмотрел на нас.

He knew what we were thinking.

Он понял, о чем мы думаем.

And he knew many other things too, because he came to the company as a non-com, and was promoted from the ranks.

Он вообще многое понимал, - ведь он сам вышел из нашей среды: в роту он пришел унтер-офицером.

He lifted the lid from the dixie again and sniffed.

Он еще раз приподнял крышку котла и понюхал.

Then passing on he said:

Уходя, он сказал:

"Bring me a plate full.

- Принесите и мне тарелочку.

Serve out all the rations.

А порции раздать на всех.

We can do with them."

Зачем добру пропадать.

Ginger looked sheepish as Tjaden danced round him.

Физиономия Помидора приняла глупое выражение. Тьяден приплясывал вокруг него:

"It doesn't cost you anything!

- Ничего, тебя от этого не убудет!

Anyone would think the quartermaster's store belonged to him!

Воображает, будто он ведает всей интендантской службой.

And now get on with it, you old blubber-sticker, and don't you miscount either."

А теперь начинай, старая крыса, да смотри не просчитайся!..

"You be hanged!" spat out Ginger.

- Сгинь, висельник! - прошипел Помидор.

When things get beyond him he throws up the sponge altogether; he just goes to pieces.

Он готов был лопнуть от злости; все происшедшее не укладывалось в его голове, он не понимал, что творится на белом свете.

And as if to show that all things were equal to him, of his own free will he issued in addition half a pound of synthetic honey to each man.

И как будто желая показать, что теперь ему все едино, он сам роздал еще по полфунта искусственного меду на брата.

To-day is wonderfully good.

День сегодня и в самом деле выдался хороший.

The mail has come, and almost every man has a few letters and papers.

Даже почта пришла; почти каждый получил по нескольку писем и газет.

We stroll over to the meadow behind the billets.

Теперь мы не спеша бредем на луг за бараками.

Kropp has the round lid of a margarine tub under his arm.

Кропп несет под мышкой круглую крышку от бочки с маргарином.

On the right side of the meadow a large common latrine has been built, a roofed and durable construction.

На правом краю луга выстроена большая солдатская уборная - добротно срубленное строение под крышей.

But that is for recruits who as yet have not learned how to make the most of whatever comes their way.

Впрочем, она представляет интерес разве что для новобранцев, которые еще не научились из всего извлекать пользу.

We want something better.

Для себя мы ищем кое-что получше.

Scattered about everywhere there are separate, individual boxes for the same purpose.

Дело в том, что на лугу там и сям стоят одиночные кабины, предназначенные для той же цели.

They are square, neat boxes with wooden sides all round, and have unimpeachably satisfactory seats.

Это четырехугольные ящики, опрятные, сплошь сколоченные из досок, закрытые со всех сторон, с великолепным, очень удобным сиденьем.

On the sides are hand grips enabling one to shift them about.

Сбоку у них есть ручки, так что кабины можно переносить.

We move three together in a ring and sit down comfortably.

Мы сдвигаем три кабины вместе, ставим их в кружок и неторопливо рассаживаемся.

And it will be two hours before we get up again.

Раньше чем через два часа мы со своих мест не поднимемся.

I well remembered how embarrassed we were as recruits in barracks when we had to use the general latrine.

Я до сих пор помню, как стеснялись мы на первых порах, когда новобранцами жили в казармах и нам впервые пришлось пользоваться общей уборной.

There were no doors and twenty men sat side by side as in a railway carriage, so that they could be reviewed all at one glance, for soldiers must always be under supervision.

Дверей там нет, двадцать человек сидят рядком, как в трамвае. Их можно окинуть одним взглядом, - ведь солдат всегда должен быть под наблюдением.

Since then we have learned better than to be shy about such trifling immodesties.

С тех пор мы научились преодолевать не только свою стыдливость, но и многое другое.

In time things far worse than that came easy to us.

Со временем мы привыкли еще и не к таким вещам.

Here in the open air though, the business is entirely a pleasure.

Здесь, на свежем воздухе, это занятие доставляет нам истинное наслаждение.

I no longer understand why we should always have shied at these things before. They are, in fact, just as natural as eating and drinking.

Не знаю, почему мы раньше стеснялись говорить об этих отправлениях, - ведь они так же естественны, как еда и питье.

We might perhaps have paid no particular attention to them had they not figured so large in our experience, nor been such novelties to our minds-to the old hands they had long been a mere matter of course.

Быть может, о них и не стоило бы особенно распространяться, если бы они не играли в нашей жизни столь существенную роль и если их естественность не была бы для нас в новинку, -именно для нас, потому что для других она всегда была очевидной истиной.

The soldier is on friendlier terms than other men with his stomach and intestines.

Для солдата желудок и пищеварение составляют особую сферу, которая ему ближе, чем всем остальным людям.

Three-quarters of his vocabulary is derived from these regions, and they give an intimate flavour to expressions of his greatest joy as well as of his deepest indignation.

Его словарный запас на три четверти заимствован из этой сферы, и именно здесь солдат находит те краски, с помощью которых он умеет так сочно и самобытно выразить и величайшую радость и глубочайшее возмущение.

It is impossible to express oneself in any other way so clearly and pithily.

Ни на каком другом наречии нельзя выразиться более кратко и ясно.

Our families and our teachers will be shocked when we go home, but here it is the universal language.

Когда мы вернемся домой, наши домашние и наши учителя будут здорово удивлены, но что поделаешь, - здесь на этом языке говорят все.

Enforced publicity has in our eyes restored the character of complete innocence to all these things.

Для нас все эти функции организма вновь приобрели свой невинный характер в силу того, что мы поневоле отправляем их публично.

More than that, they are so much a matter of course that their comfortable performance is fully as much enjoyed as the playing of a safe top running flush.

Более того: мы настолько отвыкли видеть, в этом нечто зазорное, что возможность справить свои дела в уютной обстановке расценивается у нас, я бы сказал, так же высоко, как красиво проведенная комбинация в скате[1] с верными шансами на выигрыш.

Not for nothing was the word "latrine-rumour" invented; these places are the regimental gossip-shops and common-rooms.

Недаром в немецком языке возникло выражение "новости из отхожих мест", которым обозначают всякого рода болтовню; где же еще поболтать солдату, как не в этих уголках, которые заменяют ему его традиционное место за столиком в пивной?

We feel ourselves for the time being better off than in any palatial white-tiled "convenience."

Сейчас мы чувствуем себя лучше, чем в самом комфортабельном туалете с белыми кафельными стенками.

There it can only be hygienic; here it is beautiful.

Там может быть чисто, - и только; здесь же просто хорошо.

These are wonderfully care-free hours. Over us is the blue sky.

Удивительно бездумные часы... Над нами синее небо.

On the horizon float the bright yellow, sunlit observation-balloons, and the many little white clouds of the anti-aircraft shells.

На горизонте повисли ярко освещенные желтые аэростаты и белые облачка - разрывы зенитных снарядов.

Often they rise in a sheaf as they follow after an airman.

Порой они взлетают высоким снопом, - это зенитчики охотятся за аэропланом.

We hear the muffled rumble of the front only as very distant thunder, bumble-bees droning by quite drown it.

Приглушенный гул фронта доносится до нас лишь очень слабо, как далекая-далекая гроза. Стоит шмелю прожужжать, и гула этого уже совсем не слышно.

Around us stretches the flowery meadow.

А вокруг нас расстилается цветущий луг.

The grasses sway their tall spears; the white butterflies flutter around and float on the soft warm wind of the late summer. We read letters and newspapers and smoke. We take off our caps and lay them down beside us. The wind plays with our hair; it plays with our words and thoughts.

Колышутся нежные метелки трав, порхают капустницы, они плывут в мягком, теплом воздухе позднего лета; мы читаем письма и газеты и курим, мы снимаем фуражки и кладем их рядом с собой, ветер играет нашими волосами, он играет нашими словами и мыслями.

The three boxes stand in the midst of the glowing, red field-poppies.

Три будки стоят среди пламенно-красных цветов полевого мака...

We set the lid of the margarine tub on our knees and so have a good table for a game of skat.

Мы кладем на колени крышку от бочки с маргарином. На ней удобно играть в скат.

Kropp has the cards with him.

Кропп прихватил с собой карты.

After every mis?re ouverte we have a round of nap. One could sit like this for ever.

Каждый кон ската чередуется с партией в рамс.[2] За такой игрой можно просидеть целую вечность.

The notes of an accordion float across from the billets.

От бараков к нам долетают звуки гармоники.

Often we lay aside the cards and look about us.

Порой мы кладем карты и смотрим друг на друга.

One of us will say:

Тогда ктонибудь говорит:

"Well, boys. . . ." Or

"Эх, ребята..." или:

"It was a near thing that time. . . ." And for a moment we fall silent.

"А ведь еще немного, и нам всем была бы крышка..." - и мы на минуту умолкаем.

There is in each of us a feeling of constraint. We are all sensible of it; it needs no words to communicate it.

Мы отдаемся властному, загнанному внутрь чувству, каждый из нас ощущает его присутствие, слова тут не нужны.

It might easily have happened that we should not be sitting here on our boxes to-day; it came damn near to that.

Как легко могло бы случиться, что сегодня нам уже не пришлось бы сидеть в этих кабинах, - ведь мы, черт побери, были на волосок от этого.

And so everything is new and brave, red poppies and good food, cigarettes and summer breeze.

И поэтому все вокруг воспринимается так остро и заново - алые маки и сытная еда, сигареты и летний ветерок.

Kropp asks:

Кропп спрашивает:

"Anyone seen Kemmerich lately?"

- Кеммериха кто-нибудь из вас видел с тех пор?

"He's up at St. Joseph's," I tell him.

-Он в Сен-Жозефе, в лазарете, - говорю я.

M?ller explains that he has a flesh wound in his thigh; a good blighty.

- У него сквозное ранение бедра - верный шанс вернуться домой, - замечает Мюллер.

We decide to go and see him this afternoon.

Мы решаем навестить Кеммериха сегодня после обеда.

Kropp pulls out a letter.

Кропп вытаскивает какое-то письмо:

"Kantorek sends you all his best wishes."

- Вам привет от Канторека.

We laugh.

Мы смеемся.

M?ller throws his cigarette away and says:

Мюллер бросает окурок и говорит:

"I wish he was here."

- Хотел бы я, чтобы он был здесь.

Kantorek had been our schoolmaster, a stern little man in a grey tailcoat, with a face like a shrew mouse.

Канторек, строгий маленький человечек в сером сюртуке, с острым, как мышиная мордочка, личиком, был у нас классным наставником.

He was about the same size as Corporal Himmelstoss, the "terror of Klosterberg."

Он был примерно такого же роста, что и унтер-офицер Химмельштос, "гроза Клостерберга".

It is very queer that the unhappiness of the world is so often brought on by small men. They are so much more energetic and uncompromising than the big fellows.

Кстати, как это ни странно, но всяческие беды и несчастья на этом свете очень часто исходят от людей маленького роста; у них гораздо более энергичный и неуживчивый характер, чем у людей высоких.

I have always taken good care to keep out of sections with small company commanders. They are mostly confounded little martinets.

Я всегда старался не попадать в часть, где ротами командуют офицеры невысокого роста: они всегда ужасно придираются.

During drill-time Kantorek gave us long lectures until the whole of our class went, under his shepherding, to the District Commandant and volunteered.

На уроках гимнастики Канторек выступал перед нами с речами и в конце концов добился того, что наш класс, строем, под его командой, отправился в окружное военное управление, где мы записались добровольцами.

I can see him now, as he used to glare at us through his spectacles and say in a moving voice:

Помню как сейчас, как он смотрел на нас, поблескивая стеклышками своих очков, и спрашивал задушевным голосом: -

"Won't you join up, Comrades?"

"Вы, конечно, тоже пойдете вместе со всеми, не так ли, друзья мои?"

These teachers always carry their feelings ready in their waistcoat pockets, and trot them out by the hour.

У этих воспитателей всегда найдутся высокие чувства, - ведь они носят их наготове в своем жилетном кармане и выдают по мере надобности поурочно.

But we didn't think of that then.

Но тогда мы об этом еще не задумывались.

There was, indeed, one of us who hesitated and did not want to fall into line.

Правда, один из нас все же колебался и не очень-то хотел идти вместе со всеми.

That was Joseph Behm, a plump, homely fellow.

Это был Иозеф Бем, толстый, добродушный парень.

But he did allow himself to be persuaded, otherwise he would have been ostracized.

Но и он все-таки поддался уговорам, - иначе он закрыл бы для себя все пути.

And perhaps more of us thought as he did, but no one could very well stand out, because at that time even one's parents were ready with the word "coward"; no one had the vaguest idea what we were in for.

Быть может, еще кое-кто думал, как он, но остаться в стороне тоже никому не улыбалось, -ведь в то время все, даже родители, так легко бросались словом "трус". Никто просто не представлял себе, какой оборот примет дело.

The wisest were just the poor and simple people. They knew the war to be a misfortune, whereas those who were better off, and should have been able to see more clearly what the consequences would be, were beside themselves with joy.

В сущности, самыми умными оказались люди бедные и простые, - они с первого же дня приняли войну как несчастье, тогда как все, кто жил получше, совсем потеряли голову от радости, хотя они-то как раз и могли бы куда скорее разобраться, к чему все это приведет.

Katczinsky said that was a result of their upbringing. It made them stupid.

Катчинский утверждает, что это все от образованности, от нее, мол, люди глупеют.

And what Kat said, he had thought about.

А уж Кат слов на ветер не бросает.

Strange to say, Behm was one of the first to fall.

И случилось так, что как раз Бем погиб одним из первых.

He got hit in the eye during an attack, and we left him lying for dead.

Во время атаки он был ранен в лицо, и мы сочли его убитым.

We couldn't bring him with us, because we had to come back helter-skelter.

Взять его с собой мы не могли, так как нам пришлось поспешно отступить.

In the afternoon suddenly we heard him call, and saw him crawling about in No Man's Land.

Во второй половине дня мы вдруг услыхали его крик; он ползал перед окопами и звал на помощь.

He had only been knocked unconscious.

Во время боя он только потерял сознание.

Because he could not see, and was mad with pain, he failed to keep under cover, and so was shot down before anyone could go and fetch him in.

Слепой и обезумевший от боли, он уже не искал укрытия, и его подстрелили, прежде чем мы успели его подобрать.

Naturally we couldn't blame Kantorek for this. Where would the world be if one brought every man to book?

Канторека в этом, конечно, не обвинишь, -вменять ему в вину то, что он сделал, значило бы заходить очень далеко.

There were thousands of Kantoreks, all of whom were convinced that they were acting for the best-in a way that cost them nothing.

Ведь Кантореков были тысячи, и все они были убеждены, что таким образом они творят благое дело, не очень утруждая при этом себя.

And that is why they let us down so badly.

Но это именно и делает их в наших глазах банкротами.

For us lads of eighteen they ought to have been mediators and guides to the world of maturity, the world of work, of duty, of culture, of progress- to the future.

Они должны были бы помочь нам, восемнадцатилетним, войти в пору зрелости, в мир труда, долга, культуры и прогресса, стать посредниками между нами и нашим будущим.

We often made fun of them and played jokes on them, but in our hearts we trusted them.

Иногда мы подтрунивали над ними, могли порой подстроить им какую-нибудь шутку, но в глубине души мы им верили.

The idea of authority, which they represented, was associated in our minds with a greater insight and a more humane wisdom.

Признавая их авторитет, мы мысленно связывали с этим понятием знание жизни и дальновидность.

But the first death we saw shattered this belief.

Но как только мы увидели первого убитого, это убеждение развеялось в прах.

We had to recognize that our generation was more to be trusted than theirs. They surpassed us only in phrases and in cleverness.

Мы поняли, что их поколение не так честно, как наше; их превосходство заключалось лишь в том, что они умели красиво говорить и обладали известной ловкостью.

The first bombardment showed us our mistake, and under it the world as they had taught it to us broke in pieces.

Первый же артиллерийский обстрел раскрыл перед нами наше заблуждение, и под этим огнем рухнуло то мировоззрение, которое они нам прививали.

While they continued to write and talk, we saw the wounded and dying. While they taught that duty to one's country is the greatest thing, we already knew that death-throes are stronger.

Они все еще писали статьи и произносили речи, а мы уже видели лазареты и умирающих; они все еще твердили, что нет ничего выше, чем служение государству, а мы уже знали, что страх смерти сильнее.

But for all that we were no mutineers, no deserters, no cowards-they were very free with all these expressions. We loved our country as much as they; we went courageously into every action; but also we distinguished the false from true, we had suddenly learned to see.

От этого никто из нас не стал ни бунтовщиком, ни дезертиром, ни трусом (они ведь так легко бросались этими словами): мы любили родину не меньше, чем они, и ни разу не дрогнули, идя в атаку; но теперь мы кое-что поняли, мы словно вдруг прозрели.

And we saw that there was nothing of their world left.

И мы увидели, что от их мира ничего не осталось.

We were all at once terribly alone; and alone we must see it through.

Мы неожиданно очутились в ужасающем одиночестве, и выход из этого одиночества нам предстояло найти самим.

Before going over to see Kemmerich we pack up his things: he will need them on the way back.

Прежде чем отправиться к Кеммериху, мы упаковываем его вещи: в пути они ему пригодятся.

In the dressing station there is great activity: it reeks as ever of carbolic, pus, and sweat.

Полевой лазарет переполнен; здесь, как всегда, пахнет карболкой, гноем и потом.

We are accustomed to a good deal in the billets, but this makes us feel faint.

Тот, кто жил в бараках, ко многому привык, но здесь и привычному человеку станет дурно.

We ask for Kemmerich. He lies in a large room and receives us with feeble expressions of joy and helpless agitation.

Мы расспрашиваем, как пройти к Кеммерниху; он лежит в одной из палат и встречает нас слабой улыбкой, выражающей радость и беспомощное волнение.

While he was unconscious someone had stolen his watch.

Пока он был без сознания, у него украли часы.

M?ller shakes his head:

Мюллер осуждающе качает головой:

"I always told you that nobody should carry as good a watch as that."

- Я ведь тебе говорил, такие хорошие часы нельзя брать с собой.

M?ller is rather crude and tactless, otherwise he would hold his tongue, for anybody can see that Kemmerich will never come out of this place again.

Мюллер не очень хорошо соображает и любит поспорить. Иначе он попридержал бы язык: ведь каждому видно, что Кеммериху уже не выйти из этой палаты.

Whether he finds his watch or not will make no difference, at the most one will only be able to send it to his people.

Найдутся ли его часы или нет - это абсолютно безразлично, в лучшем случае их пошлют его родным.

"How goes it, Franz?" asks Kropp. Kemmerich's head sinks.

- Ну, как дела, Франц? - спрашивает Кропп Кеммерих опускает голову.

"Not so bad . . . but I have such a damned pain in my foot."

- В общем ничего, только ужасные боли в ступне.

We look at his bed covering. His leg lies under a wire basket. The bed covering arches over it. I kick M?ller on the shin, for he is just about to tell Kemmerich what the orderlies told us outside: that Kemmerich has lost his foot. The leg is amputated.

Мы смотрим на его одеяло Его нога лежит под проволочным каркасом, одеяло вздувается над ним горбом Я толкаю Мюллера в коленку, а то он чего доброго скажет Кеммериху о том, что нам рассказали во дворе санитары: у Кеммериха уже нет ступни, - ему ампутировали ногу.

He looks ghastly, yellow and wan. In his face there are already the strained lines that we know so well, we have seen them now hundreds of times.

Вид у него ужасный, он изжелта-бледен, на лице проступило выражение отчужденности, те линии, которые нам так хорошо знакомы, потому что мы видели их уже сотни раз.

They are not so much lines as marks.

Это даже не линии, это скорее знаки.

Under the skin the life no longer pulses, it has already pressed out the boundaries of the body. Death is working through from within. It already has command in the eyes.

Под кожей не чувствуется больше биения жизни: она отхлынула в дальние уголки тела, изнутри прокладывает себе путь смерть, глазами она уже завладела.

Here lies our comrade, Kemmerich, who a little while ago was roasting horse flesh with us and squatting in the shell-holes. He it is still and yet it is not he any longer. His features have become uncertain and faint, like a photographic plate from which two pictures have been taken.

Вот лежит Кеммерих, наш боевой товарищ, который еще так недавно вместе с нами жарил конину и лежал в воронке, - это еще он, и все-таки это уже не он; его образ расплылся и стал нечетким, как фотографическая пластинка, на которой сделаны два снимка.

Even his voice sounds like ashes.

Даже голос у него какой-то пепельный.

I think of the time when we went away.

Вспоминаю, как мы уезжали на фронт.

His mother, a good plump matron, brought him to the station.

Его мать, толстая, добродушная женщина, провожала его на вокзал.

She wept continually, her face was bloated and swollen.

Она плакала беспрерывно, от этого лицо ее обмякло и распухло.

Kemmerich felt embarrassed, for she was the least composed of all; she simply dissolved into fat and water.

Кеммерих стеснялся ее слез, никто вокруг не вел себя так несдержанно, как она, - казалось, весь ее жир растает от сырости.

Then she caught sight of me and took hold of my arm again and again, and implored me to look after Franz out there.

При этом она, как видно, хотела разжалобить меня, - то и дело хватала меня за руку, умоляя, чтобы я присматривал на фронте за ее Францем.

Indeed he did have a face like a child, and such frail bones that after four weeks' pack-carrying he already had flat feet.

У него и в самом деле было совсем еще детское лицо и такие мягкие кости, что, потаскав на себе ранец в течение какого-нибудь месяца, он уже нажил себе плоскостопие.

But how can a man look after anyone in the field!

Но как прикажете присматривать за человеком, если он на фронте!

"Now you will soon be going home," says Kropp. "You would have had to wait at least three or four months for your leave."

- Теперь ты сразу попадешь домой, - говорит Кропп, - а то бы тебе пришлось три-четыре месяца ждать отпуска.

Kemmerich nods.

Кеммерих кивает.

I cannot bear to look at his hands, they are like wax.

Я не могу смотреть на его руки, - они словно из воска.

Under the nails is the dirt of the trenches, it shows through blue-black like poison.

Под ногтями засела окопная грязь, у нее какой-то ядовитый иссиня-черный цвет.

It strikes me that these nails will continue to grow like lean fantastic cellar-plants long after Kemmerich breathes no more.

Мне вдруг приходит в голову, что эти ногти не перестанут расти и после того, как Кеммерих умрет, они будут расти еще долго-долго, как белые призрачные грибы в погребе.

I see the picture before me. They twist themselves into corkscrews and grow and grow, and with them the hair on the decaying skull, just like grass in a good soil, just like grass, how can it be possible—

Я представляю себе эту картину: они свиваются штопором и все растут и растут, и вместе с ними растут волосы на гниющем черепе, как трава на тучной земле, совсем как трава... Неужели и вправду так бывает?..

M?ller leans over.

Мюллер наклоняется за свертком:

"We have brought your things, Franz."

- Мы принесли твои вещи. Франц.

Kemmerich signs with his hands.

Кеммерих делает знак рукой:

"Put them under the bed."

- Положите их под кровать.

M?ller does so.

Мюллер запихивает вещи под кровать.

Kemmerich starts on again about the watch.

Кеммерих снова заводит разговор о часах.

How can one calm him without making him suspicious?

Как бы его успокоить, не вызывая у него подозрений!

M?ller reappears with a pair of airman's boots.

Мюллер вылезает из-под кровати с парой летных ботинок.

They are fine English boots of soft, yellow leather which reach to the knees and lace up all the way -they are things to be coveted.

Это великолепные английские ботинки из мягкой желтой кожи, высокие, до колен, со шнуровкой доверху, мечта любого солдата.

M?ller is delighted at the sight of them. He matches their soles against his own clumsy boots and says:

Их вид приводит Мюллера в восторг, он прикладывает их подошвы к подошвам своих неуклюжих ботинок и спрашивает:

"Will you be taking them with you then, Franz?"

-Так ты хочешь взять их с собой, Франц?

We all three have the same thought; even if he should get better, he would be able to use only one -they are no use to him.

Мы все трое думаем сейчас одно и то же: даже если бы он выздоровел, он все равно смог бы носить только один ботинок, значит, они были бы ему ни к чему.

But as things are now it is a pity that they should stay here; the orderlies will of course grab them as soon as he is dead,

А при нынешнем положении вещей просто ужасно обидно, что они останутся здесь, - ведь как только он умрет, их сразу же заберут себе санитары.

"Won't you leave them with us?" M?ller repeats.

Мюллер спрашивает еще раз. - А может, ты их оставишь у нас?

Kemmerich doesn't want to.

Кеммерих не хочет.

They are his most prized possessions.

Эти ботинки - самое лучшее, что у него есть.

"Well, we could exchange," suggests M?ller again. "Out here one can make some use of them."

- Мы могли бы их обменять на что-нибудь, - снова предлагает Мюллер, здесь, на фронте, такая вещь всегда пригодится.

Still Kemmerich is not to be moved.

Но Кеммерих не поддается на уговоры.

I tread on M?ller's foot; reluctantly he puts the fine boots back again under the bed.

Я наступаю Мюллеру на ногу; он с неохотой ставит чудесные ботинки под кровать.

We talk a little more and then take our leave.

Некоторое время мы еще продолжаем разговор, затем начинаем прощаться:

"Cheerio, Franz."

- Поправляйся, Франц!

I promise him to come back in the morning.

Я обещаю ему зайти завтра еще раз.

M?ller talks of doing so, too. He is thinking of the lace-up boots and means to be on the spot.

Мюллер тоже заговаривает об этом; он все время думает о ботинках и поэтому решил их караулить.

Kemmerich groans.

Кеммерих застонал.

He is feverish.

Его лихорадит.

We get hold of an orderly outside and ask him to give Kemmerich a dose of morphia.

Мы выходим во двор, останавливаем там одного из санитаров и уговариваем его сделать Кеммериху укол.

He refuses.

Он отказывается:

"If we were to give morphia to everyone we would have to have tubs full—"

- Если каждому давать морфий, нам придется изводить его бочками.

"You only attend to officers properly," says Kropp viciously.

- Ты, наверно, только для офицеров стараешься, -говорит Кропп с неприязнью в голосе.

I hastily intervene and give him a cigarette.

Я пытаюсь уладить дело, пока не поздно, и для начала предлагаю санитару сигарету.

He takes it.

Он берет ее.

"Are you usually allowed to give it, then?" I ask him.

Затем спрашиваю: - А ты вообще-то имеешь право давать морфий?

He is annoyed.

Он воспринимает это как оскорбление:

"If you don't think so, then why do you ask?"

- Если не варите, зачем тогда спрашивать?..

I press a few more cigarettes into his hand.

Я сую ему еще несколько сигарет:

"Do us the favour—"

-Будь добр, удружи...

"Well, all right," he says.

- Ну, ладно, - говорит он.

Kropp goes in with him. He doesn't trust him and wants to see.

Кропп идет с ним в палату, - он не доверяет ему и хочет сам присутствовать при этом.

We wait outside.

Мы ждем его во дворе.

M?ller returns to the subject of the boots.

Мюллер снова заводит речь о ботинках:

"They would fit me perfectly.

- Они бы мне были как раз впору.

In these boots I get blister after blister.

В моих штиблетах я себе все ноги изотру.

Do you think he will last till tomorrow after drill?

Как ты думаешь, он до завтра еще протянет, до того времени, как мы освободимся?

If he passes out in the night, we know where the boots—"

Если он помрет ночью, нам ботинок не видать как своих ушей.

Kropp returns.

Альберт возвращается из палаты.

"Do you think—?" he asks.

- Вы о чем? - спрашивает он.

"Done for," says M?ller emphatically.

- Да нет, ничего, - отвечает Мюллер.

We go back to the huts.

Мы идем в наши бараки.

I think of the letter that I must write tomorrow to Kemmerich's mother.

Я думаю о письме, которое мне надо будет завтра написать матери Кеммериха.

I am freezing. I could do with a tot of rum.

Меня знобит, я с удовольствием выпил бы сейчас водки.

M?ller pulls up some grass and chews it.

Мюллер срывает травинки и жует их.

Suddenly little Kropp throws his cigarette away, stamps on it savagely, and looking around him with a broken and distracted face, stammers

Вдруг коротышка Кропп бросает свою сигарету, с остервенением топчет ее ногами, оглядывается с каким-то опустошенным, безумным выражением на лице и бормочет:

"Damned shit, the damned shit!"

- Дерьмо, дерьмо, все вокруг дерьмо проклятое!

We walk on for a long time.

Мы идем дальше, идем долго.

Kropp has calmed himself; we understand, he saw red; out here every man gets like that sometime.

Кропп успокоился, мы знаем, что с ним сейчас было: это фронтовая истерия, такие припадки бывают у каждого.

"What has Kantorek written to you?" M?ller asks him.

Мюллер спрашивает его: - А что пишет Канторек?

He laughs. "We are the Iron Youth."

- Он пишет, что мы железная молодежь, - смеется Кропп.

We all three smile bitterly.

Мы смеемся все трое горьким смехом.

Kropp rails: he is glad that he can speak.

Кропп сквернословит; он рад, что в состоянии говорить.

Yes, that's the way they think, these hundred thousand Kantoreks!

Да, вот как рассуждают они, они, эти сто тысяч Кантореков!

Iron Youth.

Железная молодежь!

Youth!

Молодежь!

We are none of us more than twenty years old.

Каждому из нас не больше двадцати лет.

But young?

Но разве мы молоды?

Youth?

Разве мы молодежь?

That is long ago.

Это было давно.

We are old folk.

Сейчас мы старики.

TWO

II

It is strange to think that at home in the drawer of my writing table there lies the beginning of a play called

Странно вспоминать о том, что у меня дома, в одном из ящиков письменного стола, лежит начатая драма

"Saul" and a bundle of poems.

"Саул" и связка стихотворений.

Many an evening I have worked over them-we all did something of the kind-but that has become so unreal to me I cannot comprehend it any more.

Я просидел над своими произведениями не один вечер, - ведь почти каждый из нас занимался чем-нибудь в этом роде; но все это стало для меня настолько неправдоподобным, что я уже не могу себе это по-настоящему представить.

Our early life is cut off from the moment we came here, and that without our lifting a hand.

С тех пор как мы здесь, наша прежняя жизнь резко прервалась, хотя мы со своей стороны ничего для этого не предпринимали.

We often try to look back on it and to find an explanation, but never quite succeed.

Порой мы пытаемся припомнить все по порядку и найти объяснение, но у нас это как-то не получается.

For us young men of twenty everything is extraordinarily vague, for Kropp, M?ller, Leer, and for me, for all of us whom Kantorek calls the "Iron Youth."

Особенно неясно все именно нам, двадцатилетним, - Кроппу, Мюллеру, Лееру, мне, - всем тем, кого Канторек называет железной молодежью.

All the older men are linked up with their previous life. They have wives, children, occupations, and interests, they have a background which is so strong that the war cannot obliterate it.

Люди постарше крепко связаны с прошлым, у них есть почва под ногами, есть жены, дети, профессии и интересы; эти узы уже настолько прочны, что война не может их разорвать.

We young men of twenty, however, have only our parents, and some, perhaps, a girl-that is not much, for at our age the influence of parents is at its weakest and girls have not yet got a hold over us.

У нас же, двадцатилетних, есть только наши родители, да у некоторых - девушка. Это не так уж много, - ведь в нашем возрасте привязанность к родителям особенно ослабевает, а девушки еще не стоят на первом плане.

Besides this there was little else -some enthusiasm, a few hobbies, and our school. Beyond this our life did not extend.

А помимо этого, мы почти ничего не знали: у нас были свои мечтания, кой-какие увлечения да школа; больше мы еще ничего не успели пережить.

And of this nothing remains.

И от этого ничего не осталось.

Kantorek would say that we stood on the threshold of life.

Канторек сказал бы, что мы стояли на самом пороге жизни.

And so it would seem.

В общем это верно.

We had as yet taken no root.

Мы еще не успели пустить корни.

The war swept us away.

Война нас смыла.

For the others, the older men, it is but an interruption. They are able to think beyond it.

Для других, тех, кто постарше, война - это временный перерыв, они могут ее мысленно перескочить.

We, however, have been gripped by it and do not know what the end may be.

Нас же война подхватила и понесла, и мы не знаем, чем все это кончится.

We know only that in some strange and melancholy way we have become a waste land. All the same, we are not often sad.

Пока что мы знаем только одно: мы огрубели, но как-то по-особенному, так что в нашем очерствении есть и тоска, хотя теперь мы даже и грустим-то не так уж часто.

Though M?ller would be delighted to have Kemmerich's boots, he is really quite as sympathetic as another who could not bear to think of such a thing for grief.

Если Мюллеру очень хочется получить ботинки Кеммериха, то это вовсе не значит, что он проявляет к нему меньше участия, чем человек, который в своей скорби не решился бы и подумать об этом.

He merely sees things clearly.

Для него это просто разные вещи.

Were Kemmerich able to make any use of the boots, then M?ller would rather go bare-foot over barbed wire than scheme how to get hold of them.

Если бы ботинки могли еще принести Кеммериху хоть какую-нибудь пользу, Мюллер предпочел бы ходить босиком по колючей проволоке, чем размышлять о том, как их заполучить.

But as it is the boots are quite inappropriate to Kemmerich's circumstances, whereas M?ller can make good use of them.

Но сейчас ботинки представляют собой нечто совершенно не относящееся к состоянию Кеммериха, а в то же время Мюллеру они бы очень пригодились.

Kemmerich will die; it is immaterial who gets them.

Кеммерих умрет, - так не все ли равно, кому они достанутся?

Why, then, should M?ller not succeed to them? He has more right than a hospital orderly.

И почему бы Мюллеру не охотиться за ними, ведь у него на них больше прав, чем у какого-нибудь санитара!

When Kemmerich is dead it will be too late.

Когда Кеммерих умрет, будет поздно.

Therefore M?ller is already on the watch.

Вот почему Мюллер уже сейчас присматривает за ними.

We have lost all sense of other considerations, because they are artificial.

Мы разучились рассуждать иначе, ибо все другие рассуждения искусственны.

Only the facts are real and important for us.

Мы придаем значение только фактам, только они для нас важны.

And good boots are scarce.

А хорошие ботинки не так-то просто найти.

Once it was different.

Раньше и это было не так.

When we went to the district-commandant to enlist, we were a class of twenty young men, many of whom proudly shaved for the first time before going to the barracks. We had no definite plans for our future.

Когда мы шли в окружное военное управление, мы еще представляли собой школьный класс, двадцать юношей, и прежде чем переступить порог казармы, вся наша веселая компания отправилась бриться в парикмахерскую, причем многие делали это в первый раз.

Our thoughts of a career and occupation were as yet of too unpractical a character to furnish any scheme of life. We were still crammed full of vague ideas which gave to life, and to the war also an ideal and almost romantic character.

У нас не было твердых планов на будущее, лишь у очень немногих мысли о карьере и призвании приняли уже настолько определенную форму, чтобы играть какую-то практическую роль в их жизни; зато у нас было множество неясных идеалов, под влиянием которых и жизнь, и даже война представлялись нам в идеализированном, почти романтическом свете.

We were trained in the army for ten weeks and in this time more profoundly influenced than by ten years at school.

В течение десяти недель мы проходили военное обучение, и за это время нас успели перевоспитать более основательно, чем за десять школьных лет.

We learned that a bright button is weightier than four volumes of Schopenhauer.

Нам внушали, что начищенная пуговица важнее, чем целых четыре тома Шопенгауэра.

At first astonished, then embittered, and finally indifferent, we recognized that what matters is not the mind but the boot brush, not intelligence but the system, not freedom but drill.

Мы убедились - сначала с удивлением, затем с горечью и наконец с равнодушием - в том, что здесь все решает, как видно, не разум, а сапожная щетка, не мысль, а заведенный некогда распорядок, не свобода, а муштра.

We became soldiers with eagerness and enthusiasm, but they have done everything to knock that out of us.

Мы стали солдатами по доброй воле, из энтузиазма; но здесь делалось все, чтобы выбить из нас это чувство.

After three weeks it was no longer incomprehensible to us that a braided postman should have more authority over us than had formerly our parents, our teachers, and the whole gamut of culture from Plato to Goethe.

Через три недели нам уже не казалось непостижимым, что почтальон с лычками унтера имеет над нами больше власти, чем наши родители, наши школьные наставники и все носители человеческой культуры от Платона до Гете, вместе взятые.

With our young, awakened eyes we saw that the classical conception of the Fatherland held by our teachers resolved itself here into a renunciation of personality such as one would not ask of the meanest servants-salutes, springing to attention, parade-marches, presenting arms, right wheel, left wheel, clicking the heels, insults, and a thousand pettifogging details. We had fancied our task would be different, only to find we were to be trained for heroism as though we were circus-ponies.

Мы видели своими молодыми, зоркими глазами, что классический идеал отечества, который нам нарисовали наши учителя, пока что находил здесь реальное воплощение в столь полном отречении от своей личности, какого никто и никогда не вздумал бы потребовать даже от самого последнего слуги. Козырять, стоять навытяжку, заниматься шагистикой, брать на караул, вертеться направо и налево, щелкать каблуками, терпеть брань и тысячи придирок, - мы мыслили себе нашу задачу совсем иначе и считали, что нас готовят к подвигам, как цирковых лошадей готовят к выступлению.

But we soon accustomed ourselves to it.

Впрочем, мы скоро привыкли к этому.

We learned in fact that some of these things were necessary, but the rest merely show.

Мы даже поняли, что кое-что из этого было действительно необходимо, зато все остальное, безусловно, только мешало.

Soldiers have a fine nose for such distinctions.

На эти вещи у солдата тонкий нюх.

By threes and fours our class was scattered over the platoons amongst Frisian fishermen, peasants, and labourers with whom we soon made friends.

Группами в три-четыре человека наш класс разбросали по отделениям, вместе с фрисландскими рыбаками, крестьянами, рабочими и ремесленниками, с которыми мы вскоре подружились.

Kropp, M?ller, Kemmerich, and I went to No. 9 platoon under Corporal Himmelstoss.

Кропп, Мюллер, Кеммерих и я попали в девятое отделение, которым командовал унтерофицер Химмельштос.

He had the reputation of being the strictest disciplinarian in the camp, and was proud of it.

Он слыл за самого свирепого тирана в наших казармах и гордился этим.

He was a small undersized fellow with a foxy, waxed moustache, who had seen twelve years' service and was in civil life a postman.

Маленький, коренастый человек, прослуживший двенадцать лет, с ярко-рыжими, подкрученными вверх усами, в прошлом почтальон.

He had a special dislike of Kropp, Tjaden, Westhus, and me, because he sensed a quiet defiance.

С Кроппом, Тьяденом, Вестхусом и со мной у него были особые счеты, так как он чувствовал наше молчаливое сопротивление.

I have remade his bed fourteen times in one morning.

Однажды утром я четырнадцать раз заправлял его койку.

Each time he had some fault to find and pulled it to pieces.

Каждый раз он придирался к чему-нибудь и сбрасывал постель на пол.

I have kneaded a pair of prehistoric boots that were as hard as iron for twenty hours-with intervals of course-until they became as soft as butter and not even Himmelstoss could find anything more to do to them; under his orders I have scrubbed out the Corporals' Mess with a tooth-brush.

Проработав двадцать часов, - конечно, с перерывами, - я надраил пару допотопных, твердых, как камень, сапог до такого зеркального блеска, что даже Химмельштосу не к чему было больше придраться. По его приказу я дочиста выскоблил зубной щеткой пол нашей казармы.

Kropp and I were given the job of clearing the barrack-square of snow with a hand-broom and a dust-pan, and we would have gone on till we were frozen had not a lieutenant accidentally appeared who sent us off, and hauled Himmelstoss over the coals.

Вооружившись половой щеткой и совком, мы с Кроппом стали выполнять его задание - очистить от снега казарменный двор, и наверно замерзли бы, но не отступились, если бы во двор случайно не заглянул один лейтенант, который отослал нас в казарму и здорово распек Химмельштоса.

But the only result of this was to make Himmelstoss hate us more.

Увы, после этого Химмельштос только еще более люто возненавидел нас.

For six weeks consecutively I did guard every Sunday and was hut-orderly for the same length of time. With full pack and rifle I have had to practise on a wet, soft, newly-ploughed field the "Prepare to advance, advance!" and the "Lie down!" until I was one lump of mud and finally collapsed. Four hours later I had to report to Himmelstoss with my clothes scrubbed clean, my hands chafed and bleeding.

Четыре недели подряд я нес по воскресеньям караульную службу и, к тому же, был весь этот месяц дневальным; меня гонял и с полной выкладкой и с винтовкой в руке по раскисшему, мокрому пустырю под команду "ложись!" и "бегом марш!", пока я не стал похож на ком грязи и не свалился от изнеможения; через четыре часа я предъявил Химмельштосу мое безукоризненно вычищенное обмундирование, - правда, после того, как я стер себе руки в кровь.

Together with Kropp, Westhus, and Tjaden I have stood at attention in a hard frost without gloves for a quarter of an hour at a stretch, while Himmelstoss watched for the slightest movement of our bare fingers on the steel barrel of the rifle.

Мы с Кроппом, Вестхусом и Тьяденом разучивали "стойку смирно" в лютую стужу без перчаток, сжимая голыми пальцами ледяной ствол винтовки, а Химмельштос выжидающе петлял вокруг, подкарауливая, не шевельнемся ли мы хоть чуть-чуть, чтобы обвинить нас в невыполнении команды.

I have run eight times from the top floor of the barracks down to the courtyard in my shirt at two o'clock in the morning because my drawers projected three inches beyond the edge of the stool on which one had to stack all one's things.

Я восемь раз должен был сбегать с верхнего этажа казармы во двор, ночью, в два часа, за то, что мои кальсоны свешивались на несколько сантиметров с края скамейки, на которой мы складывали на ночь свою одежду.

Alongside me ran the corporal, Himmelstoss, and trod on my bare toes.

Рядом со мной, наступая мне на пальцы, бежал дежурный унтер-офицер, - это был Химмельштос.

At bayonet-practice I had constantly to fight with Himmelstoss, I with a heavy iron weapon, whilst he had a handy wooden one with which he easily struck my arms till they were black and blue. Once, indeed, I became so infuriated that I ran at him blindly and gave him a mighty jab in the stomach and knocked him down.

На занятиях штыковым боем мне всегда приходилось сражаться с Химмельштосом, причем я ворочал тяжелую железную раму, а у него в руках была легонькая деревянная винтовка, так что ему ничего не стоило наставить мне синяков на руках; однажды, правда, я разозлился, очертя голову бросился на него, и нанес ему такой удар в живот, что сбил его с ног.

When he reported me the company commander laughed at him and told him he ought to keep his eyes open; he understood Himmelstoss, and apparently was not displeased at his discomfiture.

Когда он пошел жаловаться, командир роты поднял его на смех и сказал, что тут надо самому не зевать; он знал своего Химмельштоса и, как видно, ничего не имел против, чтобы тот остался в дураках.

I became a past master on the parallel bars and excelled at physical jerks;-we have trembled at the mere sound of his voice, but this runaway post-horse never got the better of us.

Я в совершенстве овладел искусством лазить на шкафчики; через некоторое время и по части приседаний мне тоже не было равных; мы дрожали, едва заслышав голос Химмельштоса, но одолеть нас этой взбесившейся почтовой кляче так и не удалось.

One Sunday as Kropp and I were lugging a latrine-bucket on a pole across the barrack-yard, Himmelstoss came by, all polished up and spry for going out. He planted himself in front of us and asked how we liked the job. In spite of ourselves we tripped and emptied the bucket over his legs.

В одно из воскресений мы с Кроппом шли мимо бараков, неся на шесте полные ведра из уборной, которую мы чистили, и когда проходивший мимо Химмельштос (он собрался пойти в город и был при всем параде), остановившись перед нами, спросил, как нам нравится эта работа, мы сделали вид, что запнулись, и выплеснули ведро ему на ноги.

He raved, but the limit had been reached.

Он был вне себя от ярости, но ведь и нашему терпению пришел конец.

"That means clink," he yelled.

- Я вас упеку в крепость! - кричал он.

But Kropp had had enough.

Кропп не выдержал.

"There'll be an inquiry first," he said, "and then we'll unload."

- Но сначала будет расследование, и тогда мы выложим все, - сказал он.

"Mind how you speak to a non-commissioned officer!" bawled Himmelstoss.

- Как вы разговариваете с унтер-офицером? - орал Химмельштос.

"Have you lost your senses?

- Вы что, с ума сошли?

You wait till you're spoken to.

Подождите, пока вас спросят!

What will you do, anyway?"

Так что вы там сделаете?

"Show you up, Corporal," said Kropp, his thumbs in line with the seams of his trousers.

- Выложим все насчет господина унтер-офицера! -сказал Кропп, держа руки по швам.

Himmelstoss saw that we meant it and went off without saying a word.

Тут Химмельштос все-таки почуял, чем это пахнет, и убрался, не говоря ни слова.

But before he disappeared he growled:

Правда, уходя, он еще тявкнул:

"You'll drink this! "-but that was the end of his authority.

"Я вам это припомню!" - Совесть его была подорвана.

He tried it on once more in the ploughed field with his "Prepare to advance, advance" and "Lie down."

Он еще раз попытался отыграться, гоняя нас по пустырю и командуя "ложись?" и "встать, бегом марш!"

We obeyed each order, since an order's an order and has to be obeyed.

Мы, конечно, каждый раз делали что положено, -ведь приказ есть приказ, его надо выполнять.

But we did it so slowly that Himmelstoss became desperate.

Но мы выполняли его так медленно, что это приводило Химмельштоса в отчаяние.

Carefully we went down on our knees, then on our hands, and so on; in the meantime, quite infuriated, he had given another command.

Мы не спеша опускались на колени, затем опирались на руки и так далее; тем временем он уже в ярости подавал другую команду.

But before we had even begun to sweat he was hoarse.

Прежде чем мы успели вспотеть, он сорвал себе глотку.

After that he left us in peace.

Тогда он оставил нас в покое.

He did indeed always refer to us as swine, but there was, nevertheless, a certain respect in his tone.

Правда, он все еще называл нас сукиными детьми. Но в его ругани слышалось уважение.

There were many other staff corporals, the majority of whom were more decent.

Были среди унтеров и порядочные люди, которые вели себя благоразумнее; их было немало, они даже составляли большинство.

But above all each of them wanted to keep his good job there as long as possible, and this he could do only by being strict with the recruits.

Но все они прежде всего хотели как можно дольше удержаться на своем тепленьком местечке в тылу, а на это мог рассчитывать только тот, кто был строг с новобранцами.

So we were put through every conceivable refinement of parade-ground soldiering till we often howled with rage.

Поэтому мы испытали на себе, пожалуй, все возможные виды казарменной муштры, и нередко нам хотелось выть от ярости.

Many of us became ill through it; Wolf actually died of inflammation of the lung.

Некоторые из нас подорвали свое здоровье, а Вольф умер от воспаления легких.

But we would have felt ridiculous had we hauled down our colours.

Но мы сочли бы себя достойными осмеяния, если бы сдались.

We became hard, suspicious, pitiless, vicious, tough-and that was good; for these attributes were just what we lacked.

Мы стали черствыми, недоверчивыми, безжалостными, мстительными, грубыми, - и хорошо, что стали такими: именно этих качеств нам и не хватало.

Had we gone into the trenches without this period of training most of us would certainly have gone mad.

Если бы нас послали в окопы, не дав нам пройти эту закалку, большинство из нас наверно сошло бы с ума.

Only thus were we prepared for what awaited us.

А так мы оказались подготовленными к тому, что нас ожидало.

We did not break down, but adapted ourselves; our twenty years, which made many another thing so grievous, helped us in this.

Мы не дали себя сломить, мы приспособились; в этом нам помогли наши двадцать лет, из-за которых многое другое было для нас так трудно.

But by far the most important result was that it awakened in us a strong, practical sense of esprit de corps, which in the field developed into the finest thing that arose out of the war-comradeship.

Но самое главное это то, что в нас проснулось сильное, всегда готовое претвориться в действие чувство взаимной спаянности; и впоследствии, когда мы попали на фронт; оно переросло в единственно хорошее, что породила война, - в товарищество!

I sit by Kemmerich's bed.

Я сижу у кровати Кеммериха.

He is sinking steadily.

Он все больше сдает.

Around us is a great commotion.

Вокруг нас страшная суматоха.

A hospital tram has arrived and the wounded fit to be moved are being selected.

Пришел санитарный поезд, и в палатах отбирают раненых, которые могут выдержать эвакуацию.

The doctor passes by Kemmerich's bed without once looking at him.

У кровати Кеммериха врач не останавливается, он даже не смотрит на него.

"Next time, Franz," I say.

- В следующий раз, Франц, - говорю я.

He raises himself on the pillow with his elbows.

Опираясь на локти, он приподнимается над подушками:

"They have amputated my leg."

- Мне ампутировали ногу.

He knows it too then.

Значит, он все-таки узнал об этом.

I nod and answer:

Я киваю головой и говорю:

"You must be thankful you've come off with that."

- Будь доволен, что отделался только этим.

He is silent.

Он молчит.

I resume:

Я заговариваю снова:

"It might have been both legs, Franz.

- Тебе могли бы отнять обе ноги, Франц.

Wegeler has lost his right arm.

Вот Вегелер потерял правую руку.

That's much worse.

Это куда хуже.

Besides, you will be going home."

И потом, ты ведь поедешь домой.

He looks at me.

Он смотрит на меня:

"Do you think so?"

-Ты думаешь?

"Of course."

- Конечно.

"Do you think so?" he repeats.

Он спрашивает еще раз: -Ты думаешь?

"Sure, Franz.

- Это точно Франц.

Once you've got over the operation."

Только сначала тебе надо оправиться после операции.

He beckons me to bend down.

Он дает мне знак подвинуться поближе.

I stoop over bin and he whispers:

Я наклоняюсь над ним, и он шепчет:

"I don't think so."

-Я не верю в это.

"Don't talk rubbish; Franz, in a couple of days you'll see for yourself.

- Не говори глупостей, Франц; через несколько дней ты сам увидишь.

What is it anyway-an amputated leg? here they patch up far worse things than that."

Ну что тут такого особенного? Ну, отняли ногу. Здесь еще и не такое из кусочков сшивают.

He lifts one hand.

Он поднимает руку:

"Look here though, these fingers."

- А вот посмотри-ка сюда; видишь, какие пальцы?

"That's the result of the operation.

- Это от операции.

Just eat decently and you'll soon be well again.

Лопай как следует, и все будет хорошо.

Do they look after you properly?"

Кормят здесь прилично?

He points to a dish that is still half full.

Он показывает миску: она почти полна.

I get excited.

Мне становится тревожно:

"Franz, you must eat.

- Франц, тебе надо кушать.

Eating is the main thing.

Это - самое главное.

That looks good too."

Ведь с едой здесь как будто хорошо.

He turns away.

Он не хочет меня слушать.

After a pause he says slowly:

Помолчав, он говорит с расстановкой:

"I wanted to become a head-forester once."

- Когда-то я хотел стать лесничим.

"So you may still," I assure him.

- Это ты еще успеешь сделать, - утешаю я.

"There are splendid artificial limbs now, you'd hardly know there was anything missing.

- Сейчас придумали такие замечательные протезы, с ними ты и не заметишь, что у тебя не все в порядке.

They are fixed on to the muscles.

Их соединяют с мускулами.

You can move the fingers and work and even write with an artificial hand.

С протезом для руки можно, например, двигать пальцами и работать, даже писать.

And besides, they will always be making new improvements."

А кроме того, сейчас все время изобретают что-нибудь новое.

For a while he lies still.

Некоторое время он лежит неподвижно.

Then he says:

Потом говорит:

"You can take my lace-up boots with you for M?ller."

- Можешь взять мои ботинки. Отдай их Мюллеру.

I nod and wonder what to say to encourage him.

Я киваю головой и соображаю, что бы ему такое сказать, как бы его приободрить.

His lips have fallen away, his mouth has become larger, his teeth stick out and look as though they were made of chalk.

Его губы стерты с лица, рот стал больше, зубы резко выделяются, как будто они из мела.

The flesh melts, the forehead bulges more prominently, the cheekbones protrude.

Его тело тает, лоб становится круче, скулы выпячиваются.

The skeleton is working itself through.

Скелет постепенно выступает наружу.

The eyes are already sunken in.

Глаза уже начали западать.

In a couple of hours it will be over.

Через несколько часов все будет кончено.

He is not the first that I have seen thus; but we grew up together and that always makes it a bit different.

Кеммерих не первый умирающий, которого я вижу; но тут дело другое: ведь мы с ним вместе росли.

I have copied his essays.

Я списывал у него сочинения.

At school he used to wear a brown coat with a belt and shiny sleeves.

В школе он обычно носил коричневый костюм с поясом, до блеска вытертый на локтях.

He was the only one of us, too, who could do the giant's turn on the horizontal bar.

Только он один во всем классе умел крутить "солнце" на турнике.

His hair flew in his face like silk when he did it.

При этом его волосы развевались, как шелк, и падали ему на лицо.

Kantorek was proud of him.

Канторек гордился им.

But he couldn't stand cigarettes.

А вот сигарет Кеммерих не выносил.

His skin was very white; he had something of the girl about him.

Кожа у него была белаябелая, он чем-то напоминал девочку.

I glance at my boots.

Я смотрю на свои сапоги.

They are big and clumsy, the breeches are tucked into them, and standing up one looks well-built and powerful in these great drainpipes.

Они огромные и неуклюжие, штаны заправлены в голенища; когда стоишь в этих широченных трубах, выглядишь толстым и сильным.

But when we go bathing and strip, suddenly we have slender legs again and slight shoulders.

Но когда мы идем мыться и раздеваемся, наши бедра и плечи вдруг снова становятся узкими.

We are no longer soldiers but little more than boys; no one would believe that we could carry packs.

Тогда мы уже не солдаты, а почти мальчики, никто не поверил бы, что мы можем таскать на себе тяжелые ранцы.

It is a strange moment when we stand naked; then we become civilians, and almost feel ourselves to be so.

Странно глядеть на нас, когда мы голые, - мы тогда не на службе, да и чувствуем себя штатскими.

When bathing Franz Kemmerich looked as slight and frail as a child.

Раздевшись, Франц Кеммерих становился маленьким и тоненьким, как ребенок.

There he lies now-but why?

И вот он лежит передо мной, - как же так?

The whole world ought to pass by this bed and say: "That is Franz Kemmerich, nineteen and a half years old, he doesn't want to die.

Надо бы провести мимо этой койки всех, кто живет на белом свете, и сказать: это Франц Кеммерих, ему девятнадцать с половиной лет, он не хочет умирать.

Let him not die!"

Не дайте ему умереть!

My thoughts become confused.

Мысли мешаются у меня в голове.

This atmosphere of carbolic and gangrene clogs the lungs, it is a thick gruel, it suffocates.

От этого воздуха, насыщенного карболкой и гниением, в легких скапливается мокрота, это какое-то тягучее, удушливое месиво.

It grows dark.

Наступают сумерки.

Kemmerich's face changes colour, it lifts from the pillow and is so pale that it gleams.

Лицо Кеммериха блекнет, оно выделяется на фоне подушек, такое бледное, что кажется прозрачным.

The mouth moves slightly.

Губы тихо шевелятся.

I draw near to him.

Я склоняюсь над ним.

He whispers:

Он шепчет:

"If you find my watch, send it home—"

- Если мои часы найдутся, пошлите их домой.

I do not reply.

Я не пытаюсь возражать.

It is no use any more.

Теперь это уже бесполезно.

No one can console him.

Его не убедишь.

I am wretched with helplessness.

Мне страшно становится при мысли о том, что я ничем не могу помочь.

This forehead with its hollow temples, this mouth that now seems all teeth, this sharp nose!

Этот лоб с провалившимися висками, этот рот, похожий скорее на оскал черепа, этот заострившийся нос!

And the fat, weeping woman at home to whom I must write.

И плачущая толстая женщина там, в нашем городе, которой мне надо написать.

If only the letter were sent off already!

Ах, если бы это письмо было уже отослано!

Hospital-orderlies go to and fro with bottles and pails.

По палатам ходят санитары с ведрами и склянками.

One of them comes up, casts a glance at Kemmerich and goes away again.

Один из них подходит к нам, испытующе смотрит на Кеммериха и снова удаляется.

You can see he is waiting, apparently he wants the bed.

Видно, что он ждет, - наверно, ему нужна койка.

I bend over Franz and talk to him as though that could save him:

Я придвигаюсь поближе к Францу и начинаю говорить, как будто это может его спасти:

"Perhaps you will go to the convalescent home at Klosterberg, among the villas, Franz.

- Послушай, Франц, может быть, ты попадешь в санаторий в Клостерберге, где кругом виллы.

Then you can look out from the window across the fields to the two trees on the horizon.

Тогда ты будешь смотреть из окна на поля, а вдалеке, на горизонте, увидишь те два дерева.

It is the loveliest time of the year now, when the corn ripens; at evening the fields in the sunlight look like mother-ofpearl.

Сейчас самая чудесная пора, хлеба поспевают, по вечерам поля переливаются под солнцем, как перламутр.

And the lane of poplars by the Klosterbach, where we used to catch sticklebacks!

А тополевая аллея у ручья, где мы колюшек ловили!

You can build an aquarium again and keep fish in it, and you can go without asking anyone, you can even play the piano if you want to."

Ты снова заведешь себе аквариум и будешь разводить рыб, в город будешь ходить, ни у кого не отпрашиваясь, и даже сможешь играть на рояле, если захочешь.

I lean down over his face which lies in the shadow.

Я наклоняюсь к его лицу, над которым сгустились тени.

He still breathes, lightly.

Он еще дышит, тихо-тихо.

His face is wet, he is crying.

Его лицо влажно, он плачет.

What a fine mess I have made of it with my foolish talk!

Ну и наделал я дел с моими глупыми разговорами!

"But Franz"-I put my arm round his shoulder and put my face against his.

- Не надо, Франц, - я обнимаю его за плечи и прижимаюсь лицом к его лицу.

"Will you sleep now?"

- Может, поспишь немного?

He does not answer.

Он не отвечает.

The tears run down his cheeks.

По его щекам текут слезы.

I would like to wipe them away but my handkerchief is too dirty.

Мне хотелось бы их утереть, но мой носовой платок слишком грязен.

An hour passes.

Проходит час.

I sit tensely and watch his every movement in case he may perhaps say something.

Я сижу возле него и напряженно слежу за выражением его лица, - быть может, он захочет еще что-нибудь сказать.

What if he were to open his mouth and cry out!

Ах, если бы он открыл рот и закричал!

But he only weeps, his head turned aside.

Но он только плачет, отвернувшись к стене.

He does not speak of his mother or his brothers and sisters. He says nothing; all that lies behind him; he is entirely alone now with his little life of nineteen years, and cries because it leaves him.

Он не говорит о матери, братьях или сестрах, он вообще ничего не говорит, это для него, как видно, уже позади; теперь он остался наедине со своей коротенькой, девятнадцатилетней жизнью и плачет, потому что она уходит от него.

This is the most disturbing and hardest parting that I ever have seen, although it was pretty bad too with Tiedjen, who called for his mother-a big bear of a fellow who, with wild eyes full of terror, held off the doctor from his bed with a dagger until he collapsed.

Никогда я больше не видел, чтобы кто-нибудь прощался с жизнью так трудно, с таким безудержным отчаяньем, хотя и смерть Тьядена тоже была тяжелым зрелищем: этот здоровый, как бык, парень во весь голос звал свою мать и с выкаченными глазами, в смятении, угрожал врачу штыком, не подпуская его к своей койке, пока наконец не упал как подкошенный.

Suddenly Kemmerich groans and begins to gurgle.

Вдруг Кеммерих издает стон и начинает хрипеть.

I jump up, stumble outside and demand:

Я вскакиваю, выбегаю, задевая за койки, из палаты и спрашиваю:

"Where is the doctor?

-Где врач?

Where is the doctor?"

Где врач?

As I catch sight of the white apron I seize hold of it:

Увидев человека в белом халате, я хватаю его за руку и не отпускаю:

"Come quick, Franz Kemmerich is dying."

- Идите скорей, а то Франц Кеммерих умрет.

He frees himself and asks an orderly standing by:

Он вырывает руку и спрашивает стоящего рядом с нами санитара:

"Which will that be?"

- Это еще что такое?

He says:

Тот докладывает:

"Bed 26, amputated thigh."

- Двадцать шестая койка, ампутация ноги выше колена.

He sniffs:

Врач раздраженно кричит:

"How should I know anything about it, I've amputated five legs to-day"; he shoves me away, says to the hospital-orderly "You see to it," and hurries off to the operating room.

- А я почем знаю, я сегодня ампутировал пять ног! - Он отталкивает меня, говорит санитару: -Посмотрите! - и убегает в операционную.

I tremble with rage as I go along with the orderly.

Я иду за санитаром, и все во мне кипит от злости.

The man looks at me and says:

Он смотрит на меня и говорит:

"One operation after another since five o'clock this morning.

- Операция за операцией, с пяти часов утра, просто с ума сойти, вот что я тебе скажу.

You know, to-day alone there have been sixteen deaths-yours is the seventeenth.

Только за сегодня опять шестнадцать смертных случаев твой будет семнадцатый.

There will probably be twenty altogether—"

Сегодня наверняка дойдет до двадцати...

I become faint, all at once I cannot do any more.

Мне дурно, я вдруг чувствую, что больше не выдержу.

I won't revile any more, it is senseless, I could drop down and never rise up again.

Ругаться я уже не стану, это бесполезно, мне хочется свалиться и больше не вставать.

We are by Kemmerich's bed.

Мы у койки Кеммериха.

He is dead.

Он умер.

The face is still wet from the tears.

Лицо у него еще мокрое от слез.

The eyes are half open and yellow like old horn buttons.

Глаза полуоткрыты, они пожелтели, как старые костяные пуговицы...

The orderly pokes me in the ribs,

Санитар толкает меня в бок:

"Are you taking his things with you?"

- Вещи заберешь?

I nod.

Я киваю.

He goes on:

Он продолжает:

"We must take him away at once, we want the bed.

- Его придется сразу же унести, нам койка нужна.

Outside they are lying on the floor."

Там уже в тамбуре лежат.

I collect Kemmerich's things, and untie his identification disc.

Я забираю вещи и снимаю с Кеммериха опознавательный знак.

The orderly asks about the pay-book.

Санитар спрашивает, где его солдатская книжка. Книжки нет.

I say that it is probably in the orderly-room, and go.

Я говорю, что она, наверно, в канцелярии, и ухожу.

Behind me they are already hauling Franz on to a waterproof sheet.

Следом за мной санитары уже тащат Франца и укладывают его на плащ-палатку.

Outside the door I am aware of the darkness and the wind as a deliverance.

Мне кажется, что темнота и ветер за воротами лазарета приносят избавление.

I breathe as deep as I can, and feel the breeze in my face, warm and soft as never before.

Я вдыхаю воздух как можно глубже, лицо ощущает его прикосновения, небывало теплые и нежные.

Thoughts of girls, of flowery meadows, of white clouds suddenly come into my head.

В голове у меня вдруг начинают мелькать мысли о девушках, о цветущих лугах, о белых облаках.

My feet begin to move forward in my boots, I go quicker, I run.

Сапоги несут меня вперед, я иду быстрее, я бегу.

Soldiers pass by me, I hear their voices without understanding.

Мимо меня проходят солдаты, их разговоры волнуют меня, хотя я не понимаю, о чем они говорят.

The earth is streaming with forces which pour into me through the soles of my feet.

В земле бродят какие-то силы, они вливаются в меня через подошвы.

The night crackles electrically, the front thunders like a concert of drums.

Ночь потрескивает электрическим треском, фронт глухо громыхает вдали, как целый оркестр из барабанов.

My limbs move supplely, I feel my joints strong, I breathe the air deeply.

Я легко управляю всеми движениями своего тела, я чувствую силу в каждом суставе, я посапываю и отфыркиваюсь.

The night lives, I live.

Живет ночь, живу я.

I feel a hunger, greater than comes from the belly alone.

Я ощущаю голод, более острый, чем голод в желудке...

M?ller stands in front of the hut waiting for me.

Мюллер стоит у барака и ждет меня.

I give him the boots.

Я отдаю ему ботинки.

We go in and he tries them on.

Мы входим, и он примеряет их.

They fit well.

Они ему как раз впору...

He roots among his supplies and offers me a fine piece of saveloy.

Он начинает рыться в своих запасах и предлагает мне порядочный кусок колбасы.

With it goes hot tea and rum.

Мы съедаем ее, запивая горячим чаем с ромом.

THREE

III

Reinforcements have arrived.

К нам прибыло пополнение.

The vacancies have been filled and the sacks of straw in the huts are already booked.

Пустые места на нарах заполняются, и вскоре в бараках уже нет ни одного свободного тюфяка с соломой.

Some of them are old hands, but there are twenty-five men of a later draft from the base.

Часть вновь прибывших - старослужащие, но, кроме них, к нам прислали двадцать пять человек молодняка из фронтовых пересыльных пунктов.

They are about two years younger than us.

Они почти на год моложе нас.

Kropp nudges me:

Кропп толкает меня:

"Seen the infants?"

-Ты уже видел этих младенцев?

I nod.

Я киваю.

We stick out our chests, shave in the open, shove our hands in our pockets, inspect the recruits and feel ourselves stone-age veterans.

Мы принимаем гордый, самодовольный вид, устраиваем бритье во дворе, ходим, сунув руки в карманы, поглядываем на новобранцев и чувствуем себя старыми служаками.

Katczinsky joins us.

Катчинский присоединяется к нам.

We stroll past the horseboxes and go over to the reinforcements, who are already being issued with gas masks and coffee.

Мы разгуливаем по конюшням и подходим к новичкам, которые как раз получают противогазы и кофе на завтрак.

"Long time since you've had anything decent to eat, eh?" Kat asks one of the youngsters.

Кат спрашивает одного из самых молоденьких: - Ну что, небось, уж давно ничего дельного не лопали?

He grimaces.

Новичок морщится:

"For breakfast, turnip-bread- lunch, turnip-stew-supper, turnip-cutlets and turnip-salad."

- На завтрак - лепешки из брюквы, на обед -винегрет из брюквы, на ужин - котлеты из брюквы с салатом из брюквы.

Kat gives a knowing whistle.

Катчинский свистит с видом знатока.

"Bread made of turnips?

- Лепешки из брюквы?

You've been in luck, it's nothing new for it to be made of sawdust.

Вам повезло, - ведь теперь уже делают хлеб из опилок.

But what do you say to haricot beans? Have some?"

А что ты скажешь насчет фасоли, не хочешь ли чуток?

The youngster turns red:

Парня бросает в краску:

"You can't kid me."

- Нечего меня разыгрывать.

Katczinsky merely says:

Катчинский немногословен:

"Fetch your mess-tin."

- Бери котелок...

We follow curiously.

Мы с любопытством идем за ним.

He takes us to a tub beside his straw sack.

Он подводит нас к бочонку, стоящему возле его тюфяка.

Sure enough it is half full of beef and beans.

Бочонок и в самом деле почти заполнен фасолью с говядиной.

Katczinsky plants himself in front of it like a general and says:

Катчинский стоит перед ним важный, как генерал, и говорит:

"Sharp eyes and light fingers! That's what the Prussians say."

- А ну, налетай! Солдату зевать не годится!

We are surprised.

Мы поражены.

"Great guts, Kat, how did you come by that?" I ask him.

- Вот это да. Кат! И где ты только раздобыл такое? - спрашиваю я.

"Ginger was glad I took it.

- Помидор рад был, что я его избавил от хлопот.

I gave him three pieces of parachute-silk for it.

Я ему за это три куска парашютного шелка дал.

Cold beans taste fine, too."

А что, фасоль и в холодном виде еда что надо, а?

Patronizingly he gives the youngster a portion and says:

С видом благодетеля он накладывает парнишке порцию и говорит:

"Next time you come with your mess-tin have a cigar or a chew of tobacco in your other hand.

- Если заявишься сюда еще раз, в правой руке у тебя будет котелок, а в левой - сигара или горсть табачку.

Get me?"

Понятно?

Then he turns to us.

Затем он оборачивается к нам:

"You get off scot free, of course."

- С вас я, конечно, ничего не возьму.

We couldn't do without Katczinsky; he has a sixth sense.

Катчинский совершенно незаменимый человек, -у него есть какое-то шестое чувство.

There are such people everywhere but one does not appreciate it at first.

Такие люди, как он, есть везде, но заранее их никогда не распознаешь.

Every company has one or two.

В каждой роте есть один, а то и два солдата из этой породы.

Katczinsky is the smartest I know.

Катчинский - самый пройдошливый из всех, кого я знаю.

By trade he is a cobbler, I believe, but that hasn't anything to do with it; he understands all trades.

По профессии он, кажется, сапожник, но дело не в этом, - он знает все ремесла.

It's a good thing to be friends with him, as Kropp and I are, and Haie Westhus too, more or less.

С ним хорошо дружить. Мы с Кроппом дружим с ним, Хайе Вестхус тоже, можно считать, входит в нашу компанию.

But Haie is rather the executive arm, operating under Kat's orders when things come to blows.

Впрочем, он скорее исполнительный орган: когда проворачивается какое-нибудь дельце, для которого нужны крепкие кулаки, он работает по указаниям Ката.

For that he has his qualifications.

За это он получает свою долю.

For example, we land at night in some entirely unknown spot, a sorry hole, that has been eaten out to the very walls.

Вот прибываем мы, например, ночью в совершенно незнакомую местность, в какой-то жалкий городишко, при виде которого сразу становится ясно, что здесь давно уже растащили все, кроме стен.

We are quartered in a small dark factory adapted to the purpose.

Нам отводят ночлег в неосвещенном здании маленькой фабрики, временно приспособленной под казарму.

There are beds in it, or rather bunks-a couple of wooden beams over which wire netting is stretched.

В нем стоят кровати, вернее - деревянные рамы, на которые натянута проволочная сетка.

Wire netting is hard.

Спать на этой сетке жестко.

And there's nothing to put on it. Our waterproof sheets are too thin. We use our blankets to cover ourselves.

Нам нечего подложить под себя, - одеяла нужны нам, чтобы укрываться. Плащпалатка слишком тонка.

Kat looks at the place and then says to Haie Westhus

Кат выясняет обстановку и говорит Хайе Вестхусу:

"Come with me."

- Ну-ка, пойдем со мной.

They go off to explore.

Они уходят в город, хотя он им совершенно незнаком.

Half an hour later they are back again with arms full of straw.

Через какие-нибудь полчаса они возвращаются, в руках у них огромные охапки соломы.

Kat has found a horse-box with straw in it.

Кат нашел конюшню, а в ней была солома.

Now we might sleep if we weren't so terribly hungry.

Теперь спать нам будет хорошо, и можно бы уже ложиться, да только животы у нас подводит от голода.

Kropp asks an artilleryman who has been some time in this neighbourhood:

Кропп спрашивает какого-то артиллериста, который давно уже стоит со своей частью здесь:

"Is there a canteen anywhere abouts?"

- Нет ли тут где-нибудь столовой?

"Is there a what?" he laughs.

Артиллерист смеется: - Ишь, чего захотел!

"There's nothing to be had here.

Здесь хоть шаром покати.

You won't find so much as a crust of bread here."

Здесь ты и корки хлеба не достанешь.

"Aren't there any inhabitants here at all then?"

- А что, из местных здесь никто уже не живет?

He spits.

Артиллерист сплевывает:

"Yes, a few.

- Почему же, кое-кто остался.

But they hang round the cook-house and beg."

Только они сами трутся у каждого котла и попрошайничают.

"That's a bad business!-Then we'll have to pull in our belts and wait till the rations come up in the morning."

Дело плохо. Видно, придется подтянуть ремень потуже и ждать до утра, когда подбросят продовольствие.

But I see Kat has put on his cap.

Но вот я вижу, что Кат надевает фуражку, и спрашиваю:

"Where to, Kat?" I ask.

- Куда ты, Кат?

"Just to explore the place a bit."

- Разведать местность. Может, выжмем что-нибудь.

He strolls off.

Неторопливо выходит он на улицу.

The artilleryman grins scornfully.

Артиллерист ухмыляется:

"Go ahead and explore.

- Выжимай, выжимай!

But don't strain yourself in carrying what you find."

Смотри не надорвись!

Disappointed we lie down and consider whether we couldn't have a go at the iron rations.

В полном разочаровании мы заваливаемся на койки и уже подумываем, не сглодать ли по кусочку из неприкосновенного запаса.

But it's too risky; so we try to get a wink of sleep.

Но это кажется нам слишком рискованным. Тогда мы пытаемся отыграться на сне.

Kropp divides a cigarette and hands me half.

Кропп переламывает сигарету и дает мне половину.

Tjaden gives an account of his national dish-broad-beans and bacon.

Тьяден рассказывает о бобах с салом - блюде, которое так любят в его родных краях.

He despises it when not flavoured with bog-myrtle, and, "for God's sake, let it all be cooked together, not the potatoes, the beans, and the bacon separately."

Он клянет тех, кто готовит их без стручков. Прежде всего варить надо все вместе, картошку, горох и сало, - ни в коем случае не в отдельности.

Someone growls that he will pound Tjaden into bog-myrtle if he doesn't shut up. Then all becomes quiet in the big room-only the candles flickering from the necks of a couple of bottles and the artilleryman spitting every now and then.

Кто-то ворчливо замечает, что, если Тьяден сейчас же не замолчит, он из него самого сделает бобовую кашу. После этого в просторном цеху становится тихо и спокойно. Только несколько свечей мерцают в горлышках бутылок, да время от времени сплевывает артиллерист.

We are just dozing off when the door opens and Kat appears.

Мы уже начинаем дремать, как вдруг дверь открывается, и на пороге появляется Кат.

I think I must be dreaming; he has two loaves of bread under his arm and a bloodstained sandbag full of horse-flesh in his hand.

Сначала мне кажется, что я вижу сон: под мышкой у него два каравая хлеба, а в руке -перепачканный кровью мешок с кониной.

The artilleryman's pipe drops from his mouth.

Артиллерист роняет трубку изо рта.

He feels the bread.

Он ощупывает хлеб:

"Real bread, by God, and still hot too?"

- В самом деле, настоящий хлеб, да еще теплый!

Kat gives no explanation.

Кат не собирается распространяться на эту тему.

He has the bread, the rest doesn't matter.

Он принес хлеб, а остальное не имеет значения.

I'm sure that if he were planted down in the middle of the desert, in half an hour he would have gathered together a supper of roast meat, dates, and wine.

Я уверен, что, если бы его высадили в пустыне, он через час устроил бы ужин из фиников, жаркого и вина.

"Cut some wood," he says curtly to Haie.

Он коротко бросает Хайе: - Наколи дров!

Then he hauls out a frying pan from under his coat, and a handful of salt as well as a lump of fat from his pocket. He has thought of everything.

Затем он вытаскивает из-под куртки сковороду и вынимает из кармана пригоршню соли и даже кусочек жира, - он ничего не забыл.

Haie makes a fire on the floor.

Хайе разводит на полу костер.

It lights up the empty room of the factory.

Дрова звонко трещат в пустом цеху.

We climb out of bed.

Мы слезаем с коек.

The artilleryman hesitates.

Артиллерист колеблется.

He wonders whether to praise Kat and so perhaps gam a little for himself.

Он подумывает, не выразить ли ему свое восхищение, - быть может, тогда и ему что-нибудь перепадет.

But Katczinsky doesn't even see him, he might as well be thin air.

Но Катчинский даже не смотрит на артиллериста, он для него просто пустое место.

He goes off cursing.

Тот уходит, бормоча проклятия.

Kat knows the way to roast horse-flesh so that it's tender.

Кат знает способ жарить конину, чтобы она стала мягкой.

It shouldn't be put straight into the pan, that makes it tough.

Ее нельзя сразу же класть на сковородку, а то она будет жесткой.

It should be boiled first in a little water.

Сначала ее надо поварить в воде.

With our knives we squat round in a circle and fill our bellies.

С ножами в руках мы садимся на корточки вокруг огня и наедаемся до отвала.

That is Kat.

Вот какой у нас Кат.

If for one hour in a year something eatable were to be had in some one place only, within that hour, as if moved by a vision, he would put on his cap, go out and walk directly there, as though following a compass, and find it.

Если бы было на свете место, где раздобыть что-нибудь съестное можно было бы только раз в году в течение одного часа, то именно в этот час он, словно по наитию, надел бы фуражку, отправился в путь, и, устремившись, как по компасу, прямо к цели, разыскал бы эту снедь.

He finds everything-if it is cold, a small stove and wood, hay and straw, a table and chairs- but above all food.

Он находит все: когда холодно, он найдет печурку и дрова, он отыскивает сено и солому, столы и стулья, но прежде всего - жратву.

It is uncanny; one would think he conjured it out of the air.

Это какая-то загадка, он достает все это словно из-под земли, как по волшебству.

His masterpiece was four boxes of lobsters.

Он превзошел самого себя, когда достал четыре банки омаров.

Admittedly we would rather have had a good beef steak.

Впрочем, мы предпочли бы им кусок сала.

We have settled ourselves on the sunny side of the hut.

Мы разлеглись у бараков, на солнечной стороне.

There is a smell of tar, of summer, and of sweaty feet.

Пахнет смолой, летом и потными ногами.

Kat sits beside me. He likes to talk.

Кат сидит возле меня; он никогда не прочь побеседовать.

Today we have done an hour's saluting drill because Tjaden failed to salute a major smartly enough.

Сегодня нас заставили целый час тренироваться, -мы учились отдавать честь, так как Тьяден небрежно откозырял какому-то майору.

Kat can't get it out of his head.

Кат все никак не может забыть этого.

"You take it from me, we are losing the war because we can salute too well," he says.

Он заявляет: - Вот увидите, мы проиграем войну из-за того, что слишком хорошо умеем козырять.

Kropp stalks up, with his breeches rolled up and his feet bare.

К нам подходит Кропп. Босой, с засученными штанами, он вышагивает, как журавль.

He lays out his washed socks to dry on the grass.

Он постирал свои носки и кладет их сушиться на траву.

Kat turns his eyes to heaven, lets off a mighty fart, and says meditatively:

Кат смотрит в небо, испускает громкий звук и задумчиво поясняет:

"Every little bean must be heard as well as seen."

- Этот вздох издал горох.

The two begin to argue.

Кропп и Кат вступают в дискуссию.

At the same time they lay a bottle of beer on the result of an air-fight that's going on above us.

Одновременно они заключают пари на бутылку пива об исходе воздушного боя, который сейчас разыгрывается над нами.

Katczinsky won't budge from the opinion which as an old Front-hog, he rhymes:

Кат твердо придерживается своего мнения, которое он как старый солдат-балагур и на этот раз высказывает в стихотворной форме:

Give 'em all the same grub and all the same pay And the war would be over and done in a day.

"Когда бы все были равны, на свете б не было войны".

Kropp on the other hand is a thinker.

В противоположность Кату Кропп - философ.

He proposes that a declaration of war should be a kind of popular festival with entrance-tickets and bands, like a bull fight.

Он предлагает, чтобы при объявлении войны устраивалось нечто вроде народного празднества, с музыкой и с входными билетами, как во время боя быков.

Then in the arena the ministers and generals of the two countries, dressed in bathing-drawers and armed with clubs, can have it out among themselves.

Затем на арену должны выйти министры и генералы враждующих стран, в трусиках, вооруженные дубинками, и пусть они схватятся друг с другом.

Whoever survives, his country wins.

Кто останется в живых, объявит свою страну победительницей.

That would be much simpler and more just than this arrangement, where the wrong people do the fighting.

Это было бы проще и справедливее, чем то, что делается здесь, где друг с другом воюют совсем не те люди.

The subject is dropped.

Предложение Кроппа имеет успех.

Then the conversation turns to drill.

Затем разговор постепенно переходит на муштру в казармах.

A picture comes before me.

При этом мне вспоминается одна картина.

Burning midday in the barrack-yard.

Раскаленный полдень на казарменном дворе.

The heat hangs over the square.

Зной неподвижно висит над плацем.

The barracks are deserted.

Казармы словно вымерли.

Every thing sleeps.

Все спят.

All one hears is the drummers practising; they have installed themselves somewhere and practise brokenly, dully, monotonously.

Слышно только, как тренируются барабанщики; они расположились где-то неподалеку и барабанят неумело, монотонно, тупо.

What a concord! Midday heat, barrack square, and drummers beating!

Замечательное трезвучие: полуденный зной, казарменный двор и барабанная дробь!

The windows of the barracks are empty and dark.

В окнах казармы пусто и темно.

From some of them trousers are hanging to dry.

Кое-где на подоконниках сушатся солдатские штаны.

The rooms are cool and one looks toward them longingly.

На эти окна смотришь с вожделением.

O dark, musty platoon huts, with the iron bedsteads, the chequered bedding, the lockers and the stools!

В казармах сейчас прохладно. О, темные, душные казарменные помещения, с вашими железными койками, одеялами в клетку, высокими шкафчиками и стоящими перед ними скамейками!

Even you can become the object of desire; out here you have a faint resemblance to home; your rooms, full of the smell of stale food, sleep, smoke, and clothes.

Даже и вы можете стать желанными; более того: здесь, на фронте, вы озарены отблеском сказочно далекой родины и дома, вы, чуланы, пропитанные испарениями спящих и их одежды, пропахшие перестоявшейся пищей и табачным дымом!

Katczinsky paints it all in lively colours.

Катчинский живописует их, не жалея красок и с большим воодушевлением.

What would we not give to be able to return to it!

Чего бы мы не отдали за то, чтобы вернуться туда!

Farther back than that our thoughts dare not go.

Ведь о чем-нибудь большем мы даже и думать не смеем...

Those early morning hours of instruction-

А занятия по стрелковому оружию в ранние утренние часы:

"What are the parts of the 98 rifle?"-the midday hours of physical training-"Pianist forward!

"Из чего состоит винтовка образца девяносто восьмого года?" А занятия по гимнастике после обеда: "Кто играет на рояле, - шаг вперед.

By the right, quick march.

Правое плечо вперед шагом марш.

Report to the cook-house for potato-peeling."

Доложите на кухне, что вы прибыли чистить картошку".

We indulge in reminiscences.

Мы упиваемся воспоминаниями.

Kropp laughs suddenly and says:

Вдруг Кропп смеется и говорит:

"Change at Lohne!"

- В Лейне пересадка.

That was our corporal's favourite game.

Это была любимая игра нашего капрала.

Lohne is a railway junction.

Лейне - узловая станция.

In order that our fellows going on shouldn't get lost there, Himmelstoss used to practise the change in the barrack-room.

Чтобы наши отпускники не плутали на ее путях, Химмельштос обучал нас в казарме, как делать пересадку.

We had to learn that at Lohne, to reach the branch-line, we must pass through a subway.

Мы должны были усвоить, что, если хочешь пересесть в Лейне с дальнего поезда на местный, надо пройти через туннель.

The beds represented the subway and each man stood at attention on the left side of his bed.

Каждый из нас становился слева от своей койки, которая изображала этот туннель.

Then came the command:

Затем подавалась команда:

"Change at Lohne!" and like lightning everyone scrambled under the bed to the opposite side.

"В Лейне пересадка!" - и все с быстротой молнии пролезали под койками на другую сторону.

We practised this for hours on end.

Мы упражнялись в этом часами...

Meanwhile the German aeroplane has been shot down.

Тем временем немецкий аэроплан успели сбить.

Like a comet it bursts into a streamer of smoke and falls headlong.

Он падает, как комета, волоча за собой хвост из дыма.

Kropp has lost the bottle of beer. Disgruntled he counts out the money from his wallet.

Кропп проиграл на этом бутылку пива и с неохотой отсчитывает деньги.

"Surely Himmelstoss was a very different fellow as a postman," say I, after Albert's disappointment has subsided. "Then how does it come that he's such a bully as a drill-sergeant?"

- А когда Химмельштос был почтальоном, он наверняка был скромным человеком, - сказал я, после того как Альберт справился со своим разочарованием, - но стоило ему стать унтер-офицером, как он превратился в живодера. Как это получается?

The question revives Kropp, more particularly as he hears there's no more beer in the canteen.

Этот вопрос растормошил Кроппа:

"It's not only Himmelstoss, there are lots of them.

- Да и не только Химмельштос, это случается с очень многими.

As sure as they get a stripe or a star they become different men, just as though they'd swallowed concrete."

Как получат нашивки или саблю, так сразу становятся совсем другими людьми, словно бетону нажрались.

"That's the uniform," I suggest.

- Все дело в мундире, - высказываю я предположение.

"Roughly speaking it is," says Kat, and prepares for a long speech; "but the root of the matter lies somewhere.

- Да, в общем примерно так, - говорит Кат, готовясь произнести целую речь, - но причину надо искать не в этом.

For instance, if you train a dog to eat potatoes and then afterwards put a piece of meat in front of him, he'll snap at it, it's his nature.

Видишь ли, если ты приучишь собаку есть картошку, а потом положишь ей кусок мяса, то она все ж таки схватит мясо, потому что это у нее в крови.

And if you give a man a little bit of authority he behaves just the same way, he snaps at it too.

А если ты дашь человеку кусочек власти, с ним будет то же самое: он за нее ухватится.

The things are precisely the same. In himself man is essentially a beast, only he butters it over like a slice of bread with a little decorum.

Это получается само собой, потому что человек как таковой - перво-наперво скотина, и разве только сверху у него бывает слой порядочности, все равно что горбушка хлеба, на которую намазали сала.

The army is based on that; one man must always have power over the other.

Вся военная служба в том и состоит, что у одного есть власть над другим.

The mischief is merely that each one has much too much power. A non-com, can torment a private, a lieutenant a non-com, a captain a lieutenant, until he goes mad.

Плохо только то, что у каждого ее слишком много; унтер-офицер может гонять рядового, лейтенант - унтер-офицера, капитан - лейтенанта, да так, что человек с ума сойти может.

And because they know they can, they all soon acquire the habit more or less.

И так как каждый из них знает, что это его право, то у него и появляются такие вот привычки.

Take a simple case: we are marching back from the parade-ground dog-tired.

Возьми самый простой пример: вот идем мы с учений и устали как собаки.

Then comes the order to sing.

А тут команда: "Запевай!"

We sing spiritlessly, for it is all we can do to trudge along with our rifles.

Конечно, поем мы так, что слушать тошно: каждый рад, что хоть винтовку-то еще тащить может.

At once the company is turned about and has to do another hour's drill as punishment.

И вот уже роту повернули кругом и в наказание заставили заниматься еще часок.

On the march back the order to sing is given again, and once more we start.

На обратном пути опять команда: "Запевай!" - и на этот раз мы поем по-настоящему.

Now what's the use of all that?

Какой во всем этом смысл?

It's simply that the company commander's head has been turned by having so much power.

Да просто командир роты поставил на своем, ведь у него есть власть.

And nobody blames him. On the contrary, he is praised for being strict.

Никто ему ничего на это не скажет, наоборот, все считают его настоящим офицером.

That, of course, is only a trifling instance, but it holds also in very different affairs.

А ведь это еще мелочь, они еще и не такое выдумывают, чтобы покуражиться над нашим братом.

Now I ask you: Let a man be whatever you like in peacetime, what occupation is there in which he can behave like that without getting a crack on the nose?

И вот я вас спрашиваю: кто, на какой штатской должности, пусть даже в самом высоком чине, может себе позволить что-либо подобное, не рискуя, что ему набьют морду?

He can only do that in the army.

Такое можно себе позволить только в армии!

It goes to the heads of them all, you see.

А это, знаете ли, хоть кому голову вскружит!

And the more insignificant a man has been in civil life the worse it takes him."

И чем более мелкой сошкой человек был в штатской жизни, тем больше он задается здесь.

"They say, of course, there must be discipline," ventures Kropp meditatively.

- Ну да, как говорится, дисциплинка нужна, -небрежно вставляет Кропп.

"True," growls Kat, "they always do.

- К чему придраться, они всегда найдут, - ворчит Кат.

And it may be so; still it oughtn't to become an abuse.

- Ну что ж, может, так оно и надо. Но только нельзя же издеваться над людьми.

But you try to explain that to a black-smith or a labourer or a workman, you try to make that clear to a peasant-and that's what most of them are here. All he sees is that he has been put through the mill and sent to the front, but he knows well enough what he must do and what not.

А вот попробуй объяснить все это какому-нибудь слесарю, батраку или вообще рабочему человеку, попробуй растолковать это простому пехотинцу, -а ведь их здесь больше всего, - он видит только, что с него дерут три шкуры, а потом отправят на фронт, и он прекрасно понимает, что нужно и что не нужно.

It's simply amazing, I tell you, that the ordinary tommy sticks it all up here in the front-line.

Если простой солдат здесь на передовых держится так стойко, так это, доложу я вам, просто удивительно!

Simply amazing!"

То есть просто удивительно!

No one protests. Everyone knows that drill ceases only in the frontline and begins again a few miles behind, with all absurdities of saluting and parade.

Все соглашаются, так как каждый из нас знает, что муштра кончается только в окопах, но уже в нескольких километрах от передовой она начинается снова, причем начинается с самых нелепых вещей - с козыряния и шагистики.

It is an Iron law that the soldier must be employed under every circumstance.

Солдата надо во что бы то ни стало чем-нибудь занять, это железный закон.

Here Tjaden comes up with a flushed face.

Но тут появляется Тьяден, на его лице красные пятна.

He is so excited that he stutters.

Он так взволнован, что даже заикается.

Beaming with satisfaction he stammers out:

Сияя от радости, он произносит, четко выговаривая каждый слог:

"Himmelstoss is on his way.

- Химмельштос едет к нам.

He's coming to the front!"

Его отправили на фронт.

Tjaden has a special grudge against Himmelstoss, because of the way he educated him in the barracks.

К Химмельштосу Тьяден питает особую ненависть, так как во время нашего пребывания в барачном лагере Химмельштос "воспитывал" его на свой манер.

Tjaden wets his bed, he does it at night in his sleep.

Тьяден мочится под себя, этот грех случается с ним ночью, во сне.

Himmelstoss maintained that it was sheer laziness and invented a method worthy of himself for curing Tjaden.

Химмельштос безапелляционно заявил, что это просто лень, и нашел прекрасное, вполне достойное своего изобретателя средство, как исцелить Тьядена.

He hunted up another piss-a-bed, named Kindervater, from a neighbouring unit, and quartered him with Tjaden.

Химмельштос отыскал в соседнем бараке другого солдата, страдавшего тем же недугом, по фамилии Киндерфатер, и перевел его к Тьядену.

In the huts there were the usual bunks, one above the other in pairs, with mattresses of wire netting.

В бараках стояли обычные армейские койки, двухъярусные, с проволочной сеткой.

Himmelstoss put these two so that one occupied the upper and the other the lower bunk.

Химмельштос разместил Тьядена и Киндерфатера так, что одному из них досталось верхнее место, другому - нижнее.

The man underneath of course had a vile time.

Понятно, что лежащему внизу приходилось несладко.

The next night they were changed over and the lower one put on top so that he could retaliate.

Зато на следующий вечер они должны были меняться местами: лежавший внизу перебирался наверх, и таким образом совершалось возмездие.

That was Himmelstoss's system of self-education.

Химмельштос называл это самовоспитанием.

The idea was not low but ill-conceived.

Это была подлая, хотя и остроумная выдумка.

Unfortunately it accomplished nothing because the first assumption was wrong: it was not laziness in either of them.

К сожалению, из нее ничего не вышло, так как предпосылка оказалась все же неправильной: в обоих случаях дело объяснялось вовсе не ленью.

Anyone who looked at their sallow skin could see that.

Для того чтобы понять это, достаточно было посмотреть на их землистого цвета кожу.

The matter ended in one of them always sleeping on the floor, where he frequently caught cold.

Дело кончилось тем, что каждую ночь кто-нибудь из них спал на полу. При этом он мог легко простудиться...

Meanwhile Haie sits down beside us.

Тем временем Хайе тоже подсел к нам.

He winks at me and rubs his paws thoughtfully.

Он подмигивает мне и любовно потирает свою лапищу.

We once spent the finest day of our army-life together-the day before we left for the front.

С ним вместе мы пережили прекраснейший день нашей солдатской жизни. Это было накануне нашей отправки на фронт.

We had been allotted to one of the recently formed regiments, but were first to be sent back for equipment to the garrison, not to the reinforcement-depot, of course, but to another barracks.

Мы были прикомандированы к одному из полков с многозначным номером, но сначала нас еще вызвали для экипировки обратно в гарнизон, однако послали не на сборный пункт, а в другие казармы.

We were due to leave next morning early.

На следующий день, рано утром, мы должны были выехать.

In the evening we prepared ourselves to square accounts with Himmelstoss.

Вечером мы собрались вместе, чтобы расквитаться с Химмельштосом.

We had sworn for weeks past to do this.

Уже несколько месяцев тому назад мы поклялись друг другу сделать это.

Kropp had even gone so far as to propose entering the postal service in peacetime in order to be Himmelstoss's superior when he became a postman again.

Кропп шел в своих планах даже еще дальше: он решил, что после войны пойдет служить по почтовому ведомству, чтобы впоследствии, когда Химмельштос снова будет почтальоном, стать его начальником.

He revelled in the thought of how he would grind him.

Он с упоением рисовал себе, как будет школить его.

It was this that made it impossible for him to crush us altogether-we always reckoned that later, at the end of the war, we would have our revenge on him.

Поэтому-то Химмельштос никак не мог сломить нас; мы всегда рассчитывали на то, что рано или поздно он попадется в наши руки, уж во всяком случае в конце войны.

In the meantime we decided to give him a good hiding.

Пока что мы решили как следует отдубасить его.

What could he do to us anyhow if he didn't recognize us and we left early in the morning?

Что особенного смогут нам за это сделать, если он нас не узнает, а завтра утром мы все равно уедем?

We knew which pub he used to visit every evening.

Мы уже знали пивную, в которой он сидел каждый вечер.

Returning to the barracks he had to go along a dark, uninhabited road.

Когда он возвращался оттуда в казармы, ему приходилось идти по неосвещенной дороге, где не было домов.

There we waited for him behind a pile of stones.

Там мы и подстерегали его, спрятавшись за грудой камней.

I had a bed-cover with me.

Я прихватил с собой постельник.

We trembled with suspense, hoping he would be alone.

Мы дрожали от нетерпения. А вдруг он будет не один?

At last we heard his footstep, which we recognized easily, so often had we heard it in the mornings as the door flew open and he bawled:

Наконец послышались его шаги, мы их уже изучили, ведь мы так часто слышали их по утрам, когда дверь казармы распахивалась и дневальные кричали во всю глотку:

"Get up!"

"Подъем!"

"Alone?" whispered Kropp.

- Один? - шепнул Кропп.

"Alone."

- Один.

I slipped round the pile of stones with Tjaden. Himmelstoss seemed a little elevated; he was singing. His belt-buckle gleamed. He came on unsuspectingly.

Мы с Тьяденом крадучись обошли камни. Вот уже сверкнула пряжка на ремне Химмельштоса. Как видно, унтер-офицер был немного навеселе: он пел. Ничего не подозревая, он прошел мимо нас.

We seized the bed-cover, made a quick leap, threw it over his head from behind and pulled it round him so that he stood there in a white sack unable to raise his arms.

Мы схватили постельник, набросили его, бесшумно прыгнув сзади на Химмельштоса, и резко рванули концы так, что тот, стоя в белом мешке, не мог поднять руки.

The singing stopped.

Песня умолкла.

The next moment Haie Westhus was there, and spreading his arms he shoved us back in order to be first in.

Еще мгновение, и Хайе Вестхус был возле Химмельштоса. Широко расставив локти, он отшвырнул нас, - так ему хотелось быть первым.

He put himself in position with evident satisfaction, raised his arm like a signal-mast and his hand like a coal-shovel and fetched such a blow on the white sack as would have felled an ox.

Смакуя каждое движение, он стал в позу, вытянул свою длинную, как семафор, ручищу с огромной, как лопата, ладонью и так двинул по мешку, что этот удар мог бы убить быка.

Himmelstoss was thrown down, he rolled five yards and started to yell.

Химмельштос перекувырнулся, отлетел метров на пять и заорал благим матом.

But we were prepared for that and had brought a cushion.

Но и об этом мы подумали заранее: у нас была с собой подушка.

Haie squatted down, laid the cushion on his knees, felt where Himmelstoss's head was and pressed it down on the pillow.

Хайе присел, положил подушку себе на колени, схватил Химмельштоса за то место, где виднелась голова, и прижал ее к подушке.

Immediately his voice was muffled.

Голос унтер-офицера тотчас стал приглушенным.

Haie let him get a gasp of air every so often, when he would give a mighty yell that was immediately hushed.

Время от времени Хайе давал ему перевести дух, и тогда мычание на минуту превращалось в великолепный звонкий крик, который тут же вновь ослабевал до писка.

Tjaden unbuttoned Himmelstoss's braces and pulled down his trousers, holding the whip meantime in his teeth.

Тут Тьяден отстегнул у Химмельштоса подтяжки и спустил ему штаны. Плетку Тьяден держал в зубах.

Then he stood up and set to work.

Затем он поднялся и заработал руками.

It was a wonderful picture: Himmelstoss on the ground; Haie bending over him with a fiendish grin and his mouth open with bloodlust, Himmelstoss's head on his knees; then the convulsed striped drawers, the knock knees, executing at every blow most original movements in the lowered breeches, and towering over them like a woodcutter the indefatigable Tjaden.

Это была дивная картина: лежавший на земли Химмельштос, склонившийся над ним и державший его голову на коленях Хайе, с дьявольской улыбкой на лице и с разинутым от наслаждения ртом, затем вздрагивающие полосатые кальсоны на кривых ногах, выделывающих под спущенными штанами самые замысловатые движения, а над ними в позе дровосека неутомимый Тьяден.

In the end we had to drag him away to get our turn.

В конце концов нам пришлось силой оттащить его, а то мы бы никогда не дождались своей очереди.

Finally Haie stood Himmelstoss on his feet again and gave one last personal remonstrance.

Наконец Хайе снова поставил Химмельштоса на ноги и в заключение исполнил еще один индивидуальный номер.

As he stretched out his right arm preparatory to giving him a box on the ear he looked as if he were going to reach down a star.

Размахнувшись правой рукой чуть не до неба, словно собираясь захватить пригоршню звезд, он влепил Химмельштосу оплеуху.

Himmelstoss toppled over.

Химмельштос опрокинулся навзничь.

Haie stood him up again, made ready and fetched him a second, well-aimed beauty with the left hand.

Хайе снова поднял его, привел в исходное положение и, показав высокий класс точности, закатил ему вторую, - на этот раз левой рукой.

Himmelstoss yelled and made off on all fours.

Химмельштос взвыл и, став на четвереньки, пустился наутек.

His striped postman's backside gleamed in the moonlight.

Его полосатый почтальонский зад светился в лучах луны.

We disappeared at full speed.

Мы ретировались на рысях.

Haie looked round once again and said wrathfully, satisfied and rather mysteriously:

Хайе еще раз оглянулся и сказал удовлетворенно, злобно и несколько загадочно:

"Revenge is black-pudding."

- Кровавая месть - как кровяная колбаса.

Himmelstoss ought to have been pleased; his saying that we should each educate one another had borne fruit for himself.

В сущности, Химмельштосу следовало бы радоваться: ведь его слова о том, что люди всегда должны взаимно воспитывать друг друга, не остались втуне, они были применены к нему самому.

We had become successful students of his method.

Мы оказались понятливыми учениками и хорошо усвоили его метод.

He never discovered whom he had to thank for the business.

Он так никогда и не дознался, кто ему устроил этот сюрприз.

At any rate he scored a bed-cover out of it; for when we returned a few hours later to look for it, it was no longer to be found.

Правда, при этом он приобрел постельник, которого мы уже не нашли на месте происшествия, когда заглянули туда через несколько часов.

That evening's work made us more or less content to leave next morning.

События этого вечера были причиной того, что, отъезжая на следующее утро на фронт, мы держались довольно молодцевато.

And an old buffer was pleased to describe us as "young heroes."

Какой-то старик с развевающейся окладистой бородой был так тронут нашим видом, что назвал нас юными героями.

FOUR

IV

We have to go up on wiring fatigue.

Мы едем к передовой на саперные работы.

The motor lorries roll up after dark.

С наступлением темноты к баракам подъезжают грузовые автомобили.

We climb in.

Мы влезаем в кузов.

It is a warm evening and the twilight seems like a canopy under whose shelter we feel drawn together.

Вечер теплый, и сумерки кажутся нам огромным полотнищем, под защитой которого мы чувствуем себя спокойнее.

Even the stingy Tjaden gives me a cigarette and then a light.

Сумерки сближают нас; даже скуповатый Тьяден протягивает мне сигарету и дает прикурить.

We stand jammed in together, shoulder to shoulder, there is no room to sit.

Мы стоим вплотную друг к другу, локоть к локтю, сесть никто не может.

But we do not expect that.

Да мы и не привыкли сидеть.

M?ller is in a good mood for once; he is wearing his new boots.

Мюллер впервые с давних пор в хорошем настроении: он в новых ботинках.

The engines drone, the lorries bump and rattle.

Моторы завывают, грузовики громыхают и лязгают.

The roads are worn and full of holes. We dare not show a light so we lurch along and are often almost pitched out.

Дороги разъезжены, на каждом шагу - ухаб, и мы все время ныряем вниз, так что чуть не вылетаем из кузова.

That does not worry us, however.

Это нас нисколько не тревожит.

It can happen if it likes; a broken arm is better than a hole in the guts, and many a man would be thankful enough for such a chance of finding his home way again.

В самом деле, что может с нами случиться? Сломанная рука лучше, чем простреленный живот, и многие только обрадовались бы такому удобному случаю попасть домой.

Beside us stream the munition-columns in long files.

Рядом с нами идут длинные колонны машин с боеприпасами.

They are making the pace, they overtake us continually.

Они спешат, все время обгоняют нас.

We joke with them and they answer back.

Мы окликаем сопровождающих, перебрасываемся с ними шутками.

A wall becomes visible, it belongs to a house which lies on the side of the road.

Впереди показалась высокая каменная стена, - это ограда дома, стоящего поодаль от дороги.

I suddenly prick up my ears.

Вдруг я начинаю прислушиваться.

Am I deceived?

Не ошибся ли я?

Again I hear distinctly the cackle of geese.

Нет, я снова явственно слышу гоготание гусей.

A glance at Katczinsky-a glance from him to me; we understand one another.

Я гляжу на Катчинского, он глядит на меня, мы сразу же поняли друг друга.

"Kat, I hear some aspirants for the frying-pan over there."

- Кат, я слышу, тут есть кандидат на сковородку...

He nods.

Он кивает:

"It will be attended to when we come back.

- Это мы провернем, Когда возвратимся.

I have their number."

Я в курсе дела.

Of course Kat has their number.

Ну конечно же, Кат в курсе дела.

He knows all about every leg of goose within a radius of fifteen miles.

Он наверняка знает каждую гусиную ножку в радиусе двадцати километров.

The lorries arrive at the artillery lines.

Мы въезжаем в район артиллерийских позиций.

The gun-emplacements are camouflaged with bushes against aerial observation, and look like a kind of military Feast of the Tabernacles.

Для маскировки с воздуха орудийные окопы обсажены кустами, образующими сплошные зеленые беседки, словно артиллеристы собрались встречать праздник кущей.

These branches might seem gay and cheerful were not cannon embowered there.

Эти беседки имели бы совсем мирный вид, если бы под их веселыми сводами не скрывались пушки.

The air becomes acrid with the smoke of the guns and the fog.

От орудийной гари и капелек тумана воздух становится вязким.

The fumes of powder taste bitter on the tongue.

На языке чувствуется горький привкус порохового дыма.

The roar of the guns makes our lorry stagger, the reverberation rolls raging away to the rear, everything quakes.

Выстрелы грохочут так, что наш грузовик ходит ходуном, вслед за ним с ревом катится эхо, все вокруг дрожит.

Our faces change imperceptibly.

Наши лица незаметно изменяют свое выражение.

We are not, indeed, in the front-line, but only in the reserves, yet in every face can be read: This is the front, now we are within its embrace.

Правда, мы едем не на передовую, а только на саперные работы, но на каждом лице сейчас написано: это полоса фронта, мы вступили в ее пределы.

It is not fear.

Это еще не страх.

Men who have been up as often as we have become thick skinned.

Тот, кто ездил сюда так часто, как мы, становится толстокожим.

Only the young recruits are agitated.

Только молоденькие новобранцы взволнованы.

Kat explains to them:

Кат учит их:

"That was a twelve-inch. You can tell by the report; now you'll hear the burst."

-А это тридцатилинейка.[3] Слышите, вот она выстрелила, сейчас будет разрыв.

But the muffled thud of the burst does not reach us.

Но глухой отзвук разрывов не доносится до нас.

It is swallowed up in the general murmur of the front: Kat listens:

Он тонет в смутном гуле фронта. Кат прислушивается к нему:

"There'll be a bombardment to-night."

- Сегодня ночью нам дадут прикурить.

We all listen.

Мы все тоже прислушиваемся.

The front is restless.

На фронте беспокойно.

"The Tommies are firing already," says Kropp.

Кропп говорит: - Томми, уже стреляют.

The shelling can be heard distinctly.

С той стороны явственно слышатся выстрелы.

It is the English batteries to the right of our section.

Это английские батареи, справа от нашего участка.

They are beginning an hour too soon.

Они начали обстрел на час раньше.

According to us they start punctually at ten o'clock.

При нас они всегда начинали ровно в десять.

"What's got them?" says M?ller, "their clocks must be fast."

- Ишь, чего выдумали, - ворчит Мюллер, - у них, видать, часы идут вперед.

"There'll be a bombardment, I tell you. I can feel it in my bones."

- Я же вам говорю, нам дадут прикурить, у меня перед этим всегда кости ноют.

Kat shrugs his shoulders.

Кат втягивает голову в плечи.

Three guns open fire close beside us.

Рядом с нами ухают три выстрела.

The burst of flame shoots across the fog, the guns roar and boom.

Косой луч пламени прорезает туман, стволы ревут и гудят.

We shiver and are glad to think that we shall be back in the huts early in the morning.

Мы поеживаемся от холода и радуемся, что завтра утром снова будем в бараках.

Our faces are neither paler nor more flushed than usual; they are not more tense nor more flabby -and yet they are changed.

Наши лица не стали бледнее или краснее обычного; нет в них особенного напряжения или безразличия, но все же они сейчас не такие, как всегда.

We feel that in our blood a contact has shot home.

Мы чувствуем, что у нас в крови включен какой-то контакт.

That is no figure of speech; it is fact.

Это не пустые слова; это действительно так.

It is the front, the consciousness of the front, that makes this contact.

Фронт, сознание, что ты на фронте, - вот что заставляет срабатывать этот контакт.

The moment that the first shells whistle over and the air is rent with the explosions there is suddenly in our veins, in our hands, in our eyes a tense waiting, a watching, a heightening alertness, a strange sharpening of the senses.

В то мгновение, когда раздается свист первых снарядов, когда выстрелы начинают рвать воздух, - в наших жилах, в наших руках, в наших глазах вдруг появляется ощущение сосредоточенного ожидания, настороженности, обостренной чуткости, удивительной восприимчивости всех органов чувств.

The body with one bound is in full readiness.

Все тело разом приходит в состояние полной готовности.

It often seems to me as though it were the vibrating, shuddering air that with a noiseless leap springs upon us; or as though the front itself emitted an electric current which awakened unknown nerve-centres.

Мне нередко кажется, что это от воздуха: сотрясаемый взрывами, вибрирующий воздух фронта внезапно возбуждает нас своей тихой дрожью; а может быть, это сам фронт - от него исходит нечто вроде электрического тока, который мобилизует какие-то неведомые нервные окончания.

Every time it is the same. We start out for the front plain soldiers, either cheerful or gloomy: then come the first gun-emplacements and every word of our speech has a new ring.

Каждый раз повторяется одно и то же: когда мы выезжаем, мы просто солдаты, порой угрюмые, порой веселые, но как только мы видим первые орудийные окопы, все, что мы говорим друг другу, звучит уже поиному...

When Kat stands in front of the hut and says: "There'll be a bombardment," that is merely his own opinion; but if he says it here, then the sentence has the sharpness of a bayonet in the moonlight, it cuts clean through the thought, it thrusts nearer and speaks to this unknown tiling that is awakened in us, a dark meaning-"There'll be a bombardment."

Вот Кат сказал: "Нам дадут прикурить". Если бы он сказал это, стоя у бараков, то это было бы просто его мнение, и только; но когда он произносит эти слова здесь, в них слышится нечто обнаженно-резкое, как холодный блеск штыка в лунную ночь; они врезаются в наши мысли, как нож в масло, становятся весомее и взывают к тому бессознательному инстинкту, который пробуждается у нас здесь, - слова эти с их темным, грозным смыслом: "Нам дадут прикурить".

Perhaps it is our inner and most secret life that shivers and falls on guard.

Быть может, это наша жизнь содрогается в своих самых сокровенных тайниках и поднимается из глубин, чтобы постоять за себя.

To me the front is a mysterious whirlpool.

Фронт представляется мне зловещим водоворотом.

Though I am in still water far away from its centre, I feel the whirl of the vortex sucking me slowly, irresistibly, inescapably into itself.

Еще вдалеке от его центра, в спокойных водах уже начинаешь ощущать ту силу, с которой он всасывает тебя в свою воронку, медленно, неотвратимо, почти полностью парализуя всякое сопротивление.

From the earth, from the air, sustaining forces pour into us-mostly from the earth.

Зато из земли, из воздуха в нас вливаются силы, нужные для того, чтобы защищаться, - особенно из земли.

To no man does the earth mean so much as to the soldier.

Ни для кого на свете земля не означает так много, как для солдата.

When he presses himself down upon her long and powerfully, when he buries his face and his limbs deep in her from the fear of death by shell-fire, then she is his only friend, his brother, his mother; he stifles his terror and his cries in her silence and her security; she shelters him and releases him for ten seconds to live, to run, ten seconds of life; receives him again and often for ever.

В те минуты, когда он приникает к ней, долго и крепко сжимая ее в своих объятиях, когда под огнем страх смерти заставляет его глубоко зарываться в нее лицом и всем своим телом, она его единственный друг, его брат, его мать. Ей, безмолвной надежной заступнице, стоном и криком поверяет он свой страх и свою боль, и она принимает их и снова отпускает его на десять секунд, - десять секунд перебежки, еще десять секунд жизни, - и опять подхватывает его, чтобы укрыть, порой навсегда.

Earth!-Earth!-Earth!

Земля, земля, земля!..

Earth with thy folds, and hollows, and holes, into which a man may fling himself and crouch down.

Земля! У тебя есть складки, и впадины, и ложбинки, в которые можно залечь с разбега и можно забиться как крот! Земля!

In the spasm of terror, under the hailing of annihilation, in the bellowing death of the explosions, O Earth, thou grantest us the great resisting surge of new-won life.

Когда мы корчились в предсмертной тоске, под всплесками несущего уничтожение огня, под леденящий душу вой взрывов, ты вновь дарила нам жизнь, вливала ее в нас могучей встречной струей!

Our being, almost utterly carried away by the fury of the storm, streams back through our hands from thee, and we, thy redeemed ones, bury ourselves in thee, and through the long minutes in a mute agony of hope bite into thee with our lips!

Смятение обезумевших живых существ, которых чуть было не разорвало на клочки, передавалось тебе, и мы чувствовали в наших руках твои ответные токи и вцеплялись еще крепче в тебя пальцами, и, безмолвно, боязливо радуясь еще одной пережитой минуте, впивались в тебя губами!

At the sound of the first droning of the shells we rush back, in one part of our being, a thousand years.

Грохот первых разрывов одним взмахом переносит какую-то частичку нашего бытия на тысячи лет назад.

By the animal instinct that is awakened in us we are led and protected.

В нас просыпается инстинкт зверя, - это он руководит нашими действиями и охраняет нас.

It is not conscious; it is far quicker, much more sure, less fallible, than consciousness.

В нем нет осознанности, он действует гораздо быстрее, гораздо увереннее, гораздо безошибочнее, чем сознание.

One cannot explain it.

Этого нельзя объяснить.

A man is walking along without thought or heed;-suddenly he throws himself down on the ground and a storm of fragments flies harmlessly over him;-yet he cannot remember either to have heard the shell coming or to have thought of flinging himself down.

Ты идешь и ни о чем не думаешь, как вдруг ты уже лежишь в ямке, и где-то позади тебя дождем рассыпаются осколки, а между тем ты не помнишь, чтобы слышал звук приближающегося снаряда или хотя бы подумал о том, что тебе надо залечь.

But had he not abandoned himself to the impulse he would now be a heap of mangled flesh.

Если бы ты полагался только на свой слух, от тебя давно бы ничего не оста - лось, кроме разбросанных во все стороны кусков мяса.

It is this other, this second sight in us, that has thrown us to the ground and saved us, without our knowing how.

Нет, это было другое, то, похожее на ясновидение, чутье, которое есть у всех нас; это оно вдруг заставляет солдата падать ничком и спасает его от смерти, хотя он и не знает, как это происходит.

If it were not so, there would notice one man alive from Flanders to the Vosges.

Если бы не это чутье, от Фландрии до вогезов давно бы уже не было ни одного живого человека.

We march up, moody or good-tempered soldiers - we reach the zone where the front begins and become on the instant human animals.

Когда мы выезжаем, мы просто солдаты, порой угрюмые, порой веселые, но как только мы добираемся до полосы, где начинается фронт, мы становимся полулюдьми-полуживотными.

An indigent looking wood receives us.

Наша колонна втягивается в жиденький лесок.

We pass by the soup-kitchens.

Мы проезжаем мимо походных кухонь.

Under cover of the wood we climb out.

За лесом мы слезаем.

The lorries turn back.

Грузовики идут обратно.

They are to collect us again in the morning before dawn.

Они должны заехать за нами завтра до рассвета.

Mist and the smoke of guns lie breast-high over the fields.

Над лугами стелется достающий до груди слой тумана и порохового дыма.

The moon is shining.

Светит луна.

Along the road troops file.

По дороге проходят какие-то части.

Their helmets gleam softly in the moonlight.

На касках играют тусклые отблески лунного света.

The heads and the rifles stand out above the white mist, nodding heads, rocking barrels.

Из белого тумана выглядывают только головы и винтовки, кивающие головы, колыхающиеся стволы.

Farther on the mist ends.

Вдали, ближе к передовой, тумана нет.

Here the heads become figures; coats, trousers, and boots appear out of the mist as from a milky pool.

Г оловы превращаются там в человеческие фигуры; солдатские куртки, брюки и сапоги выплывают из тумана, как из молочного озера.

They become a column.

Они образуют походную колонну.

The column marches on, straight ahead, the figures resolve themselves into a block, individuals are no longer recognizable, the dark wedge presses onward, fantastically topped by the heads and weapons floating on the milky pool.

Колонна движется, все прямо и прямо, фигуры сливаются в сплошной клин, отдельных людей уже нельзя различить, лишь темный клин с причудливыми отростками из плывущих в туманном озере голов и винтовок медленно продвигается вперед.

A column -not men at all.

Это колонна, а не люди.

Guns and munition wagons are moving along a cross-road.

По одной из поперечных дорог навстречу нам подъезжают легкие орудия и повозки с боеприпасами.

The backs of the horses shine in the moonlight, their movements are beautiful, they toss their heads, and their eyes gleam.

Конские спины лоснятся в лунном свете, движения лошадей красивы, они закидывают головы, видно, как блестят их глаза.

The guns and the wagons float past the dun background of the moonlit landscape, the riders in their steel helmets resemble knights of a forgotten time; it is strangely beautiful and arresting.

Орудия и повозки скользят мимо нас на расплывающемся фоне лунного ландшафта, всадники с их касками кажутся рыцарями давно ушедших времен, в этом есть что-то красивое и трогательное.

We push on to the pioneer dump.

Мы идем к саперному складу.

Some of us load our shoulders with pointed and twisted iron stakes; others thrust smooth iron rods through rolls of wire and go off with them.

Одни взваливают на плечи острые гнутые железные бруски, и мы идем дальше.

The burdens are awkward and heavy.

Нести все это неудобно и тяжело.

The ground becomes more broken.

Местность становится все более изрытой.

From ahead come warnings:

Идущие впереди передают по цепи:

"Look out, deep shell-hole on the left"-"Mind, trenches"—

"Внимание, слева глубокая воронка", "Осторожно, траншея".

Our eyes peer out, our feet and our sticks feel in front of us before they take the weight of the body.

Наши глаза напряжены, наши ноги и палки ощупывают почву, прежде чем принять на себя вес нашего тела.

Suddenly the line halts; I bump my face against the roll of wire carried by the man in front and curse.

Внезапно колонна останавливается; некоторые налетают лицом на моток проволоки, который несут перед нами. Слышится брань.

There are some shell-smashed lorries in the road.

Мы наткнулись на разбитые повозки.

Another order:

Новая команда:

"Cigarettes and pipes out."

"Кончай курить!"

We are near the line.

Мы подошли вплотную к окопам.

In the meantime it has become pitch dark.

Пока мы шли, стало совсем темно.

We skirt a small wood and then have the front-line immediately before us.

Мы обходим лесок, и теперь перед нами открывается участок передовой.

An uncertain red glow spreads along the skyline from one end to the other.

Весь горизонт, от края до края, светится смутным красноватым заревом.

It is in perpetual movement, punctuated with the bursts of flame from the nozzles of the batteries.

Оно в непрестанном движении, там и сям его прорезают вспышки пламени над стволами батарей.

Balls of light rise up high above it, silver and red spheres which explode and rain down in showers of red, white, and green stars.

Высоко в небе взлетают осветительные ракеты -серебристые и красные шары; они лопаются и осыпаются дождем белых, зеленых и красных звезд.

French rockets go up, which unfold a silk parachute to the air and drift slowly down.

Время от времени в воздух взмывают французские ракеты, которые выбрасывают шелковый парашютик и медленно-медленно опускаются на нем к земле.

They light up everything as bright as day, their light shines on us and we see our shadows sharply outlined on the ground.

От них все вокруг освещено как днем, их свет доходит до нас, мы видим на земле резкие контуры наших теней.

They hover for the space of a minute before they burn out.

Ракеты висят в воздухе несколько минут, потом догорают.

Immediately fresh ones shoot up in the sky, and again green, red, and blue stars.

Тотчас же повсюду взлетают новые, и вперемешку с ними - опять зеленые, красные и синие.

"Bombardment," says Kat.

- Влипли, - говорит Кат.

The thunder of the guns swells to a single heavy roar and then breaks up again into separate explosions.

Раскаты орудийного грома усиливаются до сплошного приглушенного грохота, потом он снова распадается на отдельные группы разрывов.

The dry bursts of the machine-guns rattle.

Сухим треском пощелкивают пулеметные очереди.

Above us the air teems with invisible swift movement, with howls, pipings, and hisses.

Над нашими головами мчится, воет, свистит и шипит что-то невидимое, заполняющее весь воздух.

They are smaller shells;-and amongst them, booming through the night like an organ, go the great coal-boxes and the heavies.

Это снаряды мелких калибров, но между ними в ночи уже слышится басовитое пение крупнокалиберных "тяжелых чемоданов", которые падают где-то далеко позади.

They have a hoarse, distant bellow like a rutting stag and make their way high above the howl and whistle of the smaller shells. It reminds me of flocks of wild geese when I hear them. Last autumn the wild geese flew day after day across the path of the shells.

Они издают хриплый трубный звук, всегда идущий откуда-то издалека, как зов оленей во время течки, и их путь пролегает высоко над воем и свистом обычных снарядов.

The searchlights begin to sweep the dark sky.

Прожекторы начинают ощупывать черное небо.

They slide along it like gigantic tapering rulers.

Их лучи скользят по нему, как гигантские, суживающиеся на конце линейки.

One of them pauses, and quivers a little.

Один из них стоит неподвижно и только чуть подрагивает.

Immediately a second is beside him, a black insect is caught between them and tries to escape-the airman.

Тотчас же рядом с ним появляется второй; они скрещиваются, между ними виднеется черное насекомое, оно пытается уйти: это аэроплан.

He hesitates, is blinded and falls.

Лучи сбивают его с курса, ослепляют его, и он падает.

At regular intervals we ram in the iron stakes.

Мы забиваем железные колья в землю, на равном расстоянии друг от друга.

Two men hold a roll and the others spool off the barbed wire.

Каждый моток держат двое, а двое других разматывают колючую проволоку.

It is that awful stuff with close-set, long spikes.

Это отвратительная проволока с густо насаженными длинными остриями.

I am not used to unrolling it and tear my hand.

Я разучился разматывать ее и расцарапал себе руку.

After a few hours it is done.

Через несколько часов мы управились.

But there is still some time before the lorries come.

Но у нас еще есть время до прибытия машин.

Most of us lie down and sleep.

Большинство из нас ложится спать.

I try also, but it has turned too chilly.

Я тоже пытаюсь заснуть. Однако для этого слишком свежо.

We know we are not far from the sea because we are constantly waked by the cold.

Чувствуется, что мы недалеко от моря: холод то и дело будит нас.

Once I fall fast asleep.

Один раз мне удается уснуть крепко.

Then wakening suddenly with a start I do not know where I am.

Я просыпаюсь, словно от внезапного толчка, и не могу понять, где я.

I see the stars, I see the rockets, and for a moment have the impression that I have fallen asleep at a garden f?te.

Я вижу звезды, вижу ракеты, и на мгновение мне кажется, будто я уснул на каком-то празднике в саду.

I don't know whether it is morning or evening, I lie in the pale cradle of the twilight, and listen for soft words which will come, soft and near -am I crying?

Я не знаю, утро ли сейчас или вечер, я лежу в белой колыбели рассвета и ожидаю ласковых слов, которые вот-вот должны прозвучать, - слов ласковых, домашних, - уж не плачу ли я?

I put my hand to my eyes, it is so fantastic, am I a child?

Я подношу руку к глазам, - как странно, разве я ребенок?

Smooth skin;-it lasts only a second, then I recognize the silhouette of Katczinsky.

Кожа у меня нежная... Все это длится лишь одно мгновение, затем я узнаю силуэт Катчинского.

The old veteran, he sits quietly and smokes his pipe-a covered pipe of course.

Он сидит спокойно, как и подобает старому служаке, и курит трубку, - разумеется, трубку с крышечкой.

When he sees I am awake, he says:

Заметив, что я проснулся, он говорит:

"That gave you a fright.

- А здорово тебя, однако, передернуло.

It was only a nose-cap, it landed in the bushes over there."

Это был просто дымовой патрон. Он упал вон в те кусты.

I sit up, I feel myself strangely alone.

Я сажусь, на душе у меня какое-то странное чувство одиночества.

It's good Kat is there.

Хорошо, что рядом со мной Кат.

He gazes thoughtfully at the front and says:

Он задумчиво смотрит в сторону переднего края и говорит:

"Mighty fine fire-works if they weren't so dangerous."

- Очень неплохой фейерверк, если бы только это не было так опасно.

One lands behind us.

Позади нас ударил снаряд.

Some recruits jump up terrified.

Некоторые новобранцы испуганно вскакивают.

A couple of minutes later another comes over, nearer this time.

Через несколько минут разрывается еще один, на этот раз ближе.

Kat knocks out his pipe.

Кат выбивает свою трубку:

"We're in for it."

- Сейчас нам дадут жару.

Then it begins in earnest.

Обстрел начался.

We crawl away as well as we can in our haste.

Мы отползаем в сторону, насколько это удается сделать в спешке.

The next lands fair amongst us.

Следующий снаряд уже накрывает нас.

Two fellows cry out.

Кто-то кричит.

Green rockets shoot up on the sky-line. Barrage.

Над горизонтом поднимаются зеленые ракеты.

The mud flies high, fragments whizz past.

Фонтаном взлетает грязь, свистят осколки.

The crack of the guns is heard long after the roar of the explosions.

Шлепающий звук их падения слышен еще долгое время после того, как стихает шум разрывов.

Beside us lies a fair-headed recruit in utter terror.

Рядом с нами лежит насмерть перепуганный новобранец с льняными волосами.

He has buried his face in his hands, his helmet has fallen off I fish hold of it and try to put it back on his head.

Он закрыл лицо руками. Его каска откатилась в сторону. Я подтягиваю ее и собираюсь нахлобучить ему на голову.

He looks up, pushes the helmet off and like a child creeps under my arm, his head close to my breast.

Он поднимает глаза, отталкивает каску и, как ребенок, лезет головой мне под мышку, крепко прижимаясь к моей груди.

The little shoulders heave.

Его узкие плечи вздрагивают.

Shoulders just like Kemmerich's.

Такие плечи были у Кеммериха.

I let him be.

Я его не гоню.

So that the helmet should be of some use I stick it on his behind;- not for a jest, but out of consideration, since that is his highest part.

Но чтобы хоть как-нибудь использовать каску, я пристраиваю ее новобранцу на заднюю часть, - не для того чтобы подурачиться, а просто из тех соображений, что сейчас это самая уязвимая точка его тела.

And though there is plenty of meat there, a shot in it can be damned painful. Besides, a man has to lie for months on his belly in the hospital, and afterwards he would be almost sure to have a limp.

Правда, там толстый слой мяса, но ранение в это место - ужасно болезненная штука, к тому же приходится несколько месяцев лежать в лазарете, все время на животе, а после выписки почти наверняка будешь хромать.

It's got someone pretty badly.

Где-то с оглушительным треском упал снаряд.

Cries are heard between the explosions.

В промежутках между разрывами слышны чьи-то крики.

At last it grows quiet.

Наконец грохот стихает.

The fire has lifted over us and is now dropping on the reserves.

Огонь пронесся над нами, теперь его перенесли на самые дальние запасные позиции.

We risk a look.

Мы решаемся поднять голову и осмотреться.

Red rockets shoot up to the sky.

В небе трепещут красные ракеты.

Apparently there's an attack coming.

Наверно сейчас будет атака.

Where we are it is still quiet.

На нашем участке пока что по-прежнему тихо.

I sit up and shake the recruit by the shoulder.

Я сажусь и треплю новобранца по плечу:

"All over, kid!

- Очнись, малыш!

It's all right this time."

На этот раз опять все обошлось.

He looks round him dazedly.

Он растерянно оглядывается.

"You'll get used to it soon," I tell him.

Я успокаиваю его: - Ничего, привыкнешь.

He sees his helmet and puts it on.

Он замечает свою каску и надевает ее.

Gradually he comes to.

Постепенно он приходит в себя.

Then suddenly he turns fiery red and looks confused.

Вдруг он краснеет как маков цвет, на лице его написано смущение.

Cautiously he reaches his hand to his behind and looks at me dismally.

Он осторожно дотрагивается рукой до штанов и жалобно смотрит на меня.

I understand at once: Gun-shy.

Я сразу же соображаю, в чем дело: у него пушечная болезнь.

That wasn't the reason I had stuck his helmet over it.

Я, правда, вовсе не за этим подставил ему каску как раз туда, куда надо, но теперь я все же стараюсь утешить его:

"That's no disgrace," I reassure him: "Many's the man before you has had his pants full after the first bombardment.

- Стыдиться тут нечего; еще и не таким, как ты, случалось наложить в штаны, когда они впервые попадали под огонь.

Go behind that bush there and throw your underpants away. Get along -- "

Зайди за куст, сними кальсоны, и дело с концом.

He goes off.

Он семенит за кусты.

Things become quieter, but the cries do not cease.

Вокруг становится тише, однако крики не прекращаются.

"What's up, Albert?" I ask.

- В чем дело, Альберт? - спрашиваю я.

"A couple of columns over there got it in the neck."

- Несколько прямых попаданий на соседнем участке.

The cries continued.

Крики продолжаются.

It is not men, they could not cry so terribly.

Это не люди, люди не могут так страшно кричать.

"Wounded horses," says Kat.

Кат говорит: - Раненые лошади.

It's unendurable. It is the moaning of the world, it is the martyred creation, wild with anguish, filled with terror, and groaning.

Я еще никогда не слыхал, чтобы лошади кричали, и мне что-то не верится. Это стонет сам многострадальный мир, в этих стонах слышатся все муки живой плоти, жгучая, ужасающая боль.

We are pale.

Мы побледнели.

Detering stands up.

Детеринг встает во весь рост:

"God! For God's sake!

- Изверги, живодеры!

Shoot them."

Да пристрелите же их!

He is a farmer and very fond of horses.

Детеринг - крестьянин и знает толк в лошадях.

It gets under his skin.

Он взволнован.

Then as if deliberately the fire dies down again.

А стрельба как нарочно почти совсем стихла.

The screaming of the beasts becomes louder.

От этого их крики слышны еще отчетливее.

One can no longer distinguish whence in this now quiet silvery landscape it comes; ghostly, invisible, it is everywhere, between heaven and earth it rolls on immeasurably. Detering raves and yells out:

Мы уже не понимаем, откуда они берутся в этом внезапно притихшем серебристом мире; невидимые, призрачные, они повсюду, где-то между небом и землей, они становятся все пронзительнее, этому, кажется, не будет конца, -Детеринг уже вне себя от ярости и громко кричит:

"Shoot them! Shoot them, can't you? damn you again!"

- Застрелите их, застрелите же их наконец, черт вас возьми!

"They must look after the men first," says Kat quietly.

- Им ведь нужно сперва подобрать раненых, -говорит Кат.

We stand up and try to see where it is.

Мы встаем и идем искать место, где все это происходит.

If we could only see the animals we should be able to endure it better.

Если мы увидим лошадей, нам будет не так невыносимо тяжело слышать их крики.

M?ller has a pair of glasses.

У Майера есть с собой бинокль.

We see a dark group, bearers with stretchers, and larger black clumps moving about.

Мы смутно видим темный клубок - группу санитаров с носилками и еще какие-то черные большие движущиеся комья.

Those are the wounded horses.

Это раненые лошади.

But not all of them.

Но не все.

Some gallop away in the distance, fall down, and then run on farther.

Некоторые носятся еще дальше впереди, валятся на землю и снова мчатся галопом.

The belly of one is ripped open, the guts trail out.

У одной разорвано брюхо, из него длинным жгутом свисают кишки.

He becomes tangled in them and falls, then he stands up again.

Лошадь запутывается в них и падает, но снова встает на ноги.

Detering raises up his gun and aims.

Детеринг вскидывает винтовку и целится.

Kat hits it in the air.

Кат ударом кулака направляет ствол вверх:

"Are you mad—?"

-Ты с ума сошел?

Detering trembles and throws his rifle on the ground.

Детеринг дрожит всем телом и швыряет винтовку оземь.

We sit down and hold our ears.

Мы садимся и зажимаем уши.

But this appalling noise, these groans and screams penetrate, they penetrate everywhere.

Но нам не удается укрыться от этого душераздирающего стона, этого вопля отчаяния, -от него нигде не укроешься.

We can bear almost anything.

Все мы видали виды.

But now the sweat breaks out on us.

Но здесь и нас бросает в холодный пот.

We must get up and run no matter where, but where these cries can no longer be heard.

Хочется встать и бежать без оглядки, все равно куда, лишь бы не слышать больше этого крика.

And it is not men, only horses.

А ведь это только лошади, это не люди.

From the dark group stretchers move off again.

От темного клубка снова отделяются фигуры людей с носилками.

Then single shots crack out.

Затем раздается несколько одиночных выстрелов.

The black heap convulses and then sinks down.

Черные комья дергаются и становятся более плоскими.

At last!

Наконец-то!

But still it is not the end.

Но еще не все кончено.

The men cannot overtake the wounded beasts which fly in their pain, their wide open mouths full of anguish.

Люди не могут подобраться к тем раненым животным, которые в страхе бегают по лугу, всю свою боль вложив в крик, вырывающийся из широко разинутой пасти.

One of the men goes down on one knee, a shot-one horse drops-another.

Одна из фигур опускается на колено... Выстрел. Лошадь свалилась, а вот и еще одна.

The last one props itself on its forelegs and drags itself round in a circle like a merry-go-round; squatting, it drags round in circles on its stiffened forelegs, apparently its back is broken.

Последняя уперлась передними ногами в землю и кружится как карусель. Присев на круп и высоко задрав голову, она ходит по кругу, опираясь на передние ноги, - наверно, у нее раздроблен хребет.

The soldier runs up and shoots it.

Солдат бежит к лошади и приканчивает ее выстрелом.

Slowly, humbly, it sinks to the ground.

Медленно, покорно она опускается на землю.

We take our hands from our ears.

Мы отнимаем ладони от ушей.

The cries are silenced.

Крик умолк.

Only a long-drawn, dying sigh still hangs on the air.

Лишь один протяжный замирающий вздох все еще дрожит в воздухе.

Then only again the rockets, the singing of the shells and the stars there-most strange.

И снова вокруг нас только ракеты, пение снарядов и звезды, и теперь это даже немного странно.

Detering walks up and down cursing:

Детеринг отходит в сторону и говорит в сердцах:

"Like to know what harm they've done."

- А эти-то твари в чем провинились, хотел бы я знать!

He returns to it once again.

Потом он снова подходит к нам.

His voice is agitated, it sounds almost dignified as he says:

Он говорит взволнованно, его голос звучит почти торжественно:

"I tell you it is the vilest baseness to use horses in the war."

- Самая величайшая подлость, - это гнать на войну животных, вот что я вам скажу!

We go back.

Мы идем обратно.

It is time we returned to the lorries.

Пора добираться до наших машин.

The sky is become brighter.

Небо чуть-чуть посветлело.

Three o'clock in the morning.

Уже три часа утра.

The breeze is fresh and cool, the pale hour makes our faces look grey.

Потянуло свежим, прохладным ветром; в предрассветной мгле наши лица стали серыми.

We trudge onward in single file through the trenches and shell-holes and come again to the zone of mist.

На ощупь, гуськом мы пробираемся вперед через окопы и воронки и снова попадаем в полосу тумана.

Katczinsky is restive, that's a bad sign.

Катчинский беспокоится - это дурной знак.

"What's up, Kat?" says Kropp.

- Что с тобой, Кат? - спрашивает Кропп.

"I wish I were back home."

- Мне хотелось бы, чтобы мы поскорее попали домой.

Home-he means the huts.

Под словом "домой" он подразумевает наши бараки.

"We'll soon be out of it, Kat."

- Теперь уже недолго. Кат.

He is nervous.

Кат нервничает.

"I don't know, I don't know—"

- Не знаю, не знаю...

We come to the communication-trench and then to the open fields.

Мы добираемся до траншей, затем выходим на луга.

The little wood reappears; we know every foot of ground here.

Вот и лесок появился; здесь нам знаком каждый клочок земли.

There's the cemetery with the mounds and the black crosses.

А вот и кладбище с его холмиками и черными крестами.

That moment it breaks out behind us, swells, roars, and thunders.

Но тут за нашей спиной раздается свист. Он нарастает до треска, до грохота.

We duck down-a cloud of flame shoots up a hundred yards ahead of us.

Мы пригнулись - в ста метрах перед нами взлетает облако пламени.

The next minute under a second explosion part of the wood rises slowly in the air, three or four trees sail up and then crash to pieces.

Через минуту следует второй удар, и над макушками леса медленно поднимается целый кусок лесной почвы, а с ним и три-четыре дерева, которые тоже одно мгновение висят в воздухе и разлетаются в щепки.

The shells begin to hiss like safety-valves-heavy fire---

Шипя, как клапаны парового котла, за ними уже летят следующие снаряды, - это шквальный огонь.

"Take cover!" yells somebody-"Cover!"

Кто-то кричит: - В укрытие! В укрытие!

The fields are flat, the wood is too distant and dangerous-the only cover is the graveyard and the mounds.

Луг - плоский, как доска, лес - слишком далеко, и там все равно опасно; единственное укрытие - это кладбище и его могилы.

We stumble across in the dark and as though he had been spat there every man lies glued behind a mound.

Спотыкаясь в темноте, мы бежим туда, в одно мгновение каждый прилипает к одному из холмиков, как метко припечатанный плевок.

Not a moment too soon.

Через какие-нибудь несколько секунд было бы уже поздно.

The dark goes mad.

В окружающей нас тьме начинается какой-то шабаш.

It heaves and raves.

Все вокруг ходит ходуном.

Darknesses blacker than the night rush on us with giant strides, over us and away.

Огромные горбатые чудища, чернее, чем самая черная ночь, мчатся прямо на нас, проносятся над нашими головами.

The flames of the explosions light up the graveyard.

Пламя взрывов трепетно озаряет кладбище.

There is no escape anywhere.

Все выходы отрезаны.

By the light of the shells I try to get a view of the fields.

В свете вспышек я отваживаюсь бросить взгляд на луг.

They are a surging sea, daggers of flame from the explosions leap up like fountains.

Он напоминает вздыбленную поверхность бурного моря, фонтанами взметаются ослепительно яркие разрывы снарядов.

It is impossible for anyone to break through it.

Нечего и думать, чтобы кто-нибудь смог сейчас перебраться через него.

The wood vanishes, it is pounded, crushed, torn to pieces.

Лес исчезает на наших глазах, снаряды вбивают его в землю, разносят в щепки, рвут на клочки.

We must stay here in the graveyard.

Нам придется остаться здесь, на кладбище.

The earth bursts before us.

Перед нами разверзлась трещина.

It rains clods.

Дождем летят комья земли.

I feel a smack.

Я ощущаю толчок.

My sleeve is torn away by a splinter.

Рукав мундира вспорот осколком.

I shut my fist.

Сжимаю кулак.

No pain.

Боли нет.

Still that does not reassure me: wounds don't hurt till afterwards.

Но это меня не успокаивает, - при ранении боль всегда чувствуется немного позже.

I feel the arm all over.

Я ощупываю руку.

It is grazed but sound.

Она оцарапана, но цела.

Now a crack on the skull, I begin to lose consciousness.

Тут что-то с треском ударяется о мою голову, так что у меня темнеет в глазах.

Like lightning the thought comes to me: Don't faint!

Молнией мелькает мысль: только не потерять сознания!

I sink down in the black broth and immediately come up to the top again.

На секунду я проваливаюсь в черное месиво, но тотчас же снова выскакиваю на поверхность.

A splinter slashes into my helmet, but has already travelled so far that it does not go through.

В мою каску угодил осколок, он был уже на излете, и не смог пробить ее.

I wipe the mud out of my eyes.

Вытираю забившуюся в глаза труху.

A hole is torn up in front of me.

Передо мной раскрылась яма, я смутно вижу ее очертания.

Shells hardly ever land in the same hole twice, I'll get into it.

Снаряды редко попадают в одну и ту же воронку, поэтому я хочу перебраться туда.

With one lunge, I shoot as flat as a fish over the ground; there it whistles again, quickly I crouch together, claw for cover, feel something on the left, shove in beside it, it gives way, I groan, the earth leaps, the blast thunders in my ears, I creep under the yielding thing, cover myself with it, draw it over me, it is wood, cloth, cover, cover, miserable cover against the whizzing splinters.

Я рывком ныряю вперед, распластавшись как рыба на дне, но тут снова слышится свист, я сжимаюсь в комок, ощупью ищу укрытие, натыкаюсь левой рукой на какой-то предмет. Прижимаюсь к нему, он поддается, у меня вырывается стон, земля трескается, взрывная волна гремит в моих ушах, я подо что-то заползаю, чем-то накрываюсь сверху. Это доски и сукно, но это укрытие, жалкое укрытие от сыплющихся сверху осколков.

I open my eyes-my fingers grasp a sleeve, an arm.

Открываю глаза. Мои пальцы вцепились в какой-то рукав, в чью-то руку.

A wounded man?

Раненый?

I yell to him-no answer -a dead man.

Я кричу ему. Ответа нет. Это мертвый.

My hand gropes farther, splinters of wood-now I remember again that we are lying in the graveyard.

Моя рука тянется дальше, натыкается на щепки, и тогда я вспоминаю, что мы на кладбище.

But the shelling is stronger than everything.

Но огонь сильнее, чем все другое.

It wipes out the sensibilities, I merely crawl still farther under the coffin, it shall protect me, though Death himself lies in it.

Он выключает сознание, я забиваюсь еще глубже под гроб, - он защитит меня, даже если в нем лежит сама смерть.

Before me gapes the shell-hole.

Передо мной зияет воронка.

I grasp it with my eyes as with fists. With one leap I must be in it.

Я пожираю ее глазами, мне нужно добраться до нее одним прыжком.

There, I get a smack in the face, a hand clamps onto my shoulder-has the dead man waked up?- The hand shakes me, I turn my head, in the second of light I stare into the face of Katczinsky, he has his mouth wide open and is yelling. I hear nothing, he rattles me, comes nearer, in a momentary lull his voice reaches me:

Вдруг кто-то бьет меня по лицу, чья-то рука цепляется за мое плечо. Уж не мертвец ли воскрес? Рука трясет меня, я поворачиваю голову и при свете короткой, длящейся всего лишь секунду вспышки с недоумением вглядываюсь в лицо Катчинского; он широко раскрыл рот и что-то кричат; я ничего не слышу, он трясет меня, приближает свое лицо ко мне; наконец грохот на мгновение ослабевает, и до меня доходит его голос:

"Gas-Gaas-Gaaas-Pass it on."

-Газ, г-а-а-з, г-а-аз, передай дальше.

I grab for my gas-mask.

Я рывком достаю коробку противогаза.

Some distance from me there lies someone.

Неподалеку от меня кто-то лежит.

I think of nothing but this: That fellow there must know: Gaaas-Gaaas—

У меня сейчас только одна мысль - этот человек должен знать! - Га-а-з, га-аз!

I call, I lean toward him, I swipe at him with the satchel, he doesn't see-once again, again-he merely ducks-it's a recruit-I look at Kat desperately, he has his mask on-I pull out mine, too, my helmet falls to one side, it slips over my face, I reach the man, his satchel is on the side nearest me, I seize the mask, pull it over his head, he understands, I let go and with a jump drop into the shell-hole.

Я кричу, подкатываюсь к нему, бью его коробкой, он ничего не замечает. Еще удар, еще удар. Он только пригибается, - это один из новобранцев. В отчаянии я ищу глазами Ката, - он уже надел маску. Тогда я вытаскиваю свою, каска слетает у меня с головы, резина обтягивает мое лицо. Я наконец добрался до новобранца, его противогаз как раз у меня под рукой, я вытаскиваю маску, натягиваю ему на голову, он тоже хватается за нее, я отпускаю его, бросок, и я уже лежу в воронке.

The dull thud of the gas-shells mingles with the crashes of the high explosives.

Глухие хлопки химических снарядов смешиваются с грохотом разрывов.

A bell sounds between the explosions, gongs, and metal clappers warning everyone-Gas-Gas-Gaas.

Между разрывами слышно гудение набатного колокола; гонги и металлические трещотки возвещают далеко вокруг: "Газ, газ, газ!"

Someone plumps down behind me, another.

За моей спиной что-то шлепается о дно воронки. Раз-другой.

I wipe the goggles of my mask clear of the moist breath.

Я протираю запотевшие от дыхания очки противогаза.

It is Kat, Kropp, and someone else.

Это Кат, Кропп и еще кто-то.

All four of us lie there in heavy, watchful suspense and breathe as lightly as possible.

Мы лежим вчетвером в тягостном, напряженном ожидании и стараемся дышать как можно реже.

These first minutes with the mask decide between life and death: is it air-tight?

В эти первые минуты решается вопрос жизни и смерти: герметична ли маска?

I remember the awful sights in the hospital: the gas patients who in day-long suffocation cough up their burnt lungs in clots.

Я помню страшные картины в лазарете: отравленные газом, которые еще несколько долгих дней умирают от удушья и рвоты, по кусочкам отхаркивая перегоревшие легкие.

Cautiously, the mouth applied to the valve, I breathe.

Я дышу осторожно, прижав губы к клапану.

The gas still creeps over the ground and sinks into all hollows.

Сейчас облако газа расползается по земле, проникая во все углубления.

Like a big, soft jellyfish it floats into our shell-hole and lolls there obscenely.

Как огромная мягкая медуза, заползает оно в нашу воронку, лениво заполняя ее своим студенистым телом.

I nudge Kat, it is better to crawl out and lie on top than to stay where the gas collects most.

Я толкаю Ката: нам лучше выбраться наверх, чем лежать здесь, где больше всего скапливается газ.

But we don't get as far as that; a second bombardment begins.

Но мы не успеваем сделать это: на нас снова обрушивается огненный шквал.

It is no longer as though shells roared; it is the earth itself raging.

На этот раз грохочут, кажется, уже не снаряды, -это бушует сама земля.

With a crash something black bears down on us. It lands close beside us; a coffin thrown up.

На нас с треском летит что-то черное и падает совсем рядом с нами, это подброшенный взрывом гроб.

I see Kat move and I crawl across.

Я вижу, что Кат делает какие-то движения, и ползу к нему.

The coffin has hit the fourth man in our hole on his out-stretched arm.

Г роб упал прямо на вытянутую руку того солдата, что лежал четвертым в нашей яме.

He tries to tear off his gas-mask with the other hand.

Свободной рукой он пытается сорвать с себя маску.

Kropp seizes him just in time, twists the hand sharply behind his back and holds it fast.

Кропп успевает вовремя схватить его руку и, заломив ее резким движением за спину, крепко держит.

Kat and I proceed to free the wounded arm.

Мы с Катом пробуем освободить раненую руку.

The coffin lid is loose and bursts open, we are easily able to pull it off, we toss the corpse out, it slides down to the bottom of the shell-hole, then we try to loosen the under-part.

Крышка гроба треснула и держится непрочно; мы без труда открываем ее; труп мы выбрасываем, и он скатывается на дно воронки; затем мы пытаемся приподнять нижнюю часть гроба.

Fortunately the man swoons and Kropp is able to help us.

К счастью, солдат потерял сознание, и Альберт может нам помочь.

We no longer have to be careful, but work away till the coffin gives with a sigh before the spade that we have dug in under it.

Теперь нам уже не надо действовать так осторожно, и мы работаем в полную силу. Наконец гроб со скрипом трогается с места и приподнимается на подсунутых под него лопатах.

It has grown lighter.

Стало светлее.

Kat takes a piece of the lid, places it under the shattered arm, and we wrap all our bandages round it.

Кат берет обломок крышки, подкладывает его под раздробленное плечо, и мы делаем перевязку, истратив на это все бинты из наших индивидуальных пакетов.

For the moment we can do no more.

Пока что мы больше ничего не можем сделать.

Inside the gas-mask my head booms and roars -it is nigh bursting.

Моя голова в противогазе звенит и гудит, она, кажется, вот-вот лопнет.

My lungs are tight, they breathe always the same hot, used-up air, the veins on my temples are swollen.

Легкие работают с большой нагрузкой: им приходится вдыхать все тот же самый горячий, уже не раз побывавший в них воздух, вены на висках вздуваются.

I feel I am suffocating.

Еще немного, и я наверно задохнусь.

A grey light filters through to us.

В воронку просачивается серый свет. По кладбищу гуляет ветер.

I climb out over the edge of the shell-hole.

Я перекатываюсь через край воронки.

In the duty twilight lies a leg torn clean off; the boot is quite whole, I take that all in at a glance.

В мутно-грязных сумерках рассвета передо мной лежит чья-то оторванная нога, сапог на ней совершенно цел, сейчас я вижу все это вполне отчетливо.

Now something stands up a few yards distant. I polish the windows, in my excitement they are immediately dimmed again. I peer through them, the man there no longer wears his mask.

Но вот в нескольких метрах подальше кто-то поднимается с земли; я протираю стекла, от волнения они сразу же снова запотевают, я с напряжением вглядываюсь в его лицо, - так и есть: на нем уже нет противогаза.

I wait some seconds-he has not collapsed-he looks around and makes a few paces-rattling in my throat I tear my mask off too and fall down, the air streams into me like cold water, my eyes are bursting the wave sweeps over me and extinguishes me.

Еще несколько секунд я выжидаю: он не падает, он что-то ищет глазами и делает несколько шагов, - ветер разогнал газ, воздух чист. Тогда и я тоже с хрипом срываю с себя маску и падаю. Воздух хлынул мне в грудь, как холодная вода, глаза вылезают из орбит, какая-то темная волна захлестывает меня и гасит сознание.

The shelling has ceased, I turn towards the crater and beckoning to the others.

Разрывов больше не слышно. Я оборачиваюсь к воронке и делаю знак остальным.

They take off their masks.

Они вылезают и сдергивают маски.

We lift up the wounded man, one taking his splinted arm.

Мы подхватываем раненого, один из нас поддерживает его руку в лубке.

And so we stumble off hastily.

Затем мы поспешно уходим.

The graveyard is a mass of wreckage.

От кладбища осталась груда развалин.

Coffins and corpses lie strewn about.

Повсюду разбросаны гробы и покойники.

They have been killed once again; but each of them that was flung up saved one of us.

Они умерли еще раз, но каждый из тех, кто был разорван на клочки, спас жизнь кому-нибудь из нас.

The hedge is destroyed, the rails of the light railway are torn up and rise stiffly in the air in great arches.

Ограда разбита, проходящие за ней рельсы фронтовой узкоколейки сорваны со шпал, их высоко загнутые концы вздыбились в небо.

Someone lies in front of us.

Перед нами кто-то лежит.

We stop; Kropp goes on alone with the wounded man.

Мы останавливаемся; только Кропп идет с раненым дальше.

The man on the ground is a recruit.

Лежащий на земле солдат - один из новобранцев.

His hip is covered with blood; he is so exhausted that I feel for my water-bottle where I have rum and tea.

Его бедро перепачкано кровью; он так обессилел, что я достаю свою фляжку, в которой у меня осталось немного рому с чаем.

Kat restrains my hand and stoops over him.

Кат отводит мою руку и нагибается к нему.

"Where's it got you comrade?"

- Куда тебя угораздило, браток?

His eyes move. He is too weak to answer.

Он только водит глазами; он слишком слаб, чтобы говорить.

We slit open his trousers carefully.

Мы осторожно разрезаем штанину.

He groans.

Он стонет.

"Gently, gently, it is much better—"

- Спокойно, спокойно, сейчас тебе будет легче.

If he has been hit in the stomach he oughtn't to drink anything.

Если у него ранение в живот, ему ничего нельзя пить.

There's no vomiting, that's a good sign.

Его не стошнило, - это хороший признак.

We lay the hip bare.

Мы обнажаем ему бедро.

It is one mass of mincemeat and bone splinters.

Это сплошная кровавая каша с осколками кости.

The joint has been hit.

Задет сустав.

This lad won't walk any more.

Этот мальчик никогда больше не сможет ходить.

I wet his temples with a moistened finger and give him a swig.

Я провожу влажным пальцем по его вискам и даю ему отхлебнуть глоток рому.

His eyes move again.

Глаза его немного оживают.

We see now that the right arm is bleeding as well.

Только теперь мы замечаем, что и правая рука тоже кровоточит.

Kat spreads out two wads of dressing as wide as possible so that they will cover the wound.

Кат раздергивает два бинта, стараясь сделать их как можно шире, чтобы они прикрыли рану.

I look for something to bind loosely round it.

Я ищу какойнибудь материи, чтобы перевязать ногу поверх бинтов.

We have nothing more, so I slip up the wounded man's trouser leg still farther in order to use a piece of his underpants as a bandage.

Больше у нас ничего нет, поэтому я вспарываю штанину раненого еще дальше, чтобы использовать для перевязки кусок от его кальсон.

But he is wearing none.

Но кальсон на нем нет.

I now look at him closely. He is the fair-headed boy of a little while ago.

Я присматриваюсь к нему повнимательней: это мой давешний знакомый с льняными волосами.

In the meantime Kat has taken a bandage from a dead man's pocket and we carefully bind the wound.

Тем временем Кат обыскал карманы одного из убитых и нашел в них еще несколько пакетиков с бинтами, которые мы осторожно прикладываем к ране.

I say to the youngster who looks at us fixedly:

Паренек все время не спускает с нас глаз. Я говорю ему:

"We're going for a stretcher now—"

- Мы сходим за носилками.

Then he opens his mouth and whispers:

Тогда он разжимает губы и шепчет:

"Stay here---"

- Останьтесь здесь.

"We'll be back again soon," says Kat,

Кат говорит: - Мы ведь ненадолго.

"We are only going to get a stretcher for you."

Мы придем за тобой с носилками.

We don't know if he understands.

Трудно сказать, понял ли он нас.

He whimpers like a child and plucks at us:

Жалобно, как ребенок, хнычет он нам вслед:

"Don't go away—"

- Не уходите.

Kat looks around and whispers:

Кат оглядывается и шепчет:

"Shouldn't we just take a revolver and put an end to it?"

- А может, просто взять револьвер, чтобы все это поскорее кончилось?

The youngster will hardly survive the carrying, and at the most he will only last a few days.

Паренек вряд ли перенесет транспортировку и в лучшем случае протянет еще несколько дней.

What he has gone through so far is nothing to what he's in for till he dies.

Но все, что он пережил до сих пор, - ничто в сравнении с тем, что ему еще предстоит перед смертью.

Now he is numb and feels nothing.

Сейчас он еще оглушен и ничего не чувствует.

In an hour he will become one screaming bundle of intolerable pain.

Через час он превратится в кричащий от невыносимой боли комок нервов.

Every day that he can live will be a howling torture.

Дни, которые ему еще осталось прожить, будут для него непрерывной, сводящей с ума пыткой.

And to whom does it matter whether he has them or not -

И кому это надо, чтобы он промучился эти несколько дней?..

I nod.

Я киваю:

"Yes, Kat, we ought to put him out of his misery." He stands still a moment.

- Да, Кат, надо просто взять револьвер. - Давай его сюда, - говорит он и останавливается.

He has made up his mind.

Я вижу, что он решился.

We look round - but we are no longer alone.

Оглядываемся, - мы уже не одни.

A little group is gathering, from the shell- holes and trenches appear heads.

Возле нас скапливается кучка солдат, из воронок и могил показываются головы.

We get a stretcher.

Мы приносим носилки.

Kat shakes his head.

Кат покачивает головой:

"Such a kid - " He repeats it

-Такие молодые... Он повторяет:

"Young innocents-"

- Такие молодые, ни в чем не повинные парни...

Our losses are less than was to be expected - five killed and eight wounded.

Наши потери оказались меньше, чем можно было ожидать: пять убитых и восемь раненых.

It was in fact quite a short bombardment.

Это был лишь короткий огневой налет.

Two of our dead lie in the upturned graves. We merely throw the earth in on them.

Двое из убитых лежат в одной из развороченных могил; нам остается только засыпать их.

We go back.

Мы отправляемся в обратный путь.

We trot off silently in single file one behind the other.

Растянувшись цепочкой, мы молча бредем в затылок друг другу.

The wounded are taken to the dressing-station.

Раненных отправляют на медицинский пункт.

The morning is cloudy. The bearers make a fuss about numbers and tickets, the wounded whimper.

Утро пасмурное, санитары бегают с номерками и карточками, раненые тихо стонут.

It begins to rain.

Начинается дождь.

An hour later we reach our lorries and climb in.

Через час мы добираемся до наших машин и залегаем в них.

There is more room now than there was.

Теперь нам уже не так тесно.

The rain becomes heavier.

Дождь пошел сильнее.

We take out waterproof sheets and spread them over our heads.

Мы разворачиваем плащпалатки и натягиваем их на голову.

The rain rattles down, and flows off at the sides in streams.

Дождь барабанит по ним. С боков стекают струйки воды.

The lorries bump through the holes, and we rock to and fro in a half-sleep.

Машины с хлюпаньем ныряют в выбоины, и мы раскачиваемая в полусне из стороны в сторону.

Two men in the front of the lorry have long forked poles.

В передней части кузова стоят два солдата, которые держат в руках длинные палки с рогулькой на конце.

They watch for telephone wires which hang crosswise over the road so low that they might easily pull our heads off.

Они следят за телефонными проводами, висящими поперек дороги так низко, что могут снести наши головы.

The two fellows take them at the right moment on their poles and lift them over behind us.

Своими рогатками солдаты заранее подхватывают провод и приподнимают его над машиной.

We hear their call

Мы слышим их возгласы:

"Mind-wire-," dip the knee in a half-sleep and straighten up again.

"Внимание - провод", приседаем в полусне и снова выпрямляемся.

Monotonously the lorries sway, monotonously come the calls, monotonously falls the rain.

Монотонно раскачиваются машины, монотонно звучат окрики, монотонно идет дождь.

It falls on our heads and on the heads of the dead up in the line, on the body of the little recruit with the wound that is so much too big for his hip; it falls on Kemmerich's grave; it falls in our hearts.

Вода льется на наши гооловы и на головы убитых на передовой, на тело маленького новобранца и на его рану, которая слишком велика для его бедра, она льется на могилу Кеммериха, она льется в наши сердца.

An explosion sounds somewhere.

Где-то ударил снаряд.

We wince, our eyes become tense, our hands are ready to vault over the side of the lorry into the ditch by the road.

Мы вздрагиваем, глаза напряжены, руки вновь готовы перебросить тело через борт машины в -придорожную канаву.

Nothing happens-only the monotonous cry:

Но больше ничего не слышно. Лишь время от времени - монотонные возгласы:

"Mind-wire,"-our knees bend-we are again half asleep.

"Внимание - провод". Мы приседаем - мы снова дремлем.

FIVE

V

Killing each separate louse is a tedious business when a man has hundreds.

Хлопотно убивать каждую вошь в отдельности, если их у тебя сотни.

The little beasts are hard and the everlasting cracking with one's fingernails very soon becomes wearisome.

Эти твари не такие уж мягкие, и давить их ногтем в конце концов надоедает.

So Tjaden has rigged up the lid of a boot-polish tin with a piece of wire over the lighted stump of a candle.

Поэтому Тьяден взял крышечку от коробки с ваксой и приладил ее с помощью кусочка проволоки над горящим огарком свечи.

The lice are simply thrown into this little pan. Crack! and they're done for.

Стоит только бросить вошь на эту маленькую сковородку, как сразу же раздается легкий треск и насекомому приходит конец.

We sit around with our shirts on our knees, our bodies naked to the warm air and our hands at work.

Мы уселись в кружок, голые по пояс (в помещении тепло), держим рубашки на коленях, а наши руки заняты работой.

Haie has a particularly fine brand of louse: they have a red cross on their heads.

У Хайе какая-то особая порода вшей: на голове у них красный крест.

He suggests that he brought them back from the hospital at Thourhout, where they attended personally on a surgeon-general.

Он утверждает поэтому, что привез их с собой из лазарета в Туру и что он заполучил их непосредственно от одного майора медицинской службы.

He says he means to use the fat that slowly accumulates in the tin-lid for polishing his boots, and roars with laughter for half an hour at his own joke.

Их жир, который медленно скапливается в жестяной крышечке, Хайе собирается использовать для смазки сапог и целые полчаса оглушительно хохочет над своей шуткой.

But he gets little response to-day; we are too preoccupied with another affair.

Однако сегодня она не имеет у нас особенного успеха: мы слишком заняты другими мыслями.

The rumour has materialized. Himmelstoss has come.

Слух подтвердился: Химмельштос прибыл.

He appeared yesterday; we've already heard the well-known voice.

Он появился у нас вчера, мы уже слышали его так хорошо знакомый нам голос.

He seems to have overdone it with a couple of young recruits on the ploughed field at home and unknown to him the son of the local magistrate was watching.

Г оворят, что он переусердствовал, гоняя новобранцев. Он не знал, что среди них был сын одного очень крупного провинциального чиновника.

That cooked his goose.

Это его и погубило.

He will get some surprises here.

Здесь его многое ожидает.

Tjaden has been meditating for hours what to say to him.

Вот уже несколько часов Тьяден обсуждает с нами, что он ему скажет, перебирая при этом всевозможные варианты.

Haie gazes thoughtfully at his great paws and winks at me.

Хайе задумчиво поглядывает на свою огромную лапищу и подмигивает мне одним глазом.

The thrashing was the high water mark of his life. He tells me he often dreams of it.

Избиение Химмельштоса было вершиной жизненного пути Хайе; он рассказывал мне, что и сейчас нередко видит эту сцену во сне.

Kropp and M?ller are amusing themselves.

Кропп и Мюллер беседуют.

From somewhere or other, probably the pioneer-cook-house, Kropp has bagged for himself a mess-tin full of beans.

Кропп - единственный, у кого сегодня есть трофеи: он раздобыл котелок чечевицы, вероятно, на кухне у саперов.

M?ller squints hungrily into it but checks himself and says

Мюллер с жадностью косится на котелок, однако берет себя в руки и спрашивает:

"Albert, what would you do if it were suddenly peace-time again?"

- Альберт, что бы ты сделал, если бы сейчас вдруг объявили мир?

"There won't be any peace-time," says Albert bluntly.

- Мир? Этого вообще не может быть! - отрезает Кропп.

"Well, but if---" persists M?ller, "what would you do?"

- Ну, а все же, - настаивает Мюллер, - ну, что бы ты стал делать?

"Clear out of this!" growls Kropp.

- Дернул бы отсюда! - ворчит Кропп.

"Of course.

- Это ясно.

And then what?"

А потом?

"Get drunk," says Albert.

- Напился бы, - говорит Альберт.

"Don't talk rot, I mean seriously-"

- Не трепись, я с тобой серьезно...

"So do I," says Kropp, "what else should a man do?"

-И я тоже серьезно, - говорит Альберт. - А что же прикажешь делать еще?

Kat becomes interested.

Кат проявляет интерес к разговору.

He levies tribute on Kropp's tin of beans, swallows some, then considers for a while and says:

Он требует у Кроппа, чтобы тот выделил ему чечевицы, получает свою часть, затем долгое время размышляет и наконец высказывает свое мнение:

"You might get drunk first, of course, but then you'd take the next train for home and mother.

- Напиться, конечно, можно, а вообще-то айда на ближайшую станцию и домой, к бабе.

Peace-time, man, Albert—"

Пойми ж ты, чудак человек, это ж мир...

He fumbles in his oil-cloth pocket-book for a photograph and suddenly shows it all round.

Он роется в своем клеенчатом бумажнике, достает какую-то фотографию и с гордостью показывает ее всем по очереди:

"My old woman!"

- Моя старуха!

Then he puts it back and swears:

Затем он снова убирает фотографию и разражается бранью:

"Damned lousy war—"

- Подлая война: черт ее побери...

"It's all very well for you to talk," I tell him. "You've a wife and children."

- Тебе хорошо говорить, - вставляю я, - у тебя -сынишка и жена.

"True," he nods, "and I have to see to it that they've something to eat."

- Правильно, - подтверждает он, - и мне надо думать о том, как их прокормить.

We laugh.

Мы смеемся:

"They won't lack for that, Kat, you'd scrounge it from somewhere."

- За этим делом не станет, Кат: если понадобится, ты просто реквизируешь, что тебе нужно.

M?ller is insatiable and gives himself no peace.

Мюллер голоден, и полученные ответы не удовлетворяют его.

He wakes Haie Westhus out of his dream.

Он внезапно прерывает сладкие мечты Хайе Вестхуса, который мысленно избивает своего недруга.

"Haie, what would you do if it was peacetime?"

- Хайе, а что бы стал делать ты, если бы сейчас наступил мир?

"Give you a kick in the backside for the way you talk," I say.

- На месте Хайе я бы хорошенько всыпал тебе по заднице, чтобы ты вообще не заводил здесь этих разговорчиков, - говорю я.

"How does it come about exactly?"

- С чего это ты вдруг?

"How does the cow-shit come on the roof?" retorts M?ller laconically, and turns to Haie Westhus again.

- С чего на крыше коровье дерьмо? - лаконично отвечает Мюллер и снова обращается к Хайе Вестхусу со своим вопросом.

It is too much for Haie.

Хайе трудно ответить с ходу.

He shakes his freckled head:

На его веснушчатом лице написано недоумение:

"You mean when the war's over?"

- Это когда уже не будет войны, так, что ли?

"Exactly.

- Ну да.

You've said it."

Какой ты у нас сообразительный!

"Well, there'd be women of course, eh?"- Haie licks his lips.

- Так ведь после войны наверно опять будут бабы, верно? - Хайе облизывается.

"Sure."

- Будут и бабы.

"By Jove, yes," says Haie, his face melting, "then I'd grab some good buxom dame, some real kitchen wench with plenty to get hold of, you know, and jump straight into bed.

-Вот житуха-то будет, забодай меня комф! -говорит Хайе, и лицо его оттаивает. - Тогда я подобрал бы себе крепкую бабенку, этакого, знаете ли, драгуна в юбке, чтоб было бы за что подержаться, и без долгих разговоров - в постельку.

Just you think, boys, a real featherbed with a spring mattress; I wouldn't put trousers on again for a week."

Нет, вы только подумайте, настоящая перина, да еще на пружинном матраце! Эх, ребята, да я целую неделю и штанов бы не надевал!

Everyone is silent.

Все молчат.

The picture is too good.

Слишком уж великолепна эта картина.

Our flesh creeps.

Мороз пробегает у нас по коже.

At last M?ller pulls himself together and says:

Наконец Мюллер собирается с духом и спрашивает:

"And then what?"

- А потом?

A pause.

Хайе молчит.

Then Haie explains rather awkwardly:

Затем он несколько нерешительно заявляет:

"If I were a non-com. I'd stay with the Prussians and serve out my time."

- Если бы я был унтер-офицером, я бы еще остался на сверхсрочную.

"Haie, you've got a screw loose, surely!" I say.

- Хайе, ты просто не в своем уме, - говорю я.

"Have you ever dug peat?" he retorts good-naturedly.

Ничуть не обижаясь, он отвечает мне вопросом: - А ты когда-нибудь резал торф?

"You try it."

Поди, попробуй.

Then he pulls a spoon out of the top of his boot and reaches over into Kropp's mess-tin.

С этими словами он достает из-за голенища ложку и запускает ее в котелок Альберта.

"It can't be worse than digging trenches," I venture.

- И все-таки это, наверно, не хуже, чем рыть окопы в Шампани, - отвечаю я.

Haie chews and grins:

Хайе жует и ухмыляется:

"It lasts longer though.

- Зато дольше.

And there's no getting out of it either."

Да и отлынивать там нельзя.

"But, man, surely it's better at home."

- Но послушай, Хайе, чудак, дома-то ведь все-таки лучше!

"Some ways," says he, and with open mouth sinks into a day-dream.

- Как сказать, - говорит он и задумывается с открытым ртом.

You can see what he is thinking.

На его лице написано, о чем он сейчас думает.

There is the mean little hut on the moors, the hard work on the heath from morning till night in the heat, the miserable pay, the dirty labourer's clothes.

Жалкая лачуга на болоте, тяжелая работа в знойной степи с раннего утра и до вечера, скудный заработок, грязная одежда поденщика...

"In the army in peace-time you've nothing to trouble about," he goes on, "your food's found every day, or else you kick up a row; you've a bed, every week clean underwear like a perfect gent, you do your non-com.'s duty, you have a good suit of clothes; in the evening you're a free man and go off to the pub."

- В мирное время на действительной можно жить припеваючи, - говорит он: - каждый день тебе засыпают твой корм, а не то можешь устроить скандал: у тебя есть своя постель, каждую неделю чистое белье, как у господ; ты унтер-офицер, служишь свою службу, обмундирован с иголочки; по вечерам ты вольная птица и идешь себе в пивную.

Haie is extraordinarily set on his idea.

Хайе чрезвычайно гордится своей идеей.

He's in love with it.

Он просто влюблен в нее.

"And when your twelve years are up you get your pension and become the village bobby, and you can walk about the whole day."

- А отслужил свои двенадцать лет - получай аттестат на пенсию и иди в сельские жандармы. Тогда можешь хоть целый день гулять.

He's already sweating on it.

От этих грез о будущем его бросает в пот.

"And just you think how you'd be treated.

-Ты только подумай, как тебя будут угощать!

Here a dram, there a pint.

Здесь рюмка коньяку, там пол-литра.

Everybody wants to be well in with a bobby."

С жандармом небось каждый захочет дружить.

"You'll never be a non-com, though, Haie," interrupts Kat.

- Да ты ведь никогда не станешь унтером, Хайе, -вставляет Кат.

Haie looks at him sadly and is silent.

Хайе смущенно смотрит на него и умолкает.

His thoughts still linger over the clear evenings in autumn, the Sundays in the heather, the village bells, the afternoons and evenings with the servant girls, the fried bacon and barley, the care-free hours in the ale-house—

Наверно, он думает сейчас о ясных осенних вечерах, о воскресеньях в степи, звоне деревенских колоколов, о ночах, проведенных с батрачками, о гречишных пирогах с салом, о сельском трактире, где можно целыми часами беспечно болтать с друзьями...

He can't part with all these dreams so abruptly; he merely growls:

Его воображение не в силах так быстро управиться с нахлынувшими на него картинами; поэтому он только раздраженно ворчит:

"What silly questions you do ask."

- И чего вы вечно лезете с вашими дурацкими расспросами?

He pulls his shirt over his head and buttons up his tunic.

Он натягивает на себя рубашку и застегивает куртку.

"What would you do, Tjaden!" asks Kropp.

- А ты бы что сделал, Тьяден? - спрашивает Кропп.

Tjaden thinks of one thing only.

Тьяден думает только об одном:

"See to it that Himmelstoss didn't get past me."

- Стал бы следить за Химмельштосом, чтобы не упустить его.

Apparently he would like most to have him in a cage and sail into him with a club every morning.

Дай Тьядену волю, он, пожалуй, посадил бы Химмельштоса в клетку, чтобы каждое утро нападать на него с дубинкой.

To Kropp he says warmly:

Сейчас он опять размечтался и говорит, обращаясь к Кроппу:

"If I were in your place I'd see to it that I became a lieutenant.

- На твоем месте я постарался бы стать лейтенантом.

Then you could grind him till the water in his backside boils."

Тогда бы ты мог гонять его, пока у него задница не взопреет.

"And you, Detering!" asks M?ller like an inquisitor.

- А ты, Детеринг? - продолжает допытываться Мюллер.

He's a born schoolmaster with all his questions.

С его любовью задавать вопросы ему бы только ребят учить.

Detering is sparing with his words.

Детеринг не охотник до разговоров.

But on this subject he speaks.

Но на этот вопрос он отвечает.

He looks at the sky and says only the one sentence:

Он смотрит в небо и произносит всего лишь одну фразу:

"I would go straight on with the harvesting."

- Я подоспел бы как раз к уборке.

Then he gets up and walks off.

С этими словами он встает и уходит.

He is worried.

Его одолевают заботы.

His wife has to look after the farm.

Хозяйство приходится вести жене.

They've already taken away two more of his horses.

К тому же, у него еще забрали двух лошадей.

Every day he reads the papers that come, to see whether it is raining in his little corner of Oldenburg.

Каждый день он читает доходящие до нас газеты: уж нет ли дождя в его родных краях в Ольденбурге?

They haven't brought in the hay yet

А то они не успеют убрать сено.

At this moment Himmelstoss appears.

В этот момент появляется Химмельштос.

He comes straight up to our group.

Он направляется прямо к нам.

Tjaden's face turns red.

Лицо Тьядена покрывается пятнами.

He stretches his length on the grass and shuts his eyes in excitement.

Он растягивается во весь рост на траве и от волнения закрывает глаза.

Himmelstoss is a little hesitant, his gait becomes slower.

Химмельштос ведет себя несколько нерешительно, он замедляет шаги.

Then he marches up to us.

Но затем все-таки подходит к нам.

No one makes any motion to stand up.

Никто даже и не думает встать.

Kropp looks up at him with interest.

Кропп с интересом разглядывает его.

He continues to stand in front of us and wait.

Теперь он стоит перед нами и ждет.

As no one says anything he launches a

Видя, что все молчат, он пускает пробный шар:

"Well!"

- Ну как дела?

A couple of seconds go by. Apparently Himmelstoss doesn't quite know what to do.

Проходит несколько секунд; Химмельштос явно не знает, как ему следует себя вести.

He would like most to set us all on the run again.

С каким удовольствием он заставил бы нас сейчас сделать хорошую пробежку!

But he seems to have learned already that the front-line isn't a parade ground.

Однако он, как видно, уже понял, что фронт - это не казармы.

He tries it on though, and by addressing himself to one instead of to all of us hopes to get some response.

Он делает еще одну попытку, обращаясь на этот раз не ко всем сразу, а только к одному из нас; он надеется, что так скорее получит ответ.

Kropp is nearest, so he favours him.

Ближе всех к нему сидит Кропп. Его-то Химмельштос и решает удостоить своим вниманием.

"Well, you here too?"

- Тоже здесь?

But Albert's no friend of his.

Но Альберт отнюдь не собирается напрашиваться к нему в друзья.

"A bit longer than you, I fancy," he retorts.

- Немножко подольше, чем вы, - кратко отвечает он.

The red moustache twitches:

Рыжие усы Химмельштоса подрагивают.

"You don't recognize me any more, what?"

- Вы, кажется, меня не узнаете?

Tjaden now opens his eyes.

Тьяден открывает глаза:

"I do though."

- Нет, почему же?

Himmelstoss turns to him:

Теперь Химмельштос поворачивается к нему:

' Tjaden, isn't it?"

- Ведь это Тьяден, не так ли?

Tjaden lifts his head.

Тьяден поднимает голову:

"And do you know what you are?"

- А хочешь, я тебе скажу, кто ты?

Himmelstoss is disconcerted.

Химмельштос обескуражен:

"Since when have we become so familiar?

- С каких это пор мы с вами на ты?

I don't remember that we ever slept in the gutter together?"

Мы, по-моему, еще в канаве вместе не валялись.

He has no idea what to make of the situation.

Он никак не может найти выход из создавшегося положения.

He didn't expect this open hostility.

Столь открытой вражды он от нас не ожидал.

But he is on his guard: he has already had some rot dinned into him about getting a shot in the back.

Но пока что он держит ухо востро, - наверно, ему уже успели наболтать про выстрелы в спину.

The question about the gutter makes Tjaden so mad that he becomes almost witty:

Слова Химмельштоса о канаве настолько разъярили Тьядена, что он даже становится остроумным:

"No you slept there by yourself."

- Нет, ты там один валялся.

Himmelstoss begins to boil.

Теперь и Химмельштос тоже кипит от злости.

But Tjaden gets in ahead of him. He must bring off his insult:

Однако Тьяден поспешно опережает его; ему не терпится высказать до конца свою мысль.

"Wouldn't you like to know what you are?

-Так сказать тебе, кто ты?

A dirty hound, that's what you are.

Ты гад паршивый, вот ты кто!

I've been wanting to tell you that for a long time."

Я уж давно хотел тебе это сказать.

The satisfaction of months shines in his dull pig's eyes as he spits out: "Dirty hound!"

В его сонных свиных глазках светится торжество, - он много месяцев ждал той минуты, когда швырнет этого "гада" в лицо своему недругу.

Himmelstoss lets fly too, now.

Химмельштоса тоже прорвало:

"What's that, you muck-rake, you dirty peat-stealer?

- Ах ты щенок, грязная торфяная крыса!

Stand up there, bring your heels together when your superior officer speaks to you."

Встать, руки по швам, когда с вами разговаривает начальник!

Tjaden waves him off.

Тьяден делает величественный жест:

"You take a run and jump at yourself, Himmelstoss."

- Вольно, Химмельштос. Кру-гом!

Himmelstoss is a raging book of army regulations.

Химмельштос бушует. Это уже не человек, - это оживший устав строевой службы, негодующий на нарушителей.

The Kaiser couldn't be more insulted.

Сам кайзер не счел бы себя более оскорбленным, чем он.

"Tjaden, I command you, as your superior officer: Stand up!"

Он рявкает: - Тьяден, я приказываю вам по долгу службы: встать!

"Anything else you would like?" asks Tjaden.

- Еще что прикажете? - спрашивает Тьяден.

"Will you obey my order or not?"

- Вы будете выполнять мой приказ или нет?

Tjaden replies, without knowing it, in the well-known classical phrase. At the same time he ventilates his backside.

Тьяден отвечает, не повышая голоса и, сам того не зная, заканчивает свою речь популярнейшей цитатой из немецкого классика. [4] Одновременно он оголяет свой тыл.

"I'll have you court-martialled," storms Himmelstoss.

Химмельштос срывается с места, словно его ветром подхватило: - Вы пойдете под трибунал!

We watch him disappear in the direction of the Orderly Room.

Мы видим, как он убегает по направлению к ротной канцелярии.

Haie and Tjaden burst into a regular peat-digger's bellow.

Хайе и Тьяден оглушительно ржут, - так умеют хохотать только торфяники.

Haie laughs so much that he dislocates his jaw, and suddenly stands there helpless with his mouth wide open.

У Хайе от смеха заскакивает челюсть, и он беспомощно мычит открытым ртом.

Albert has to put it back again by giving it a blow with his fist.

Альберт вправляет ее ударом кулака.

Kat is troubled:

Кат озабочен:

"If he reports you, it'll be pretty serious."

- Если он доложит, тебе несдобровать.

"Do you think he will?" asks Tjaden.

- А ты думаешь, он доложит? - спрашивает Тьяден.

"Sure to," I say.

- Обязательно, - говорю я.

"The least you'll get will be five days close arrest," says Kat.

- Тебе закатят по меньшей мере пять суток строгого, - заявляет Кат.

That doesn't worry Tjaden.

Тьядена это ничуть не страшит.

"Five days clink are five days rest."

- Пять суток в кутузке - это пять суток отдыха.

"And if they send you to the Fortress?" urges the thoroughgoing M?ller.

- А если в крепость? - допытывается более основательный Мюллер.

"Well, for the time being the war will be over so far as I am concerned."

- Пока сидишь там, глядишь и отвоевался.

Tjaden is a cheerful soul.

Тьяден - счастливчик.

There aren't any worries for him.

Он не знает, что такое заботы.

He goes off with Haie and Leer so that they won't find him in the first flush of excitement.

В сопровождении Хайе и Леера он удаляется, чтобы не попасться начальству под горячую руку.

M?ller hasn't finished yet.

Мюллер все еще не закончил свой опрос.

He tackles Kropp again.

Он снова принимается за Кроппа:

"Albert, if you were really at home now, what would you do?"

- Альберт, ну а если ты и вправду попал бы сейчас домой, что б ты стал тогда делать?

Kropp is contented now and more accommodating:

Теперь Кропп наелся и стал от этого уступчивее:

"How many of us were there in the class exactly?"

- А сколько человек осталось от нашего класса?

We count up: out of twenty, seven are dead, four wounded, one in a mad-house.

Мы подсчитываем: семь человек из двадцати убиты, четверо - ранены, один - в сумасшедшем доме.

That makes twelve.

Значит, нас набралось бы в лучшем случае двенадцать человек.

"Three of them are lieutenants," says M?ller.

- Из них трое - лейтенанты, - говорит Мюллер.

"Do you think they would still let Kantorek sit on them?"

- Ты думаешь, они согласились бы, чтобы на них снова орал Канторек?

We guess not: we wouldn't let ourselves be sat on for that matter.

Мы думаем, что нет; мы тоже не захотели бы, чтобы он орал на нас.

"What do you mean by the three-fold theme in "William Tell'?" says Kropp reminiscently, and roars with laughter.

- А как ты представляешь себе, что такое тройное действие в "Вильгельме Телле"? - вдруг вспоминает Кропп и хохочет до слез.

"What was the purpose of the Poetic League of G?ttingen?" asked M?ller suddenly and earnestly.

- Какие цели ставил перед собой геттингенский "Союз рощи"? - испытующе спрашивает Мюллер, внезапно переходя на строгий тон.

"How many children had Charles the Bald?" I interrupt gently.

- Сколько детей было у Карла Смелого? -спокойно парирую я.

"You'll never make anything of your life, B?umer," croaks M?ller.

- Из вас ничего путного не выйдет, Боймер, -квакает Мюллер.

"When was the battle of Zana?" Kropp wants to know.

- Когда была битва при Заме? - интересуется Кропп.

"You lack the studious mind, Kropp, sit down, three minus—" I say.

- У вас нет прочных моральных принципов, Кропп, садитесь! Три с минусом! - говорю я, делая пренебрежительный жест рукой.

"What offices did Lycurgus consider the most important for the state?" asks M?ller, pretending to take off his pince-nez.

- Какие государственные задачи Ликург почитал важнейшими? - шипит Мюллер, поправляя воображаемое пенсне.

"Does it go: 'We Germans fear God and none else in the whole world,' or 'We, the Germans, fear God and—' " I submit.

- Как нужно расставить знаки препинания во фразе: "Мы, немцы, не боимся никого, кроме бога?" - вопрошаю я.

"How many inhabitants has Melbourne?" asks M?ller.

- Сколько жителей насчитывает Мельбурн? -щебечет в ответ Мюллер.

"How do you expect to succeed in life if you don't know that?" I ask Albert hotly.

- Как же вы будете жить, если даже этого не знаете? - спрашиваю я Альберта возмущенным тоном.

Which he caps with:

Но тот пускает в ход другой козырь:

"What is meant by Cohesion?"

- В чем заключается явление сцепления?

We remember mighty little of all that rubbish.

Мы уже успели основательно позабыть все эти премудрости.

Anyway, it has never been the slightest use to us.

Они оказались совершенно бесполезными.

At school nobody ever taught us how to light a cigarette in a storm of rain, nor how a fire could be made with wet wood-nor that it is best to stick a bayonet in the belly because there it doesn't get jammed, as it does in the ribs.

Но никто не учил нас в школе, как закуривать под дождем и на ветру или как разжигать костер из сырых дров, никто не объяснял, что удар штыком лучше всего наносить в живот, а не в ребра, потому что в животе штык не застревает.

M?ller says thoughtfully:

Мюллер задумчиво говорит:

"What's the use?

- А что толку?

We'll have to go back and sit on the forms again."

Ведь нам все равно придется снова сесть на школьную скамью.

I consider that out of the question.

Я считаю, что это исключено:

"We might take a special exam."

- Может быть, нам разрешат сдавать льготные экзамены?

"That needs preparation.

- Для этого нужна подготовка.

And if you do get through, what then?

И даже если ты их сдашь, что потом?

A student's life isn't any better.

Быть студентом не намного лучше.

If you have no money, you have to work like the devil."

Если у тебя нет денег, тебе все равно придется зубрить.

"It's a bit better.

- Нет, это, пожалуй, немного получше.

But it's rot all the same, everything they teach you."

Но и там тебе тоже будут вдалбливать всякую чушь.

Kropp supports me:

Кропп настроен совершенно так же, как мы:

"How can a man take all that stuff seriously when he's once been out here?"

- Как можно принимать все это всерьез, если ты побывал здесь, на фронте?

"Still you must have an occupation of some sort," insists M?ller, as though he were Kantorek himself.

- Но надо же тебе иметь профессию, - возражает Мюллер, точь-в-точь так, как говаривал Канторек.

Albert cleans his nails with a knife.

Альберт вычищает ножом грязь из-под ногтей.

We are surprised at this delicacy.

Мы удивлены таким щегольством.

But it is merely pensiveness.

Но он делает это просто потому, что задумался.

He puts the knife away and continues:

Он отбрасывает нож и заявляет:

"That's just it.

- В том-то и дело.

Kat and Detering and Haie will go back to their jobs because they had them already.

И Кат, и Детеринг, и Хайе снова вернутся к своей профессии, потому что у них она уже была раньше.

Himmelstoss too.

И Химмельштос - тоже.

But we never had any.

А вот у нас ее не было.

How will we ever get used to one after this, here?"-he makes a gesture toward the front.

Как же нам привыкнуть к какому-нибудь делу после всего этого? - Он кивает головой в сторону фронта.

"What we'll want is a private income, and then we'll be able to live by ourselves in a wood," I say, but at once feel ashamed of this absurd idea.

- Хорошо бы стать рантье, тогда можно было бы жить где-нибудь в лесу, в полном одиночестве, -говорю я, но мне тотчас же становится стыдно за эти чрезмерные претензии.

"But what will really happen when we go back?" wonders M?ller, and even he is troubled.

- Что же с нами будет, когда мы вернемся? -спрашивает Мюллер, и даже ему становится не по себе.

Kropp gives a shrug.

Кропп пожимает плечами:

"I don't know.

- Не знаю.

Let's get back first, then we'll find out."

Сначала надо остаться в живых, а там видно будет.

We are all utterly at a loss.

В сущности, никто из нас ничего не может сказать.

"What could we do?" I ask.

-Так что же мы стали бы делать? - спрашиваю я.

"I don't want to do anything," replies Kropp wearily.

- У меня ни к чему нет охоты, - устало отвечает Кропп.

"You'll be dead one day, so what does it matter?

- Ведь рано или поздно ты умрешь, так не все ли равно, что ты нажил?

I don't think we'll ever go back."

И вообще я не верю, что мы вернемся.

"When I think about it, Albert," I say after a while rolling over on my back, "when I hear the word 'peace-time,' it goes to my head: and if it really came, I think I would do some unimaginable thing-something, you know, that it's worth having lain here in the muck for.

- Знаешь, Альберт, когда я об этом размышляю, -говорю я через некоторое время, переворачиваясь на спину, - когда я думаю о том, что однажды я услышу слово "мир" и это будет правда, мне хочется сделать чтонибудь немыслимое, - так опьяняет меня это слово. Чтонибудь такое, чтобы знать, что ты не напрасно валялся здесь в грязи, не напрасно попал в этот переплет.

But I can't even imagine anything.

Только я ничего не могу придумать.

All I do know is that this business about professions and studies and salaries and so on-it makes me sick, it is and always was disgusting.

То, что действительно можно сделать, вся эта процедура приобретения профессии, - сначала учеба, потом жалованье и так далее, - от этого меня с души воротит, потому что так было всегда, и все это отвратительно.

I don't see anything at all, Albert."

Но ничего другого я не нахожу, ничего другого я не вижу, Альберт.

All at once everything seems to me confused and hopeless.

В эту минуту все кажется мне беспросветным, и меня охватывает отчаяние.

Kropp feels it too.

Кропп думает о том же.

"It will go pretty hard with us all.

- И вообще всем нам будет трудно.

But nobody at home seems to worry much about it.

Неужели они там, в тылу, никогда не задумываются над этим?

Two years of shells and bombs-a man won't peel that off as easy as a sock."

Два года подряд стрелять из винтовки и метать гранаты - это нельзя сбросить с себя, как сбрасывают грязное белье...

We agree that it's the same for everyone; not only for us here, but everywhere, for everyone who is of our age; to some more, and to others less.

Мы приходим к заключению, что нечто подобное переживает каждый, - не только мы здесь, но и всякий, кто находится в том же положении, где бы он ни был; только одни чувствуют это больше, другие - меньше.

It is the common fate of our generation.

Это общая судьба нашего поколения.

Albert expresses it:

Альберт высказывает эту мысль вслух:

"The war has ruined us for everything."

- Война сделала нас никчемными людьми.

He is right.

Он прав.

We are not youth any longer.

Мы больше не молодежь.

We don't want to take the world by storm.

Мы уже не собираемся брать жизнь с бою.

We are fleeing.

Мы беглецы.

We fly from ourselves.

Мы бежим от самих себя.

From our life.

От своей жизни.

We were eighteen and had begun to love life and the world; and we had to shoot it to pieces.

Нам было восемнадцать лет, и мы только еще начинали любить мир и жизнь; нам пришлось стрелять по ним.

The first bomb, the first explosion, burst in our hearts.

Первый же разорвавшийся снаряд попал в наше сердце.

We are cut off from activity, from striving, from progress.

Мы отрезаны от разумной деятельности, от человеческих стремлений, от прогресса.

We believe in such things no longer, we believe in the war.

Мы больше не верим в них. Мы верим в войну.

The Orderly Room shows signs of life.

Канцелярия зашевелилась.

Himmelstoss seems to have stirred them up.

Как видно, Химмельштос поднял там всех на ноги.

At the head of the column trots the fat sergeant-major.

Во главе карательного отряда трусит толстый фельдфебель.

It is queer that almost all of the regular sergeant-majors are fat.

Любопытно, что почти все ротные фельдфебеля -толстяки.

Himmelstoss follows him, thirsting for vengeance.

За ним следует снедаемый жаждой мести Химмельштос.

His boots gleam in the sun.

Его сапоги сверкают на солнце.

We get up.

Мы встаем.

"Where's Tjaden?" the sergeant puffs.

-Где Тьяден? - пыхтит фельдфебель.

No one knows, of course.

Разумеется, никто этого не знает.

Himmelstoss glowers at us wrathfully.

Глаза Химмельштоса сверкают злобой.

"You know very well.

- Вам, конечно, знаете.

You won't say, that's the fact of the matter.

Только не хотите сказать.

Out with it!"

Признавайтесь, где он?

Fatty looks round enquiringly; but Tjaden is not to be seen.

- Фельдфебель - рыскает глазами - Тьядена нигде не видно.

He tries another way.

Тогда он пытается взяться за дело с другого конца:

"Tjaden will report at the Orderly Room in ten minutes."

- Через десять минут ты должен явиться в канцелярию.

Then he steams off with Himmelstoss in his wake.

После этого он удаляется. Химмельштос следует в его кильватере.

"I have a feeling that next time we go up wiring I'll be letting a bundle of wire fall on Himmelstoss's leg," hints Kropp.

- У меня предчувствие, что в следующий раз, когда будем рыть окопы, я случайно уроню моток проволоки Химмельштосу на ноги, - говорит Кропп.

"We'll have quite a lot of jokes with him," laughs M?ller-

- Да и вообще нам с ним будет не скучно, -смеется Мюллер.

That is our sole ambition: to knock the conceit out of a postman.

Мы осмелились дать отпор какому-то жалкому почтальону и уже гордимся этим.

I go into the hut and put Tjaden wise. He disappears.

Я иду в барак и предупреждаю Тьядена, что ему надо исчезнуть.

Then we change our possy and lie down again to play cards.

Затем мы переходим на другое место и, развалясь на травке, снова начинаем играть в карты.

We know how to do that: to play cards, to swear, and to fight.

Ведь все, что мы умеем, это играть в карты, сквернословить и воевать.

Not much for twenty years;-and yet too much for twenty years.

Не очень много для двадцати - слишком много для двадцати лет.

Half an hour later Himmelstoss is back again.

Через полчаса Химмельштос снова наведывается к нам.

Nobody pays any attention to him.

Никто не обращает на него внимания.

He asks for Tjaden.

Он спрашивает, где Тьяден.

We shrug our shoulders.

Мы пожимаем плечами.

"Then you'd better find him," he persists.

- Вас ведь послали за ним, - настаивает он. - Что значит "послали"? - спрашивает Кропп. - Ну, вам приказали... -Я попросил бы вас выбирать выражения, - говорит Кропп начальственным тоном. - Мы не позволим обращаться к нам не по уставу. Химмельштос огорошен: - Кто это обращается к вам не по уставу? -Вы! -Я?- Ну да. Химмельштос напряженно думает. Он недоверчиво косится на Кроппа, не совсем понимая, что тот имеет в виду. Во всяком случае, на этот раз он не вполне уверен в себе и решает пойти нам навстречу:

"Haven't you been to look for him?"

-Так вы его не нашли?

Kropp lies back on the grass and says:

Кропп ложится в траву и говорит:

"Have you ever been out here before?"

- А вы хоть раз бывали здесь, на фронте?

"That's none of your business," retorts Himmelstoss.

- Это вас не касается, - решительно заявляет Химмельштос.

"I expect an answer."

- Я требую, чтобы вы мне ответили на мой вопрос.

"Very good," says Kropp, getting up.

- Ладно, отвечу, - говорит Кропп поднимаясь.

"See up there where those little white clouds are.

- Посмотрите-ка вон туда, видите, на небе такие маленькие облачка?

Those are anti-aircraft.

Это разрывы зениток.

We were over there yesterday.

Вчера мы были там.

Five dead and eight wounded.

Пять убитых, восемь раненых.

And that's a mere nothing.

А ведь ничего особенного вчера в общем-то и не было.

Next time, when you go up with us, before they die the fellows will come up to you, click their heels, and ask stiffly:

В следующий раз, когда мы отправимся туда вместе с вами, рядовые не будут умирать, не спросив вашего разрешения. Они будут становиться перед вами во фронт, пятки вместе, носки врозь, и молодцевато спрашивать:

'Please may I go?

"Разрешите выйти из строя?

Please may I hop it?

Дозвольте отправиться на тот свет!"

We've been waiting here a long time for someone like you.'"

Нам здесь так не хватало таких людей, как вы.

He sits down again and Himmelstoss disappears like a comet.

Сказав это, он снова садится. Химмельштос уносится стремительно, как комета.

"Three days C.B.," conjectures Kat.

- Трое суток ареста, - предполагает Кат.

"Next time I'll let fly," I say to Albert.

- Следующий заход сделаю я, - говорю я Альберту.

But that is the end.

Но нас больше не беспокоят.

The case comes up for trial in the evening.

Зато вечером, во время поверки, нам устраивают допрос.

In the Orderly Room sits our Lieutenant, Bertink, and calls us in one after another.

В канцелярии сидит командир нашего взвода лейтенант Бертинк и вызывает всех по очереди.

I have to appear as a witness and explain the reason of Tjaden's insubordination.

Как свидетель, я тоже предстаю перед ним и излагаю обстоятельства, заставившие Тьядена взбунтоваться.

The story of the bed-wetting makes an impression.

История с "исцелением" Тьядена от недержания мочи производит сильное впечатление.

Himmelstoss is recalled and I repeat my statement.

Вызывают Химмельштоса, и я еще раз повторяю свои показания.

"Is that right?" Bertink asks Himmelstoss.

- Это правда? - спрашивает Бертинк Химмельштоса.

He tries to evade the question, but in the end has to confess, for Kropp tells the same story.

Тот пытается выкрутиться, но, когда Кропп подтверждает сказанное мною, ему в конце концов приходится признаться.

"Why didn't someone report the matter, then?" asks Bertink.

- Почему же никто не доложил об этом еще тогда? - спрашивает Бертинк.

We are silent: he must know himself how much use it is in reporting such things.

Мы молчим, - ведь он сам прекрасно знает, что жаловаться на такие пустяки - это в армии гиблое дело.

It isn't usual to make complaints in the army.

Да и вообще, какие могут быть жалобы на военной службе?

He understands it all right though, and lectures Himmelstoss, making it plain to him that the front isn't a parade-ground.

Он, как видно, понимает нас и для начала распекает Химмельштоса, в энергичных выражениях разъясняя ему еще раз, что фронт это не казармы.

Then comes Tjaden's turn, he gets a long sermon and three days' open arrest.

Затем настает очередь Тьядена. С ним лейтенант обходится покруче. Он долго читает ему мораль и налагает на него трое суток ареста.

Bertink gives Kropp a wink and one day's open arrest.

Кроппу он подмигивает и велит записать ему одни сутки.

"It can't be helped," he says to him regretfully.

- Ничего не поделаешь, - говорит он ему с сожалением.

He is a decent fellow.

Он у нас умница.

Open arrest is quite pleasant.

Простой арест - приятное времяпрепровождение.

The clink was once a fowl-house; there we can visit the prisoners, we know how to manage it.

Помещение для арестантов - бывший курятник; там они могут принимать гостей, мы знаем, как к ним пробраться.

Close arrest would have meant the cellar.

Строгий арест пришлось бы отсиживать в погребе.

They used to tie us to a tree, but that is forbidden now.

Раньше нас еще привязывали к дереву, но сейчас это запрещено.

In many ways we are treated quite like men.

Все-таки иногда с нами обращаются как с людьми.

An hour later after Tjaden and Kropp are settled in behind their wire-netting we make our way into them.

Не успели Тьяден и Кропп отсидеть час за проволочной решеткой, как мы уже отправляемся навестить их.

Tjaden greets us crowing.

Тьяден встречает нас петушиным криком.

Then we play skat far into the night.

Затем мы до поздней ночи играем в скат.

Tjaden wins of course, the lucky wretch.

Этот дурень Тьяден, как всегда, выигрывает.

When we break it up Kat says to me:

Когда мы собираемся уходить, Кат спрашивает меня:

"What do you say to some roast goose?"

- Что ты скажешь насчет жареного гуся?

"Not bad," I agree.

- Неплохо бы, - говорю я.

We climb up on a munition-wagon.

Мы забираемся на машину с боеприпасами.

The ride costs us two cigarettes.

За проезд с нас берут две сигареты.

Kat has marked the spot exactly.

Кат заметил место точно.

The shed belongs to a regimental headquarters.

Птичник принадлежит штабу одного из полков.

I agree to get the goose and receive my instructions.

Я берусь стащить гуся, и Кат меня инструктирует.

The out-house is behind the wall and the door shuts with just a peg.

Птичник находится за оградой, дверь не на замке, а только на колышке.

Kat hoists me up. I rest my foot in his hands and climb over the wall.

Кат подставляет мне руки, я упираюсь в них ногой и перелезаю через ограду.

Kat keeps watch below.

Кат остается стоять на стреме.

I wait a few moments to accustom my eyes to the darkness.

Несколько минут я стою на одном месте, чтобы дать глазам привыкнуть к темноте.

Then I recognize the shed.

Затем узнаю птичник.

Softly I steal across, lift the peg, pull it out and open the door.

Тихонько подкрадываюсь к нему, нащупываю колышек, вытаскиваю его и открываю дверь.

I distinguish two white patches.

Я различаю два белых пятна.

Two geese, that's bad: if I grab one the other will cackle.

Гусей двое - это нехорошо: одного схватишь, другой разгогочется.

Well, both of them-if I'm quick, it can be done.

Значит, надо хватать обоих, только побыстрей, тогда дело выгорит.

I make a jump.

Одним прыжком я бросаюсь на них.

I catch hold of one and the next instant the second.

Одного мне удается схватить сразу же, через мгновение я держу и второго.

Like a madman I bash their heads against the wall to stun them.

Я с остервенением бью их головами об стену, чтобы оглушить.

But I haven't quite enough weight.

Но, должно быть, мне надо было двинуть их посильнее.

The beasts cackle and strike out with their feet and wings.

Подлые твари хрипят и начинают бить лапами и хлопать крыльями.

I fight desperately, but Lord! what a kick a goose has!

Я сражаюсь с ожесточением, но, бог ты мой, сколько силы у этакого вот гуся!

They struggle and I stagger about.

Они тащат меня в разные стороны, так что я еле держусь на ногах.

In the dark these white patches are terrifying. My arms have grown wings and I'm almost afraid of going up into the sky, as though I held a couple of captive balloons in my fists.

Жутко смотреть, как они трепыхаются в потемках, белые как простыни; у меня выросли крылья, я уже побаиваюсь, не вознесусь ли я на небо, в руках у меня словно два привязных аэростата.

Then the row begins; one of them gets his breath and goes off like an alarm clock.

Без шума дело все-таки не обошлось: одна из длинношеих птиц хлебнула воздуху я заверещала как будильник.

Before I can do anything, something comes in from outside; I feel a blow, lie outstretched on the floor, and hear awful growls.

Не успел я оглянуться, как что-то мягкое подкатилось к птичнику: я ощущаю толчок, падаю на землю и слышу злобное рычание.

A dog. I steal a glance to the side, he makes a snap at my throat.

Собака... Я поглядываю на нее сбоку, она вот-вот готова вцепиться мне в глотку.

I lie still and tuck my chin into my collar.

Я тотчас же замираю и первым делом подтягиваю подбородок к воротнику своей солдатской куртки.

It's a bull dog.

Это дог.

After an eternity he withdraws his head and sits down beside me.

Проходит целая вечность, прежде чем он убирает свою морду и садится рядом со мной.

But if I make the least movement he growls.

Но как только я пытаюсь шевельнуться, он рычит.

I consider.

Я размышляю.

The only thing to do is to get hold of my small revolver, and that too before anyone arrives.

Единственное, что я могу сделать, - это как-нибудь дотянуться до моего револьвера. Так или иначе мне надо убраться отсюда, пока не пришли люди.

Inch by inch I move my hand toward it.

Сантиметр за сантиметром я подбираюсь рукой к кобуре.

I have the feeling that it lasts an hour.

У меня такое ощущение, будто прошло уже несколько часов.

The slightest movement and then an awful growl; I lie still, then try again.

Каждый раз легкое движение руки - и грозное рычание, затем полная неподвижность и новая попытка.

When at last I have the revolver my hand starts to tremble.

Когда наконец револьвер оказался у меня в руке, она начинает дрожать.

I press it against the ground and say over to myself: Jerk the revolver up, fire before he has a chance to grab, and then jump up.

Я прижимаю ее к земле и уясняю себе план действий: рывком поднять револьвер, выстрелить прежде чем дог успеет вцепиться и удрать.

Slowly I take a deep breath and become calmer.

Я делаю глубокие, медленные вдохи и успокаиваюсь.

Then I hold my breath, whip up the revolver, it cracks, the dog leaps howling to one side, I make for the door of the shed and fall head over heels over one of the scuttering geese.

Затем, затаив дыхание, вскидываю револьвер. Выстрел. Дог с воем метнулся в сторону, я пробкой вылетаю в дверь и лечу кувырком, споткнувшись об одного из удравших гусей.

At full speed I seize it again, and with a swing toss it over the wall and clamber up.

Я успеваю на бегу подхватить его, одним взмахом швыряю его через ограду и сам взбираюсь на нее.

No sooner am I on top than the dog is up again as lively as ever and springs at me.

Я еще сижу на гребне стены, а дог уже оправился от испуга и прыгает, стараясь достать меня.

Quickly I let myself drop.

Я кубарем скатываюсь на другую сторону.

Ten paces away stands Kat with the goose under his arm.

В десяти шагах от меня стоит Кат, с гусем под мышкой.

As soon as he sees me we run.

Как только он замечает меня, мы убегаем.

At last we can take a breather.

Наконец нам можно немного отдышаться.

The goose is dead, Kat saw to that in a moment. We intend to roast it at once so that nobody will be any wiser.

У гуся уже скручена шея, с этим делом Кат управился за одну секунду мы решаем тотчас же изжарить его, чтобы никто ничего не заметил.

I fetch a dixie and wood from the hut and we crawl into a small deserted lean-to which we use for such purposes.

Я приношу из барака кастрюли и дрова, и мы забираемся в маленький заброшенный сарайчик, который заранее держали на примете для подобных случаев.

The single window space is heavily curtained.

Мы плотно завешиваем единственное оконце.

There is a sort of hearth, an iron plate set on some bricks.

В сарае есть нечто вроде плиты: лист железа, положенный на кирпичи.

We kindle a fire.

Мы разводим огонь.

Kat plucks and cleans the goose.

Кат ощипывает гуся и подготовляет его.

We put the feathers carefully to one side.

Перья мы заботливо откладываем в сторону.

We intend to make two cushions out of them with the inscription:

Из них мы собираемся сделать для себя две подушечки с надписью:

"Sleep soft under shell-fire."

"Спокойно спи под грохот канонады!"

The sound of the gunfire from the front penetrates into our refuge.

Над нашим убежищем навис отдаленный гул фронтовой артиллерии.

The glow of the fire lights up our faces, shadows dance on the wall.

По лицам нашим пробегают вспышки света, на стене пляшут тени.

Sometimes a heavy crash and the lean-to shivers.

Порой слышится глухой треск, тогда наш сарайчик трясется.

Aeroplane bombs.

Это авиабомбы.

Once we hear a stifled cry.

Один раз до нас смутно доносятся крики.

A hut must have been hit.

Должно быть, бомба угодила в барак.

Aeroplanes drone; the tack-tack of machine-guns breaks out.

Жужжат аэропланы; - раздается татаканье пулеметов.

But no light that could be observed shows from us.

Но свет из сарая не проникает наружу, и никто не сможет заметить нас.

We sit opposite one another, Kat and I, two soldiers in shabby coats, cooking a goose in the middle of the night.

В глухую полночь сидим мы лицом к лицу. Кат и я, два солдата в заношенных куртках, и жарим гуся.

We don't talk much, but I believe we have a more complete communion with one another than even lovers have.

Мы почти не разговариваем, но проявляем друг к другу столько самой нежной заботливости, что, пожалуй, на это вряд ли способны даже влюбленные.

We are two men, two minute sparks of life; outside is the night and the circle of death.

Мы два человеческих существа, две крошечные искорки жизни, а вокруг нас ночь и заколдованная черта смерти.

We sit on the edge of it crouching in danger, the grease drips from our hands, in our hearts we are close to one another, and the hour is like the room: flecked over with the lights and shadows of our feelings cast by a quiet fire.

Мы сидим у этой черты, под вечной угрозой, но под временной защитой. С наших рук капает жир, наши сердца так близки друг к другу, ив этот час в них происходит то же, что и вокруг нас: в свете неяркого огня от сердца к сердцу идут трепетные отблески и тени чувств.

What does he know of me or I of him? formerly we should not have had a single thought in common-now we sit with a goose between us and feel in unison, are so intimate that we do not even speak.

Что он знает обо мне? Что я о нем знаю? Раньше у нас не было бы ни одной сходной мысли, -теперь мы сидим перед гусем, и один ощущает присутствие другого, и один так близок другому, что нам не хочется об этом говорить.

It takes a long time to roast a goose, even when it is young and fat.

Зажарить гуся - дело нескорое, даже если он молодой и жирный.

So we take turns.

Поэтому мы сменяем друг друга.

One bastes it while the other lies down and sleeps.

Один поливает птицу жиром, другой тем временем спит.

A grand smell gradually fills the hut.

Малопомалу в сарае разливается чудесный запах.

The noises without increase in volume, pass into my dream and yet linger in my memory.

Проникающие снаружи звуки собираются в один пучок, начинают восприниматься как сон, однако сознание выключено еще не полностью.

In a half sleep I watch Kat dip and raise the ladle. I love him, his shoulders, his angular, stooping figure-and at the same time I see behind him woods and stars, and a clear voice utters words that bring me peace, to me, a soldier in big boots, belt, and knapsack, taking the road that lies before him under the high heaven, quickly forgetting and seldom sorrowful, for ever pressing on under the wide night sky.

Я вижу в полусне, как Кат поднимает и опускает ложку, - я люблю его, люблю его плечи, его угловатую согнувшуюся фигуру, - и в то же время я вижу где-то позади него леса и звезды, и чей-то добрый голос произносит слова, и они успокаивают меня, солдата в больших сапогах, с поясным ремнем и с мешочком для сухарей, солдата, который шагает по уходящей вдаль дороге, такой маленький под высоким небосводом, солдата, который быстро забывает пережитое и только изредка бывает грустным, который все шагает и шагает под огромным пологом ночного неба.

A little soldier and a clear voice, and if anyone were to caress him he would hardly understand, this soldier with the big boots and the shut heart, who marches because he is wearing big boots, and has forgotten all else but marching.

Маленький солдат, и добрый голос; если бы кто-нибудь вздумал ласково погладить этого солдата в больших сапогах и с засыпанным землей сердцем, он, наверно, уже не понял бы ласки, этот солдат, идущий вперед, потому что на нем сапоги, и забывший все, кроме того, что ему надо идти вперед.

Beyond the sky-line is a country with flowers, lying so still that he would like to weep.

Что это там вдали? Как будто цветы и какой-то пейзаж, такой умиротворенный, что солдату хочется плакать.

There are sights there that he has not forgotten, because he never possessed them-perplexing, yet lost to him.

А может быть, перед ним витают те радости, которых он никогда не знал, а значит и не мог утратить, смущающие его душу и все-таки ушедшие для него навсегда?

Are not his twenty summers there?

Может быть, это его двадцать лет?

Is my face wet, and where am I?

Что это такое на моем лице? Уж не следы ли слез? И где я?

Kat stands before me, his gigantic, stooping shadow falls upon me, like home.

Передо мной стоит Кат; его огромная горбатая тень как-то по-домашнему укрывает меня.

He speaks gently, he smiles and goes back to the fire.

Он что-то тихо говорит, улыбается и опять идет к огню.

Then he says:

Затем он говорит:

"It's done."

- Готово.

"Yes, Kat."

- Да. Кат.

I stir myself.

Я стряхиваю с себя сон.

In the middle of the room shines the brown goose.

Посреди сарая поблескивает румяная корочка жаркого.

We take out our collapsible forks and our pocket-knives and each cuts off a leg.

Мы достаем наши складные вилки и перочинные ножи, и каждый отрезает себе по ножке.

With it we have army bread dipped in gravy.

Мы едим гуся с солдатским хлебом, макая его в подливку.

We eat slowly and with gusto.

Едим мы медленно, всецело отдаваясь наслаждению.

"How does it taste, Kat?"

- Вкусно, Кат?

"Good!

- Хорошо!

And yours?"

А как тебе?

"Good, Kat."

- Хорошо, Кат!

We are brothers and press on one another the choicest pieces.

Сейчас мы братья, и мы подкладываем друг другу самые лакомые кусочки.

Afterwards I smoke a cigarette and Kat a cigar.

Затем я выкуриваю сигарету, а Кат - сигару.

There is still a lot left.

От гуся еще много осталось.

"How would it be, Kat if we took a bit to Kropp and Tjaden?"

- Кат, а что если мы снесем по куску Кроппу и Тьядену?

"Sure," says he.

- Идет, - соглашается он.

We carve off a portion and wrap it up carefully in newspaper.

Мы отрезаем порцию и заботливо заворачиваем ее в кусок газеты.

The rest we thought of taking over to the hut. Kat laughs, and simply says:

Остатки мы собираемся снести к себе в барак, но потом Кат смеется и произносит одно только слово:

"Tjaden."

- Тьяден.

I agree, we will have to take it all.

Он прав, - нам действительно нужно взять с собой все.

So we go off to the fowl-house to waken them.

Мы отправляемся в курятник, чтобы разбудить Кроппа и Тьядена.

But first we pack away the feathers.

Но сначала мы еще убираем перья.

Kropp and Tjaden take us for magicians.

Кропп и Тьяден принимают нас за каких-то призраков.

Then they get busy with their teeth.

Затем они начинают с хрустом работать челюстями.

Tjaden holds a wing in his mouth with both hands like a mouth-organ, and gnaws.

У Тьядена во рту крылышко, он держит его обеими руками, как губную гармонику, и жует.

He drinks the gravy from the pot and smacks his lips:

Он прихлебывает жир из кастрюли и чавкает.

"May I never forget you!"

- Этого я вам никогда не забуду!

We go to our hut.

Мы идем к себе в барак.

Again there is the lofty sky with the stars and the oncoming dawn, and I pass beneath it, a soldier with big boots and a full belly, a little soldier in the early morning-but by my side, stooping and angular, goes Kat, my comrade.

Над нами снова высокое небо со звездами и с первыми проблесками рассвета, под ним шагаю я, солдат в больших сапогах и с полным желудком, маленький солдат на заре, а рядом со мной, согнувшийся, угловатый, идет Кат, мой товарищ.

The outlines of the huts are upon us in the dawn like a dark, deep sleep.

В предрассветных сумерках очертания барака надвигаются на нас, как черный, благодатный сон.

SIX

VI

There are rumours of an offensive.

Поговаривают о наступлении.

We go up to the front two days earlier than usual.

Нас отправляют на фронт на два дня раньше обычного.

On the way we pass a shelled school-house.

По пути мы проезжаем мимо разбитой снарядами школы.

Stacked up against its longer side is a high double wall of yellow, unpolished, brand-new coffins.

Вдоль ее фасада высокой двойной стеной сложены новенькие светлые неполированные гробы.

They still smell of resin, and pine, and the forest.

Они еще пахнут смолой, сосновым деревом и лесом.

There are at least a hundred.

Их здесь по крайней мере сотня.

"That's a good preparation for the offensive," says M?ller astonished.

- Однако они тут ничего не забыли для наступления, - удивленно говорит Мюллер.

"They're for us," growls Detering.

- Это для нас, - ворчит Детеринг.

"Don't talk rot," says Kat to him angrily.

- Типун тебе на язык, - прикрикивает на него Кат.

"You be thankful if you get so much as a coffin," grins Tjaden, "they'll slip you a waterproof sheet for your old Aunt Sally of a carcase."

- Будь доволен, если тебе еще достанется гроб, -зубоскалит Тьяден, для тебя они просто подберут плащпалатку по твоей комплекции, вот увидишь. По тебе ведь только в тире стрелять.

The others jest too, unpleasant jests, but what else can a man do?- The coffins are really for us.

Другие тоже острят, хотя всем явно не по себе; а что же нам делать еще? Ведь гробы и в самом деле припасены для нас.

The organization surpasses itself in that kind of thing.

Это дело у них хорошо поставлено.

Ahead of us everything is shimmering.

Вся линия фронта находится в скрытом движении.

The first night we try to get our bearings.

Ночью мы пытаемся выяснить обстановку.

When it is fairly quiet we can hear the transports behind the enemy lines rolling ceaselessly until dawn.

У нас сравнительно тихо, поэтому мы слышим, как за линией обороны противника всю ночь катятся железнодорожные составы, безостановочно, до самого рассвета.

Kat says that they do not go back but are bringing up troops - troops, munitions, and guns.

Кат сказал, что французы не отходят, а, наоборот, подвозят войска, - войска, боеприпасы, орудия.

The English artillery has been strengthened, that we can detect at once.

Английская артиллерия получила подкрепления, это мы слышим сразу же.

There are at least four more batteries of nine-inch guns to the right of the farm, and behind the poplars they have put in trench-mortars.

Справа от фермы стоят по крайней мере четыре новые батареи двадцатилинеек, не считая старых, а за искалеченным тополем установлены минометы.

Besides these they have brought up a number of those little French beasts with instantaneous fuses.

Кроме того, сюда перебросили изрядное количество этих французских игрушек, что стреляют снарядами с ударными взрывателями.

We are now in low spirits.

Настроение у нас подавленное.

After we have been in the dug-outs two hours our own shells begin to fall in the trench.

Через два часа после того, как мы спустились в блиндажи, наши окопы обстреляла своя же артиллерия.

This is the third time in four weeks.

Это уже третий случай за последний месяц.

If it were simply a mistake in aim no one would say anything, but the truth is that the barrels are worn out. The shots are often so uncertain that they land within our own lines.

Пусть бы они еще ошибались в наводке, тогда никто бы им ничего не сказал, но это ведь все оттого, что стволы у орудий слишком разношены; рассеивание такое большое, что зачастую снаряды ложатся как попало и даже залетают на наш участок.

To-night two of our men were wounded by them.

Из-за этого сегодня ночью у нас было двое раненых.

The front is a cage in which we must await fearfully whatever may happen.

Фронт - это клетка, и тому, кто в нее попал, приходится, напрягая нервы, ждать, что с ним будет дальше.

We lie under the network of arching shells and live in a suspense of uncertainty.

Мы сидим за решеткой, прутья которой -траектории снарядов; мы живем в напряженном ожидании неведомого.

Over us Chance hovers.

Мы отданы во власть случая.

If a shot comes, we can duck, that is all; we neither know nor can determine where it will fall.

Когда на меня летит снаряд, я могу пригнуться, -и это все; я не могу знать, куда он ударит, и никак не могу воздействовать на него.

It is this Chance that makes us indifferent.

Именно эта зависимость от случая и делает нас такими равнодушными.

A few months ago I was sitting in a dug-out playing skat; after a while I stood up and went to visit some friends in another dug-out.

Несколько месяцев тому назад я сидел в блиндаже и играл в скат; через некоторое время я встал и пошел навестить своих знакомых в другом блиндаже.

On my return nothing more was to be seen of the first one, it had been blown to pieces by a direct hit.

Когда я вернулся, от первого блиндажа почти ничего не осталось: тяжелый снаряд разбил его всмятку.

I went back to the second and arrived just in time to lend a hand digging it out.

Я опять пошел во второй и подоспел как раз вовремя, чтобы помочь его откапывать, - за это время его успело засыпать.

In the interval it had been buried.

Меня могут убить, - это дело случая.

It is just as much a matter of chance that I am still alive as that I might have been hit.

Но то, что я остаюсь в живых, это опять-таки дело случая.

In a bombproof dug-out I may be smashed to atoms and in the open may survive ten hours' bombardment unscathed.

Я могу погибнуть в надежно укрепленном блиндаже, раздавленный его стенами, и могу остаться невредимым, пролежав десять часов в чистом поле под шквальным огнем.

No soldier outlives a thousand chances.

Каждый солдат остается в живых лишь благодаря тысяче разных случаев.

But every soldier believes in Chance and trusts his luck.

И каждый солдат верит в случай и полагается на него.

We must look out for our bread.

Нам надо присматривать за своим хлебом.

The rats have become much more numerous lately because the trenches are no longer in good condition.

За последнее время, с тех пор как в окопах больше не поддерживается порядок, у нас расплодились крысы.

Detering says it is a sure sign of a coming bombardment.

По словам Детеринга, это самый верный признак того, что скоро мы хлебнем горя.

The rats here are particularly repulsive, they are so fat-the kind we all call corpse-rats.

Здешние крысы как-то особенно противны, уж очень они большие. Они из той породы, которую называют трупными крысами.

They have shocking, evil, naked faces, and it is nauseating to see their long, nude tails.

У них омерзительные, злющие, безусые морды, и уже один вид их длинных, голых хвостов вызывает тошноту.

They seem to be mighty hungry.

Их, как видно, мучит голод.

Almost every man has had his bread gnawed.

Почти у каждого из нас они обглодали его порцию хлеба.

Kropp wrapped his in his waterproof sheet and put it under his head, but he cannot sleep because they run over his face to get at it.

Кропп крепко завязал свой хлеб в плащ-палатку и положил его под голову, но все равно не может спать, так как крысы бегают по его лицу, стараясь добраться до хлеба.

Detering meant to outwit them: he fastened a thin wire to the roof and suspended his bread from it.

Детеринг решил схитрить: он прицепил к потолку кусок тонкой проволоки и повесил на нее узелок с хлебом.

During the night when he switched on his pocket-torch he saw the wire swing to and fro.

Однажды ночью он включил свой карманный фонарик и увидел, что проволока раскачивается.

On the bread was riding a fat rat.

Верхом на узелке сидела жирная крыса.

At last we put a stop to it.

В конце концов мы решаем разделаться с ними.

We cannot afford to throw the bread away, because then we should have nothing left to eat in the morning, so we carefully cut off the bits of bread that the animals have gnawed.

Мы аккуратно вырезаем обглоданные места; выбросить хлеб мы никак не можем, иначе завтра нам самим будет нечего есть.

The slices we cut off are heaped together in the middle of the floor.

Вырезанные куски мы складываем на пол в самой середине блиндажа.

Each man takes out his spade and lies down prepared to strike.

Каждый достает свою лопату и ложится, держа ее наготове.

Detering, Kropp, and Kat hold their pocket-torches ready.

Детеринг, Кропп и Кат приготовились включить свои карманные фонарики.

After a few minutes we hear the first shuffling and tugging.

Уже через несколько минут мы слышим шорохи и возню.

It grows, now it is the sound of many little feet.

Шорохи становятся громче, теперь уже можно различить царапанье множества крысиных лапок.

Then the torches switch on and every man strikes at the heap, which scatters with a rush.

Вспыхивают фонарики, и все дружно бьют лопатами по черному клубку, который с писком распадается.

The result is good.

Результаты неплохие.

We toss the bits of rat over the parapet and again lie in wait.

Мы выгребаем из блиндажа искромсанные крысиные трупы и снова устраиваем засаду.

Several times we repeat the process.

Нам еще несколько раз удается устроить это побоище.

At last the beasts get wise to it, or perhaps they have scented the blood.

Затем крысы замечают что-то неладное, а может быть, они учуяли кровь.

They return no more.

Больше они не появляются.

Nevertheless, before morning the remainder of the bread on the floor has been carried off.

Но остатки хлеба на полу на следующий день исчезают: они их все-таки растащили.

In the adjoining sector they attacked two large cats and a dog, bit them to death and devoured them.

На соседнем участке они напали на двух больших кошек и собаку, искусали их до смерти и объели их трупы.

Next day there was an issue of Edamer cheese.

На следующий день нам выдают сыр.

Each man gets almost a quarter of a cheese.

Каждый получает почти по четверти головки.

In one way that is all to the good, for Edamer is tasty -but in another way it is vile, because the fat red balls have long been a sign of a bad time coming.

С одной стороны это хорошо, потому что сыр -вкусная штука, но с другой стороны это плохо, так как до сих пор эти большие красные шары всегда были признаком того, что нам предстоит попасть в переплет.

Our forebodings increase as rum is served out.

После того как нам выдали еще и водку, у нас стало еще больше оснований ждать беды.

We drink it of course; but are not greatly comforted.

Выпить-то мы ее выпили, но все-таки при этом нам было не по себе.

During the day we loaf about and make war on the rats.

Весь день мы соревнуемся в стрельбе по крысам и слоняемся как неприкаянные.

Ammunition and hand-grenades become more plentiful.

Нам пополняют запасы патронов и ручных гранат.

We overhaul the bayonets- that is to say, the ones that have a saw on the blunt edge.

Штыки мы осматриваем сами. Дело в том, что у некоторых штыков на спинке лезвия есть зубья, как у пилы.

If the fellows over there catch a man with one of those he's killed at sight.

Если кто-нибудь из наших попадется на той стороне с такой штуковиной, ему не миновать расправы.

In the next sector some of our men were found whose noses were cut off and their eyes poked out with their own saw-bayonets.

На соседнем участке были обнаружены трупы наших солдат, которых недосчитались после боя; им отрезали этой пилой уши и выкололи глаза.

Their mouths and noses were stuffed with sawdust so that they suffocated.

Затем им набили опилками рот и нос, так что они задохнулись.

Some of the recruits have bayonets of this sort; we take them away and give them the ordinary kind.

У некоторых новобранцев есть еще штыки этого образца; эти штыки мы у них отбираем и достаем для них другие.

But the bayonet has practically lost its importance.

Впрочем, штык во многом утратил свое значение.

It is usually the fashion now to charge with bombs and spades only.

Теперь пошла новая мода ходить в атаку: некоторые берут с собой только ручные гранаты и лопату.

The sharpened spade is a more handy and many-sided weapon; not only can it be used for jabbing a man under the chin, but it is much better for striking with because of its greater weight; and if one hits between the neck and shoulder it easily cleaves as far down as the chest.

Отточенная лопата - более легкое и универсальное оружие, ею можно не только тыкать снизу, под подбородок, ею прежде всего можно рубить наотмашь. Удар получается более увесистый, особенно если нанести его сбоку, под углом, между плечом и шеей; тогда легко можно рассечь человека до самой груди.

The bayonet frequently jams on the thrust and then a man has to kick hard on the other fellow's belly to pull it out again; and in the interval he may easily get one himself.

Когда колешь штыком, он часто застревает; чтобы его вытащить, нужно с силой упереться ногой в живот противника, а тем временем тебя самого свободно могут угостить штыком.

And what's more the blade often gets broken off.

К тому же он иногда еще и обламывается.

At night they send over gas.

Ночью на наши окопы пускают газ.

We expect the attack to follow and lie with our masks on, ready to tear them off as soon as the first shadow appears.

Мы ждем атаки и, приготовившись отбить ее, лежим в противогазах, готовые сбросить их, как только перед нами вынырнет силуэт первого солдата.

Dawn approaches without anything happening -only the everlasting, nerve-wracking roll behind the enemy lines, trains, trains, lorries, lorries; but what are they concentrating?

Но вот уже начинает светать, а у нас все по-прежнему спокойно. Только с тыловых дорог по ту сторону фронта все еще доносится этот изматывающий нервы гул. Поезда, поезда, машины, машины, - куда только стягивают все это?

Our artillery fires on it continually, but still it does not cease.

Наша артиллерия все время бьет в том направлении, но гул не смолкает, он все еще не смолкает...

We have tired faces and avoid each other's eyes.

У нас усталые лица, мы не глядим друг на друга.

"It will be like the Somme," says Kat gloomily. "There we were shelled steadily for seven days and nights."

- Опять будет то же самое, как в тот раз на Сомме; там нас после этого семь суток держали под ураганным огнем, - мрачно говорит Кат.

Kat has lost all his fun since we have been here, which is bad, for Kat is an old front-hog, and can smell what is coming.

С тех пор как мы здесь, он даже перестал острить, а это плохо, - ведь Кат старый окопный волк, у него на все есть чутье.

Only Tjaden seems pleased with the good rations and the rum; he thinks we might even go back to rest without anything happening at all.

Один только Тьяден радуется усиленным порциям и рому; он даже считает, что в нашу смену здесь вообще ничего не случится и мы так же спокойно вернемся на отдых.

It almost looks like it.

Нам уже начинает казаться, что так оно и будет.

Day after day passes.

Проходят дни за днями.

At night I squat in the listening-post.

Ночью я сижу в ячейке на посту подслушивания.

Above me the rockets and parachute-lights shoot up and float down again.

Надо мной взлетают и опускаются осветительные ракеты и световые парашюты.

I am cautious and tense, my heart thumps.

- Все во мне настороже, все напряжено, сердце колотится.

My eyes turn again and again to the luminous dial of my watch; the hands will not budge.

Мои глаза то и дело задерживаются на светящемся циферблате часов: стрелка словно топчется на одном месте.

Sleep hangs on my eyelids, I work my toes in my boots in order to keep awake.

Сон смежает мне веки, я шевелю пальцами в сапогах, чтобы не уснуть.

Nothing happens till I am relieved;-only the everlasting rolling over there.

За мою смену ничего нового не происходит; я слышу только гул колес с той стороны.

Gradually we grow calmer and play skat and poker continually.

Постепенно мы успокаиваемся и все время режемся в скат по большой.

Perhaps we will be lucky.

Может быть, нам еще повезет.

All day the sky is hung with observation balloons.

Днем в небе роем висят привязные аэростаты.

There is a rumour that the enemy are going to put tanks over and use low-flying planes for the attack.

Говорят, что во время наступления аэропланы пехоты и танки будут на этот раз брошены также и на наш участок.

But that interests us less than what we hear of the new flame-throwers.

Но сейчас нас гораздо больше интересует то, что рассказывают о новых огнеметах.

We wake up in the middle of the night.

Среди ночи мы просыпаемся.

The earth booms.

Земля гудит.

Heavy fire is falling on us.

Над нами тяжелая завеса огня.

We crouch into corners.

Мы жмемся по углам.

We distinguish shells of every calibre.

По звуку можно различить снаряды всех калибров.

Each man lays hold of his things and looks again every minute to reassure himself that they are still there.

Каждый хватается за свои вещи и то и дело проверяет, все ли на месте.

The dug-out heaves, the night roars and flashes.

Блиндаж дрожит, ночь ревет и мечет молнии.

We look at each other in the momentary flashes of light, and with pale faces and pressed lips shake our heads.

При свете мгновенных вспышек мы смотрим друг на друга. Лица у всех побледнели, губы сжаты; мы только головой качаем: что же это делается?

Every man is aware of the heavy shells tearing down the parapet, rooting up the embankment and demolishing the upper layers of concrete.

Каждый ощущает всем своим телом, как тяжелые снаряды сносят бруствер окопа, как они вскапывают откос блиндажа и крошат лежащие сверху бетонные глыбы.

When a shell lands in the trench we note how the hollow, furious blast is like a blow from the paw of a raging beast of prey.

Порой мы различаем более глухой, более сокрушительный, чем обычно, удар, словно разъяренный хищник бешено вонзает когти в свою жертву, - это прямое попадание в окоп.

Already by morning a few of the recruits are green and vomiting.

Наутро некоторые новобранцы позеленели с лица, и их уже рвет.

They are too inexperienced.

Они еще совсем необстрелянные.

Slowly the grey light trickles into the post and pales the flashes of the shells.

В убежище медленно просачивается неприятно серый свет, и вспышки падающих снарядов становятся бледнее.

Morning is come.

Наступило утро.

The explosion of mines mingles with the gunfire.

Теперь к огню артиллерии прибавились разрывы мин.

That is the most dementing convulsion of all.

Нет ничего ужаснее, чем этот неистовой силы смерч.

The whole region where they go up becomes one grave.

Там, где он пронесся, остается братская могила.

The reliefs go out, the observers stagger in, covered with dirt, and trembling.

Новая смена наблюдателей отправляется на посты, отдежурившие вваливаются в окоп, забрызганные грязью, дрожащие.

One lies down in silence in the corner and eats, the other, an older man of the new draft, sobs; twice he has been flung over the parapet by the blast of the explosions without getting any more than shell-shock.

Один из них молча ложится в угол и начинает есть; другой, вновь призванный резервист, судорожно всхлипывает; его дважды перебрасывало взрывной волной через бруствер, но он отделался только нервным шоком.

The recruits are eyeing him.

Новобранцы поглядывают на него.

We must watch them, these things are catching, already some lips begin to quiver.

Такое состояние быстро передается другим, нам нужно быть начеку, кое у кого из них уже начинают подрагивать губы.

It is good that it is growing daylight; perhaps the attack will come before noon.

Хорошо, что ночь прошла; быть может, атака начнется в первой половине дня.

The bombardment does not diminish.

Огонь не утихает.

It is falling in the rear too.

Местность позади нас тоже под обстрелом.

As far as one can see spout fountains of mud and iron.

Куда ни взглянешь, повсюду взлетают фонтаны грязи и металла.

A wide belt is being raked.

Противник обстреливает очень широкую полосу.

The attack does not come, but the bombardment continues.

Атака не начинается, но снаряды все еще рвутся.

We are gradually benumbed.

Мы постепенно глохнем.

Hardly a man speaks.

Теперь уже почти все молчат.

We cannot make ourselves understood.

Все равно никто не может понять друг друга.

Our trench is almost gone.

От нашего окопа почти ничего не осталось.

At many places it is only eighteen inches high, it is broken by holes, and craters, and mountains of earth.

В некоторых местах его глубина достигает всего лишь какихнибудь полметра, он весь скрылся под ямами, воронками и грудами земли.

A shell lands square in front of our post.

Прямо перед нашим убежищем разрывается снаряд.

At once it is dark.

Тотчас же вокруг становится темно.

We are buried and must dig ourselves out.

Наше убежище засыпало, и нам приходится откапывать себя.

After an hour the entrance is clear again, and we are calmer because we have had something to do.

Через час мы снова освободили вход, и нам стало спокойнее, потому что мы были заняты делом.

Our Company Commander scrambles in and reports that two dugouts are gone.

К нам спускается наш командир роты и рассказывает, что у нас разрушены два блиндажа.

The recruits calm themselves when they see him.

При виде его новобранцы успокаиваются.

He says that an attempt will be made to bring up food this evening.

Он говорит, что сегодня вечером будет сделана попытка доставить нам еду.

That sounds reassuring.

Это утешительная новость.

No one had thought of it except Tjaden.

Никто об этом и не думал, кроме Тьядена.

Now the outside world seems to draw a little nearer: if food can be brought up, think the recruits, then it can't really be so bad.

Это уже какая-то ниточка, протянувшаяся к нам из внешнего мира; если вспомнили о еде, значит, дело не так уж плохо, думают новобранцы.

We do not disabuse them; we know that food is as important as ammunition and only for that reason must be brought up.

Мы их не разубеждаем, намто известно, что еда -это так же важно, как боеприпасы, и только поэтому ее во что бы то ни стало надо доставить.

But it miscarries.

Но первая попытка кончается неудачей.

A second party goes out, and it also turns back.

Высылают еще одну команду. Ей тоже приходится повернуть назад.

Finally Kat tries, and even he reappears without accomplishing anything.

Наконец подносчиков возглавляет Кат, но и он возвращается с пустыми руками.

No one gets through, not even a fly is small enough to get through such a barrage.

Под этим огнем никто не проскочит, он так плотен, что через него и мышь не прошмыгнет.

We pull in our belts tighter and chew every mouthful three times as long.

Мы затягиваем наши ремни на последнюю дырочку и жуем каждый кусок хлеба втрое дольше обыкновенного.

Still the food does not last out; we are damnably hungry.

И все же его не хватает; у нас животы подвело от голода.

I take out a scrap of bread, eat the white and put the crust back in my knapsack; from time to time I nibble at it.

Один ломтик у меня еще остался про запас; мякиш я съедаю, а корку оставляю в мешочке; время от времени я принимаюсь ее сосать.

The night is unbearable.

Ночь тянется невыносимо долго.

We cannot sleep, but stare ahead of us and doze.

Мы не можем уснуть, мы смотрим перед собой осоловелыми глазами и дремлем.

Tjaden regrets that we wasted the gnawed pieces of bread on the rats.

Тьядену жалко тех обглоданных кусочков хлеба, которые мы извели на приманку для крыс; их надо было бы просто припрятать.

We would gladly have them again to eat now.

Сейчас любой из нас съел бы их.

We are short of water, too, but not seriously yet.

Воды нам тоже не хватает, но это пока еще терпимо.

Towards morning, while it is still dark, there is some excitement.

Под утро, когда еще совсем темно, у нас начинается переполох.

Through the entrance rushes in a swarm of fleeing rats that try to storm the walls.

Стая спасающихся бегством крыс врывается через входную дверь и начинает быстро карабкаться по стенам.

Torches light up the confusion.

Карманные фонарики освещают отчаянно мечущихся животных.

Everyone yells and curses and slaughters.

Все кричат, ругаются и бьют крыс чем попало.

The madness and despair of many hours unloads itself in this outburst.

Это взрыв ярости и отчаяния, которые в течение долгих часов не находили себе разрядки.

Faces are distorted, arms strike out, the beasts scream; we just stop in time to avoid attacking one another.

Лица искажены злобой, руки наносят удары, крысы пищат. Все так разошлись, что уже трудно угомониться, - еще немного, и мы набросимся друг на друга.

The onslaught has exhausted us.

Этот взрыв энергии совсем измотал нас.

We lie down to wait again.

Мы лежим и снова начинаем ждать.

It is a marvel that our post has had no casualties so far.

Просто чудо, что в нашем блиндаже все еще нет потерь.

It is one of the less deep dug-outs.

Это одно из немногих глубоких убежищ, которые до сих пор уцелели.

A corporal creeps in; he has a loaf of bread with him. Three people have had the luck to get through during the night and bring some provisions.

В блиндаж ползком пробирается унтер-офицер; в руках у него буханка хлеба; ночью троим из наших все же удалось проскочить под огнем и принести кое-что поесть.

They say the bombardment extends undiminished as far as the artillery lines.

Они рассказали, что полоса обстрела тянется до самых артиллерийских позиций и огонь там такой же плотный.

It is a mystery where the enemy gets all his shells.

Просто удивительно, откуда у них на той стороне столько пушек!

We wait and wait.

Нам приходится ждать, бесконечно долго ждать.

By midday what I expected happens.

Среди дня случается то, чего я ожидал.

One of the recruits has a fit.

У одного из новобранцев - припадок.

I have been watching him for a long time, grinding his teeth and opening and shutting his fists.

Я давно уже наблюдал за ним. Он беспокойно двигал челюстями и то сжимал, то разжимал кулаки.

These hunted, protruding eyes, we know them too well.

Мы не раз видели такие вот затравленные, вылезающие из орбит глаза.

During the last few hours he has had merely the appearance of calm.

За последние часы он только с виду присмирел.

He had collapsed like a rotten tree.

Сейчас он весь внутренне осел, как подгнившее дерево.

Now he stands up, stealthily creeps across the floor hesitates a moment and then glides towards the door.

Он встает, бесшумно ползет через весь блиндаж, на минуту останавливается и затем подкатывается к выходу.

I intercept him and say:

Я переворачиваюсь на другой бок:

"Where are you going?"

-Ты куда это?

"I'll be back in a minute," says he, and tries to push past me.

- Я сейчас же вернусь, - говорит он и хочет обойти меня.

"Wait a bit, the shelling will stop soon."

- Обожди немного, огонь уже стихает.

He listens for a moment and his eyes become clear.

Он прислушивается, и на одно мгновение его глаза проясняются.

Then again he has the glowering eyes of a mad dog, he is silent, he shoves me aside.

Затем в них снова появляется мутный блеск, как у бешеной собаки. Он молча отпихивает меня.

"One minute, lad," I say.

- Минутку, братец, - зову я его.

Kat notices.

Кат насторожился.

Just as the recruit shakes me off Kat jumps in and we hold him.

Как раз в тот момент, когда новобранец отталкивает меня, он хватает его за руку, и мы крепко держим его.

Then he begins to rave:

Он тотчас же начинает буянить:

"Leave me alone, let me go out, I will go out!"

- Пустите меня, пустите, я хочу выйти отсюда!

He won't listen to anything and hits out, his mouth is wet and pours out words, half choked, meaningless words.

Он ничего не хочет слушать, брыкается и дерется, с его покрытых пеной губ непрестанно срываются слова, нечленораздельные, бессмысленные.

It is a case of claustrophobia, he feels as though he is suffocating here and wants to get out at any price.

Это приступ особого страха, когда человек боится остаться в блиндаже, - ему кажется, что он здесь задохнется, и он весь во власти одного только стремления - выбраться наружу.

If we let him go he would run about everywhere regardless of cover.

Если бы мы отпустили его, он побежал бы куда глаза глядят, позабыв, что надо укрыться.

He is not the first.

Он не первый.

Though he raves and his eyes roll, it can't be helped, we have to give him a hiding to bring him to his senses.

Он уже закатил глаза и так буйствует, что приходится его поколотить, чтобы он образумился, - ничего другого не остается.

We do it quickly and mercilessly, and at last he sits down quietly.

Мы проделываем это быстро и безжалостно, и нам удается добиться того, что он пока что сидит смирно.

The others have turned pale; let's hope it deters them.

Увидев эту сцену, остальные новобранцы побледнели; будем надеяться, что это их припугнет.

This bombardment is too much for the poor devils, they have been sent straight from a recruiting-depot into a barrage that is enough to turn an old soldier's hair grey.

Сегодняшний ураганный огонь - слишком тяжелое испытание для этих несчастных парней, -с полевого пересыльного пункта они сразу же попали в такую переделку, от которой даже и бывалому человеку впору поседеть.

After this affair the sticky, close atmosphere works more than ever on our nerves.

После этого случая спертый воздух блиндажа еще больше раздражает нас.

We sit as if in our graves waiting only to be closed in.

Мы сидим в собственной могиле и ждем только того, чтобы нас засыпало.

Suddenly it howls and flashes terrifically, the dug-out cracks in all its joints under a direct hit, fortunately only a light one that the concrete blocks are able to withstand.

Неистовый вой и ослепительная вспышка. Блиндаж трещит по всем швам от угодившего в него снаряда, к счастью, легкого, так что бетонная кладка выдержала удар.

It rings metallically, the walls reel, rifles, helmets, earth, mud, and dust fly everywhere.

Слышится звон металла и еще какой-то страшный скрежет, стены ходят ходуном, винтовки, каски, земля, грязь и пыль взлетают к потолку.

Sulphur fumes pour in.

Снаружи проникает густой, пахнущий серой дым.

If we were in one of those light dug-outs that they have been building lately instead of this deeper one, none of us would be alive.

Если бы мы сидели не в прочном убежище, а в одном из тех балаганчиков, что стали строить в последнее время, никто из нас не остался бы в живых.

But the effect is bad enough even so.

Но и сейчас этот снаряд наделал нам немало хлопот.

The recruit starts to rave again and two others follow suit.

Давешний новобранец снова разбушевался, и его примеру последовали еще двое.

One jumps up and rushes out, we have trouble with the other two.

Один из них вырывается и убегает. Мы возимся с двумя другими.

I start after the one who escapes and wonder whether to shoot him in the leg-then it shrieks again, I fling myself down and when I stand up the wall of the trench is plastered with smoking splinters, lumps of flesh, and bits of uniform.

Я бросаюсь вслед за беглецом и уже подумываю, не выстрелить ли ему в ноги, но тут что-то со свистом несется на меня. Я распластываюсь на земле, а когда поднимаюсь, стенка окопа уже облеплена горячими осколками, кусками мяса и обрывками обмундирования.

I scramble back.

Я снова залезаю в блиндаж.

The first recruit seems actually to have gone insane.

Первый новобранец, как видно, и в самом деле сошел с ума.

He butts his head against the wall like a goat.

Когда мы его отпускаем, он пригибает голову, как козел, и бьется лбом о стену.

We must try to-night to take him to the rear.

Ночью надо будет попытаться отправить его в тыл.

Meanwhile we bind him, but in such a way that in case of attack he can be released at once.

Пока что мы связываем его, но с таким расчетом, чтобы можно было сразу же освободить, если начнется атака.

Kat suggests a game of skat: it is easier when a man has something to do.

Кат предлагает сыграть в карты, - делать-то все равно нечего, может быть, от этого нам станет легче.

But it is no use, we listen for every explosion that comes close, miscount the tricks, and fail to follow suit.

Но игра не клеится, - мы прислушиваемся к каждому снаряду, рвущемуся поближе к нам, и сбиваемся при подсчете взяток или же сбрасываем не ту масть.

We have to give it up.

Нам приходится отказаться от этой затеи.

We sit as though in a boiler that is being belaboured from without on all sides.

Мы сидим словно в оглушительно грохочущем котле, по которому со всех сторон стучат палками.

Night again.

Еще одна ночь.

We are deadened by the strain- a deadly tension that scrapes along one's spine like a gapped knife.

Теперь мы уже отупели от напряжения. Это то убийственное напряжение, когда кажется, что тебе царапают спинной мозг зазубренным ножом.

Our legs refuse to move, our hands tremble, our bodies are a thin skin stretched painfully over repressed madness, over an almost irresistible, bursting roar.

Ноги отказываются служить, руки дрожат, тело стало тоненькой пленкой, под которой прячется с трудом загнанное внутрь безумие, таится каждую минуту готовый вырваться наружу безудержный, бесконечный вопль.

We have neither flesh nor muscles any longer, we dare not look at one another for fear of some incalculable thing.

Мы стали бесплотными, у нас больше нет мускулов, мы уже караемся не смотреть друг на друга, опасаясь, что сейчас произойдет что-то непредвиденное и страшное.

So we shut our teeth-it will end-it will end-perhaps we will come through.

Мы плотно сжимаем губы. Это пройдет... Это пройдет... Быть может, мы еще уцелеем.

Suddenly the nearer explosions cease.

Внезапно ближние разрывы разом смолкают.

The shelling continues but it has lifted and falls behind us, our trench is free.

Огонь все еще продолжается, но теперь он перенесен назад, наша позиция вышла из-под обстрела.

We seize the hand-grenades, pitch them out in front of the dug-out and jump after them.

Мы хватаем гранаты, забрасываем ими подход к блиндажу и выскакиваем наружу.

The bombardment has stopped and a heavy barrage now falls behind us.

Ураганный огонь прекратился, но зато по местности позади нас ведется интенсивный заградительный огонь.

The attack has come.

Сейчас будет атака.

No one would believe that in this howling waste there could still be men; but steel helmets now appear on all sides out of the trench, and fifty yards from us a machine-gun is already in position and barking.

Никто не поверил бы, что в этой изрытой воронками пустыне еще могут быть люди, но сейчас из окопов повсюду выглядывают стальные каски, а в пятидесяти метрах от нас уже установлен пулемет, который тотчас же начинает строчить.

The wire entanglements are torn to pieces.

Проволочные заграждения разнесены в клочья.

Yet they offer some obstacle.

Но все же они еще могут на некоторое время задержать противника.

We see the storm-troops coming.

Мы видим, как приближаются атакующие.

Our artillery opens fire.

Наша артиллерия дает огоньку.

Machine-guns rattle, rifles crack.

Стучат пулеметы, потрескивают ружейные выстрелы.

The charge works its way across.

Атакующие подбираются все ближе.

Haie and Kropp begin with the hand-grenades.

Хайе и Кропп начинают метать гранаты.

They throw as fast as they can, others pass them, the handles with the strings already pulled.

Они стараются бросать как можно чаще, мы заранее оттягиваем для них рукоятки.

Haie throws seventy-five yards, Kropp sixty, it has been measured, the distance is important.

Хайе бросает на шестьдесят метров, Кропп - на пятьдесят, это уже испробовано, а такие вещи важно знать точно.

The enemy as they run cannot do much before they are within forty yards.

На бегу солдаты противника почти ничего не смогут сделать, сначала им надо подойти к нам метров на тридцать.

We recognize the smooth distorted faces, the helmets: they are French.

Мы различаем перекошенные лица, плоские каски. Это французы.

They have already suffered heavily when they reach the remnants of the barbed wire entanglements.

Они добрались до остатков проволочных заграждений и уже понесли заметные на глаз потери.

A whole line has gone down before our machine-guns; then we have a lot of stoppages and they come nearer.

Одну из их цепей скашивает стоящий рядом с нами пулемет; затем он начинает давать задержки при заряжании, и французы подходят ближе.

I see one of them, his face upturned, fall into a wire cradle.

Я вижу, как один из них падает в рогатку, высоко подняв лицо.

His body collapses, his hands remain suspended as though he were praying.

Туловище оседает вниз, руки принимают такое положение, будто он собрался молиться.

Then his body drops clean away and only his hands with the stumps of his arms, shot off, now hang in the wire.

Потом туловище отваливается совсем, и только оторванные по локоть руки висят на проволоке.

The moment we are about to retreat three faces rise up from the ground in front of us.

В ту минуту, когда мы начинаем отходить, впереди над землей приподнимаются три головы.

Under one of the helmets a dark pointed beard and two eyes that are fastened on me.

Под одной из касок - темная острая бородка и два глаза, пристально глядящих прямо на меня.

I raise my hand, but I cannot throw into those strange eyes; for one moment the whole slaughter whirls like a circus round me, and these two eyes alone are motionless; then the head rises up, a hand, a movement, and my hand-grenade flies through the air and into him.

Я поднимаю руку с гранатой, но не могу метнуть ее в эти странные глаза. На мгновение вся панорама боя кружится в каком-то шальном танце вокруг меня и этих двух глаз, которые кажутся мне единственной неподвижной точкой. Затем голова в каске зашевелилась, показалась рука, -она делает какое-то движение, и моя граната летит туда, прямо в эти глаза.

We make for the rear, pull wire cradles into the trench and leave bombs behind us with the strings pulled, which ensures us a fiery retreat.

Мы бежим назад, заваливаем окоп рогатками и, отбежав на известнее расстояние, бросаем в сторону взведенные гранаты, чтобы обеспечить свое отступление огневым прикрытием.

The machine-guns are already firing from the next position.

Пулеметы следующей позиции открывают огонь.

We have become wild beasts.

Мы превратились в опасных зверей.

We do not fight, we defend ourselves against annihilation.

Мы не сражаемся, мы спасаем себя от уничтожения.

It is not against men that we fling our bombs, what do we know of men in this moment when Death is hunting us down- now, for the first time in three days we can see his face, now for the first time in three days we can oppose him; we feel a mad anger. No longer do we lie helpless, waiting on the scaffold, we can destroy and kill, to save ourselves, to save ourselves and to be revenged.

Мы швыряем наши гранаты в людей, - какое нам сейчас дело до того, люди или не люди эти существа с человеческими руками и в касках? В их облике за нами гонится сама смерть, впервые за три дня мы можем взглянуть ей в лицо, впервые за три дня мы можем от нее защищаться, нами овладеет бешеная ярость, мы уже не бессильные жертвы, ожидающие своей судьбы, лежа на эшафоте; теперь мы можем разрушать и убивать, чтобы спастись самим, чтобы спастись и отомстить за себя.

We crouch behind every corner, behind every barrier of barbed wire, and hurl heaps of explosives at the feet of the advancing enemy before we run.

Мы укрываемся за каждым выступом, за каждым столбом проволочного заграждения, швыряем под ноги наступающим снопы осколков и снова молниеносно делаем перебежку.

The blast of the hand-grenades impinges powerfully on our arms and legs; crouching like cats we run on, overwhelmed by this wave that bears us along, that fills us with ferocity, turns us into thugs, into murderers, into God only knows what devils; this wave that multiplies our strength with fear and madness and greed of life, seeking and fighting for nothing but our deliverance.

Г рохот рвущихся гранат с силой отдается в наших руках, в наших ногах. Сжавшись в комочек, как кошки, мы бежим, подхваченные этой неудержимо увлекающей нас волной, которая делает нас жестокими, превращает нас в бандитов, убийц, я сказал бы - в дьяволов, и, вселяя в нас страх, ярость и жажду жизни, удесятеряет наши силы, - волной, которая помогает нам отыскать путь к спасению и победить смерть.

If your own father came over with them you would not hesitate to fling a bomb at him.

Если бы среди атакующих был твой отец, ты не колеблясь метнул бы гранату и в него!

The forward trenches have been abandoned.

Мы сдаем окопы первой позиции.

Are they still trenches?

Но разве это теперь окопы?

They are blown to pieces, annihilated-there are only broken bits of trenches, holes linked by cracks, nests of craters, that is all.

Они разбиты, уничтожены, от них остались лишь отдельные участки траншеи, ямы, связанные ходами сообщения, да кое-где огневые точки в воронках, - вот и все.

But the enemy's casualties increase.

Зато потери французов становятся все более чувствительными.

They did not count on so much resistance.

Они не ожидали встретить столь упорное сопротивление.

It is nearly noon.

Скоро полдень.

The sun blazes hotly, the sweat stings in our eyes, we wipe it off on our sleeves and often blood with it.

Солнце печет, пот щиплет глаза, мы вытираем его рукавом, иногда на рукаве оказывается кровь.

At last we reach a trench that is in a somewhat better condition.

Показался первый более или менее уцелевший окоп.

It is manned and ready for the counter-attack, it receives us.

В нем сидят солдаты, они приготовились к контратаке, и мы присоединяемся к ним.

Our guns open in full blast and cut off the enemy attack.

Наша артиллерия открывает мощный огонь и не дает нам сделать бросок.

The lines behind us stop.

Бегущие за нами цепи тоже приостанавливаются.

They can advance no farther.

Они не могут продвигаться.

The attack is crushed by our artillery.

Атака захлебнулась по вине нашей же артиллерии.

We watch. The fire lifts a hundred yards and we break forward.

Мы выжидаем... Огонь, перекатывается на сто метров дальше, и мы снова прорываемся вперед.

Beside me a lance-corporal has his head torn off.

Рядом со мной одному ефрейтору оторвало голову.

He runs a few steps more while the blood spouts from his neck like a fountain.

Он пробегает еще несколько шагов, а кровь из его шеи хлещет фонтаном.

It does not come quite to hand-to-hand fighting; they are driven back.

До настоящей рукопашной схватки дело не доходит, так как французам приходится поспешно отойти.

We arrive once again at our shattered trench and pass on beyond it.

Мы добегаем до наших разрушенных траншей, вновь захватываем их и продолжаем наступать дальше.

Oh, this turning back again!

О, эти броски вперед после отступления!

We reach the shelter of the reserves and yearn to creep in and disappear;-but instead we must turn round and plunge again into the horror.

Ты уже добрался до спасительных запасных позиций, тебе хочется проползти через них ужом, скрыться, исчезнуть, и вот приходится поворачивать обратно и снова идти в этот ад.

If we were not automata at that moment we would continue lying there, exhausted, and without will.

В эти минуты мы действуем как автоматы, - иначе мы остались бы лежать в окопе, обессиленные, безвольные.

But we are swept forward again, powerless, madly savage and raging; we will kill, for they are still our mortal enemies, their rifles and bombs are aimed against us, and if we don't destroy them, they will destroy us.

Но что-то увлекает нас за собой, и мы идем вперед, помимо нашей воли и все-таки с неукротимой яростью и бешеной злобой в сердце, - идем убивать, ибо перед нами те, в ком мы сейчас видим наших злейших врагов. Их винтовки и гранаты направлены на нас, и если мы не уничтожим их, они уничтожат нас!

The brown earth, the torn, blasted earth, with a greasy shine under the sun's rays; the earth is the background of this restless, gloomy world of automatons, our gasping is the scratching of a quill, our lips are dry, our heads are debauched with stupor-thus we stagger forward, and into our pierced and shattered souls bores the torturing image of the brown earth with the greasy sun and the convulsed and dead soldiers, who lie there-it can't be helped-who cry and clutch at our legs as we spring away over them.

По бурой земле, изорванной, растрескавшейся бурой земле, отливающей жирным блеском под лучами солнца, двигаются тупые, не знающие усталости люди-автоматы. Наше тяжелое, учащенное дыхание - это скрежет раскручивающейся в них пружины, наши губы пересохли, голова налита свинцом, как после ночной попойки. Мы еле держимся на ногах, но все же тащимся вперед, а в наше изрешеченное, продырявленное сознание с мучительной отчетливостью врезается образ бурой земли с жирными пятнами солнца и с корчащимися или уже мертвыми телами солдат, которые лежат на ней, как это так и надо, солдат, которые хватают нас за ноги, кричат, когда мы перепрыгиваем через них.

We have lost all feeling for one another. We can hardly control ourselves when our glance lights on the form of some other man.

Мы утратили всякое чувство близости друг к другу, и когда наш затравленный взгляд останавливается на ком-нибудь из товарищей, мы с трудом узнаем его.

We are insensible, dead men, who through some trick, some dreadful magic, are still able to run and to kill.

Мы бесчувственные мертвецы, которым какой-то фокусник, какой-то злой волшебник вернул способность бегать и убивать.

A young Frenchman lags behind, he is overtaken, he puts up his hands, in one he still holds his revolver-does he mean to shoot or to give himself!-a blow from a spade cleaves through his face.

Один молодой француз отстал. Наши настигают его, он поднимает руки, в одной из них он держит револьвер. Непонятно, что он хочет делать -стрелять или сдаваться. Ударом лопаты ему рассекают лицо.

A second sees it and tries to run farther; a bayonet jabs into his back.

Увидев это, другой француз пытается уйти от погони, но в его спину с хрустом вонзается штык.

He leaps in the air, his arms thrown wide, his mouth wide open, yelling; he staggers, in his back the bayonet quivers.

Он высоко подпрыгивает и, расставив руки, широко раскрыв кричащий рот, шатаясь из стороны в сторону, бежит дальше; штык, покачиваясь, торчит из его спины.

A third throws away his rifle, cowers down with his hands before his eyes.

Третий бросает свою винтовку и присаживается на корточки, закрывая глаза руками.

He is left behind with a few other prisoners to carry off the wounded.

Вместе с несколькими другими пленными он остается позади, чтобы унести раненых.

Suddenly in the pursuit we reach the enemy line.

Продолжая преследование, мы неожиданно натыкаемся на вражеские позиции.

We are so close on the heels of our retreating enemies that we reach it almost at the same time as they.

Мы так плотно насели на отходящих французов, что нам удается прибежать почти одновременно с ними.

In this way we suffer few casualties.

Поэтому потерь у нас немного.

A machine-gun barks, but is silenced with a bomb.

Какой-то пулемет подал было голос, но граната заставляет его замолчать.

Nevertheless, the couple of seconds has sufficed to give us five stomach wounds.

И все же за эти несколько секунд пятеро наших солдат успели получить ранение в живот.

With the butt of his rifle Kat smashes to pulp the face of one of the unwounded machine-gunners.

Кат наносит удар прикладом одному из уцелевших пулеметчиков, превращая его лицо в кровавое месиво.

We bayonet the others before they have time to get out their bombs.

Остальных мы приканчиваем, прежде чем они успевают схватиться за гранаты.

Then thirstily we drink the water they have for cooling the gun.

Затем мы с жадностью выпиваем воду из пулеметных кожухов.

Everywhere wire-cutters are snapping, planks are thrown across the entanglements, we jump through the narrow entrances into the trenches.

Повсюду щелкают перерезающие проволоку кусачки, хлопают перебрасываемые через заграждения доски, и мы проскакиваем сквозь узкие проходы во вражеские траншеи.

Haie strikes his spade into the neck of a gigantic Frenchman and throws the first hand-grenade; we duck behind a breastwork for a few seconds, then the straight bit of trench ahead of us is empty.

Хайе вонзает свою лопату в шею какого-то великана-француза и бросает первую гранату. На несколько секунд мы приседаем за бруствером, затем лежащий перед нами прямой участок окопа оказывается свободным.

The next throw whizzes obliquely over the corner and clears a passage; as we run past we toss handfuls down into the dug-outs, the earth shudders, it crashes, smokes and groans, we stumble over slippery lumps of flesh, over yielding bodies; I fall into an open belly on which lies a clean, new officer's cap.

Еще один бросок, и шипящие осколки прокладывают нам путь в следующую, скрытую за поворотом траншею. На бегу мы швыряем в двери блиндажей связки гранат, земля вздрагивает, слышатся треск и стоны, все обволакивается дымом, мы спотыкаемся о скользкие куски мяса, я падаю на чей-то вспоротый живот, на котором лежит новенькая, чистенькая офицерская фуражка.

The fight ceases. We lose touch with the enemy.

Бой приостанавливается: мы оторвалась от противника.

We cannot stay here long but must retire under cover of our artillery to our own position. No sooner do we know this than we dive into the nearest dug-outs, and with the utmost haste seize on whatever provisions we can see, especially the tins of corned beef and butter, before we clear out.

Нам здесь долго не продержаться, поэтому нас решают отвести под прикрытием нашей артиллерии на старые полицаи Узнав об этом, мы сломя голову бросаемся в ближайшие убежища, -прежде чем удрать, - нам надо - еще запастись консервами, и мы хватаем все, что попадается под руку, в первую очередь - банки с тушенкой и с маслом.

We get back pretty well.

Мы благополучно возвращаемся на наши прежние позиция.

There is no further attack by the enemy.

Пока что нас не атакуют.

We lie for an hour panting and resting before anyone speaks.

Больше часа мы отлеживаемся, тяжело переводя дыхание и не разговаривая друг с другом.

We are so completely played out that in spite of our great hunger we do not think of the provisions.

Мы настолько выдохлись, что, несмотря на сильный голод, даже не вспоминаем о консервах.

Then gradually we become something like men again.

Лишь и постепенно мы снова начинаем напоминать людей.

The corned beef over there is famous along the whole front.

Трофейная тушенка славится до всему фронту.

Occasionally it has been the chief reason for a flying raid on our part, for our nourishment is generally very bad; we have a constant hunger.

Она даже является иногда главной - целью тех внезапных ударов, которые время от - времени предпринимаются с нашей стороны, - ведь кормят нас плохо и мы постоянно голодны.

We bagged five tins altogether.

Всего мы сцапали пять банок.

The fellows over there are well looked after; they fare magnificently, as against us, poor starving wretches, with our turnip jam; they can get all the meat they want.

До, со снабжением у них там дело хорошо поставлено, ничего не скажешь, это просто здорово; не то что наш брат, которого держат впроголодь, на повидле из репы; мяса у них хоть завались, - стоит только руку протянуть.

Haie has scored a thin loaf of white French bread, and stuck it in behind his belt like a spade.

Хайе раздобыл, кроме того, длинную французскую булку и засунул ее за ремень, как лопату.

It is a bit bloody at one corner, but that can be cut off.

С одного конца она немного запачкана кровью, но это можно отрезать.

It is a good thing we have something decent to eat at last; we still have a use for all our strength.

Просто счастье, что теперь мы можем как следует поесть, - нам еще понадобится наша сила.

Enough to eat is just as valuable as a good dugout; it can save our lives; that is the reason we are so greedy for it.

Поесть досыта - это так же ценно, как иметь надежный блиндаж; вот почему мы с такой жадностью охотимся за едой, - ведь она может спасти нам жизнь.

Tjaden has captured two water-bottles full of cognac.

Тьяден захватил еще один трофей: две фляжки коньяку.

We pass them round.

Мы пускаем их по кругу.

The evening benediction begins.

Артиллерия противника, по обыкновению, благословляет нас на сон грядущий.

Night comes, out of the craters rise the mists. It looks as though the holes were full of ghostly secrets.

Наступает ночь, из воронок поднимаются облачка тумана, как будто там обитают какие-то таинственные призраки.

The white vapour creeps painfully round before it ventures to steal away over the edge.

Белая пелена робко стелется по дну ямы, словно не решаясь переползти через край.

Then long streaks stretch from crater to crater.

Затем от воронки к воронке протягиваются длинные полосы.

It is chilly.

Стало свежо.

I am on sentry and stare into the darkness.

Я стою на посту и вглядываюсь в ночной мрак.

My strength is exhausted as always after an attack, and so it is hard for me to be alone with my thoughts.

Я чувствую себя расслабленным, как всегда бывает после атаки, и мне становится трудно оставаться наедине со своими мыслями.

They are not properly thoughts; they are memories which in my weakness haunt me and strangely move me.

Собственно говоря, это не мысли, - это воспоминания, которые застали меня врасплох в эту минуту слабости и пробудили во мне странные чувства.

The parachute-lights soar upwards-and I see a picture, a summer evening, I am in the cathedral cloister and look at the tall rose trees that bloom in the middle of the little cloister garden where the monks lie buried.

В небо взвиваются осветительные ракеты, и я вижу перед собой картину: летний вечер, я стою в крытой галерее во внутреннем дворе собора и смотрю на высокие кусты роз, цветущих в середине маленького садика, где похоронены члены соборного капитула.

Around the walls are the stone carvings of the Stations of the Cross.

Вокруг стоят статуи, изображающие страсти Христовы.

No one is there. A great quietness rules in this blossoming quadrangle, the sun lies warm on the heavy grey stones, I place my hand upon them and feel the warmth.

Во дворе ни души, невозмутимая тишина объемлет этот цветущий уголок, теплое солнце лежит на толстых серых плитах, я кладу на них руку и ощущаю тепло.

At the right-hand corner the green cathedral spire ascends into the pale blue sky of the evening.

Над правым углом шиферной крыши парит зеленая башня собора, высоко уходящая в блеклую, мягкую синеву вечера.

Between the glowing columns of the cloister is the cool darkness that only churches have, and I stand there and wonder whether, when I am twenty, I shall have experienced the bewildering emotions of love.

Между озаренными колоннами опоясывающей дворик галереи - прохладный сумрак, какой бывает только в церквах. Я стою в нем и думаю о том, что в двадцать лет я познал те смущающие воображение тайны, которые связаны с женщинами.

The image is alarmingly near; it touches me before it dissolves in the light of the next star-shell.

Картина ошеломляюще близка, и пока она не исчезает, стертая вспышкой следующей ракеты, я чувствую себя там, в галерее собора.

I lay hold of my rifle to see that it is in trim.

Я беру свою винтовку и ставлю ее прямо.

The barrel is wet, I take it in my hands and rub off the moisture with my fingers.

Ствол отпотел, я крепко сжимаю его рукой и растираю пальцами капельки тумана.

Between the meadows behind our town there stands a line of old poplars by a stream.

На окраине нашего города, среди лугов, над ручьем возвышался ряд старых тополей.

They were visible from a great distance, and although they grew on one bank only, we called them the poplar avenue.

Они были видны издалека, и хотя стояли только в один ряд, их называли Тополевой аллеей.

Even as children we had a great love for them, they drew us vaguely thither, we played truant the whole day by them and listened to their rustling.

Они полюбились нам, когда мы были еще детьми, нас почему-то влекло к ним, мы проводили возле них целые дни и слушали их тихий шелест.

We sat beneath them on the bank of the stream and let our feet hang in the bright, swift waters.

Мы сидели под ними на берегу, свесив ноги в светлые, торопливые волны ручья.

The pure fragrance of the water and the melody of the wind in the poplars held our fancies.

Свежий запах воды и мелодия ветра в ветвях тополей безраздельно владели нашим воображением.

We loved them dearly, and the image of those days still makes my heart pause in its beating.

Мы очень любили их, и у меня до сих пор сильнее бьется сердце, когда порой передо мной промелькнут видения тех дней.

It is strange that all the memories that come have these two qualities.

Удивительно, что все встающие передо мной картины прошлого обладают двумя свойствами.

They are always completely calm, that is predominant in them; and even if they are not really calm, they become so.

Они всегда дышат тишиной, это в них самое яркое, и даже когда в действительности дело обстояло не совсем так, от них все равно веет спокойствием.

They are soundless apparitions that speak to me, with looks and gestures silently, without any word -and it is the alarm of their silence that forces me to lay hold of my sleeve and my rifle lest I should abandon myself to the liberation and allurement in which my body would dilate and gently pass away into the still forces that lie behind these things.

Это беззвучные видения, которые говорят со мной взглядами и жестами, без слов, молча, и в их безмолвии есть что-то потрясающее, так что я вынужден ущипнуть себя за рукав и потрогать винтовку, чтобы не уступить соблазну слиться с этой тишиной, раствориться в ней, чтобы не поддаться желанию лечь, растянуться во весь рост, сладко отдаваясь безмолвной, но властной силе воспоминаний.

They are quiet in this way, because quietness is so unattainable for us now.

Мы уже не можем представить себе, что такое тишина. Вот почему она так часто присутствует в наших воспоминаниях.

At the front there is no quietness and the curse of the front reaches so far that we never pass beyond it.

На фронте тишины не бывает, а он властвует на таком большом пространстве, что мы никогда не находимся вне его пределов.

Even in the remote depots and rest-areas the droning and the muffled noise of shelling is always in our ears.

Даже на сборных пунктах и в лагерях для отдыха в ближнем тылу всегда стоят в наших ушах гудение и приглушенный грохот канонады.

We are never so far off that it is no more to be heard.

Мы никогда не удаляемся на такое расстояние, чтобы не слышать их.

But these last few days it has been unbearable.

А в последние дни грохот был невыносимым.

Their stillness is the reason why these memories of former times do not awaken desire so much as sorrow-a vast, inapprehensible melancholy.

Эта тишина - причина того, чтобы образы прошлого пробуждают не столько желания, сколько печаль, безмерную, неуемную тоску.

Once we had such desires-but they return not.

Оно было, но больше не вернется.

They are past, they belong to another world that is gone from us.

Оно ушло, стало другим миром, с которым для нас все покончено.

In the barracks they called forth a rebellious, wild craving for their return; for then they were still bound to us, we belonged to them and they to us, even though we were already absent from them.

В казармах эти образы прошлого вызывали у нас бурные порывы мятежных желаний. Тогда мы были еще связаны с ним, мы принадлежали ему, оно принадлежало нам, хотя мы и были разлучены.

They appeared in the soldiers' songs which we sang as we marched between the glow of the dawn and the black silhouettes of the forests to drill on the moor, they were a powerful remembrance that was in us and came from us.

Эти образы всплывали при звуках солдатских песен, которые мы пели, отправляясь по утрам в луга на строевые учения; справа - алое зарево зари, слева - черные силуэты леса; в ту пору они были острым, отчетливым воспоминанием, которое еще жило в нас и исходило не извне, а от нас самих.

But here in the trenches they are completely lost to us.

Но здесь, в окопах, мы его утратили.

They arise no more; we are dead and they stand remote on the horizon, they are a mysterious reflection, an apparition, that haunts us, that we fear and love without hope.

Оно уже больше не пробуждается в нас, - мы умерли, и оно отодвинулось куда-то вдаль, оно стало загадочным отблеском чего-то забытого, видением, которое иногда предстает перед нами; мы его боимся и любим его безнадежной любовью.

They are strong and our desire is strong-but they are unattainable, and we know it.

Видения прошлого сильны, и наша тоска по прошлому тоже сильна, но оно недостижимо, и мы это знаем. Вспоминать о нем так же безнадежно, как ожидать, что ты станешь генералом.

And even if these scenes of our youth were given back to us we would hardly know what to do.

И даже если бы нам разрешили вернуться в те места, где прошла наша юность, мы, наверно, не знали бы, что нам там делать.

The tender, secret influence that passed from them into us could not rise again.

Те тайные силы, которые чуть заметными токами текли от них к нам, уже нельзя воскресить.

We might be amongst them and move in them; we might remember and love them and be stirred by the sight of them.

Вокруг нас были бы те же виды, мы бродили бы по тем же местам; мы с любовью узнавали бы их и были бы растроганы, увидев их вновь.

But it would be like gazing at the photograph of a dead comrade; those are his features, it is his face, and the days we spent together take on a mournful life in the memory; but the man himself it is not.

Но мы испытали бы то же самое чувство, которое испытываешь, задумавшись над фотографией убитого товарища: это его черты, это его лицо, и пережитые вместе с ним дни приобретают в памяти обманчивую видимость настоящей жизни, но все-таки это не он сам.

We could never regain the old intimacy with those scenes.

Мы не были бы больше связаны с этими местами, как мы были связаны с ними раньше.

It was not any recognition of their beauty and their significance that attracted us, but the communion, the feeling of a comradeship with the things and events of our existence, which cut us off and made the world of our parents a thing incomprehensible to us-for then we surrendered ourselves to events and were lost in them, and the least little thing was enough to carry us down the stream of eternity.

Ведь нас влекло к ним не потому, что мы сознавали красоту этих пейзажей и разлитое в них особое настроение, - нет, мы просто чувствовали, что мы одно целое со всеми вещами и событиями, составляющими фон нашего бытия, испытывали чувство братской близости к ним, чувство, которое выделяло нас как одно поколение, так что мир наших родителей всегда казался нам немного непонятным. Мы так нежно и самозабвенно любили все окружающее, и каждая мелочь была для нас ступенькой, ведущей в бесконечность.

Perhaps it was only the privilege of our youth, but as yet we recognized no limits and saw nowhere an end. We had that thrill of expectation in the blood which united us with the course of our days.

Быть может, то была привилегия молодости, - нам казалось, что в мире нет никаких перегородок, мы не допускали мысли о том, что все имеет свой конец; мы предчувствовали кровь, и это предчувствие делало каждого из нас одной из струек в потоке жизни.

To-day we would pass through the scenes of our youth like travellers.

Сегодня мы бродили бы по родным местам как заезжие туристы.

We are burnt up by hard facts; like tradesmen we understand distinctions, and like butchers, necessities.

Над нами тяготеет проклятие - культ фактов. Мы различаем вещи, как торгаши, и понимаем необходимость, как мясники.

We are no longer untroubled-we are indifferent.

Мы перестали быть беспечными, мы стали ужасающе равнодушными.

We might exist there; but should we really live there?

Допустим, что мы останемся в живых; но будем ли мы жить?

We are forlorn like children, and experienced like old men, we are crude and sorrowful and superficial-I believe we are lost.

Мы беспомощны, как покинутые дети, и многоопытны, как старики, мы стали черствыми, и жалкими, и поверхностными, - мне кажется, что нам уже не возродиться.

My hands grow cold and my flesh creeps; and yet the night is warm.

У меня мерзнут руки, а по коже пробегает озноб, хотя ночь теплая.

Only the mist is cold, this mysterious mist that trails over the dead and sucks from them their last, creeping life.

Холодок чувствуется только от тумана, этого жуткого тумана, который обволакивает лежащих перед нашими окопами мертвецов и высасывает из них последние, притаившиеся где-то внутри остатки жизни.

By morning they will be pale and green and their blood congealed and black.

Завтра они станут бледными и зелеными, а их кровь застынет и почернеет.

Still the parachute-rockets shoot up and cast their pitiless light over the stony landscape, which is full of craters and frozen lights like a moon.

Осветительные ракеты все еще взлетают в небо и бросают свой беспощадный свет на окаменевший пейзаж - облитые холодным сиянием кратеры, как на луне.

The blood beneath my skin brings fear and restlessness into my thoughts.

В мои мысли закрадываются страх и беспокойство, их занесла туда бегущая под кожей кровь.

They become feeble and tremble, they want warmth and life.

Мысли слабеют и дрожат, им хочется тепла и жизни.

They cannot persist without solace, without illusion, they are disordered before the naked picture of despair.

Им не выдержать без утешения и обмана, они путаются при виде неприкрытого лика отчаяния.

I hear the rattle of the mess-tins and immediately feel a strong desire for warm food; it would do me good and comfort me.

Я слышу побрякивание котелков и сразу же ощущаю острую потребность съесть чего-нибудь горячего, - от этого мне станет лучше, это успокоит меня.

Painfully I force myself to wait until I am relieved.

Я с трудом заставляю себя дождаться смены.

Then I go into the dug-out and find a mug of barley.

Затем я иду в блиндаж, где мне оставлена миска с перловой кашей.

It is cooked in fat and tastes good, I eat it slowly.

Каша вкусная, с салом, я ем ее не торопясь.

I remain quiet, though the others are in a better mood, for the shelling has died down.

Но я ни с кем не говорю, хотя все повеселели, потому что огонь смолк.

The days go by and the incredible hours follow one another as a matter of course.

Проходит день за днем, и каждый час кажется чем-то непостижимым и в то же время обыденным.

Attacks alternate with counter-attacks and slowly the dead pile up in the field of craters between the trenches.

Атаки чередуются с контратаками, и на изрытом воронками поле между двумя линиями окопов постепенно скапливается все больше убитых.

We are able to bring in most of the wounded that do not lie too far off.

Раненых, которые лежат неподалеку, нам обычно удается вынести.

But many have long to wait and we listen to them dying.

Однако некоторым приходится лежать долго, и мы слышим, как они умирают.

For one of them we search two days in vain.

Одного из них мы тщетно разыскиваем целых двое суток.

He must be lying on his belly and unable to turn over.

По всей вероятности, он лежит на животе и не может перевернуться.

Otherwise it is hard to understand why we cannot find him; for it is only when a man has his mouth close to the ground that it is impossible to gauge the direction of his cry.

Ничем другим нельзя объяснить, почему мы никак не можем найти его, - ведь если не удается установить, откуда слышится крик, то это может быть только оттого, что раненый кричит, прижавшись ртом к самой земле.

He must have been badly hit-one of those nasty wounds neither so severe that they exhaust the body at once and a man dreams on in a half-swoon, nor so light that a man endures the pain in the hope of becoming well again.

Должно быть, у бедняги какая-то особенно болезненная рана; видно, это один из тех скверных случаев, когда ранение не настолько тяжелое, чтобы человек быстро обессилел и угас, почти не приходя в сознание, но и не настолько легкое, чтобы он мог переносить боль, утешая себя надеждой на выздоровление.

Kat thinks he has either a broken pelvis or a shot through the spine.

Кат считает, что у раненого либо раздроблен таз, либо поврежден позвоночник.

His chest cannot have been injured otherwise he would not have such strength to cry out.

Грудь, очевидно, цела, - иначе у него не хватило бы сил так долго кричать.

And if it were any other kind of wound it would be possible to see him moving.

Кроме того, при других ранениях он смог бы ползти, и мы увидели бы его.

He grows gradually hoarser.

Его крик постепенно становится хриплым.

The voice is so strangely pitched that it seems to be everywhere.

На беду, по звуку голоса никак нельзя сказать, откуда он слышится.

The first night some of our fellows go out three times to look for him.

В первую ночь люди из нашей части трижды отправляются на поиски.

But when they think they have located him and crawl across, next time they hear the voice it seems to come from somewhere else altogether.

Порой им кажется, что они засекли место, и они начинают ползти туда, но стоит им прислушаться опять, как голос каждый раз доносится совсем с другой стороны.

We search in vain until dawn.

Мы ищем до самого рассвета, но поиски наши безрезультатны.

We scrutinized the field all day with glasses, but discover nothing.

Днем местность осматривают через бинокли; нигде ничего не видно.

On the second day the calls are fainter; that will be because his lips and mouth have become dry.

На второй день раненый кричит тише; должно быть, губы и рот у него пересохли.

Our Company Commander has promised next turn of leave with three days extra to anyone who finds him.

Тому, кто его найдет, командир роты обещал предоставить внеочередной отпуск, да еще три дня дополнительно.

That is a powerful inducement, but we would do all that is possible without that for his cry is terrible.

Это весьма заманчивая перспектива, но мы и без того сделали бы все, что можно, - уж очень страшно слышать, как он кричит.

Kat and Kropp even go out in the afternoon, and Albert gets the lobe of his ear shot off in consequence.

Кат и Кропп предпринимают еще одну вылазку, уже во второй половине дня.

It is to no purpose, they come back without him.

Но все напрасно, они возвращаются без него.

It is easy to understand what he cries.

А между тем мы отчетливо разбираем, что он кричит.

At first he called only for help-the second night he must have had some delirium, he talked with his wife and his children, we often detected the name Elise.

Сначала он только все время звал на помощь; на вторую ночь у него, по-видимому, начался жар, -он разговаривает со своей женой и детьми, и мы часто улавливаем имя Элиза.

To-day he merely weeps.

Сегодня он уже только плачет.

By evening the voice dwindles to a croaking.

К вечеру голос угасает, превращаясь в кряхтение.

But it persists still through the whole night.

Но раненый еще всю ночь тихо стонет.

We hear it so distinctly because the wind blows toward our line.

Мы очень ясно слышим все это, так как ветер дует прямо на наши окопы.

In the morning when we suppose he must already have long gone to his rest, there comes across to us one last gurgling rattle.

Утром, когда мы считаем, что он давно уже отмучился, до нас еще раз доносится булькающий предсмертный хрип.

The days are hot and the dead lie unburied.

Дни стоят жаркие, а убитых никто не хоронит.

We cannot fetch them all in, if we did we should not know what to do with them.

Мы не можем унести всех, - мы не знаем, куда их девать.

The shells will bury them.

Снаряды зарывают их тела в землю.

Many have their bellies swollen up like balloons.

У некоторых трупов вспучивает животы, они раздуваются как воздушные шары.

They hiss, belch, and make movements.

Эти животы шипят, урчат и поднимаются.

The gases in them make noises.

В них бродят газы.

The sky is blue and without clouds.

Небо синее и безоблачное.

In the evening it grows sultry and the heat rises from the earth.

К вечеру становится душно, от земли веет теплом.

When the wind blows toward us it brings the smell of blood, which is very heavy and sweet. This deathly exhalation from the shell-holes seems to be a mixture of chloroform and putrefaction, and fills us with nausea and retching.

Когда ветер дует на нас, он приносит с собой кровавый чад, густой и отвратительно сладковатый, - это трупные испарения воронок, которые напоминают смесь хлороформа и тления и вызывают у нас тошноту и рвоту.

The nights become quiet and the hunt for copper driving-bands and the silken parachutes of the French star-shells begins.

По ночам становится спокойно, и мы начинаем охотиться за медными ведущими поясками снарядов и за шелковыми парашютиками от французских осветительных ракет.

Why the driving-bands are so desirable no one knows exactly.

Почему эти пояски пользуются таким большим спросом, этого, собственно говоря, никто толком не знает.

The collectors merely assert that they are valuable.

По словам тех, кто их собирает, пояски представляют собой большую ценность.

Some have collected so many that they will stoop under the weight of them when we go back.

Некоторые насобирали целые мешки и повсюду таскают их с собой, так что, когда мы отходим в тыл, им приходится идти, согнувшись в три погибели.

But Haie at least gives a reason. He intends to give them to his girl to supplement her garters.

Один только Хайе сумел объяснить, зачем они ему нужны: он хочет послать их своей невесте вместо подвязок.

At this the Friesians explode with mirth. They slap their knees: "By Jove though, he's a wit, Haie is, he's got brains."

Как и следовало ожидать, услыхав это объяснение, фрисландцы веселятся до упаду; они бьют себя по колену, - вот это да, черт побери, какую штуку отмочил этот Хайе!

Tjaden especially can hardly contain himself; he takes the largest of the rings in his hand and every now and then puts his leg through it to show how much slack there is.

Больше всех разошелся Тьяден; он держит в руках самый большой поясок и поминутно просовывает в него свою ногу, чтобы показать, сколько там еще осталось свободного места.

"Haie, man, she must have legs like, legs—" his thoughts mount somewhat higher "and a behind too she must have, like a-like an elephant!"

- Послушай, Хайе, что ж у ней должны быть за ноги! Эх, и ноги же! Его мысли перебираются повыше: - А задница, задница у ней небось как... как у слонихи.

He cannot get over it.

Он все никак не угомонится:

"I wish I could play hot-hand with her once, my hat—"

- Да, с такой бы я не прочь побаловаться, разрази меня гром!

Haie beams, proud that his girl should receive so much appreciation. "She's a nice bit," he says with self-satisfaction.

Хайе сияет, довольный тем, что его невеста пользуется таким шумным успехом, и говорит самодовольно и лаконично: - Девка ядреная!

The parachutes are turned to more practical uses.

Шелковые парашютики находят более практическое применение.

According to the size of the bust three or perhaps four will make a blouse.

Из трех или четырех штук, - смотря по объему груди, - получается блузка.

Kropp and I use them as handkerchiefs.

Мы с Кроппом используем их как носовые платки.

The others send them home.

Другие посылают их домой.

If the women could see at what risk these bits of rag are often obtained, they would be horrified.

Если бы женщины могли увидеть, какой опасности мы себя подчас подвергаем, раздобывая для них эти тоненькие лоскутки, они бы, наверно, не на шутку перепугались.

Kat surprises Tjaden endeavouring with perfect equanimity to knock the driving-band off a dud.

Кат застает Тьядена в тот момент, когда он преспокойно пытается сбить пояски с одного из неразорвавшихся снарядов.

If anyone else had tried it the thing would have exploded, but Tjaden always has his luck with him.

У любого из нас он, конечно, разорвался бы в руках, но Тьядену, как всегда, везет.

One morning two butterflies play in front of our trench.

Однажды, перед нашим окопом все утро резвились две бабочки.

They are brimstone-butterflies, with red spots on their yellow wings.

Это капустницы, - на их желтых крылышках сидят красные точечки.

What can they be looking for here? There is not a plant nor a flower for miles.

И как их только сюда занесло, - ни цветов, ни других растений здесь нигде не увидишь!

They settle on the teeth of a skull.

Бабочки отдыхают на зубах черепа.

The birds too are just as carefree, they have long since accustomed themselves to the war.

Птицы - такие же беззаботные твари; они давно уже привыкли к войне.

Every morning larks ascend from No Man's Land.

Каждое утро над передовой взмывают в воздух жаворонки.

A year ago we watched them nesting; the young ones grew up too.

В прошлом году нам попадались даже сидящие на яйцах самочки, которым действительно удалось вывести птенцов.

We have a spell from the rats in the trench.

Крысы больше не наведываются к нам в окоп.

They are in No Man's Land-we know what for.

Теперь они перебрались туда, вперед, - мы знаем, зачем.

They grow fat; when we see one we have a crack at it.

Они жиреют; увидев одну, мы ее подстреливаем.

At night we hear again the rolling behind the enemy lines.

Мы снова слышим по ночам перестук колес с той стороны.

All day we have only the normal shelling, so that we are able to repair the trenches.

Днем по нам ведут лишь обычный, не сильный огонь, так что теперь мы можем привести в порядок траншеи.

There is always plenty of amusement, the airmen see to that.

О том, чтобы мы не скучали, заботятся летчики.

There are countless fights for us to watch every day.

В воздухе по нескольку раз в день разыгрываются бои, которые неизменно привлекают любителей этих зрелищ.

Battle planes don't trouble us, but the observation planes we hate like the plague; they put the artillery on to us.

Мы ничего не имеем против бомбардировщиков, но к аэропланам войсковой разведки мы испытываем лютую ненависть, - ведь это они навлекают на нас артиллерийские обстрелы.

A few minutes after they appear, shrapnel and high-explosives begin to drop on us.

Через несколько минут после их появления на нас сыплются шрапнель и гранаты.

We lose eleven men in one day that way, and five of them stretcher-bearers.

Из-за этого мы теряем одиннадцать человек за один день, в том числе пять санитаров.

Two are smashed so that Tjaden remarks you could scrape them off the wall of the trench with a spoon and bury them in a mess-tin.

Двоих буквально разнесло на клочки; Тьяден говорит, что теперь их можно было бы соскрести ложкой со стенки окопа и похоронить в котелке.

Another has the lower part of his body and his legs torn off.

Третьему оторвало ноги вместе с нижней частью туловища.

Dead, his chest leans against the side of the trench, his face is lemon-yellow, in his beard still burns a cigarette.

Верхний обрубок стоит, прислонившись к стенке траншеи, лицо у убитого лимонно-желтого цвета, а в бороде еще тлеет сигарета.

It glows until it dies out on his lips.

Добравшись до губ, огонек с шипением гаснет.

We put the dead in a large shell-hole.

Пока что мы складываем убитых в большую воронку.

So far there are three layers, one on top of the other.

Они лежат там уже в три слоя.

Suddenly the shelling begins to pound again.

Внезапно огонь забарабанил с новой силой.

Soon we are sitting up once more with the rigid tenseness of blank anticipation.

Вскоре мы опять впадаем в напряженную оцепенелость бездеятельного ожидания.

Attack, counter-attack, charge, repulse-these are words, but what things they signify!

Атака, контратака, удар, контрудар, - все это слова, но как много за ними кроется!

We have lost a good many men, mostly recruits.

У нас большие потери, главным образом за счет новобранцев.

Reinforcements have again been sent up to our sector.

На наш участок опять прислали пополнение.

They are one of the new regiments, composed almost entirely of young fellows just called up.

Это один из свежих полков, почти сплошь молодежь последних наборов.

They have had hardly any training, and are sent into the field with only a theoretical knowledge.

До отправки на фронт они не прошли почти никакой подготовки, им успели только преподать немного теории.

They do know what a hand-grenade is, it is true, but they have very little idea of cover, and what is most important of all, have no eye for it.

Они, правда, знают, что такое ручная граната, но очень смутно представляют себе, как надо укрываться, а главное, не умеют присматриваться к местности.

A fold in the ground has to be quite eighteen inches high before they can see it.

Они не видят ни бугорков, ни кочек, разве что самые заметные, не меньше полуметра в высоту.

Although we need reinforcement, the recruits give us almost more trouble than they are worth.

Хотя подкрепление нам совершенно необходимо, от новобранцев толку мало; наоборот, с их приходом у нас скорее даже прибавилось работы.

They are helpless in this grim fighting area, they fall like flies.

Попав в эту зону боев, они чувствуют себя беспомощными и гибнут как мухи.

Modern trench-warfare demands knowledge and experience; a man must have a feeling for the contours of the ground, an ear for the sound and character of the shells, must be able to decide beforehand where they will drop, how they will burst, and how to shelter from them.

В современной позиционной войне бой требует знаний и опыта, солдат должен разбираться в местности, его ухо должно чутко распознавать звуки, издаваемые снарядами в полете и при разрыве, он должен уметь заранее определять место, где снаряд упадет, знать, на какое расстояние разлетаются осколки и как от них укрыться.

The young recruits of course know none of these things.

Разумеется, наше молодое пополнение почти ничего не знает обо всех этих вещах.

They get killed simply because they hardly can tell shrapnel from high-explosive, they are mown down because they are listening anxiously to the roar of the big coal-boxes falling in the rear, and miss the light, piping whistle of the low spreading daisy-cutters.

Оно тает на глазах, - новобранцы даже шрапнель от гранаты толком отличить не умеют, огонь косит их как траву, потому что они боязливо прислушиваются к завыванию не столь опасных "тяжелых чемоданов", ложащихся далеко позади, но не слышат тихого, вкрадчивого свиста маленьких вредных штучек, осколки которых разлетаются над самой землей.

They flock together like sheep instead of scattering, and even the wounded are shot down like hares by the airmen.

Они толпятся как бараны, вместо того, чтобы разбегаться в разные стороны, и даже после того как их ранило, вражеские летчики еще добивают их, стреляя по ним, как по зайцам.

Their pale turnip faces, their pitiful clenched hands, the fine courage of these poor devils, the desperate charges and attacks made by the poor brave wretches, who are so terrified that they dare not cry out loudly, but with battered chests, with torn bellies, arms and legs only whimper softly for their mothers and cease as soon as one looks at them.

Нам всем хорошо знакомы бледные, исхудавшие от брюквенных рационов лица, судорожно вцепившиеся в землю руки и жалкая храбрость этих несчастных щенят, которые, несмотря ни на что, все же ходят в атаку и вступают в схватку с противником, - этих славных несчастных щенят, таких запуганных, что они не осмеливаются кричать во весь голос и, лежа на земле со вспоротой грудью или животом, с оторванной рукой или ногой, лишь тихо скулят, призывая своих матерей, и умолкают, как только кто-нибудь посмотрит на них!

Their sharp, downy, dead faces have the awful expressionlessness of dead children.

Их покрытые пушком, заостренные, безжизненные лица выражают ужасающее безразличие: такие пустые лица бывают у мертвых детей.

It brings a lump into the throat to see how they go over, and run and fall.

Горечь комком стоит в горле, когда смотришь, как они вскакивают, бегут и падают.

A man would like to spank them, they are so stupid, and to take them by the arm and lead them away from here where they have no business to be.

Так бы вот, кажется, взял да и побил их за то, что они такие глупые, или вынес бы их на руках прочь отсюда, где им совсем не место.

They wear grey coats and trousers and boots, but for most of them the uniform is far too big, it hangs on their limbs, their shoulders are too narrow, their bodies too slight; no uniform was ever made to these childish measurements.

На них серые солдатские куртки, штаны и сапоги, но большинству из них обмундирование слишком велико, - оно болтается на них, как на вешалке, плечи у них слишком узкие, тело слишком тщедушное, на складе не нашлось мундиров на этот детский размер.

Between five and ten recruits fall to every old hand.

На одного убитого бывалого солдата приходится пять - десять погибших новобранцев.

A surprise gas-attack carries off a lot of them.

Многих уносит внезапная химическая атака.

They have not yet learned what to do.

Они даже не успевают сообразить, что их ожидает.

We found one dug-out full of them, with blue heads and black lips.

Один из блиндажей полон трупов с посиневшими лицами и черными губами.

Some of them in a shell hole took off their masks too soon; they did not know that the gas lies longest in the hollows; when they saw others on top without masks they pulled theirs off too and swallowed enough to scorch their lungs.

В одной из воронок новобранцы слишком рано сняли противогазы; они не знали, что у земли газ держится особенно долго; увидав наверху людей без противогазов, они тоже сняли свои маски и успели глотнуть достаточно газа, чтобы сжечь себе легкие.

Their condition is hopeless, they choke to death with haemorrhages and suffocation.

Сейчас их состояние безнадежно, они умирают медленной, мучительной смертью от кровохарканья и приступов удушья.

In one part of the trench I suddenly run into Himmelstoss.

Я неожиданно оказываюсь лицом к лицу с Химмельштосом.

We dive into the same dug-out.

Мы залегли в одной и той же траншее.

Breathless we are all lying one beside the other waiting for the charge.

Прижавшись друг к другу и затаив дыхание, все выжидают момента, чтобы броситься в атаку.

When we run out again, although I am very excited, I suddenly think: "Where's Himmelstoss?"

Я очень возбужден, но когда мы выскакиваем из траншеи, в голове у меня все же успевает мелькнуть мысль: а почему я не вижу Химмельштоса?

Quickly I jump back into the dug-out and find him with a small scratch lying in a corner pretending to be wounded.

Я быстро возвращаюсь, соскакиваю вниз и застаю его там; он лежит в углу с легкой царапиной и притворяется раненым.

His face looks sullen.

Лицо у него такое, как будто его побили.

He is in a panic; he is new to it too.

У него приступ страха, - ведь он здесь тоже новичок.

But it makes me mad that the young recruits should be out there and he here.

Но меня бесит, что молодые новобранцы пошли в атаку, а он лежит здесь.

"Get out!" I spit.

- Выходи! - говорю я хриплым от волнения голосом.

He does not stir, his lips quiver, his moustache twitches.

Он не трогается с места, губы его дрожат, усы шевелятся.

"Out!" I repeat.

- Выходи! - повторяю я.

He draws up his legs, crouches back against the wall, and shows his teeth like a cur.

Он подтягивает ноги, прижимается к стенке и скалит зубы, как собачонка.

I seize him by the arm and try to pull him up.

Я хватаю его под локоть и собираюсь рывком поднять на ноги.

He barks.

Он начинает визжать.

That is too much for me.

Мои нервы больше не выдерживают.

I grab him by the neck and shake him like a sack, his head jerks from side to side.

Я беру его за глотку, трясу как мешок, так что голова мотается из стороны в сторону, и кричу ему в лицо:

"You lump, will you get out - you hound, you skunk, sneak out of it, would you?"

- Ты выйдешь наконец, сволочь? Ах ты гад, ах ты шкура, прятаться вздумал?

His eye becomes glassy, I knock his head against the wall -

Глаза у него становятся стеклянными, я молочу его головой о стенку.

"You cow" - I kick him in the ribs -

- Ах ты скотина! - Я даю ему пинка под ребра.

"You swine" - I push him toward the door and shove him out head first.

- Ах ты собака! Я выпихиваю его в дверь, головой вперед.

Another wave of our attack has just come up.

Как раз в эту минуту мимо нас пробегает новая цепь наступающих.

A lieutenant is with them.

С ними идет лейтенант.

He sees us and yells:

Он видит нас и кричит:

"Forward, forward, join in, follow."

- Вперед, вперед, не отставать!

And the word of command does what all my banging could not.

И если я ничего не мог добиться побоями, то это слово сразу же возымело свое действие.

Himmelstoss hears the order, looks round him as if awakened, and follows on.

Химмельштос услышал голос начальника и, словно очнувшись, бросает взгляд по сторонам и догоняет цепь атакующих.

I come after and watch him go over.

Я бегу за ним и вижу, что он несется вскачь.

Once more he is the smart Himmelstoss of the parade-ground, he has even outstripped the lieutenant and is far ahead.

Он снова стал тем же служакой Химмельштосом, каким мы его знали в казармах. Он даже догнал лейтенанта и бежит теперь далеко впереди всех.

Bombardment, barrage, curtain-fire, mines, gas, tanks, machine-guns, hand-grenades-words, words, but they hold the horror of the world.

Шквальный огонь. Заградительный огонь. Огневые завесы. Мины. Газы. Танки. Пулеметы. Ручные гранаты. Все это слова, слова, но за ними стоят все ужасы, которые переживает человечество.

Our faces are encrusted, our thoughts are devastated, we are weary to death; when the attack comes we shall have to strike many of the men with our fists to waken them and make them come with us-our eyes are burnt, our hands are torn, our knees bleed, our elbows are raw.

Наши лица покрылись коростой, в наших мыслях царит хаос, мы смертельно устали; когда начинается атака, многих приходится бить кулаком, чтобы заставить их проснуться и пойти вместе со всеми; глаза воспалены, руки расцарапаны, коленки стерты в кровь, локти разбиты.

How long has it been?

Сколько времени прошло?

Weeks-months- years?

Что это - недели, месяцы, годы?

Only days.

Это всего лишь дни.

We see time pass in the colourless faces of the dying, we cram food into us, we run, we throw, we shoot, we kill, we lie about, we are feeble and spent, and nothing supports us but the knowledge that there are still feebler, still more spent, still more helpless ones there who, with staring eyes, look upon us as gods that escape death many times.

Время уходит, - мы видим это, глядя в бледные, бескровные лица умирающих; мы закладываем в себя пищу, бегаем, швыряем гранаты, стреляем, убиваем, лежим на земле; мы обессилели и отупели, и нас поддерживает только мысль о том, что вокруг есть еще более слабые, еще более отупевшие, еще более беспомощные, которые, широко раскрыв глаза, смотрят на нас, как на богов, потому что нам иногда удается избежать смерти.

In the few hours of rest we teach them.

В те немногие часы, когда на фронте спокойно, мы обучаем их:

"There, see that waggle-top?

"Смотри, видишь дрыгалку?

That's a mortar coming.

Это мина, она летит сюда!

Keep down, it will go clean over.

Лежи спокойно, она упадет вон там, дальше.

But if it comes this way, then run for it.

А вот если она идет так, тогда драпай!

You can run from a mortar."

От нее можно убежать".

We sharpen their ears to the malicious, hardly audible buzz of the smaller shells that are not easily distinguishable. They must pick them out from the general din by their insect-like hum-we explain to them that these are far more dangerous than the big ones that can be heard long beforehand.

Мы учили их улавливать жужжание мелких калибров, этих коварных штуковин, которых почти не слышно; новобранцы должны так изощрить свой слух, чтобы распознавать среди грохота этот комариный писк. Мы внушаем им, что эти снаряды опаснее крупнокалиберных, которые можно услышать издалека.

We show them how to take cover from aircraft, how to simulate a dead man when one is overrun in an attack, how to time hand-grenades so that they explode half a second before hitting the ground; we teach them to fling themselves into holes as quick as lightning before the shells with instantaneous fuses; we show them how to clean up a trench with a handful of bombs; we explain the difference between the fuse-length of the enemy bombs and our own; we put them wise to the sound of gas shells;-show them all the tricks that can save them from death.

Мы показываем им, как надо укрываться от аэропланов, как притвориться убитым, когда противник ворвался в твой окоп, как надо взводить ручные гранаты, чтобы они разрывались за секунду до падения. Мы учим новобранцев падать с быстротой молнии в воронку, спасаясь от снарядов ударного действия, мы показываем, как можно связкой гранат разворотить окоп, мы объясняем разницу в скорости горения запала у наших гранат и у гранат противника. Мы обращаем их внимание на то, какой звук издают химические снаряды, и обучаем их всем уловкам, с помощью которых они могут спастись от смерти.

They listen, they are docile-but when it begins again, in their excitement they do everything wrong.

Они слушают наши объяснения, они вообще послушные ребята, но когда дело доходит до боя, они волнуются и от волнения почти всегда делают как раз не то, что нужно.

Haie Westhus drags off with a great wound in his back through which the lung pulses at every breath.

Хайе Вестхуса выносят из-под огня с разорванной спиной; при каждом вдохе видно, как в глубине раны работают легкие.

I can only press his hand;

Я еще успеваю проститься с ним...

"It's all up, Paul," he groans and he bites his arm because of the pain.

- Все кончено, Пауль, - со стоном говорит он и кусает себе руки от боли.

We see men living with their skulls blown open; we see soldiers run with their two feet cut off, they stagger on their splintered stumps into the next shell-hole; a lance-corporal crawls a mile and a half on his hands dragging his smashed knee after him; another goes to the dressing station and over his clasped hands bulge his intestines; we see men without mouths, without jaws, without faces; we find one man who has held the artery of his arm in his teeth for two hours in order not to bleed to death. The sun goes down, night comes, the shells whine, life is at an end.

Мы видим людей, которые еще живы, хотя у них нет головы; мы видим солдат, которые бегут, хотя у них срезаны обе ступни; они ковыляют на своих обрубках с торчащими осколками костей до ближайшей воронки; один ефрейтор ползет два километра на руках, волоча за собой перебитые ноги; другой идет на перевязочный пункт, прижимая руками к животу расползающиеся кишки; мы видим людей без губ, без нижней челюсти, без лица; мы подбираем солдата, который в течение двух часов прижимал зубами артерию на своей руке, чтобы не истечь кровью; восходит солнце, приходит ночь, снаряды свистят, жизнь кончена.

Still the little piece of convulsed earth in which we lie is held. We have yielded no more than a few hundred yards of it as a prize to the enemy.

Зато нам удалось удержать изрытый клочок земли, который мы обороняли против превосходящих сил противника; мы отдали лишь несколько сот метров.

But on every yard there lies a dead man.

Но на каждый метр приходится один убитый.

We have just been relieved.

Нас сменяют.

The wheels roll beneath us, we stand dully, and when the call "Mind -wire" comes, we bend our knees.

Под нами катятся колеса, мы стоим в кузове, забывшись тяжкой дремотой, и приседаем, заслышав оклик: "Внимание - провод!"

It was summer when we came up, the trees were still green, now it is autumn and the night is grey and wet.

Когда мы проезжали эти места, здесь было лето, деревья были еще зеленые, сейчас они выглядят уже по-осеннему, а ночь несет с собой седой туман и сырость.

The lorries stop, we climb out-a confused heap, a remnant of many names.

Машины останавливаются, мы слезаем, -небольшая кучка, в которой смешались остатки многих подразделений.

On either side stand people, dark, calling out the numbers of the brigades, the battalions.

У бортов машины - темные силуэты людей; они выкрикивают номера полков и рот.

And at each call a little group separates itself off, a small handful of dirty, pallid soldiers, a dreadfully small handful, and a dreadfully small remnant.

И каждый раз от нас отделяется кучка поменьше, -крошечная, жалкая кучка грязных солдат с изжелта-серыми лицами, ужасающе маленький остаток.

Now someone is calling the number of our company, it is, yes, the Company Commander, he has come through, then; his arm is in a sling.

Вот кто-то выкликает номер нашей роты, по голосу слышно, что это наш ротный командир, -он, значит, уцелел, рука у него на перевязи.

We go over to him and I recognize Kat and Albert, we stand together, lean against each other, and look at one another.

Мы подходим к нему, и я узнаю Ката и Альберта, мы становимся рядом, плечом к плечу, и посматриваем друг на друга.

And we hear the number of our company called again and again.

Мы слышим, как наш номер выкликают во второй, а потом и в третий раз.

He will call a long time, they do not hear him in the hospitals and shell-holes.

Долго же ему придется звать, - ведь ни в лазаретах, ни в воронках его не слышно.

Once again:

И еще раз:

"Second Company, this way!"

- Вторая рота, ко мне!

And then more softly:

Потом тише:

"Nobody else, Second Company?"

- Никого больше из второй роты?

He is silent, and then huskily he says:

Ротный молчит, а когда он наконец спрашивает:

"Is that all?" and gives the order:

"Это все?" - и отдает команду:

"Number!"

"По порядку номеров рассчитайсь!" - голос его становится немного хриплым.

The morning is grey, it was still summer when we came up, and we were one hundred and fifty strong.

Настало седое утро; когда мы выступали на фронт, было еще лето, и нас было сто пятьдесят человек.

Now we freeze, it is autumn, the leaves rustle, the voices flutter out wearily:

Сейчас мы зябнем, на дворе осень, шуршат листья, в воздухе устало вспархивают голоса:

"One-two-three-four—" and cease at thirty-two.

"Первый-второй-третий-четвертый..." На тридцать втором перекличка умолкает.

And there is a long silence before the voice asks:

Молчание длится долго, наконец голос ротного прерывает его вопросом:

"Anyone else?"-and waits and then says softly:

"Больше никого?" Он выжидает, затем говорит тихо:

"In squads—" and then breaks off and is only able to finish: "Second Company—" with difficulty:

"Повзводно... - но обрывает себя и лишь с трудом заканчивает: - Вторая рота... - и через силу:

"Second Company-march easy!"

- Вторая рота - шагом марш! Идти вольно!"

A line, a short line trudges off into the morning.

Навстречу утру бредет лишь одна колонна по двое, всего лишь одна коротенькая колонна.

Thirty-two men.

Тридцать два человека.

SEVEN

VII

They have taken us farther back than usual to a field depot so that we can be re-organized.

Нас отводят в тыл, на этот раз дальше, чем обычно, на один из полевых пересыльных пунктов, где будет произведено переформирование.

Our company needs more than a hundred reinforcements.

В нашу роту надо влить более ста человек пополнения.

In the meantime, when we are off duty, we loaf around.

Пока что службы у нас немного, а в остальное время мы слоняемся без дела.

After a couple of days Himmelstoss comes up to us.

Через два дня к нам заявляется Химмельштос.

He has had the bounce knocked out of him since he has been in the trenches and wants to get on good terms with us.

С тех пор как он побывал в окопах, гонору у него сильно поубавилось. Он предлагает нам пойти на мировую.

I am willing, because I saw how he brought Haie Westhus in when he was hit in the back.

Я не возражаю, - я видел, как он помогал выносить Хайе Вестхуса, когда тому разорвало спину.

Besides he's decent enough to treat us in the canteen when we are out of funds.

А кроме того, он и в самом деле рассуждает здраво, так что мы принимаем его приглашение пойти с ним в столовую.

Only Tjaden is still reserved and suspicious.

Один только Тьяден относится к нему сдержанно и с недоверием.

But he is won over, too, when Himmelstoss tells us that he is taking the place of the sergeant-cook who has gone on leave.

Однако и Тьядена все же удается переубедить, -Химмельштос рассказывает, что он будет замещать повара, который уходит в отпуск.

As a proof he produces on the spot two pounds of sugar for us and a half-pound of butter specially for Tjaden.

В доказательство он тут же выкладывает на стол два фунта сахару для нас и полфунта масла лично для Тьядена.

He even sees to it that we are detailed the next two or three days to the cook-house for potato and turnip peeling.

Он даже устраивает так, что в течение следующих трех дней нас наряжают на кухню чистить картошку и брюкву.

The grub he gives us there is real officers' fare.

Там он угощает нас самыми лакомыми блюдами с офицерского стола.

Thus momentarily we have the two things a soldier needs for contentment: good food and rest.

Таким образом у нас сейчас есть все, что составляет счастье солдата: вкусная еда и отдых.

That's not much when one comes to think of it.

Если поразмыслить, это не так уж много.

A few years ago we would have despised ourselves terribly.

Какие-нибудь два или три года тому назад мы испытывали бы за это глубочайшее презрение к самим себе.

But now we are almost happy.

Сейчас же мы почти довольны.

It is all a matter of habit-even the frontline.

Ко всему на свете привыкаешь, даже к окопу.

Habit is the explanation of why we seem to forget things so quickly.

Привычкой объясняется и наша кажущаяся способность так быстро забывать.

Yesterday we were under fire, to-day we act the fool and go foraging through the countryside, to-morrow we go up to the trenches again.

Еще вчера мы были под огнем, сегодня мы дурачимся и шарим по окрестностям в поисках съестного, а завтра мы снова отправимся в окопы.

We forget nothing really.

На самом деле мы ничего не забываем.

But so long as we have to stay here in the field, the front-line days, when they are past, sink down in us like a stone; they are too grievous for us to be able to reflect on them at once.

Пока нам приходится быть здесь, на войне, каждый пережитый нами фронтовой день ложится нам на душу тяжелым камнем, потому что о таких вещах нельзя размышлять сразу же, по свежим следам.

If we did that, we should have been destroyed long ago. I soon found out this much:-terror can be endured so long as a man simply ducks;-but it kills, if a man thinks about it.

Если бы мы стали думать о них, воспоминания раздавили бы нас; во всяком случае я подметил вот что: все ужасы можно пережить, пока ты просто покоряешься своей судьбе, но попробуй размышлять о них, и они убьют тебя.

Just as we turn into animals when we go up to the line, because that is the only thing which brings us through safely, so we turn into wags and loafers when we are resting.

Если, отправляясь на передовую, мы становимся животными, ибо только так мы и можем выжить, то на отдыхе мы превращаемся в дешевых остряков и лентяев.

We can do nothing else, it is a sheer necessity.

Это происходит помимо нашей воли, тут уж просто ничего не поделаешь.

We want to live at any price; so we cannot burden ourselves with feelings which, though they might be ornamental enough in peacetime, would be out of place here.

Мы хотим жить, жить во что бы то ни стало; не можем же мы обременять себя чувствами. которые, возможно, украшают человека в мирное время, но совершенно неуместны и фальшивы здесь.

Kemmerich is dead, Haie Westhus is dying, they will have a job with Hans Kramer's body at the Judgment Day, piecing it together after a direct hit; Martens has no legs any more, Meyer is dead, Max is dead, Beyer is dead, Hammerling is dead, there are a hundred and twenty wounded men lying somewhere or other; it is a damnable business, but what has it to do with us now-we live.

Кеммерих убит, Хайе Вестхус умирает, с телом Г анса Крамера, угодившего под прямое попадание, будет немало хлопот в день Страшного суда, - его придется собирать по кусочкам; у Мартенса больше нет ног, Майер убит, Маркс убит, Байер убит, Хеммерлинг убит, сто двадцать человек лежат раненые по лазаретам... Все это чертовски грустно, но нам-то что за дело, ведь мы живы!

If it were possible for us to save them, then it would be seen how much we cared- we would have a shot at it though we went under ourselves; for we can be damned quixotic when we like; fear we do not know much about- terror of death, yes; but that is a different matter, that is physical.

Если бы мы могли их спасти, - о, тогда бы мы пошли за них хоть к черту на рога, пускай бы нам пришлось самим сложить головы, - ведь когда мы чего-нибудь захотим, мы становимся бедовыми парнями; мы почти не знаем, что такое страх, разве что страх смерти, но это другое дело, - это чисто телесное ощущение.

But our comrades are dead, we cannot help them, they have their rest-and who knows what is waiting for us?

Но наших товарищей нет в живых, мы ничем не можем им помочь, они свое отстрадали, а кто знает, что еще ждет нас?

We will make ourselves comfortable and sleep, and eat as much as we can stuff into our bellies, and drink and smoke so that hours are not wasted.

Поэтому мы завалимся на боковую и будем спать или станем есть, пока не лопнет брюхо, будем напиваться и курить, чтобы хоть чем-то скрасить эти пустые часы.

Life is short.

Жизнь коротка.

The terror of the front sinks deep down when we turn our backs upon it; we make grim, coarse jests about it, when a man dies, then we say he has nipped off his turd, and so we speak of everything; that keeps us from going mad; as long as we take it that way we maintain our own resistance.

Кошмары фронта проваливаются в подсознание, как только мы удаляемся от передовой; мы стараемся разделаться с ними, пуская в ход непристойные и мрачные шуточки; когда кто-нибудь умирает, о нем говорят, что он "прищурил задницу", и в таком же тоне мы говорим обо всем остальном. Это спасает нас от помешательства. Воспринимая вещи с этой точки зрения, мы оказываем сопротивление.

But we do not forget.

Но мы ничего не забываем!

It's all rot that they put in the war-news about the good humour of the troops, how they are arranging dances almost before they are out of the front-line.

Все, что пишется в военных газетах насчет неподражаемого юмора фронтовиков, которые будто бы устраивают танцульки, едва успев выбраться из-под ураганного огня, - все это несусветная чушь.

We don't like that because we are in a good humour: we are in a good humour because otherwise we should go to pieces.

Мы шутим не потому, что нам свойственно чувство юмора, нет, мы стараемся не терять чувства юмора, потому что без него мы пропадем.

Even so we cannot hold out much longer; our humour becomes more bitter every month.

К тому же надолго этого не хватит, с каждым месяцем наш юмор становится все более мрачным.

And this I know: all these things that now, while we are still in the war, sink down in us like a stone, after the war shall waken again, and then shall begin the disentanglement of life and death.

И я знаю: все, что камнем оседает в наших душах сейчас, пока мы находимся на войне, всплывет в них потом, после войны, и вот тогда-то и начнется большой разговор об этих вещах, от которого будет зависеть, жить нам дальше или не жить.

The days, the weeks, the years out here shall come back again, and our dead comrades shall then stand up again and march with us, our heads shall be clear, we shall have a purpose, and so we shall march, our dead comrades beside us, the years at the Front behind us: - against whom, against whom?

Дни, недели, годы, проведенные здесь, на передовой, еще вернутся к нам, и наши убитые товарищи встанут тогда из-под земли и пойдут с нами; у нас будут ясные головы, у нас будет цель, и мы куда-то пойдем, плечом к плечу с нашими убитыми товарищами, с воспоминаниями о фронтовых годах в сердце. Но куда же мы пойдем? На какого врага?

Some time ago there was an army theatre in these parts.

Где-то здесь неподалеку находился одно время фронтовой театр.

Coloured posters of the performances are still sticking on a hoarding.

На одном из заборов еще висят пестрые афиши, оставшиеся с того времени, когда здесь давались представления.

With wide eyes Kropp and I stand in front of it.

Мы с Кроппом стоим перед афишами и смотрим на них большими глазами.

We can hardly credit that such things still exist, A girl in a light summer dress, with a red patent-leather belt about her hips!

Нам кажется непостижимым, что подобные вещи еще существуют на свете. Там, например, изображена девушка в светлом летнем платье и с красным лакированным пояском на талии.

She is standing with one hand on a railing and with the other she holds a straw hat.

Одной рукой она опирается на балюстраду, в другой держит соломенную шляпу.

She wears white stockings and white shoes, fine buckle shoes with high heels.

На ней белые чулки и белые туфельки, - изящные туфельки с пряжками, на высоких каблуках.

Behind her smiles the blue sea with white-horses, at the side is a bright bay.

За ее спиной сияет синее море с барашками волн, сбоку виднеется глубоко вдающаяся в сушу светлая бухта.

She is a lovely girl with a delicate nose, red lips, and slender legs, wonderfully clean and well cared for, she certainly baths twice a day and never has any dirt under her nails.

Удивительно хорошенькая девушка, с тонким носом, ярким ртом и длинными стройными ногами, невероятно опрятная и холеная. Она, наверно, берет ванну два раза в день, и у нее никогда не бывает грязи под ногтями.

At most perhaps a bit of sand from the beach.

Разве что иногда немного песку с пляжа.

Beside her stands a man in white trousers, a blue jacket, and sailor's cap; but he interests us much less.

Рядом с ней стоит мужчина в белых брюках, синей куртке и в морской фуражке, но он нас интересует гораздо меньше.

The girl on the poster is a wonder to us.

Девушка на заборе кажется нам каким-то чудом.

We have quite forgotten that there are such things, and even now we hardly believe our eyes.

Мы совсем забыли, что на свете существует такое, да и сейчас мы все еще не верим своим глазам.

We have seen nothing like it for years, nothing like it for happiness, beauty and joy.

Во всяком случае, мы уже несколько лет не видали ничего подобного, не видали ничего, что хотя бы отдаленно напоминало эту девушку, такую веселую, хорошенькую и счастливую.

That is peace-time, that is as it should be; we feel excited.

Это мир, мы с волнением ощущаем, что именно таким и должен быть мир.

"Just look at those thin shoes though, she couldn't march many miles in those," I say, and then begin to feel silly, for it is absurd to stand in front of a picture like this and think of nothing but marching.

- Нет, ты только взгляни на эти легкие туфельки, она бы в них и километра не смогла прошагать, -говорю я, и мне тотчас же становится ясно, как нелепо думать о километрах, когда видишь перед собой такую картину.

"How old would she be?" Kropp asks.

- Интересно, сколько ей может быть лет? -спрашивает Кропп.

"About twenty-two at the most," I hazard.

Я прикидываю: - Самое большее двадцать два.

"Then she would be older than us!

- Да, но тогда она была бы старше нас.

She is not more then seventeen, let me tell you!"

Ей не более семнадцати, вот что я тебе скажу!

It gives us goose flesh.

Мурашки пробегают у нас по коже.

"That would be good, Albert, what do you think?"

- Вот это да, Альберт, ведь правда здорово?

He nods.

Он кивает.

"I have some white trousers at home too."

- Дома у меня тоже есть белые штаны.

"White trousers," say I, "but a girl like that—"

- Что штаны, - говорю я, - девушка какова!

We look askance at one another.

Мы осматриваем друг друга с ног до головы.

There's not much to boast of here- two ragged, stained, and dirty uniforms.

Смотреть особенно не на что, на обоих -выцветшее, заштопанное, грязное обмундирование.

It is hopeless to compete.

Какие уж тут могут быть сравнения!

So we proceed to tear the young man with the white trousers off the hoarding, taking care not to damage the girl.

Поэтому для начала соскабливаем с забора молодого человека в белых брюках, осторожно, чтобы не повредить девушку.

That is something toward it.

Это уже кое-что.

"We could go and get deloused, anyway," Kropp then suggests.

Затем Кропп предлагает: - А не сходить ли нам в вошебойку?

I am not very enthusiastic because it doesn't do one's clothes any good and a man is lousy again inside two hours.

Я не совсем согласен, потому что вещи от этого портятся, а вши появляются снова уже через какие-нибудь два часа.

But when we have considered the picture once more, I declare myself willing.

Но, полюбовавшись картинкой еще некоторое время, я все же соглашаюсь.

I go even farther.

Я даже захожу еще дальше:

"We might see if we could get a clean shirt as well—"

- Может, нам удастся оторвать себе чистую рубашку?

"Socks might be better," says Albert, not without reason.

Альберт почему-то считает, что еще лучше было бы раздобыть портянки.

"Yes, socks too perhaps.

- Может быть, и портянки.

Let's go and explore a bit."

Пойдем, попробуем, может, мы их выменяем на что-нибудь.

Then Leer and Tjaden stroll up; they look at the poster and immediately the conversation becomes smutty.

Но тут мы видим Леера и Тьядена, которые не спеша бредут к нам; они замечают афишу, и разговор мгновенно перескакивает на похабщину.

Leer was the first of our class to have intercourse, and he gave stirring details of it.

Леер первый в нашем классе познал женщин и рассказывал нам об этом волнующие подробности.

After his fashion he enjoys himself over the picture, and Tjaden supports him nobly.

Он восторгается девушкой на афише с особой точки зрения, а Тьяден громогласно разделяет его восторги.

It does not distress us exactly.

Их шутки не вызывают у нас особого отвращения.

Who isn't smutty is no soldier; it merely does not suit us at the moment, so we edge away and march off to the de-lousing station with the same feeling as if it were a swell gentlemen's outfitters.

Кто не похабничает, тот не солдат; но сейчас нас на это как-то не тянет, поэтому мы отходим в сторонку и направляемся к вошебойке. Мы делаем это с таким чувством, как будто идем в ателье модного портного.

The houses in which we are billeted lie near the canal.

Дома, в которых нас расквартировали, находятся неподалеку от канала.

On the other side of the canal there are ponds flanked with poplars;-on the other side of the canal there are women too.

По ту сторону канала тянутся пруды, обсаженные тополями; там живут какие-то женщины.

The houses on our side have been abandoned.

Из домов на нашей стороне жильцы были в свое время выселены.

On the other side though one occasionally sees inhabitants.

Но на той стороне еще можно изредка увидеть местных жителей.

In the evening we go swimming.

Вечером мы купаемся.

Three women come strolling along the bank.

И вот на берегу появляются три женщины.

They walk slowly and don't look away, although we have no bathing suits.

Они медленно идут по направлению к нам и не отворачиваются, хотя мы купаемся без трусиков.

Leer calls out to them.

Леер окликает их.

They laugh and stop to watch us.

Они смеются и останавливаются, чтобы посмотреть на нас.

We fling remarks at them in broken French, anything that comes into our heads, hastily and all jumbled together, anything to detain them.

Мы выкрикиваем фразы на ломаном французском языке, кто что вспомнит, торопливо и бессвязно, только чтобы они не ушли.

They are not specially wonderful pieces, but then where are such to be had about here?

Мы не очень галантны, но где ж нам было понабраться галантности?

There is one slim little brunette, her teeth gleam when she laughs.

Одна из них - худенькая, смуглая. Когда она смеется, во рту у нее сверкают красивые белые зубы.

She has quick movements, her dress swings loosely about her legs.

У нее быстрые движения, юбка свободно обвивается вокруг ее ног.

Although the water is cold we are very jovial and do our best to interest them so that they will stay.

Нам холодно в воде, но настроение у нас радостно приподнятое, и мы стараемся привлечь их внимание, чтобы они не ушли.

We try to make jokes and they answer with things we cannot understand; we laugh and beckon.

Мы пытаемся острить, и они отвечают нам; мы не понимаем их, но смеемся и делаем им знаки.

Tjaden is more crafty.

Тьяден оказался более сообразительным.

He runs into the house, gets a loaf of army bread and holds it up.

Он сбегал в дом, принес буханку хлеба и держит ее в высоко поднятой руке.

That produces a great effect.

Это производит большое впечатление.

They nod and beckon us to come over.

Они кивают головой, и показывают нам знаками, чтобы мы перебрались к ним.

But we don't dare to do that.

Но мы не можем.

It is forbidden to cross to the opposite bank.

Нам запрещено ходить на тот берег.

There are sentries on all the bridges.

На всех мостах стоят часовые.

It's impossible without a pass.

Без пропуска ничего не выйдет.

So we indicate that they should come over to us; but they shake their heads and point to the bridge. They are not allowed to pass either.

Поэтому мы пытаемся втолковать им, чтобы они пришли к нам; но они мотают головой и показывают на мосты, Их тоже не пропускают на нашу сторону.

They turn back and walk slowly down the canal, keeping along the towpath all the way.

Они поворачивают обратно и медленно идут вдоль берега, вверх по течению канала.

We accompany them swimming.

Мы провожаем их вплавь.

After a few hundred yards they turn off and point to a house that stands a little distance away among the trees and shrubbery.

Пройдя несколько сот метров, они сворачивают и показывают нам на дом, стоящий в стороне и выглядывающий из-за деревьев и кустарника.

Leer asks if they live there.

Леер спрашивает, не здесь ли они живут.

They laugh-sure, that's their house.

Они смеются: да, это их дом.

We call out to them that we would like to come, sometime when the guards cannot see us.

Мы кричим, что придем к ним, когда нас не смогут заметить часовые.

At night.

Ночью.

To-night.

Сегодня ночью.

They raise their hands, put them together, rest their faces on them and shut their eyes.

Они поднимают ладони вверх, складывают их вместе, прижимаются к ним щекой и закрывают глаза.

They understand.

Они нас поняли.

The slim brunette does a two-step.

Та худенькая смуглая делает танцевальные па.

The blonde girl twitters:

Другая, блондинка, щебечет:

"Bread-good—"

- Хлеб... Хорошо...

Eagerly we assure them that we will bring some with us.

Мы с жаром заверяем их, что хлеба мы с собой принесем.

And other tasty bits too, we roll our eyes and try to explain with our hands.

И еще другие вкусные вещи. Отчаянно таращим глаза и изображаем эти вещи жестами.

Leer nearly drowns trying to demonstrate a sausage.

Когда Леер пытается изобразить "кусок колбасы", он чуть не идет ко дну.

If it were necessary we would promise them a whole quartermaster's store.

Мы пообещали бы им целый продовольственный склад, если бы это понадобилось.

They go off and frequently turn and look back.

Они уходят и еще несколько раз оборачиваются.

We climb out on the bank on our side of the canal and watch to see whether they go into the house, for they might easily have been lying.

Мы вылезаем на наш берег и следуем за ними, чтобы убедиться, что они действительно вошли в тот дом, - ведь, может быть, они нас обманывают.

Then we swim back.

Затем мы плывем обратно.

No one can cross the bridge without leave, so we will simply have to swim over to-night.

Без пропуска через мост никого не пускают, поэтому ночью мы просто переправимся через канал вплавь.

We are full of excitement. We cannot last out without a drink, so we go to the canteen where there is beer and a kind of punch.

Нас охватывает волнение, с которым мы никак не можем совладать. Нам не сидится на одном месте, и мы идем в столовую. Сегодня там есть пиво и что-то вроде пунша.

We drink punch and tell one another lying tales of our experiences.

Мы пьем пунш и рассказываем друг другу разные небылицы о своих воображаемых похождениях.

Each man gladly believes the other man's story, only waiting impatiently till he can cap it with a taller one.

Рассказчику охотно верят, и каждый с нетерпением ждет своей очереди, чтобы изобразить что-нибудь еще похлеще.

Our hands are fidgety, we smoke countless cigarettes, until Kropp says:

В руках у нас какой-то беспокойный зуд; мы выкуриваем несметное множество сигарет, но потом Кропп говорит:

"We might as well take them a few cigarettes too."

- А почему бы не принести им еще и сигарет?

So we put some inside our caps to keep them.

Тогда мы прячем сигареты в фуражки, чтобы приберечь их до ночи.

The sky turns apple-green.

Небо становится зеленым, как незрелое яблоко.

There are four of us, but only three can go; we must shake off Tjaden, so ply him with rum and punch until he rocks.

Нас четверо, но четвертому там делать нечего; поэтому мы решаемся избавиться от Тьядена и накачиваем его за наш счет ромом и пуншем, пока его не начинает пошатывать.

As it turns dark we go to our billets, Tjaden in the centre.

С наступлением темноты мы возвращаемся на наши квартиры, бережно поддерживая Тьядена под локотки.

We are glowing and full of a lust for adventure.

Мы распалены, нас томит жажда приключений.

The little brunette is mine, we have settled all that.

Мне досталась та худенькая, смуглая, - мы их уже поделили между собой, это дело решенное.

Tjaden drops on his sack of straw and snores.

Тьяден заваливается на свой тюфяк и начинает храпеть.

Once he wakes up and grins so craftily that we are alarmed and begin to think he is cheating, and that we have given him the punch to no purpose.

Через некоторое время он вдруг просыпается и смотрит на нас с такой хитрой ухмылкой, что мы уже начинаем опасаться, не вздумал ли он одурачить нас и не понапрасну ли мы тратились на пунш.

Then he drops back again and sleeps on.

Затем он снова валится на тюфяк и продолжает спать.

We each get hold of a whole army loaf and wrap it up in newspaper.

Каждый из нас выкладывает по целой буханке хлеба и заворачивает ее в газету.

The cigarettes we put in too, as well as three good rations of liver-sausage that were issued to us this evening.

Вместе с хлебом мы кладем сигареты, а кроме того три порядочные порции ливерной колбасы, выданной сегодня на ужин.

That makes a decent present.

Получился довольно приличный подарок.

We stow the things carefully in our boots; we have to take them to protect our feet against treading on wire and broken glass on the other bank.

Пока что мы засовываем все это в наши сапоги, -ведь нам придется взять их с собой, чтобы не напороться на той стороне на проволоку и битое стекло.

As we must swim for it we can take no other clothes.

Но так как переправляться на тот берег мы будем вплавь, никакой другой одежды нам не нужно.

But it is not far and quite dark.

Все равно сейчас темно, да и идти недалеко.

We make off with our boots in our hands.

Взяв сапоги в руки, мы пускаемся в путь.

Swiftly we slip into the water, lie on our backs and swim, holding the boots with their contents up over our heads.

Быстро влезаем в воду, ложимся на спину и плывем, держа сапоги с гостинцами над головой.

We climb out carefully on the opposite bank, take out the packages and put on our boots.

Добравшись до того берега, мы осторожно карабкаемся вверх по склону, вынимаем пакеты и надеваем сапоги.

We put the things under our arms.

Пакеты берем под мышки.

And so, all wet and naked, clothed only in our boots, we break into a trot.

Мокрые, голые, в одних сапогах, бодрой рысцой пускаемся в дальнейший путь.

We find the house at once.

Дом мы находим сразу же.

It lies among the trees.

Он темнеет в кустах.

Leer trips over a root and skins his elbows.

Леер падает, споткнувшись о корень и разбивает себе локти.

"No matter," he says gaily.

- Не беда, - весело говорит он.

The windows are shuttered.

Окна закрыты ставнями.

We slip round the house and try to peer through the cracks.

Мы крадучись ходим вокруг дома и пытаемся заглянуть в него сквозь щели.

Then we grow impatient.

Потом начинаем проявлять нетерпение.

Suddenly Kropp hesitates:

У Кроппа вдруг возникают опасения:

"What if there's a Major with them?"

- А что если у них там сидит какой-нибудь майор?

"Then we just clear off," grins Leer, "he can try to read our regimental numbers here," and smacks his behind.

- Ну что ж, тогда мы дадим деру, - ухмыляется Леер, - а если ему нужен номер нашего полка, пусть прочтет его вот здесь. - И он шлепает себя по голому заду.

The door of the court-yard stands open.

Входная дверь не заперта.

Our boots make a great clatter.

Наши сапоги стучат довольно громко.

The house door opens, a chink of light shines through and a woman cries out in a scared voice.

Где-то приотворяется дверь, через нее падает свет, какая-то женщина вскрикивает от испуга.

"Ssh, ssh! camerade-bon ami-" we say, and show our packages protestingly.

"Тес! Тес! - шепчем мы, - camarade... bon ami..."[5] - и умоляюще поднимаем над головой наши пакеты.

The other two are now on the scene, the door opens and the light floods over us.

Вскоре появляются и две другие женщины; дверь открывается настежь, и мы попадаем в полосу яркого света.

They recognize us and all three burst into laughter at our appearance.

Нас узнают, и все трое хохочут до упаду над нашим одеянием.

They rock and sway in the doorway, they laugh so much.

Стоя в проеме дверей, они изгибаются всем телом, так им смешно.

How supple their movements are.

Какие у них грациозные движения!

"Un moment-" They disappear and throw us bits of clothing which we gladly wrap round ourselves.

- Un moment!.[6] Они снова исчезают в комнате и выбрасывают нам какую-то одежду, с помощью которой мы с грехом пополам прикрываем свою наготу.

Then we are allowed in.

Затем они разрешают нам войти.

A small lamp burns in their room, which is warm and smells a little of perfume.

В освещенной небольшой лампой комнате тепло и слегка пахнет духами.

We unwrap our parcels and hand them over to the women.

Мы разворачиваем наши пакеты и вручаем их хозяйкам.

Their eyes shine, it is obvious that they are hungry.

В их глазах появляется блеск, - видно, что они голодны.

Then we all become rather embarrassed.

После этого всеми овладевает легкое смущение.

Leer makes the gestures of eating, and then they come to life again and bring out plates and knives and fall to on the food, and they hold up every slice of livered sausage and admire it before they eat it, and we sit proudly by.

Леер жестом приглашает их поесть. Тогда они снова оживляются, приносят тарелки и ножи и жадно набрасываются на еду. Прежде чем съесть кусочек ливерной колбасы, они каждый раз поднимают его на вилке и с восхищением разглядывают его, а мы с гордостью наблюдаем за ними.

They overwhelm us with their chatter;-we understand very little of it, but we listen and the words sound friendly.

Они тараторят без умолку на своем языке, не давая нам ввернуть словечко, мы мало что понимаем, но чувствуем, что это какие-то хорошие, ласковые слова.

No doubt we all look very young.

Быть может, мы кажемся им совсем молоденькими.

The little brunette strokes my hair and says what all French women say:

Та худенькая, смуглая гладит меня по голове и говорит то, что обычно говорят все француженки:

"La guerre-grand malheur-pauvres gar?ons—"

- La guerre... Grand malheur... Pauvres garcons...[7]

I hold her arm tightly and press my lips into the palm of her hand.

Я крепко держу ее за локоть и касаюсь губами ее ладони.

Her fingers close round my face.

Ее пальцы смыкаются на моем лице.

Close above me are her bewildering eyes, the soft brown of her skin and her red lips.

Она наклонилась ко мне так близко. Вот ее волнующие глаза, нежно смуглая кожа и яркие губы.

Her mouth speaks words I do not understand.

Эти губы произносят слова, которых я не понимаю.

Nor do I fully understand her eyes; they seem to say more than we anticipated when we came here.

Глаза я тоже не совсем понимаю, - они обещают нечто большее, чем то, чего мы ожидали, идя сюда.

There are other rooms adjoining.

Рядом, за стенкой, есть еще комнаты.

In passing I see Leer, he has made a great hit with the blonde.

По пути я вижу Леера с его блондинкой; он крепко прижал ее к себе и громко смеется.

He's an old hand at the game.

Ведь ему все это знакомо.

But I-I am lost in remoteness, in weakness, and in a passion to which I yield myself trustingly.

А я, я весь во власти неизведанного, смутного и мятежного порыва, которому вверяюсь безраздельно.

My desires are strangely compounded of yearning and misery.

Мои чувства необъяснимо двоятся между желанием отдаться забытью и вожделением.

I feel giddy, there is nothing here that a man can hold on to.

У меня голова пошла кругом, я ни в чем не нахожу точки опоры.

We have left our boots at the door, they have given us slippers instead, and now nothing remains to recall for me the assurance and self-confidence of the soldier; no rifle, no belt, no tunic, no cap.

Наши сапоги мы оставили в передней, вместо них нам дали домашние туфли, и теперь на мне нет ничего, что могло бы вернуть мне свойственную солдату развязность и уверенность в себе: ни винтовки, ни ремня, ни мундира, ни фуражки.

I let myself drop into the unknown, come what may-yet, in spite of all, I feel somewhat afraid.

Я проваливаюсь в неведомое, - будь что будет, -мне все-таки страшновато.

The little brunette contracts her brows when she is thinking; but when she talks they are still.

У худенькой, смуглой шевелятся брови, когда она задумывается, но когда она говорит, они у нее не двигаются.

And often sound does not quite become a word but suffocates or floats away over me half finished; an arch, a pathway, a comet.

Порой она не договаривает слово до конца, оно замирает на ее губах или так и долетает до меня недосказанным, - как недостроенный мостик, как затерявшаяся тропинка, как упавшая звезда.

What have I known of it-what do I know of it?-The words of this foreign tongue, that I hardly understand, they caress me to a quietness, in which the room grows dim, and dissolves in the half light, only the face above me lives and is clear.

Что знал я об этом раньше? Что знаю сейчас?.. Слова этого чужого языка, которого я почти не понимаю, усыпляют меня, стены полуосвещенной комнаты с коричневыми обоями расплываются, и только склоненное надо мной лицо живет и светится в сонной тишине.

How various is a face; but an hour ago it was strange and it is now touched with a tenderness that comes, not from it, but from out of the night, the world and the blood, all these things seem to shine in it together.

Как бесконечно много можно прочесть на лице, если еще час назад оно было чужим, а сейчас склонилось над тобой, даря тебе ласку, которая исходит не от него, а словно струится из ночной темноты, из окружающего мира, из крови, лишь отражаясь в этом лице.

The objects in the room are touched by it and transformed, they become isolated, and I feel almost awed at the sight of my clear skin when the light of the lamp falls upon it and the cool, brown hand passes over it.

Она разлита во всем, и все вокруг преображается, становится каким-то необыкновенным; я почти с благоговением смотрю на свою белую кожу, когда на нее падает свет лампы и прохладная смуглая рука ласково гладит ее.

How different this is from the conditions in the soldiers' brothels, to which we are allowed to go, and where we have to wait in long queues.

Как все это не похоже на бордели для рядовых, которые нам разрешается посещать и где приходится становиться в длинную очередь.

I wish I never thought of them; but desire turns my mind to them involuntarily and I am afraid for it might be impossible ever to be free of them again.

Мне не хочется вспоминать о них, но они невольно приходят мне на ум, и мне становится страшно: а вдруг я уже никогда не смогу отделаться от этих воспоминаний?

But then I feel the lips of the little brunette and press myself against them, my eyes close, I want it all to fall from me, war and terror and grossness, in order to awaken young and happy; I think of the picture of the girl on the poster and, for a moment, believe that my life depends on winning her.

Но вот я ощущаю губы худенькой, смуглой и нетерпеливо тянусь к ним навстречу, и закрываю глаза, словно желая погасить в памяти все, что было: войну, ее ужасы и мерзости, чтобы проснуться молодым и счастливым; я вспоминаю девушку на афише, и на минуту мне кажется, что вся моя жизнь будет зависеть от того, смогу ли я обладать ею.

And if I press ever deeper into the arms that embrace me, perhaps a miracle may happen. . . .

И я еще крепче сжимаю держащие меня в объятиях руки, - может быть, сейчас произойдет какое-то чудо.

So, after a time we find ourselves reassembled again.

Через некоторое время все три пары каким-то образом снова оказываются вместе.

Leer is in high spirits.

У Леера необыкновенно приподнятое настроение.

We pull on our boots and take our leave warmly.

Мы сердечно прощаемся и суем ноги в сапоги.

The night air cools our hot bodies.

Ночной воздух холодит наши разгоряченные тела.

The rustling poplars loom large in the darkness.

Тополя высятся черными великанами и шелестят листвой.

The moon floats in the heavens and in the waters of the canal.

На небе и в воде канала стоит месяц.

We do not run, we walk beside one another with long strides.

Мы не бежим, мы идем рядом друг с другом большими шагами.

"That was worth a ration-loaf," says Leer.

Леер говорит: - За это не жалко отдать буханку хлеба.

I cannot trust myself to speak, I am not in the least happy.

Я не решаюсь говорить, мне даже как-то невесело.

Then we hear footsteps and dodge behind a shrub.

Вдруг мы слышим чьи-то шаги и прячемся за куст.

The steps come nearer, close by us.

Шаги приближаются, кто-то проходит вплотную мимо нас.

We see a naked soldier, in boots, just like ourselves; he has a package under his arm, and gallops onward.

Мы видим голого солдата, в одних сапогах, точь-в-точь как мы, под мышкой у него пакет, он мчится во весь опор.

It is Tjaden in full course.

Это Тьяден, он спешит наверстать упущенное.

He has disappeared already.

Вот он уже скрылся из виду.

We laugh.

Мы смеемся.

In the morning he will curse us.

То-то завтра будет ругани!

Unobserved, we arrive again at our sacks of straw.

Никем не замеченные, мы добираемся до своих тюфяков.

I am called to the Orderly Room.

Меня вызывают в канцелярию.

The Company Commander gives me a leave-pass and a travel-pass and wishes me a good journey.

Командир роты вручает мне отпускное свидетельство и проездные документы и желает мне счастливого пути.

I look to see how much leave I have got.

Я смотрю, сколько дней отпуска я получил.

Seventeen days-fourteen days leave and three days for travelling.

Семнадцать суток - две недели отпуска, трое суток на дорогу.

It is not enough and I ask whether I cannot have five days for travelling.

Это очень мало, и я спрашиваю, не могу ли я получить на дорогу пять суток.

Bertinck points to my pass.

Бертинк показывает мне на мое свидетельство.

There I see that I am not to return to the front immediately.

И лишь тут я вижу, что мне не надо сразу же возвращаться на фронт.

After my leave I have to report for a course of training to a camp on the moors.

По истечении отпуска я должен явиться на курсы в одном из тыловых лагерей.

The others envy me.

Товарищи завидуют мне.

Kat gives me good advice, and tells me I ought to try to get a base-job.

Кат дает ценные советы насчет того, как мне устроить себе "тихую жизнь".

"If you're smart, you'll hang on to it."

- Если не будешь хлопать ушами, ты там зацепишься.

I would rather not have gone for another eight days; we are to stay here that much longer and it is good here.

Собственно говоря, я предпочел бы поехать не сейчас, а лишь через неделю, - ведь это время мы еще пробудем здесь, а здесь не так уж плохо.

Naturally I have to stand the others drinks at the canteen.

В столовой мне, как водится, говорят, что с меня причитается.

We are all a little bit drunk.

Мы все немножко подвыпили.

I become gloomy: I will be away for six weeks-that is lucky, of course, but what may happen before I get back?

Мне становится грустно; я уезжаю отсюда на шесть недель, мне, конечно, здорово повезло, но что будет, когда я вернусь?

Shall I meet all these fellows again?

Свижусь ли я снова со всеми здешними друзьями?

Already Haie and Kemmerich have gone-who will the next be?

Хайе и Кеммериха уже нет в живых; чей черед наступит теперь?

As we drink, I look at each of them in turn.

Мы пьем, и я разглядываю их по очереди.

Albert sits beside me and smokes, he is cheerful, we have always been together;-opposite squats Kat, with his drooping shoulders, his broad thumb, and calm voice- M?ller with the projecting teeth and the booming laugh; Tjaden with his mousey eyes;-Leer who has grown a full beard and looks at least forty.

Рядом со мной сидит и курит Альберт, у него веселое настроение; мы с ним всегда были вместе. Напротив примостился Кат, у него покатые плечи, неуклюжие пальцы и спокойный голос. Вот Мюллер с его выступающими вперед зубами и лающим смехом. Вот Тьяден с его мышиными глазками. Вот Леер, который отпустил себе бороду, так что на вид ему дашь лет сорок.

Over us hangs a dense cloud of smoke.

Над нашими головами висят густые клубы дыма.

Where would a soldier be without tobacco?

Что было бы с солдатом без табака!

The canteen is his refuge, and beer is far more than a drink, it is a token that a man can move his limbs and stretch in safety.

Столовая - это тихая пристань, пиво - не просто напиток, оно сигнализирует о том, что ты в безопасности и можешь спокойно потянуться и расправить члены.

We do it ceremonially, we stretch our legs out in front of us and spit deliberately, that is the only way.

Вот и сейчас мы расселись поудобней, далеко вытянув ноги, и так заплевали все вокруг, что только держись.

How it all rises up before a man when he is going away the next morning!

С каким странным чувством смотришь на все это, если завтра тебе уезжать!

At night we go again to the other side of the canal.

Ночью мы еще раз перебираемся через канал.

I am almost afraid to tell the little brunette that I am going away, and when I return we will be far from here; we will never see one another again.

Мне даже как-то страшно сказать худенькой, смуглой, что я уезжаю, что, когда я вернусь, мы наверняка будем стоять где-нибудь в другом месте, а значит, мы с ней больше не увидимся.

But she merely nods and takes no special notice.

Но, как видно, это ее не очень трогает: она только головой кивает.

At first I am at a loss to understand, then it suddenly dawns on me.

Сначала это мне кажется непонятным, но потом я соображаю, в чем тут дело.

Yes, Leer is right: if I were going up to the front, then she would have called me again "pauvre gar?on"; but merely going on leave-she does not want to hear about that, that is not nearly so interesting.

Леер, пожалуй, прав: если бы меня снова отправили на фронт, тогда я опять услышал бы от нее "pauvre garcon", но отпускник это для них не так интересно.

May she go to the devil with her chattering talk.

Ну и пошла она к черту с ее воркованием и болтовней.

A man dreams of a miracle and wakes up to loaves of bread.

Ожидаешь чудес, а потом все сводится к буханке хлеба.

Next morning, after I have been de-loused, I go to the rail head.

На следующее утро, пройдя дезинфекцию, я шагаю к фронтовой узкоколейке.

Albert and Kat come with me.

Альберт и Кат провожают меня.

At the halt we learn that it will be a couple of hours yet before the train leaves.

На станции нам говорят, что поезда придется ждать, по-видимому, еще несколько часов.

The other two have to go back to duty.

Кату и Альберту надо возвращаться в часть.

We take leave of one another.

Мы прощаемся!

"Good luck, Kat: good luck, Albert."

- Счастливо, Кат! Счастливо, Альберт!

They go off and wave once or twice.

Они уходят и еще несколько раз машут мне рукой.

Their figures dwindle.

И фигуры становятся меньше.

I know their every step and movement; I would recognize them at any distance.

Их походка, каждое их движение - все это знакомо мне до мелочей. Я даже издали узнал бы их.

Then they disappear.

Вот они уже исчезли вдали.

I sit down on my pack and wait.

Я сажусь на свой ранец и жду.

Suddenly I become filled with a consuming impatience to be gone.

Мною вдруг овладевает жгучее нетерпение, - мне хочется поскорее уехать отсюда.

I lie down on many a station platform; I stand before many a soup-kitchen; I squat on many a bench; -then at last the landscape becomes disturbing, mysterious, and familiar.

Я уже потерял счет вокзалам, очередям у котлов на продовольственных пунктах, жестким скамейкам в вагонах; но вот передо мной замелькали до боли знакомые виды, от которых начинает щемить сердце.

It glides past the western windows with its villages, their thatched roofs like caps, pulled over the whitewashed, half-timbered houses, its corn-fields, gleaming like mother-ofpearl in the slanting light, its orchards, its barns and old lime trees.

Они проплывают в красных от заката окнах вагона: деревни с соломенными крышами, нависающими над белеными стенами домов", как надвинутые на самый лоб шапки, ржаные поля, отливающие перламутром в косых лучах вечернего солнца, фруктовые сады, амбары и старые липы.

The names of the stations begin to take on meaning and my heart trembles.

За названиями станций встают образы, от которых все внутри трепещет.

The train stamps and stamps onward. I stand at the window and hold on to the frame.

Колеса все грохочут и грохочут, я стою у окна и крепко держусь за косяки рамы.

These names mark the boundaries of my youth.

Эти названия - пограничные столбы моей юности.

Smooth meadows, fields, farm-yards; a solitary team moves against the sky-line along the road that runs parallel to the horizon-a barrier, before which peasants stand waiting, girls waving, children playing on the embankment, roads, leading into the country, smooth roads without artillery.

Заливные луга, поля, крестьянские дворы; по дороге, идущей вдоль линии горизонта, одиноко тащится подвода, точно по небу едет. Ждущие у шлагбаума крестьяне, махающие вслед поезду девочки, играющие на полотне дети, уходящие вглубь дороги, гладкие, не разбитые дороги, на которых не видно артиллерии.

It is evening, and if the train did not rattle I should cry out.

Вечер. Если бы не стук колес, я наверно не смог бы сдержать крик.

The plain unfolds itself. In the distance, the soft, blue silhouette of the mountain ranges begins to appear.

Равнина разворачивается во всю ширь; вдали, на фоне бледной синевы, встают силуэты горных отрогов.

I recognize the characteristic outline of the Dolbenberg, a jagged comb, springing up precipitously from the limits of the forests.

Я узнаю характерные очертания Дольбенберга с его зубчатым гребнем, резко обрывающимся там, где кончаются макушки леса.

Behind it should lie the town.

За ним должен показаться город.

But now the sun streams through the world, dissolving everything in its golden-red light, the train swings round one curve and then another;-far away, in a long line one behind the other, stand the poplars, unsubstantial, swaying and dark, fashioned out of shadow, light, and desire.

А пока что все вокруг залито уже меркнущим золотисто-алым светом; поезд громыхает на кривой, еще один поворот, - и что же? - там, далеко-далеко, окутанные дымкой, темные, завиднелись и в самом деле тополи, выстроившиеся в длинный ряд тополи, видение, сотканное из света, тени и тоски.

The field swings round as the train encircles it, and the intervals between the trees diminish; the trees become a block and for a moment I see one only-then they reappear from behind the foremost tree and stand out a long line against the sky until they are hidden by the first houses.

Поле медленно поворачивается вместе с ними; поезд огибает их, промежутки между стволами уменьшаются, кроны сливаются в сплошной клин, и на мгновение я вижу одно-единственное дерево; затем задние снова выдвигаются из-за передних, и на небе долго еще маячат их одинокие силуэты, пока их не закрывают первые дома.

A street-crossing.

Железнодорожный переезд.

I stand by the window, I cannot drag myself away.

Я стою у окна, не в силах оторваться.

The others put their baggage ready for getting out.

Соседи, готовясь к выходу, собирают вещи.

I repeat to myself the name of the street that we cross over-Bremer-strasse-Bremerstrasse-

Я тихонько повторяю название улицы, которую мы пересекаем: Бремер штрассе... Бремерштрассе...

Below there are cyclists, lorries, men; it is a grey street and a grey subway;-it affects me as though it were my mother.

Там, внизу, - велосипедисты, автомобили, люди; серый виадук, серая улица, но она берет меня за душу, как будто я вижу свою мать.

Then the train stops, and there is the station with noise and cries and signboards.

Затем поезд останавливается, и вот я вижу вокзал с его шумом, криками и надписями.

I pick up my pack and fasten the straps, I take my rifle in my hand and stumble down the steps.

Я закидываю за спину свой ранец, пристегиваю крючки, беру в руку винтовку и неловко спускаюсь по ступенькам.

On the platform I look round; I know no one among all the people hurrying to and fro.

На перроне я оглядываюсь по сторонам; я не вижу ни одного знакомого среди всех этих спешащих людей.

A red-cross sister offers me something to drink.

Какая-то сестра милосердия предлагает мне выпить стакан кофе.

I turn away, she smiles at me too foolishly, so obsessed with her own importance: "Just look, I am giving a soldier coffee!"-She calls me

Я отворачиваюсь: уж больно глупо она улыбается, она вся преисполнена сознанием важности своей роли: взгляните на меня, я подаю солдатик) кофе. Она говорит мне:

"Comrade," but I will have none of it.

"Братец..." - Этого еще не хватало!

Outside in front of the station the stream roars alongside the street, it rushes foaming from the sluices of the mill bridge.

С привокзальной улицы видна река; белая от пены, она с шипением вырывается из шлюза у Мельничного моста.

There stands the old, square watch-tower, in front of it the great mottled lime tree and behind it the evening.

У моста стоит древняя сторожевая башня, перед ней большая липа, а за башней уже сгущаются вечерние сумерки.

Here we have often sat-how long ago it is-; we have passed over this bridge and breathed the cool, acid smell of the stagnant water; we have leaned over the still water on this side of the lock, where the green creepers and weeds hang from the piles of the bridge;-and on hot days we rejoiced in the spouting foam on the other side of the lock and told tales about our school-teachers.

Когда-то мы здесь сидели и частенько - сколько же времени, прошло с тех пор? - ходили через этот мост, вдыхая прохладный, чуть затхлый запах воды в запруде; мы склонялись над спокойным зеркалом реки выше шлюза, где на быках моста висел зеленый плющ и водоросли, а в жаркие дни любовались брызгами пены ниже шлюза и болтали о наших учителях.

I pass over the bridge, I look right and left; the water is as full of weeds as ever, and it still shoots over in gleaming arches; in the tower-building laundresses still stand with bare arms as they used to over the clean linen, and the heat from the ironing pours out through the open windows.

Я иду через мост, смотрю направо и налево; в запруде все так же много водорослей, и все так же хлещет из шлюза светлая дуга воды; в здании башни перед грудами белого белья стоят, как и раньше, гладильщицы с голыми руками, и через открытые окна струится жар утюгов.

Dogs trot along the narrow street, before the doors of the houses people stand and follow me with their gaze as I pass by, dirty and heavy laden.

По узкой улочке трусят собаки, у дверей стоят люди и смотрят на меня, когда я прохожу мимо них, навьюченный и грязный.

In this confectioner's we used to eat ices, and there we learned to smoke cigarettes.

В этой кондитерской мы ели мороженое и пробовали курить сигареты.

Walking down the street I know every shop, the grocer's, the chemist's, the baker's.

На этой улице, которая сейчас проплывает мимо меня, я знаю каждый дом, каждую бакалейную лавку, каждую аптеку, каждую булочную.

Then at last I stand before the brown door with its worn latch and my hand grows heavy.

И наконец я стою перед коричневой дверью с захватанной ручкой, и мне вдруг трудно поднятьруку.

I open the door and a strange coolness comes out to meet me, my eyes are dim.

Я открываю дверь; меня охватывает чудесный прохладный сумрак лестницы, мои глаза с трудом различают предметы.

The stairs creak under my boots.

Ступеньки скрипят под ногами.

Upstairs a door rattles, someone is looking over the railing.

Наверху щелкает дверной замок, кто-то заглядывает вниз через перила.

It is the kitchen door that was opened, they are cooking potato-cakes, the house reeks of it, and to-day of course is Saturday; that will be my sister leaning over.

Это открылась дверь кухни, там как раз жарят картофельные котлеты, их запах разносится по всему дому, к тому же сегодня ведь суббота, и человек, перегнувшийся через перила, по всей вероятности моя сестра.

For a moment I am shy and lower my head, then I take off my helmet and look up.

Сначала я чего-то стесняюсь и стою потупив глаза, но в следующее мгновение снимаю каску и смотрю наверх.

Yes, it is my eldest sister.

Да, это моя старшая сестра.

"Paul," she cries, "Paul—"

- Пауль, - кричит она, - Пауль!

I nod, my pack bumps against the banisters; my rifle is so heavy.

Я киваю, - мой ранец зацепился за перила, моя винтовка так тяжела.

She pulls a door open and calls:

Сестра распахивает дверь в комнаты и кричит:

"Mother, mother, Paul is here."

- Мама, мама, Пауль приехал!

I can go no further-mother, mother, Paul is here.

Я больше не могу идти, - "Мама, мама, Пауль приехал".

I lean against the wall and grip my helmet and rifle.

Я прислоняюсь к стенке и сжимаю в руках каску и винтовку.

I hold them as tight as I can, but I cannot take another step, the staircase fades before my eyes, I support myself with the butt of my rifle against my feet and clench my teeth fiercely, but I cannot speak a word, my sister's call has made me powerless, I can do nothing, I struggle to make myself laugh, to speak, but no word comes, and so I stand on the steps, miserable, helpless, paralysed, and against my will the tears run down my cheeks.

Я сжимаю их изо всей силы, но не могу ступить ни шагу, лестница расплывается перед глазами, я стукаю себя прикладом по ногам и яростно стискиваю зубы, но я бессилен перед той единственной фразой, которую произнесла моя сестра, - тут ничего не поделаешь, и я мучительно пытаюсь силой выдавить из себя смех, заставить себя сказать что-нибудь, но не могу произнести ни слова и так и остаюсь на лестнице, несчастный, беспомощный, парализованный этой ужасной судорогой, и слезы против моей воли так и бегут у меня по лицу.

My sister comes back and says:

Сестра возвращается и спрашивает:

"Why, what is the matter?"

- Да что с тобой?

Then I pull myself together and stagger on to the landing.

Тогда я беру себя в руки и кое-как поднимаюсь в переднюю.

I lean my rifle in a corner, I set my pack against the wall, place my helmet on it and fling down my equipment and baggage.

Винтовку пристраиваю в угол, ранец ставлю у стены, а каску кладу поверх ранца. Теперь надо еще снять ремень и все, что к нему прицеплено.

Then I say fiercely:

Затем я говорю злым голосом:

"Bring me a handkerchief."

- Ну дай же мне наконец носовой платок!

She gives me one from the cupboard and I dry my face.

Сестра достает мне из шкафа платок, и я вытираю слезы.

Above me on the wall hangs the glass case with the coloured butterflies that once I collected.

Надо мной висит на стене застекленный ящик с пестрыми бабочками, которых я когда-то собирал.

Now I hear my mother's voice.

Теперь я слышу голос матери.

It comes from the bedroom.

Она в спальне.

"Is she in bed?" I ask my sister.

- Почему это она в постели? - спрашиваю я.

"She is ill—" she replies.

- Она больна, - отвечает сестра.

I go into her, give her my hand and say as calmly as I can:

Я иду в спальню, протягиваю матери руку и, стараясь быть как можно спокойнее, говорю ей:

"Here I am, Mother."

- А вот и я, мама.

She lies still in the dim light.

Она молчит. В комнате полумрак.

Then she asks anxiously: "Are you wounded?" and I feel her searching glance.

Затем она робко спрашивает меня, и я чувствую на себе ее испытующий взгляд: -Ты ранен?

"No, I have got leave."

- Нет, я приехал в отпуск.

My mother is very pale.

Мать очень бледна.

I am afraid to make a light.

Я не решаюсь зажечь свет.

"Here I lie now," says she, "and cry instead of being glad."

- Чего это я тут лежу и плачу, вместо того чтобы радоваться? - говорит она.

"Are you sick, Mother?" I ask.

-Ты больна, мама? - спрашиваю я.

"I am going to get up a little to-day," she says and turns to my sister, who is continually running to the kitchen to watch that the food does not burn: "And put out that jar of preserved whortleberries -you like that, don't you?" she asks me.

- Сегодня я немножко встану, - говорит она и обращается к сестре, которой приходится поминутно убегать на кухню, чтобы не пережарить котлеты: - Открой банку с брусничным вареньем... Ведь ты его любишь? -спрашивает она меня.

"Yes, Mother, I haven't had any for a long time."

- Да, мама, я его уже давненько не пробовал.

"We might almost have known you were coming," laughs my sister, "there is just your favourite dish, potato-cakes, and even whortleberries to go with them too."

- А мы словно чувствовали, что ты приедешь, -смеется сестра: - как нарочно приготовили твое любимое блюдо - картофельные котлеты, и теперь даже с брусничным вареньем.

"And it is Saturday," I add.

- Да, ведь сегодня суббота, - отвечаю я.

"Sit here beside me," says my mother.

- Присядь ко мне, - говорит мать.

She looks at me.

Она смотрит на меня.

Her hands are white and sickly and frail compared with mine.

Руки у нее болезненно белые и такие худые по сравнению с моими.

We say very little and I am thankful that she asks nothing.

Мы обмениваемся лишь несколькими фразами, и я благодарен ей за то, что она ни о чем не спрашивает.

What ought I to say?

Да и о чем мне говорить?

Everything I could have wished for has happened. I have come out of it safely and sit here beside her.

Ведь и так случилось самое лучшее, на что можно было надеяться, - я остался цел и невредим и сижу рядом с ней.

And in the kitchen stands my sister preparing supper and singing.

А на кухне стоит моя сестра, готовя ужин и что-то напевая.

"Dear boy," says my mother softly.

- Дорогой мой мальчик, - тихо говорит мать.

We were never very demonstrative in our family; poor folk who toil and are full of cares are not so.

Мы в нашей семье никогда не были особенно нежны друг с другом, - это не принято у бедняков, чья жизнь проходит в труде и заботах.

It is not their way to protest what they already know.

Они понимают эти вещи по-своему, они не любят постоянно твердить друг другу о том, что им и без того известно.

When my mother says to me "dear boy," it means much more than when another uses it.

Если моя мать назвала меня "дорогим мальчиком", то для нее это то же самое, что для других женщин - многословные излияния.

I know well enough that the jar of whortleberries is the only one they have had for months, and that she has kept it for me; and the somewhat stale cakes that she gives me too.

Я знаю наверняка, что кроме этой банки с вареньем у нее давно уже нет ничего сладкого и что она берегла ее для меня, так же как и то, уже черствое печенье, которым она меня сейчас угощает.

She must have got them cheap some time and put them all by for me.

Наверно, достала где-нибудь по случаю и сразу же отложила для меня.

I sit by her bed, and through the window the chestnut trees in the beer garden opposite glow in brown and gold.

Я сижу у ее постели, а за окном в саду ресторанчика, что находится напротив, искрятся золотисто-коричневые каштаны.

I breathe deeply and say over to myself:-"You are at home, you are at home."

Я делаю долгие вдохи и выдохи и твержу про себя: "Ты дома, ты дома".

But a sense of strangeness will not leave me, I cannot feel at home amongst these things.

Но я все еще не могу отделаться от ощущения какойто скованности, все еще не могу свыкнуться со всем окружающим.

There is my mother, there is my sister, there my case of butterflies, and there the mahogany piano-but I am not myself there.

Вот моя мать, вот моя сестра, вот ящик с бабочками, вот пианино красного дерева, но сам я как будто еще не совсем здесь.

There is a distance, a veil between us.

Между нами какая-то завеса, что-то такое, что еще надо переступить.

I go and fetch my pack to the bedside and turn out the things I have brought-a whole Edamer cheese, that Kat provided me with, two loaves of army bread, three-quarters of a pound of butter, two tins of livered sausage, a pound of dripping and a little bag of rice.

Поэтому я выхожу из спальни, приношу к постели матери мой ранец и выкладываю все, что привез: целую головку сыра, которую мне раздобыл Кат, две буханки хлеба, три четверти фунта масла, две банки с ливерной колбасой, фунт сала и мешочек риса.

"I suppose you can make some use of that—"

- Вот возьмите, это вам, наверно, пригодится.

They nod.

Она кивает.

"Is it pretty bad for food here?" I enquire.

- Здесь, должно быть, плохо с продуктами? -спрашиваю я.

"Yes, there's not much.

- Да, не особенно хорошо.

Do you get enough out there?"

А вам там хватает?

I smile and point to the things I have brought.

Я улыбаюсь и показываю на свои гостинцы:

"Not always quite as much as that, of course, but we fare reasonably well."

- Конечно, не каждый день так густо, но жить все же можно.

Erna takes away the food.

Эрна уносит продукты.

Suddenly my mother seizes hold of my hand and asks falteringly:

Вдруг мать берет меня порывистым движением за руку и запинаясь спрашивает:

"Was it very bad out there, Paul?"

- Очень плохо было на фронте, Пауль?

Mother, what should I answer to that!

Мама, как мне ответить на твой вопрос?

You would not understand, you could never realize it.

Ты никогда не поймешь этого, нет, тебе этого никогда не понять.

And you never shall realize it.

И хорошо, что не поймешь.

Was it bad, you ask.-You, Mother,-I shake my head and say:

Ты спрашиваешь, плохо ли там. Ах, мама, мама! Я киваю головой и говорю:

"No, Mother, not so very.

- Нет, мама, не очень.

There are always a lot of us together so it isn't so bad."

Ведь нас там много, а вместе со всеми не так уж страшно.

"Yes, but Heinrich Bredemeyer was here just lately and said it was terrible out there now, with the gas and all the rest of it."

- Да, а вот недавно тут был Генрих Бредемайер, так он рассказывал такие ужасы про фронт, про все эти газы и прочее.

It is my mother who says that.

Это говорит моя мать.

She says: "With the gas and all the rest of it."

Она говорит: "все эти газы и прочее".

She does not know what she is saying, she is merely anxious for me.

Она не знает, о чем говорит, ей просто страшно за меня.

Should I tell her how we once found three enemy trenches with their garrison all stiff as though stricken with apoplexy? against the parapet, in the dug-outs, just where they were, the men stood and lay about, with blue faces, dead.

Уж не рассказать ли ей, как мы однажды наткнулись на три вражеских окопа, где все солдаты застыли в своих позах, словно громом пораженные? На брустверах, в убежищах, везде, где их застала смерть, стояли и лежали люди с синими лицами, мертвецы.

"No Mother, that's only talk," I answer, "there's not very much in what Bredemeyer says.

- Ах, мама, мало ли что люди говорят, - отвечаю я, - Бредемайер сам не знает, что плетет.

You see for instance, I'm well and fit—"

Ты же видишь, я цел и даже поправился.

Before my mother's tremulous anxiety I recover my composure.

Нервная дрожь и страхи матери возвращают мне спокойствие.

Now I can walk about and talk and answer questions without fear of having suddenly to lean against the wall because the world turns soft as rubber and my veins become brimstone.

Теперь я уже могу ходить по комнатам, разговаривать и отвечать на вопросы, не опасаясь, что мне придется прислониться к стене, потому что все вокруг вдруг снова станет мягким как резина, а мои мускулы - дряблыми как вата.

My mother wants to get up. So I go for a while to my sister in the kitchen.

Мать хочет подняться с постели, и я пока что ухожу на кухню к сестре.

"What is the matter with her?" I ask.

- Что с ней? - спрашиваю я.

She shrugs her shoulders:

Сестра пожимает плечами:

"She has been in bed some months now, but we did not want to write and tell you.

- Она лежит уже несколько месяцев, но не велела писать тебе об этом.

Several doctors have been to see her.

Ее смотрело несколько врачей.

One of them said it is probably cancer again."

Один из них опять сказал, что у нее, наверно, рак.

I go to the district commandant to report myself.

Я иду в окружное военное управление, чтобы отметиться.

Slowly I wander through the streets.

Медленно бреду по улицам.

Occasionally someone speaks to me.

Время от времени со мной заговаривает кто-нибудь из знакомых.

I do not delay long for I have little inclination to talk.

Я стараюсь не задерживаться, так как мне не хочется много говорить.

On my way back from the barracks a loud voice calls out to me.

Когда я возвращаюсь из казармы, кто-то громким голосом окликает меня.

Still lost in thought I turn round and find myself confronted by a Major.

Все еще погруженный в свои размышления, оборачиваюсь и вижу перед собой какого-то майора.

"Can't you salute?" he blusters.

Он набрасывается на меня: - Вы что, честь отдавать не умеете?

"Sorry, Major," I say in embarrassment, "I didn't notice you."

- Извините, господин майор, - растерянно говорю я, - я вас не заметил.

"Don't you know how to speak properly?" he roars.

Он кричит еще громче: - Да вы еще и разговаривать не умеете как положено!

I would like to hit him in the face, but control myself, for my leave depends on it. I click my heels and say:

Мне хочется ударить его по лицу, но я сдерживаюсь, иначе прощай мой отпуск, я беру руки по швам и говорю:

"I did not see you, Herr Major."

-Я не заметил господина майора.

"Then keep your eyes open," he snorts.

-Так извольте смотреть! - рявкает он.

"What is your name?"

- Ваша фамилия?

I give it.

Я называю свою фамилию.

His fat red face is furious.

Его багровая, толстая физиономия все еще выражает возмущение.

"What regiment?"

- Из какой части?

I give him full particulars.

Я рапортую по-уставному.

Even yet he has not had enough.

Он продолжает допрашивать меня:

"Where are you quartered?"

-Где расположена ваша часть?

But I have had more than enough and say:

Но мне уже надоел этот допрос, и я говорю:

"Between Langemark and Bixschoote."

- Между Лангемарком и Биксшоте.

"Eh?" he asks, a bit stupefied.

- Где, где?- несколько озадаченно переспрашивает он.

I explain to him that I arrived on leave only an hour or two since, thinking that he would then trot along.

Объясняю ему, что я час тому назад прибыл в отпуск, и думаю, что теперь-то он отвяжется.

But not at all.

Но не тут-то было.

He gets even more furious:

Он даже еще больше входит в раж:

"You think you can bring your front-line manners here, what?

-Так вы тут фронтовые нравы вздумали заводить?

Well, we don't stand for that sort of thing.

Этот номер не пройдет!

Thank God, we have discipline here!"

Здесь у нас, слава богу, порядок!

"Twenty paces backwards, double march!" he commands.

Он командует: - Двадцать шагов назад, шагом -марш!

I am mad with rage.

Во мне кипит затаенная ярость.

But I cannot say anything to him; he could put me under arrest if he liked.

Но я перед ним бессилен, - если он захочет, он может тут же арестовать меня.

So I double back, and then march up to him. Six paces from him I spring to a stiff salute and maintain it until I am six paces beyond him.

И я расторопно отсчитываю двадцать шагов назад, снова иду вперед, в шести шагах от майора молодцевато вскидываю руку под козырек, делаю еще шесть шагов и лишь тогда рывком опускаю ее.

He calls me back again and affably gives me to understand that for once he is pleased to put mercy before justice.

Он снова подзывает меня к себе и уже более дружелюбным тоном объявляет мне, что на этот раз он намерен смилостивиться.

I pretend to be duly grateful.

Стоя навытяжку, я ем его глазами в знак благодарности.

"Now, dismiss!" he says.

- Кругом - марш! - командует он.

I turn about smartly and march off.

Я делаю чеканный поворот и ухожу.

That ruins the evening for me.

После этого вечер кажется мне испорченным.

I go back home and throw my uniform into a corner; I had intended to change it in any case.

Я поспешно иду домой, снимаю форму и забрасываю ее в угол, - все равно я собирался сделать это.

Then I take out my civilian clothes from the wardrobe and put them on.

Затем достаю из шкафа свой штатский костюм и надеваю его.

I feel awkward.

Я совсем отвык от него.

The suit is rather tight and short, I have grown in the army.

Костюм коротковат и сидит в обтяжку, - я подрос на солдатских харчах.

Collar and tie give me some trouble.

С воротником и галстуком мне приходится повозиться.

In the end my sister ties the bow for me.

В конце концов узел завязывает сестра.

But how light the suit is, it feels as though I had nothing on but a shirt and underpants.

Какой он легкий, этот костюм, - все время кажется, будто на тебе только кальсоны и рубашка.

I look at myself in the glass.

Я разглядываю себя в зеркале.

It is a strange sight.

Странный вид!

A sunburnt, overgrown candidate for confirmation gazes at me in astonishment

На меня с удивлением смотрит загорелый, несколько высоковатый для своих лет подросток.

My mother is pleased to see me wearing civilian clothes; it makes me less strange to her.

Мать рада, что я хожу в штатском: в нем я кажусь ей ближе.

But my father would rather I kept my uniform on so that he could take me to visit his acquaintances.

Зато отец предпочел бы видеть меня в форме: ему хочется сходить со мной к знакомым, чтобы те видели меня в мундире.

But I refuse.

Но я отказываюсь.

?? It is pleasant to sit quietly somewhere, in the beer garden for example, under the chestnuts by the skittle-alley.

Как приятно молча посидеть где-нибудь в тихом уголке, например, под каштанами в саду ресторанчика, неподалеку от кегельбана.

The leaves fall down on the table and on the ground, only a few, the first.

Листья падают на стол и на землю; их еще мало, это первые.

A glass of beer stands in front of me, I've learned to drink in the army.

Передо мной стоит кружка пива, - на военной службе все привыкают к выпивке.

The glass is half empty, but there are a few good swigs ahead of me, and besides I can always order a second and a third if I wish to.

Кружка опорожнена только наполовину, значит впереди у меня еще несколько полновесных, освежающих глотков, а кроме того, я ведь могу заказать еще и вторую, и третью кружку, если захочу.

There are no bugles and no bombardments, the children of the house play in the skittle-alley, and the dog rests his head against my knee.

Ни построений, ни ураганного огня, на досках кегельбана играют ребятишки хозяина, и его пес кладет мне голову на колени.

The sky is blue, between the leaves of the chestnuts rises the green spire of St. Margaret's Church.

Небо синее, сквозь листву каштанов проглядывает высокая зеленая башня церкви святой Маргариты.

This is good, I like it.

Здесь хорошо, и я люблю так сидеть.

But I cannot get on with the people.

А вот с людьми мне тяжело.

My mother is the only one who asks no questions.

Единственный человек, который меня ни о чем не спрашивает, это мать.

Not so my father.

Но с отцом дело обстоит уже совсем по-другому.

He wants me to tell him about the front; he is curious in a way that I find stupid and distressing; I no longer have any real contact with him.

Ему надо, чтобы я рассказывал о фронте, он обращается ко мне с просьбами, которые кажутся мне трогательными и в то же время глупыми, с ним я не могу наладить отношения.

There is nothing he likes more than just hearing about it.

Он готов слушать меня хоть целый день.

I realize he does not know that a man cannot talk of such things; I would do it willingly, but it is too dangerous for me to put these things into words.

Я понимаю, он не знает, что на свете есть вещи, о которых не расскажешь; охотно доставил бы я ему это удовольствие, но я чувствую, как опасно для меня облекать все пережитое в слова.

I am afraid they might then become gigantic and I be no longer able to master them.

Мне боязно: а вдруг оно встанет передо мной во весь свой исполинский рост, и потом мне уже будет с ним не справиться.

What would become of us if everything that happens out there were quite clear to us?

Что сталось бы с нами, если бы мы ясно осознали все, что происходит там, на войне?

So I confine myself to telling him a few amusing things.

Поэтому я ограничиваюсь тем, что рассказываю ему несколько забавных случаев.

But he wants to know whether I have ever had a hand-to-hand fight.

Тогда он спрашивает меня, бывал ли я когда-нибудь в рукопашном бою.

I say "No," and get up and go out.

- Нет, - говорю я, встаю и выхожу из комнаты.

But that does not mend matters.

Но от этого мне не легче.

After I have been startled a couple of times in the street by the screaming of the tramcars, which resembles the shriek of a shell coming straight for one, somebody taps me on the shoulder.

Я уже не раз пугался трамваев, потому что скрип их тормозов напоминает вой приближающегося снаряда. На улице кто-то хлопает меня по плечу.

It is my German-master, and he fastens on me with the usual question:

Это мой учитель немецкого языка, он набрасывается на меня с обычными вопросами:

"Well, how are things out there?

- Ну, как там дела?

Terrible, terrible, eh?

Ужас, ужас, не правда ли?

Yes, it is dreadful, but we must carry on.

Да, все это страшно, но тем не менее мы должны выстоять.

And after all, you do at least get decent food out there, so I hear. You look well, Paul, and fit.

Ну и потом на фронте вас по крайней мере хорошо кормят, как мне рассказывали; вы хорошо выглядите, Пауль, вы просто здоровяк.

Naturally it's worse here. Naturally. The best for our soldiers every time, that goes without saying."

Здесь с питанием, разумеется, хуже, это вполне понятно, ну конечно, а как же может быть иначе, самое лучшее - для наших солдат!

He drags me along to a table with a lot of others.

Он тащит меня в кафе, где он обычно сидит с друзьями.

They welcome me, a head-master shakes hands with me and says:

Меня встречают как самого почетного гостя, какой-то директор протягивает мне руку и говорит:

"So you come from the front?

-Так вы, значит, с фронта?

What is the spirit like out there?

Как вы находите боевой дух наших войск?

Excellent, eh? excellent?"

Изумительно, просто изумительно, ведь правда?

I explain that no one would be sorry to be back home.

Я говорю, что каждый из нас с удовольствием поехал бы домой.

He laughs uproariously.

Он оглушительно хохочет:

"I can well believe it!

- Охотно верю!

But first you have to give the Froggies a good hiding.

Но сначала вам надо поколотить француза!

Do you smoke?

Вы курите?

Here, try one.

Вот вам сигара, угощайтесь!

Waiter, bring a beer as well for our young warrior."

Кельнер, кружку пива для нашего юного воина!

Unfortunately I have accepted the cigar, so I have to remain.

На свою беду, я уже взял сигару, так что теперь мне придется остаться.

And they are all so dripping with good will that it is impossible to object.

Надо отдать им справедливость, - всех их так и распирает от самых теплых чувств ко мне.

All the same I feel annoyed and smoke like a chimney as hard as I can.

И все-таки я злюсь и стараюсь побыстрее высосать свою сигару.

In order to make at least some show of appreciation I toss off the beer in one gulp.

Чтобы не сидеть совсем без дела, я залпом опрокидываю принесенную кельнером кружку пива.

Immediately a second is ordered; people know how much they are indebted to the soldiers.

Они тотчас же заказывают для меня вторую; эти люди знают, в чем заключается их долг по отношению к солдату.

They argue about what we ought to annex.

Затем они начинают обсуждать вопрос о том, что нам надлежит аннексировать.

The head-master with the steel watch-chain wants to have at least the whole of Belgium, the coal-areas of France, and a slice of Russia.

Директор с часами на стальной цепочке хочет получить больше всех: всю Бельгию, угольные районы Франции и большие куски России.

He produces reasons why we must have them and is quite inflexible until at last the others give in to him.

Он приводит веские доказательства того, что все это действительно необходимо, и непреклонно настаивает на своем, так что в конце концов все остальные соглашаются с ним.

Then he begins to expound just whereabouts in France the breakthrough must come, and turns to me:

Затем он начинает объяснять, где надо подготовить прорыв во Франции, и попутно обращается ко мне:

"Now, shove ahead a bit out there with your everlasting trench warfare-Smash through the johnnies and then there will be peace."

- А вам, фронтовикам, надо бы наконец отказаться от вашей позиционной войны и хоть немножечко продвинуться вперед. Вышвырните этих французишек, тогда можно будет и мир заключить.

I reply that in our opinion a break-through may not be possible. The enemy may have too many reserves.

Я отвечаю, что, на наш взгляд, прорыв невозможен: у противника слишком много резервов.

Besides, the war may be rather different from what people think.

А кроме того, война не такая простая штука, как некоторым кажется.

He dismisses the idea loftily and informs me I know nothing about it.

Он делает протестующий жест и снисходительным тоном доказывает мне, что я в этом ничего не смыслю.

"The details, yes," says he, "but this relates to the whole. And of that you are not able to judge.

- Все это так, - говорит он, - но вы смотрите на вещи с точки зрения отдельного солдата, а тут все дело в масштабах.

You see only your little sector and so cannot have any general survey.

Вы видите только ваш маленький участок, и поэтому у вас нет общей перспективы.

You do your duty, you risk your lives, that deserves the highest honour-every man of you ought to have the Iron Cross-but first of all the enemy line must be broken through in Flanders and then rolled up from the top."

Вы выполняете ваш долг, вы рискуете вашей жизнью, честь вам и слава, - каждому из вас следовало бы дать "железный крест", - но прежде всего мы должны прорвать фронт противника во Фландрии и затем свернуть его с севера.

He blows his nose and wipes his beard.

Он пыхтит и вытирает себе бороду.

"Completely rolled up they must be, from the top to the bottom.

- Фронт надо окончательно свернуть, с севера на юг.

And then to Paris."

А затем - на Париж!

I would like to know just how he pictures it to himself, and pour the third glass of beer into me.

Мне хотелось бы узнать, как он это себе представляет, и я вливаю в себя третью кружку.

Immediately he orders another.

Он тотчас же велит принести еще одну.

But I break away. He stuffs a few more cigars into my pocket and sends me off with a friendly slap.

Но я собираюсь уходить: Он сует мне в карман еще несколько сигар и на прощание дружески шлепает меня по спине:

"All of the best!

- Всего доброго!

I hope we will soon hear something worth while from you."

Надеюсь, что вскоре мы услышим более утешительные вести о вас и ваших товарищах.

I imagined leave would be different from this.

Я представлял себе отпуск совсем иначе.

Indeed, it was different a year ago.

Прошлогодний отпуск и в самом деле прошел как-то не так.

It is I of course that have changed in the interval.

Видно, я сам переменился за это время.

There lies a gulf between that time and to-day.

Между той и нынешней осенью пролегла пропасть.

At that time I still knew nothing about the war, we had only been in quiet sectors.

Тогда я еще не знал, что такое война, - мы тогда стояли на более спокойных участках.

But now I see that I have been crushed without knowing it.

Теперь я замечаю, что я, сам того не зная, сильно сдал.

I find I do not belong here any more, it is a foreign world.

Я уже не нахожу себе места здесь, - это какой-то чужой мир.

Some of these people ask questions, some ask no questions, but one can see that the latter are proud of themselves for their silence; they often say with a wise air that these things cannot be talked about.

Одни расспрашивают, другие не хотят расспрашивать, и по их лицам видно, что они гордятся этим, зачастую они даже заявляют об этом вслух, с этакой понимающей миной: дескать, мы-то знаем, что об этом говорить нельзя.

They plume themselves on it.

Они воображают, что они ужасно деликатные люди.

I prefer to be alone, so that no one troubles me.

Больше всего мне нравится быть одному, тогда мне никто не мешает.

For they all come back to the same thing, how badly it goes and how well it goes; one thinks it is this way, another that; and yet they are always absorbed in the things that go to make up their existence.

Ведь любой разговор всегда сводится к одному и тому же: как плохо идут дела на фронте и как хорошо идут дела на фронте, одному кажется так, другому - иначе, а затем и те и другие очень быстро переходят к тому, в чем заключается смысл их существования.

Formerly I lived in just the same way myself, but now I feel no contact here.

Конечно, раньше и я жил точь-в-точь, как они, но теперь я уже не могу найти с ними общий язык.

They talk too much for me.

Мне кажется, что они слишком много говорят.

They have worries, aims, desires, that I cannot comprehend.

У них есть свои заботы, цели и желания, но я не могу воспринимать все это так, как они.

I often sit with one of them in the little beer garden and try to explain to him that this is really the only thing: just to sit quietly, like this.

Иногда я сижу с кемнибудь из них в саду ресторанчика и пытаюсь объяснить, какое это счастье - вот так спокойно сидеть; в сущности человеку ничего больше и не надо.

They understand of course, they agree, they may even feel it so too, but only with words, only with words, yes, that is it-they feel it, but always with only half of themselves, the rest of their being is taken up with other things, they are so divided in themselves that none feels it with his whole essence; I cannot even say myself exactly what I mean.

Конечно, они понимают меня, соглашаются со мной, признают, что я прав, - но только на словах, в том-то все и дело, что только на словах; они чувствуют это, но всегда только отчасти, они -другие люди и заняты другими вещами, они такие двойственные, никто из них не может почувствовать это всем своим существом; впрочем, и сам я не могу в точности сказать, чего я хочу.

When I see them here, in their rooms, in their offices, about their occupations, I feel an irresistible attraction in it, I would like to be here too and forget the war; but also it repels me, it is so narrow, how can that fill a man's life, he ought to smash it to bits; how can they do it, while out at the front the splinters are whining over the shell-holes and the star-shells go up, the wounded are carried back on waterproof sheets and comrades crouch in the trenches.-They are different men here, men I cannot properly understand, whom I envy and despise.

Когда я вижу их в их квартирах, в их учреждениях, на службе, их мир неудержимо влечет меня, мне хочется быть там, с ними, и позабыть о войне; но в то же время он отталкивает меня, кажется мне таким тесным. Как можно заполнить этим всю свою жизнь? Надо бы сломать, разбить этот мир. Как можно жить этой жизнью, если там сейчас свистят осколки над воронками и в небе поднимаются ракеты, если там сейчас выносят раненых на плащ-палатках и мои товарищи солдаты стараются поглубже забиться в окоп! Здесь живут другие люди, люди, которых я не совсем понимаю, к которым я испытываю зависть и презрение.

I must think of Kat and Albert and M?ller and Tjaden, what will they be doing?

Я невольно вспоминаю Ката, и Альберта, и Мюллера, и Тьядена. Что-то они сейчас делают?

No doubt they are sitting in the canteen, or perhaps swimming-soon they will have to go up to the front-line again.

Может быть, сидят в столовой, а может быть, пошли купаться. Вскоре их снова пошлют на передовые.

In my room behind the table stands a brown leather sofa.

В моей комнате, позади стола, стоит коричневый кожаный диванчик.

I sit down on it.

Я сажусь на него.

On the walls are pinned countless pictures that I once used to cut out of the newspapers.

На стенах приколото кнопками много картинок, которые я раньше вырезал из журналов.

In between are drawings and postcards that have pleased me.

Есть тут и почтовые открытки и рисунки, которые мне чем-нибудь понравились.

In the corner is a small iron stove.

В углу стоит маленькая железная печка.

Against the wall opposite stand the book-shelves with my books.

На стене напротив - полка с моими книгами.

I used to live in this room before I was a soldier.

В этой комнате я жил до того, как стал солдатом.

The books I bought gradually with the money I earned by coaching.

Книги я покупал постепенно, на те деньги, что зарабатывал репетиторством.

Many of them are secondhand, all the classics for example, one volume in blue cloth boards cost one mark twenty pfennig.

Многие из них куплены у букиниста, например все классики, - по одной марке и двадцать пфеннингов за том, - в жестком матерчатом переплете синего цвета.

I bought them complete because it was thoroughgoing, I did not trust the editors of selections to choose all the best.

Я покупал их полностью, - ведь я был солидный любитель, избранные произведения внушали мне недоверие, - а вдруг издатели не сумели отобрать самое лучшее?

So I purchased only "collected works."

Поэтому я покупал только полные собрания сочинений.

I read most of them with laudible zeal, but few of them really appealed to me.

Я добросовестно прочел их, но только немногое понравилось мне по-настоящему.

I preferred the other books, the moderns, which were of course much dearer.

Г ораздо большее влечение я испытывал к другим, более современным книгам; конечно, и стоили они гораздо дороже.

A few I came by not quite honestly, I borrowed and did not return them because I did not want to part with them.

Некоторые я приобрел не совсем честным путем: взял почитать и не возвратил, потому что не мог с ними расстаться.

One shelf is filled with school books.

Одна из полок заполнена школьными учебниками.

They are not so well cared for, they are badly thumbed, and pages have been torn out for certain purposes.

С ними я не церемонился, они сильно потрепаны, кое-где вырваны страницы, - всем известно, для чего это делается.

Then below are periodicals, papers, and letters all jammed in together with drawings and rough sketches.

А на нижней полке сложены тетради, бумага и письма, рисунки и мои литературные опыты.

I want to think myself back into that time.

Я пытаюсь перенестись мыслями в то далекое время.

It is still in the room, I feel it at once, the walls have preserved it.

Ведь оно еще здесь, в этой комнате, я сразу же почувствовал это, - стены сохранили его.

My hands rest on the arms of the sofa; now I make myself at home and draw up my legs so that I sit comfortably in the corner, in the arms of the sofa.

Мои руки лежат на спинке диванчика; я усаживаюсь поглубже в уголок, забираюсь на сиденье с ногами,- теперь я устроился совсем удобно.

The little window is open, through it I see the familiar picture of the street with the rising spire of the church at the end.

Окошко открыто, через него я вижу знакомую картину улицы, в конце которой высится шпиль церкви.

There are a couple of flowers on the table.

На столе стоит букетик цветов.

Pen-holders, a shell as a paper-weight, the ink-well-here nothing is changed.

Карандаши, ручки, раковина вместо пресс-папье, чернильница, - здесь ничего не изменилось.

It will be like this too, if I am lucky, when the war is over and I come back here for good.

Вот так и будет, если мне повезет, если после войны я смогу вернуться сюда навсегда.

I will sit here just like this and look at my room and wait.

Я буду точно так же сидеть здесь и разглядывать мою комнату и ждать.

I feel excited; but I do not want to be, for that is not right.

Я взволнован, но волноваться я не хочу, потому что это мне мешает.

I want that quiet rapture again. I want to feel the same powerful, nameless urge that I used to feel when I turned to my books.

Мне хочется вновь изведать те тайные стремления, то острое, непередаваемое ощущение страстного порыва, которое овладевало мной, когда я подходил к своим книгам.

The breath of desire that then arose from the coloured backs of the books, shall fill me again, melt the heavy, dead lump of lead that lies somewhere in me and waken again the impatience of the future, the quick joy in the world of thought, it shall bring back again the lost eagerness of my youth.

Пусть меня снова подхватит тот вихрь желаний, который поднимался во мне при виде их пестрых корешков, пусть он растопит этот мертвяще тяжелый свинцовый комок, что засел у меня где-то внутри, и пробудит во мне вновь нетерпеливую устремленность в будущее, окрыленную радость проникновения в мир мысли, пусть он вернет мне мою утраченную юность с ее готовностью жить.

I sit and wait.

Я сижу и жду.

It occurs to me that I must go and see Kemmerich's mother;-I might visit Mittelstaedt too, he should be at the barracks.

Мне приходит в голову, что мне надо сходить к матери Кеммериха; можно было бы навестить и Миттельштедта, - он сейчас, наверно, в казармах.

I look out of the window;-beyond the picture of the sunlit street appears a range of hills, distant and light; it changes to a clear day in autumn, and I sit by the fire with Kat and Albert and eat potatoes baked in their skins.

Я смотрю в окно; за панорамой залитой солнцем улицы встает воздушная, с размытыми очертаниями цепь холмов, а на нее незаметно наплывает другая картина: ясный осенний день, мы с Катом и Альбертом сидим у костра и едим из миски жареную картошку.

But I do not want to think of that, I sweep it away.

Но об этом мне вспоминать не хочется, и я прогоняю видение.

The room shall speak, it must catch me up and hold me, I want to feel that I belong here, I want to hearken and know when I go back to the front that the war will sink down, be drowned utterly in the great home-coming tide, know that it will then be past for ever, and not gnaw us continually, that it will have none but an outward power over us.

Комната должна заговорить, она должна включить меня в себя и понести; я хочу почувствовать, что мы с ней одно целое, и слушать ее, чтобы, возвращаясь на фронт, я, знал: война сгинет без следа, смытая радостью возвращения домой, она минует, она не разъест нас, как ржавчина, у нее нет иной власти над нами, кроме чисто внешней!

The backs of the books stand in rows.

Корешки книг прижались друг к другу.

I know them all still, I remember arranging them in order.

Я их не забыл, я еще помню, в каком порядке их расставлял.

I implore them with my eyes: Speak to me-take me up-take me, Life of my Youth-you who are care-free, beautiful-receive me again-

Я прошу их глазами: заговорите со мной, примите меня, прими меня, о жизнь, которая была прежде, беззаботная, прекрасная, прими меня снова...

I wait, I wait.

Я жду, жду.

Images float through my mind, but they do not grip me, they are mere shadows and memories.

Передо мной проходят картины, но за них не зацепишься, это всего лишь тени и воспоминания.

Nothing-nothing- My disquietude grows.

Ничего нет, ничего нет. Мое беспокойство растет.

A terrible feeling of foreignness suddenly rises up in me.

Внезапно меня охватывает пугающее чувство отчужденности.

I cannot find my way back, I am shut out though I entreat earnestly and put forth all my strength. Nothing stirs; listless and wretched, like a condemned man, I sit there and the past withdraws itself.

Я потерял дорогу к прошлому, стал изгнанником; как бы я ни просил, сколько бы усилий ни прилагал, все вокруг застыло в молчании; грустный, какой-то посторонний, сижу я в своей комнате, и прошлое отворачивается от меня, как от осужденного.

And at the same time I fear to importune it too much, because I do not know what might happen then.

В то же время я боюсь слишком страстно заклинать его, ведь я не знаю, что может произойти, если оно откликнется.

I am a soldier, I must cling to that.

Я солдат, и не должен забывать об этом.

Wearily I stand up and look out of the window.

Утомленный пережитым, я встаю и вглядываюсь в окно.

Then I take one of the books, intending to read, and turn over the leaves.

Затем достаю одну из книг и пытаюсь читать.

But I put it away and take out another. There are passages in it that have been marked.

Но я снова ставлю ее на место и беру другую.

I look, turn over the pages, take up fresh books.

Ищу, листаю, снимаю с полки книгу за книгой.

Already they are piled up beside me.

Рядом со мной выросла целая стопа.

Speedily more join the heap, papers, magazines, letters.

К ней прибавляются все новые и новые, - скорей, скорей, - листки, тетради, письма.

I stand there dumb.

Я молча стою перед ними.

As before a judge.

Как перед судом.

Dejected.

Дело плохо.

Words, Words, Words - they do not reach me.

Слова, слова, слова, - они не доходят до меня.

Slowly I place the books back in the shelves.

Я медленно расставляю книги по местам.

Nevermore.

Все кончено.

Quietly, I go out of the room.

Тихо выхожу я из комнаты.

Still I do not give up hope.

Я еще не потерял надежды.

I do not indeed, go to my room any more, but comfort myself with the thought that a few days are not enough to judge by.

Правда, я больше не вхожу в свою комнату, но утешаю себя тем, что несколько дней еще не могут решить дело бесповоротно.

Afterwards - later on - there is plenty of time for that.

Впоследствии, когда-нибудь позже, у меня будет для этого много времени - целые годы.

So I go over to see Mittelstaedt in the barracks, and we sit in his room; there is an atmosphere about it that I do not like but with which I am quite familiar.

Пока что я отправляюсь в казармы навестить Миттельштедта, и мы сидим в его комнатке; в ней стоит тот особый, привычный мне, как всякому солдату, тяжелый запах казенного помещения.

Mittelstaedt has some news ready for me that electrifies me on the spot.

У Миттельштедта припасена для меня новость, от которой я сразу же чувствую себя наэлектризованным.

He tells me Kantorek has been called up as a territorial.

Он рассказывает, что Канторек в ополчении.

"Just think of it," says he, and takes out a couple of good cigars,

- Представь себе, - говорит Миттельштедт, доставая несколько прекрасных сигар, - меня направляют после лазарета сюда, и я сразу же натыкаюсь на него.

"I come back here from the hospital and bump right into him. He stretches out his paw to me and bleats:

Он норовит поздороваться со мной за ручку и кивает:

'Hullo Mittelstaedt, how are you?'-I look at him and say: Territorial Kantorek, business is business and schnapps is schnapps, you ought to know that well enough.

"Смотрите-ка, да это никак Миттельштедт, ну как поживаете?" Я смотрю на него большими глазами и отвечаю: "Ополченец Канторек, дружба дружбой, а служба службой, вам бы не мешало это знать.

Stand to attention when you speak to a superior officer.'

Извольте стать смирно, вы разговариваете с начальником".

You should have seen his face!

Жаль, что ты не видел, какое у него было лицо!

A cross between a dud and a pickled cucumber.

Нечто среднее между соленым огурцом и неразорвавшимся снарядом.

He tried once again to chum up.

Он оробел, но все же еще раз попытался подольститься ко мне.

So I snubbed him a bit harder.

Я прикрикнул на него построже.

Then he brought up his biggest guns and asked confidentially:

Тогда он бросил в бой свой главный калибр и спросил меня конфиденциально:

'Would you like me to use my influence so that you can take an emergency-exam.?'

"Может, вы хотите сдать льготный экзамен?

He was trying to remind me of those things, you know.

Я бы все для вас устроил". Это он мне старое хотел напомнить, понимаешь?

Then I got mad, and I reminded him of something instead.

Тут я здорово разозлился и тоже напомнил ему кое о чем:

Territorial Kantorek, two years ago you preached us into enlisting; and among us there was one, Joseph Behm, who didn't want to enlist.

"Ополченец Канторек, два года назад вы заманили нас вашими проповедями в добровольцы; среди нас был Иозеф Бем, который, в сущности, вовсе не хотел идти на фронт.

He was killed three months before he would have been called up in the ordinary way.

Он погиб за три месяца до срока своего призыва.

If it had not been for you he would have lived just that much longer.

Если бы не вы, он еще подождал бы эти три месяца.

And now: Dismiss.

А теперь - кру-гом!

You will hear from me later.'

Мы еще с вами поговорим".

It was easy to get put in charge of his company.

Мне ничего не стоило попроситься в его роту.

First thing I did was to take him to the stores and fit him out with suitable equipment.

Перво-наперво я взял его с собой в каптерку и постарался, чтоб его покрасивей принарядили.

You will see in a minute."

Сейчас ты его увидишь.

We go to the parade ground.

Мы идем во двор.

The company has fallen in, Mittelstaedt stands them at ease and inspects.

Рота выстроена. Миттельштедт командует "вольно" и начинает поверку.

Then I see Kantorek and am scarcely able to stifle my laughter.

Тут я замечаю Канторека и не могу удержаться от смеха.

He is wearing a faded blue tunic.

На нем надето что-то вроде фрака блекло-голубого цвета.

On the back and in the sleeves there are big dark patches.

На спине и на руках вставлены большие темные заплаты.

The tunic must have belonged to a giant.

Должно быть, этот мундир носил какойнибудь великан.

The black, worn breeches are just as much too short; they reach barely halfway down his calf.

Черные потрепанные штаны, наоборот, совсем коротенькие, они едва прикрывают икры.

The boots, tough old clod-hoppers, with turned-up toes and laces at the side are much too big for him.

Зато ботинки слишком велики, - это твердые, как камень, чеботы с высоко загнутыми вверх носами, допотопного образца, еще со шнуровкой сбоку.

But as a compensation the cap is too small, a terribly dirty, mean little pill-box.

Этот костюм довершает невероятно засаленная фуражка, которая в противовес ботинкам мала, -не фуражка, а блин какой-то.

The whole rig-out is just pitiful.

В общем, вид у него самый жалкий.

Mittelstaedt stops in front of him:

Миттельштедт останавливается перед ним:

"Territorial Kantorek, do you call those buttons polished?

- Ополченец Канторек, как у вас вычищены пуговицы?

You seem as though you can never learn.

Вы этому, наверно, никогда не выучитесь.

Inadequate, Kantorek, quite inadequate—"

Плохо, Канторек, очень плохо...

It makes me bubble with glee.

Я мычу про себя от удовольствия.

In school Kantorek used to chasten Mittelstaedt with exactly the same expression-"Inadequate, Mittelstaedt, quite inadequate."

Совершенно так же, тем же самым тоном Канторек выговаривал в школе Миттельштедту: "Плохо, Миттельштед, очень плохо..."

Mittelstaedt continues to upbraid him:

Миттельштедт продолжает пробирать Канторека:

"Look at Boettcher now, there's a model for you to learn from."

- Посмотрите на Беттхера, вот это примерный солдат, поучились бы у него!

I can hardly believe my eyes.

Я глазам своим не верю.

Boettcher is there too, Boettcher, our school porter.

Ну да, так и есть, это Беттхер, наш школьный швейцар.

And he is a model!

Так вот кого ставят Кантореку в пример!

Kantorek shoots a glance at me as if he would like to eat me.

Канторек бросает на меня свирепый взгляд, он сейчас готов съесть меня.

But I grin at him innocently, as though I do not recognize him any more.

Но я с невинным видом ухмыляюсь, глядя ему в физиономию, будто я его и знать не знаю.

Nothing could look more ludicrous than his forage-cap and his uniform.

Ну и дурацкий же у него вид в этой фуражке блином и в мундире!

And this is the object before whom we used to stand in anguish as he sat up there enthroned at his desk, spearing at us with his pencil for our mistakes in those irregular French verbs with which afterwards we made so little headway in France.

И перед этаким вот чучелом мы раньше трепетали, боялись его как огня, когда, восседая за кафедрой, он брал кого-нибудь из нас на кончик своего карандаша, чтобы погонять по французским неправильным глаголам, хотя впоследствии во Франции они оказались нам совершенно ни к чему.

That is barely two years ago-and now here stands Territorial Kantorek, the spell quite broken, with bent knees, arms like pothooks, unpolished buttons and that ludicrous rig-out-an impossible soldier.

С тех пор не прошло и двух лет, и вот передо мной стоит рядовой Канторек, внезапно, как по волшебству, утративший всю свою власть, кривоногий, с руками, как ручки от кофейника, с плохо вычищенными пуговицами и со смехотворной выправкой. Не солдат, а недоразумение.

I cannot reconcile this with the menacing figure at the schoolmaster's desk. I wonder what I, the old soldier, would do if this skinful of woe ever dared to say to me again:

У меня не укладывается в голове, что это и есть та грозная фигура за кафедрой, и я многое бы отдал за то, чтобы знать, что я сделаю, если эта шкура когда-нибудь вновь получит право спрашивать у меня, старого солдата:

"B?umer, give the imperfect of 'aller.'"

"Боймер, как будет imparfait[8] от глагола aller?[9]

Then Mittelstaedt makes them practise skirmishing, and as a favour appoints Kantorek squad leader.

А пока что Миттельштедт начинает разучивать развертывание в цепь. При этом он благосклонно назначает Канторека командиром отделения.

Now, in skirmishing the squad leader has always to keep twenty paces in front of his squad; if the order comes

Он делает это из особых соображений. Дело в том, что при движении цепью командир все время должен находиться в двадцати шагах перед своим отделением.

"On the march, about turn," the line of skirmishers simply turns about, but the squad leader, who now finds himself suddenly twenty paces in the rear of the line, has to rush up at the double and take his position again twenty paces in front of the squad.

Когда подается команда "кругом - марш! ", цепь делает только поворот кругом, а командир отделения, внезапно очутившийся в двадцати шагах позади цепи, должен рысью мчаться вперед, чтобы снова опередить свое отделение на положенные двадцать шагов.

That makes altogether forty paces double march.

Итого это получается сорок шагов "бегом - марш".

But no sooner has he arrived than the order "On the march, about turn," comes again and he once more has to race at top speed another forty paces to the other side.

Но как только он прибегает на свое место, проводящий занятие офицер просто-напросто повторяет команду "кругом - марш", и ему снова приходится сломя голову нестись обратно.

In this way the squad has merely made the turn-about and a couple of paces, while the squad-leader dashes backwards and forwards like a fart on a curtain-pole.

Таким образом, отделению и горя мало: при каждой команде оно только делает поворот да проходит с десяток шагов, зато командир так и снует туда и сюда, как грузик для раздвигания штор.

That is one of Himmelstoss' well-worn recipes.

Это испытанный метод из богатой практики Химмельштоса.

Kantorek can hardly expect anything else from Mittelstaedt, for he once messed up the latter's chance of promotion, and Mittelstaedt would be a big fool not to make the best of such a good opportunity as this before he goes back to the front again.

Канторек не вправе ожидать от Миттельштедта другого отношения к себе, - ведь он когда-то оставил его на второй год, и Миттельштедт совершил бы страшную глупость, если бы не воспользовался этим прекрасным случаем, прежде чем снова отправиться на фронт.

A man might well die easier after the army has given him just one such stroke of luck.

Приятно сознавать, что служба в армии дала тебе, между прочим, и такую блестящую возможность. После этого, наверно, и умирать не так тяжело.

In the meantime Kantorek is dashing up and down like a wild boar.

А пока что Канторек мечется как затравленный кабан.

After a while Mittelstaedt stops the skirmish and begins the very important exercise of creeping.

Через некоторое время Миттельштедт приказывает закончить, и теперь начинается ползание, самый ответственный раздел обучения.

On hands and knees, carrying his gun in regulation fashion, Kantorek shoves his absurd figure over the sand immediately in front of us.

Опираясь на локти и колени, по-уставному прижимая к себе винтовку, Канторек тащится во всей своей красе по песку в двух шагах от нас.

He is breathing hard, and his panting is music.

Он громко пыхтит, и это пыхтение звучит в наших ушах как музыка.

Mittelstaedt encourages Kantorek the territorial with quotations from Kantorek the schoolmaster.

Миттельштедт подбадривает рядового Канторека, цитируя для его утешения высказывания классного наставника Канторека:

"Territorial Kantorek, we have the good fortune to live in a great age, we must brace ourselves and triumph over hardship."

- Ополченец Канторек, нам выпало счастье жить в великую эпоху, поэтому мы должны напрячь свои силы, чтобы преодолеть все, если даже нам придется не сладко.

Kantorek sweats and spits out a dirty piece of wood that has lodged in his teeth.

Канторек выплевывает грязную щепочку, попавшую ему в рот, и обливается потом.

Mittelstaedt stoops down and says reproachfully:

Миттельштедт наклоняется пониже и проникновенно заклинает его:

"And in the trifles never lose sight of the great adventure, Territorial Kantorek!"

- И никогда не забывайте за мелочами, что вы -участник великих событий, ополченец Канторек!

It amazes me that Kantorek does not explode with a bang, especially when, during physical exercises, Mittelstaedt copies him to perfection, seizing him by the seat of his trousers as he is pulling himself up on the horizontal bar so that he can just raise his chin above the beam, and then starts to give him good advice.

Удивительно, как это Канторек до сих пор не лопнул от натуги, особенно теперь, когда ползание сменил урок гимнастики, во время которого Миттельштедт великолепно копирует своего бывшего учителя, поддерживая его под зад при подтягивании на турнике и добиваясь правильного положения подбородка; при этом он так и сыплет мудрыми сентенциями.

That is exactly what Kantorek used to do to him at school.

Совершенно так же обращался с ним в свое время Канторек.

The extra fatigues are next detailed off.

Затем Миттельштедт отдает дальнейшие распоряжения по службе:

"Kantorek and Boettcher, bread fatigue!

- Канторек и Беттхер, за хлебом!

Take the handcart with you."

Возьмите с собой тележку.

A few minutes later the two set off together pushing the barrow.

Через несколько минут Канторек и его напарник выходят с тележкой из ворот.

Kantorek in a fury walks with his head down.

Канторек злобно понурил голову.

But the porter is delighted to have scored light duty.

Швейцар горд тем, что его снарядили на легкую работу.

The bakehouse is away at the other end of the town, and the two must go there and back through the whole length of it.

Гарнизонная пекарня находится на другом конце города. Значит, им придется идти туда и обратно через весь город.

"They've done that a couple of times already," grins Mittelstaedt.

- Они у меня уже несколько дней туда ходят, -ухмыляется Миттельштедт. - Их уже там поджидают.

"People have begun to watch for them coming."

Некоторым людям нравится на них смотреть.

"Excellent," I say, "but hasn't he reported you yet?"

- Здорово, - говорю я. - А он еще не жаловался?

"He did try.

- Пытался!

Our C.O. laughed like the deuce when he heard the story.

Наш командир смеялся до слез, когда узнал об этой истории.

He hasn't any time for schoolmasters.

Он терпеть не может школьных наставников.

Besides, I'm sweet with his daughter."

К тому же я флиртую с его дочкой.

"He'll mess up the examination for you."

- Канторек тебе подложит свинью на экзамене.

"I don't care," says Mittelstaedt calmly.

- Наплевать, - небрежно бросает Миттельштедт.

"Besides, his complaint came to nothing because I could show that he had had hardly anything but light duty."

- И все равно его жалобу оставили без последствий, потому что я сумел доказать, что почти всегда наряжаю его на легкие работы.

"Couldn't you polish him up a bit?" I ask.

- А ты не мог бы устроить ему совсем кислую жизнь? - спрашиваю я.

"He's too stupid, I couldn't be bothered," answers Mittelstaedt contemptuously.

- Возиться неохота, уж больно он глуп, - отвечает Миттельштедт тоном великодушного превосходства.

What is leave?

Что такое отпуск?

- A pause that only makes everything after it so much worse.

Ожидание на распутье, после которого все станет только труднее.

Already the sense of parting begins to intrude itself.

Уже сейчас разлука вторгается в него.

My mother watches me silently; - I know she counts the days; - every morning she is sad.

Мать молча смотрит на меня. Я знаю, она считает дни. По утрам она всегда грустна.

It is one day less.

Вот и еще одним днем меньше стало.

She has put away my pack, she does not want to be reminded by it.

Она прибрала мой ранец, - ей не хочется, чтобы он напоминал ей об этом.

The hours pass quickly if a man broods.

За размышлениями часы убегают быстро.

I pull myself together, and go with my sister to the slaughter-house to get a pound or two of bones.

Я стряхиваю свою задумчивость и иду проводить сестру. Она собралась на бойню, чтобы получить несколько фунтов костей.

That is a great favour and people line up early in the morning and stand waiting.

Это большая льгота, и люди встают в очередь уже с раннего утра.

Many of them faint.

Некоторым становится дурно.

We have no luck.

Нам не повезло.

After waiting by turns for three hours the queue disperses. The bones have not lasted out.

Сменяя друг друга, мы ждем три часа, после чего очередь расходится, - костей больше нет.

It is a good thing that I get my rations.

Хорошо, что мне выдают мой паек.

I bring them to my mother and in that way we all get something decent to eat.

Я приношу его матери, и таким образом мы все питаемся немножко получше.

The days grow ever more strained and my mother's eyes more sorrowful.

Дни становятся все тягостней, глаза матери - все печальней.

Four days left now.

Еще четыре дня.

I must go and see Kemmerich's mother.

Мне надо сходить к матери Кеммериха.

I cannot write that down.

Этого не опишешь.

This quaking, sobbing woman who shakes me and cries out on me:

Где слова, чтобы рассказать об этой дрожащей, рыдающей женщине, которая трясет меня за плечи и кричит:

"Why are you living then, when he is dead?" - who drowns me in tears and calls out:

"Если он умер, почему же ты остался в живых! ", которая изливает на меня потоки слез и причитает:

"What are you there for at all, child, when you -- " -who drops into a chair and wails:

"И зачем вас только посылают туда, ведь вы еще дети... ", которая падает на стул и плачет:

"Did you see him?

"Ты его видел?

Did you see him then?

Ты еще успел повидать его?

How did he die?"

Как он умирал?"

I tell her he was shot through the heart and died instantaneously.

Я говорю ей, что он был ранен в сердце и сразу же умер.

She looks at me, she doubts me:

Она смотрит на меня, ей не верится.

"You lie.

-Ты лжешь.

I know better.

Я все знаю.

I have felt how terribly he died.

Я чувствовала, как тяжело он умирал.

I have heard his voice at night, I have felt his anguish - tell the truth, I want to know it, I must know it."

Я слышала его голос, по ночам мне передавался его страх. Скажи мне всю правду, я хочу знать, я должна знать.

"No," I say, "I was beside him.

- Нет, - говорю я, - я был рядом с ним.

He died at once."

Он умер сразу же.

She pleads with me gently:

Она тихо просит меня:

"Tell me.

- Скажи.

You must tell me.

Ты должен сказать.

I know you want to comfort me, but don't you see, you torment me far more than if you told me the truth?

Я знаю, ты хочешь меня утешить, но разве ты не видишь, что ты меня только еще больше мучаешь?

I cannot bear the uncertainty.

Уж лучше скажи правду.

Tell me how it was and even though it will be terrible, it will be far better than what I have to think if you don't."

Я не в силах оставаться в неведении, скажи, как было дело, пусть это даже будет очень страшно. Это все же лучше, чем то, что мне кажется сейчас.

I will never tell her, she can make mincemeat out of me first.

Я никогда не скажу ей этого, хоть разруби меня на мелкие кусочки.

I pity her, but she strikes me as rather stupid all the same.

Мне ее жалко, но в то же время она кажется мне немного глупой.

Why doesn't she stop worrying? Kemmerich will stay dead whether she knows about it or not.

И чего она только добивается, - ведь будет она это знать или нет, Кеммериха все равно не воскресишь.

When a man has seen so many dead he cannot understand any longer why there should be so much anguish over a single individual.

Когда человек перевидал столько смертей, ему уже нелегко понять, как можно так горевать об одном.

So I say rather impatiently:

Поэтому я говорю с некоторым нетерпением:

"He died immediately.

- Он умер сразу же.

He felt absolutely nothing at all.

Он даже ничего и не почувствовал.

His face was quite calm."

Лицо у него было совсем спокойное.

She is silent.

Она молчит.

Then she says slowly:

Затем с расстановкой спрашивает:

"Will you swear it?"

-Ты можешь поклясться?

"Yes."

-Да.

"By everything that is sacred to you?"

- Всем, что тебе свято?

Good God, what is there that is sacred to me? -such things change pretty quickly with us.

О господи, ну что мне сейчас свято? У нашего брата это понятие растяжимое.

"Yes, he died at once."

- Да, он умер тотчас же.

"Are you willing never to come back yourself, if it isn't true?"

- Повторяй за мной: "И если это неправда, пусть я сам не вернусь домой".

"May I never come back if he wasn't killed instantaneously."

- Пусть я сам не вернусь домой, если он умер не сразу же.

I would swear to anything.

Я бы ей еще и не таких клятв надавал.

But she seems to believe me.

Но, кажется, она мне поверила.

She moans and weeps steadily.

Она долго стонет и плачет.

I have to tell how it happened, so I invent a story and I almost believe it myself.

Потом она просит меня рассказать, как было дело, и я сочиняю историю, в которую теперь и сам почти что верю.

As I leave she kisses me and gives me a picture of him.

Когда я собираюсь уходить, она целует меня и дарит мне его карточку.

In his recruit's uniform he leans on a round rustic table with legs made of birch branches.

Он снят в своем мундире новобранца и стоит, прислонившись спиной к круглому столу с ножками из березовых поленьев, с которых не снята кора.

Behind him a wood is painted on a curtain, and on the table stands a mug of beer.

На заднем плане - декоративный лес. На столе стоит кружка пива.

It is the last evening at home.

Последний вечер перед отъездом.

Everyone is silent.

Все приумолкли.

I go to bed early, I seize the pillow, press it against myself and bury my head in it.

Я ложусь спать рано; я перебираю подушки, прижимаюсь к ним, зарываюсь в них с головой.

Who knows if I will ever lie in a feather bed again?

Как знать, доведется ли мне еще когда-нибудь спать на такой вот перине!

Late in the night my mother comes into my room.

Поздно вечером мать еще раз приходит ко мне в комнату.

She thinks I am asleep, and I pretend to be so.

Она думает, что я сплю, и я притворяюсь спящим.

To talk, to stay awake with one another, it is too hard.

Разговаривать, сидеть рядом без сна было бы слишком тяжело.

She sits long into the night although she is in pain and often writhes.

Она сидит почти до самого утра, хотя ее мучают боли и временами она корчится.

At last I can bear it no longer, and pretend I have just wakened up.

Наконец я не выдерживаю и делаю вид, что просыпаюсь.

"Go and sleep, Mother, you will catch cold here."

- Иди спать, мама, ты здесь простудишься.

"I can sleep enough later," she says.

Она говорит: - Выспаться я и потом успею.

I sit up.

Я приподнимаюсь на подушках:

"I don't go straight back to the front, mother.

- Мне ведь сейчас еще не на фронт, мама.

I have to do four weeks at the training camp.

Я же сначала пробуду четыре недели в лагере.

I may come over from there one Sunday, perhaps."

В одно из воскресений я, может быть, еще наведаюсь к вам.

She is silent.

Она молчит.

Then she asks gently:

Затем она негромко спрашивает:

"Are you very much afraid?"

-Ты очень боишься?

"No Mother."

- Нет, мама.

"I would like to tell you to be on your guard against the women out in France.

- Вот что я еще хотела сказать тебе: остерегайся женщин во Франции.

They are no good."

Женщины там дурные.

Ah! Mother, Mother!

Ах мама, мама!

You still think I am a child -why can I not put my head in your lap and weep?

Я для тебя ребенок - почему же я не могу положить тебе голову на колени и поплакать?

Why have I always to be strong and self-controlled? I would like to weep and be comforted too, indeed I am little more than a child; in the wardrobe still hang short, boy's trousers-it is such a little time ago, why is it over?

Почему я всегда должен быть сильнее и сдержаннее, - ведь и мне порой хочется поплакать и услышать слово утешения, ведь я и в самом деле еще почти совсем ребенок, в шкафу еще висят мои короткие штанишки. Это было еще так недавно, почему же все это ушло?

"Where we are there aren't any women, Mother," I say as calmly as I can.

Я говорю, стараясь быть как можно спокойнее: - Там, где стоит наша часть, женщин нет, мама.

"And be very careful at the front, Paul."

- И будь поосторожнее там на фронте, Пауль.

Ah, Mother, Mother!

Ах, мама, мама!

Why do I not take you in my arms and die with you.

Почему я не могу обнять тебя и умереть вместе с тобой.

What poor wretches we are!

Какие мы все-таки несчастные людишки!

"Yes Mother, I will." "I will pray for you every day, Paul."

- Да, мама, я буду осторожен!

Ah! Mother, Mother!

Ах, мама, мама!

Let us rise up and go out, back through the years, where the burden of all this misery lies on us no more, back to you and me alone, mother!

Давай встанем и уйдем, давай пойдем с тобой сквозь годы, в прошлое, пока с нас не свалятся все эти беды, - в прошлое, к самим себе!

"Perhaps you can get a job that is not so dangerous."

- Может быть, тебе удастся перевестись куданибудь, где не так опасно?

"Yes, Mother, perhaps I can get into the cookhouse, that can easily be done."

- Да, мама, меня могут оставить при кухне, это вполне возможно.

"You do it then, and if the others say anything—"

- Так смотри же не отказывайся, не слушай, что люди говорят.

"That won't worry me, mother—" She sighs.

- Пускай себе говорят, мама, мне все равно. Она вздыхает.

Her face is a white gleam in the darkness.

Лицо ее светится в темноте белым пятном.

"Now you must go to sleep, Mother."

- А теперь иди спать, мама.

She does not reply.

Она не отвечает.

I get up and wrap my cover round her shoulders.

Я встаю и укутываю ее плечи моим одеялом.

She supports herself on my arm, she is in pain.

Она опирается на мою руку, - у нее начались боли.

And so I take her to her room.

Я веду ее в спальню.

I stay with her a little while.

Там я остаюсь с ней еще некоторое время.

"And you must get well again, Mother, before I come back."

- А потом, мама, тебе еще надо выздороветь до моего возвращения.

"Yes, yes, my child."

- Да, да, дитя мое.

"You ought not to send your things to me, Mother.

- Не смейте мне ничего посылать, мама.

We have plenty to eat out there.

Мы там едим досыта.

You can make much better use of them here."

Вам здесь самим пригодится.

How destitute she lies there in her bed, she that loves me more than all the world.

Вот она лежит в постели, бедная мама, которая любит меня больше всего на свете.

As I am about to leave, she says hastily:

Когда я собираюсь уходить, она торопливо говорит:

"I have two pairs of under-pants for you.

- Я для тебя припасла еще две пары кальсон.

They are all wool.

Они из хорошей шерсти.

They will keep you warm.

Тебе в них будет тепло.

You must not forget to put them in your pack."

Смотри не забудь уложить их.

Ah! Mother! I know what these under-pants have cost you in waiting, and walking, and begging!

Ах, мама, я знаю, чего тебе стоило раздобыть эти кальсоны, сколько тебе пришлось бегать, и клянчить, и стоять в очередях!

Ah! Mother, Mother! how can it be that I must part from you? Who else is there that has any claim on me but you.

Ах, мама, мама, как это непостижимо, что я должен с тобой расстаться, - кто же, кроме тебя, имеет на меня право?

Here I sit and there you are lying; we have so much to say, and we shall never say it.

Я еще сижу здесь, а ты лежишь там, нам надо так много сказать друг другу, но мы никогда не сможем высказать все это.

"Good-night, Mother."

- Спокойной ночи, мама.

"Good-night, my child."

- Спокойной ночи, дитя мое.

The room is dark.

В комнате темно.

I hear my mother's breathing, and the ticking of the clock.

Слышится мерное дыхание матери да тиканье часов.

Outside the window the wind blows and the chestnut trees rustle.

За окном гуляет ветер. Каштаны шумят.

On the landing I stumble over my pack, which lies there already made up because I have to leave early in the morning.

В передней я спотыкаюсь о свой ранец, - он лежит там, уже уложенный, так как завтра мне надо выехать очень рано.

I bite into my pillow. I grasp the iron rods of my bed with my fists.

Я кусаю подушки, сжимаю руками железные прутья кровати.

I ought never to have come here.

Не надо мне было сюда приезжать.

Out there I was indifferent and often hopeless;-I will never be able to be so again.

На фронте мне все было безразлично, нередко я терял всякую надежду, а теперь я никогда уже больше не смогу быть таким равнодушным.

I was a soldier, and now I am nothing but an agony for myself, for my mother, for everything that is so comfortless and without end.

Я был солдатом, теперь же все во мне - сплошная боль, боль от жалости к себе, к матери, от сознания того, что все так беспросветно и конца не видно.

I ought never to have come on leave.

Не надо мне было ехать в отпуск.

EIGHT

VIII

I already know the camp on the moors.

Я еще помню бараки этого лагеря.

It was here that Himmelstoss gave Tjaden his education.

Здесь Химмельштос "воспитывал" Тьядена.

But now I know hardly anyone here; as ever, all is altered.

Из людей же я почти никого не знаю: как и всегда, здесь все переменилось.

There are only a few people that I have occasionally met before.

Лишь несколько человек мне доводилось мельком видеть еще и в тот раз.

I go through the routine mechanically.

Службу я несу как-то механически.

In the evenings I generally go to the Soldiers' Home, where the newspapers are laid out, but I do not read them; still there is a piano there that I am glad enough to play on.

Вечера почти всегда провожу в солдатском клубе; на столах разложены журналы, но читать мне не хочется, зато там есть рояль, на котором я с удовольствием играю.

Two girls are in attendance, one of them is young.

Нас обслуживают две девушки, одна из них совсем молоденькая.

The camp is surrounded with high barbed-wire fences.

Лагерь обнесен высокими заборами из проволоки.

If we come back late from the Soldiers' Home we have to show passes.

Возвращаясь поздно вечером из клуба, мы должны предъявлять пропуск.

But those who are on good terms with the guard can get through, of course.

Те, кто умеет столковаться с часовым, могут, конечно, проскочить и без пропуска.

Among the junipers and the birch trees on the moor we practise company drill each day.

Каждый день нас выводят на ротные учения, которые проводятся в степи, среди березовых рощиц и зарослей можжевельника.

It is bearable if one expects nothing better.

Когда от нас не требуют ничего другого, это вполне терпимо.

We advance at a run, fling ourselves down, and our panting breath moves the stalks of the grasses and the flowers of the heather to and fro.

Ты бежишь вперед, падаешь на землю, и венчики цветов и былинок колышутся от твоего дыхания.

Looked at so closely one sees the fine sand is composed of millions of the tiniest pebbles, as clear as if they had been made in a laboratory.

Светлый песок оказывается, когда видишь его так близко, чистым, как в лаборатории, он весь состоит из мельчайших зернышек кремния.

It is strangely inviting to dig one's hands into it.

Так и хочется запустить в него руку.

But most beautiful are the woods with their line of birch trees.

Но самое красивое здесь - это рощи с их березовыми опушками.

Their colour changes with every minute.

Они поминутно меняют свои краски.

Now the stems gleam purest white, and between them airy and silken, hangs the pastel-green of the leaves; the next moment all changes to an opalescent blue, as the shivering breezes pass down from the heights and touch the green lightly away; and again in one place it deepens almost to black as a cloud passes over the sun.

Только что стволы сияли самой яркой белизной, осененные воздушной, легкой как шелк, словно нарисованной пастелью, зеленью листвы; проходит еще мгновение, и все окрашивается в голубовато-опаловый цвет, который надвигается, отливая серебром, со стороны опушки и гасит зелень, а в одном месте он тут же сгущается почти до черного, - это на солнце набежала тучка.

And this shadow moves like a ghost through the dim trunks and rides far out over the moor to the sky-then the birches stand out again like gay banners on white poles, with their red and gold patches of autumn-tinted leaves.

Ее тень скользит, как призрак, между разом поблекшими стволами, все дальше и дальше по просторам степи, к самому горизонту, а тем временем березы уже снова стоят, как праздничные знамена с белыми древками, и листва их пылает багрянцем и золотом.

I often become so lost in the play of soft light and transparent shadow, that I almost fail to hear the commands. It is when one is alone that one begins to observe Nature and to love her.

Нередко я так увлекаюсь этой игрой прозрачных теней и тончайших оттенков света, что даже не слышу слов команды; когда человек одинок, он начинает присматриваться к природе и любить ее.

And here I have not much companionship, and do not even desire it.

А я здесь ни с кем не сошелся поближе, да и не стремлюсь к этому, довольствуясь обычным общением с окружающими.

We are too little acquainted with one another to do more than joke a bit and play poker or nap in the evenings.

Мы слишком мало знакомы, чтобы видеть друг в друге нечто большее, чем просто человека, с которым можно почесать язык или сыграть в "двадцать одно".

Alongside our camp is the big Russian prison camp.

Рядом с нашими бараками находится большой лагерь русских военнопленных.

It is separated from us by a wire fence, but in spite of this the prisoners come across to us.

Он отделен от нас оградой из проволочной сетки, но тем не менее пленные все же умудряются пробираться к нам.

They seem nervous and fearful, though most of them are big fellows with beards-they look like meek, scolded, St. Bernard dogs.

Они ведут себя очень робко и боязливо; большинство из них - люди рослые, почти все носят бороды; в общем, каждый из них напоминает присмиревшего после побоев сенбернара.

They slink about our camp and pick over the garbage tins.

Они обходят украдкой наши бараки, заглядывая в бочки с отбросами.

One can imagine what they find there.

Трудно представить себе, что они там находят.

With us food is pretty scarce and none too good at that-turnips cut into six pieces and boiled in water, and unwashed carrot tops-mouldy potatoes are tit-bits, and the chief luxury is a thin rice soup in which float little bits of beef-sinew, but these are cut up so small that they take a lot of finding.

Нас и самих-то держат впроголодь, а главное -кормят всякой дрянью: брюквой (каждая брюквина режется на шесть долек и варится в воде), сырой, не очищенной от грязи морковкой; подгнившая картошка считается лакомством, а самое изысканное блюдо - это жидкий рисовый суп, в котором плавают мелко нарезанные говяжьи жилы; может, их туда и кладут, но нарезаны они так мелко, что их уже не найдешь.

Everything gets eaten, notwithstanding, and if ever anyone is so well off as not to want all his share, there are a dozen others standing by ready to relieve him of it.

Тем не менее все это, конечно, исправно съедается. Если кое-кто и в самом деле живет так богато, что может не подъедать всего дочиста, то рядом с ним всегда стоит добрый десяток желающих, которые с удовольствием возьмут у него остатки.

Only the dregs that the ladle cannot reach are tipped out and thrown into the garbage tins.

Мы выливаем в бочки только то, чего нельзя достать черпаком.

Along with that there sometimes go a few turnip peelings, mouldy bread crusts and all kinds of muck.

Кроме того, мы иногда бросаем туда кожуру от брюквы, заплесневевшие корки и разную дрянь.

This thin, miserable, dirty garbage is the objective of the prisoners.

Вот это жидкое, мутное, грязное месиво и разыскивают пленные.

They pick it out of the stinking tins greedily and go off with it under their blouses.

Они жадно вычерпывают его из вонючих бочек и уносят, пряча под своими гимнастерками.

It is strange to see these enemies of ours so close up.

Странно видеть так близко перед собой этих наших врагов.

They have faces that make one think-honest peasant faces, broad foreheads, broad noses, broad mouths, broad hands, and thick hair.

Глядя на их лица, начинаешь задумываться. У них добрые крестьянские лица, большие лбы, большие носы, большие губы, большие руки, мягкие волосы.

They ought to be put to threshing, reaping, and apple picking.

Их следовало бы использовать в деревне - на пахоте, на косьбе, во время сбора яблок.

They look just as kindly as our own peasants in Friesland.

Вид у них еще более добродушный, чем у наших фрисландских крестьян.

It is distressing to watch their movements, to see them begging for something to eat.

Грустно наблюдать за их движениями, грустно смотреть, как они выклянчивают чего-нибудь поесть.

They are all rather feeble, for they only get enough nourishment to keep them from starving.

Все они довольно заметно ослабли, - они получают ровно столько, чтобы не умереть с голоду.

Ourselves we have not had sufficient to eat for long enough.

Ведь нас и самих-то давно уже не кормят досыта.

They have dysentery; furtively many of them display the blood-stained tails of their shirts.

Они болеют кровавым поносом; боязливо оглядываясь, некоторые из них украдкой показывают испачканные кровью подолы рубах.

Their backs, their necks are bent, their knees sag, their heads droop as they stretch out their hands and beg in the few words of German that they know-beg with those soft, deep, musical voices, that are like warm stoves and cosy rooms at home.

Сгорбившись, понурив голову, согнув ноги в коленях, искоса поглядывая на нас снизу вверх, они протягивают руку и просят, употребляя те немногие слова, что они знают, - просят своими мягкими, тихими басами, которые вызывают представления о теплой печке и домашнем уюте.

Some men there are who give them a kick, so that they fall over;-but those are not many.

Кое-кто из наших дает им иногда пинка, так что они падают, но таких немного.

The majority do nothing to them, just ignore them.

Большинство из нас их не трогает, просто не обращает на них внимания.

Occasionally, when they are too grovelling, it makes a man mad and then he kicks them.

Впрочем, иной раз у них бывает такой жалкий вид, что тут невольно обозлишься и пнешь их ногой.

If only they would not look at one so-What great misery can be in two such small spots, no bigger than a man's thumb-in their eyes!

Если бы только они не глядели на тебя этим взглядом! Сколько все-таки горя и тоски умещается в двух таких маленьких пятнышках, которые можно прикрыть одним пальцем, - в человеческих глазах.

They come over to the camp in the evenings and trade.

По вечерам русские приходят в бараки и открывают торги.

They exchange whatever they possess for bread.

Все, что у них есть, они меняют на хлеб.

Often they have fair success, because they have very good boots and ours are bad.

Иногда это им удается, так как у них очень хорошие сапоги, а наши сапоги плохи.

The leather of their knee boots is wonderfully soft, like suede.

Кожа на их голенищах удивительно мягкая, как юфть.

The peasants among us who get titbits sent from home can afford to trade.

Наши солдаты из крестьянских семей, которые получают из дому посылки с жирами, могут себе позволить роскошь обзавестись такими сапогами.

The price of a pair of boots is about two or three loaves of army bread, or a loaf of bread and a small, tough ham sausage.

За них у нас дают две-три армейские буханки хлеба или же одну буханку и небольшое колечко копченой колбасы.

But most of the Russians have long since parted with whatever things they had.

Но почти все русские давно уже променяли все, что у них было.

Now they wear only the most pitiful clothing, and try to exchange little carvings and objects that they have made out of shell fragments and copper driving bands.

Теперь они одеты в жалкие отрепья и предлагают на обмен только мелкие безделушки, которые они режут из дерева или же мастерят из осколков и медных поясков от снарядов.

Of course, they don't get much for such things, though they may have taken immense pains with them- they go for a slice or two of bread.

Конечно, за эти вещицы много не получишь, хотя на них потрачено немало труда, - в последнее время пленные стали отдавать их за несколько ломтей хлеба.

Our peasants are hard and cunning when they bargain.

Наши крестьяне прижимисты и хитры, они умеют торговаться.

They hold the piece of bread or sausage right under the nose of the Russian till he grows pale with greed and his eyes bulge and then he will give anything for it.

Вынув кусок хлеба или колбасы, они до тех пор держат его у самого носа пленного, пока тот не побледнеет и не закатит глаза от соблазна. Тогда ему уже все равно.

The peasants wrap up their booty with the utmost solemnity, and then get out their big pocket knives, and slowly and deliberately cut off a slice of bread for themselves from their supply and with every mouthful take a piece of the good tough sausage and so reward themselves with a good feed.

А они прибирают подальше свою добычу, медленно, с той обстоятельностью в движениях, которая свойственна крестьянам, затем вынимают большие перочинные ножи, неторопливо, степенно отрезают себе из своих запасов краюху хлеба и, как бы вознаграждая себя, начинают уминать ее, заедая каждый кусок кружочком твердой, аппетитной колбасы.

It is distressing to watch them take their afternoon meal thus; one would like to crack them over their thick pates.

Когда видишь, как они чревоугодничают, начинаешь ощущать раздражение, желание бить их по твердым лбам.

They rarely give anything away. How little we understand one another.

Они редко делятся с товарищами: мы слишком мало знакомы друг с другом.

I am often on guard over the Russians.

Я часто стою на посту возле лагеря русских.

In the darkness one sees their forms move like sick storks, like great birds.

В темноте их фигуры движутся как больные аисты, как огромные птицы.

They come close up to the wire fence and lean their faces against it; their fingers hook round the mesh.

Они подходят к самой ограде и прижимаются к ней лицом, вцепившись пальцами в проволоку сетки.

Often many stand side by side, and breathe the wind that comes down from the moors and the forest.

Нередко они стоят большими группами. Они дышат запахами, которые приносит ветер из степи и из лесов.

They rarely speak and then only a few words.

Г оворят они редко, а если и скажут что-нибудь, то всего лишь несколько слов.

They are more human and more brotherly towards one another, it seems to me, than we are.

Они относятся друг к другу более человечно и, как мне кажется, как-то более побратски, чем мы в нашем лагере.

But perhaps that is merely because they feel themselves to be more unfortunate than us.

Быть может, это только оттого, что они чувствуют себя более несчастными, чем мы.

Anyway the war is over so far as they are concerned.

Впрочем, для них война ведь уже кончилась.

But to wait for dysentery is not much of a life either.

Однако сидеть и ждать, пока ты заболеешь кровавым поносом, - это, конечно, тоже не жизнь.

The Territorials who are in charge of them say that they were much more lively at first.

Ополченцы из лагерной охраны рассказывают, что вначале пленные не были такими вялыми.

They used to have intrigues among themselves, as always happens, and it would often come to blows and knives.

В лагере, как это обычно бывает, было много случаев мужеложства, и, судя по рассказам, на этой почве пленные нередко пускали в ход кулаки и ножи.

But now they are quite apathetic and listless; most of them do not masturbate any more, they are so feeble, though otherwise things come to such a pass that whole huts full of them do it.

Теперь они совсем отупели и стали ко всему безразличными, большинство из них даже перестало заниматься онанизмом, так они ослабели, - хотя вообще в лагерях дело зачастую доходит до того, что люди делают это сообща, всем бараком.

They stand at the wire fence; sometimes one goes away and then another at once takes his place in the line.

Они стоят у ограды, порой кто-нибудь из них выходит из ряда и бредет прочь; тогда на его месте вскоре появляется другой.

Most of them are silent; occasionally one begs a cigarette butt.

Большинство молчит; лишь некоторые выпрашивают окурки.

I see their dark forms, their beards move in the wind.

Я вижу их темные фигуры. Их бороды развеваются на ветру.

I know nothing of them except that they are prisoners; and that is exactly what troubles me.

Я ничего о них не знаю, кроме того, что они пленные, и именно это приводит меня в смятение.

Their life is obscure and guiltless;-if I could know more of them, what their names are, how they live, what they are waiting for, what are their burdens, then my emotion would have an object and might become sympathy.

Это безымянные существа, не знающие за собой вины; если бы я знал о них больше, - как их зовут, как они живут, чего они ожидают, что их гнетет, -тогда мое смятение относилось бы к чему-нибудь определенному и могло бы перейти в сострадание.

But as it is I perceive behind them only the suffering of the creature, the awful melancholy of life and the pitilessness of men.

А сейчас я вижу за ними лишь боль живой плоти, ужасающую беспросветность жизни и безжалостную жестокость людей.

A word of command has made these silent figures our enemies; a word of command might transform them into our friends.

Чей-то приказ превратил эти безмолвные фигуры в наших врагов; другой приказ мог бы превратить их в наших друзей.

At some table a document is signed by some persons whom none of us knows, and then for years together that very crime on which formerly the world's condemnation and severest penalty fall, becomes our highest aim.

Какие-то люди, которых никто из нас не знает, сели где-то за стол и подписали документ, и вот в течение нескольких лет мы видим нашу высшую цель в том, что род человеческий обычно клеймит презрением и за что он карает самой тяжкой карой.

But who can draw such a distinction when he looks at these quiet men with their childlike faces and apostles' beards.

Кто же из нас сумел бы теперь увидеть врагов в этих смирных людях с их детскими лицами и с бородами апостолов?

Any non-commissioned officer is more of an enemy to a recruit, any schoolmaster to a pupil, than they are to us.

Каждый унтер по отношению к своим новобранцам, каждый классный наставник по отношению к своим ученикам является гораздо более худшим врагом, чем они по отношению к нам.

And yet we would shoot at them again and they at us if they were free.

И все же, если бы они были сейчас на свободе, мы снова стали бы стрелять в них, а они в нас.

I am frightened: I dare think this way no more.

Мне становится страшно; мне нельзя додумывать эту мысль до конца.

This way lies the abyss.

Этот путь ведет в бездну.

It is not now the time but I will not lose these thoughts, I will keep them, shut them away until the war is ended.

Для таких размышлений еще не пришло время. Но я не забуду, о чем я сегодня думал, я сохраню эту мысль, запру ее в своем мозгу, пока не кончится война.

My heart beats fast: this is the aim, the great, the sole aim, that I have thought of in the trenches; that I have looked for as the only possibility of existence after this annihilation of all human feeling; this is a task that will make life afterward worthy of these hideous years.

Сердце у меня колотится: уж не в этом ли заключается та великая, единственная цель, о которой я думал в окопах, которую я искал как нечто, могущее оправдать существование людей после этого крушения всех человеческих идеалов? Уж не это ли та задача, которую можно будет поставить перед собой на всю дальнейшую жизнь, задача, достойная людей, проведших столько лет в этом аду?

I take out my cigarettes, break each one in half and give them to the Russians.

Я достаю свои сигареты, переламываю каждую пополам и отдаю их русским.

They bow to me and then light the cigarettes.

Они кланяются мне и закуривают.

Now red points glow in every face.

Теперь у некоторых из них тлеют на лице красные точечки.

They comfort me; it looks as though there were little windows in dark village cottages saying that behind them are rooms full of peace.

От них мне становится отраднее на душе: как будто в темных деревенских домах засветились маленькие оконца, говорящие о том, что за их стеклами находятся теплые, обжитые комнаты.

The days go by.

Дни идут.

On a foggy morning another of the Russians is buried; almost every day one of them dies.

Однажды туманным утром русские снова хоронят одного из своих: у них теперь почти каждый день умирает несколько человек.

I am on guard during the burial.

Я как раз стою на посту, когда его опускают в могилу.

The prisoners sing a chorale, they sing in parts, and it sounds almost as if there were no voices, but an organ far away on the moor.

Пленные поют панихиду, они поют ее на несколько голосов, и их пение как-то не похоже на хор, оно скорее напоминает звуки органа, стоящего где-то в степи.

The burial is quickly over.

Похороны быстро заканчиваются.

In the evening they stand again at the wire fence and the wind comes down to them from the beech woods.

Вечером пленные снова стоят у ограды, и из березовых рощ к ним доносятся ветры.

The stars are cold.

Звезды светят холодным светом.

I now know a few of those who speak a little German.

Я теперь знаю нескольких пленных, которые довольно хорошо говорят по-немецки.

There is a musician amongst them, he says he used to be a violinist in Berlin.

Один из них - музыкант, он рассказывает, что был когда-то скрипачом в Берлине.

When he hears that I can play the piano he fetches his violin and plays.

Услыхав, что я немного играю на рояле, он достает свою скрипку и начинает играть.

The others sit down and lean their backs against the fence.

Остальные садятся и прислоняются спиной к ограде.

He stands up and plays, sometimes he has that absent expression which violinists get when they close their eyes; or again he sways the instrument to the rhythm and smiles across to me.

Он играет стоя, порой лицо его принимает то отчужденное выражение, какое бывает у скрипачей, когда они закрывают глаза, но затем скрипка снова начинает ходить у него в руках, следуя за ритмом, и он улыбается мне.

He plays mostly folk songs and the others hum with him.

Должно быть, он играет народные песни; его товарищи тихо, без слов подтягивают ему.

They are like a country of dark hills that sing far down under the ground.

Они - как темные холмы, поющие подземным нутряным басом.

The sound of the violin stands like a slender girl above it and is clear and alone.

Голос скрипки, светлый и одинокий, слышится где-то высоко над ними, как будто на холме стоит стройная девушка.

The voices cease and the violin continues alone. In the night it is so thin it sounds frozen; one must stand close up; it would be much better in a room; - out here it makes a man grow sad.

Голоса смолкают, а скрипка все звучит, - звук кажется тоненьким, словно скрипке холодно ночью, надо бы встать гденибудь совсем близко к ней, наверно в помещении ее было б лучше слушать. Здесь же, под открытым небом, ее блуждающий в одиночестве голос нагоняет грусть.

Because I have already had a long leave I get none on Sundays.

Мне не дают увольнения в воскресные дни, - ведь я только что вернулся из длительного отпуска.

So the last Sunday before I go back to the front my father and eldest sister come over to see me.

Поэтому в последнее воскресенье перед моим отъездом отец и старшая сестра сами приезжают ко мне.

All day we sit in the Soldiers' Home.

Мы весь день сидим в солдатском клубе.

Where else could we go? we don't want to stay in the camp.

Куда же нам еще деваться? В барак нам идти не хочется.

About midday we go for a stroll on the moors.

В середине дня мы идем прогуляться в степь.

The hours are a torture; we do not know what to talk about, so we speak of my mother's illness.

Время тянется медленно; мы не знаем, о чем говорить. Поэтому мы разговариваем о болезни матери.

It is now definitely cancer, she is already in the hospital and will be operated on shortly.

Теперь уже выяснилось, что у нее рак, она лежит в больнице, и скоро ей будут делать операцию.

The doctors hope she will recover, but we have never heard of cancer being cured.

Врачи надеются, что она выздоровеет, но мы что-то не слыхали, чтобы рак можно было вылечить.

"Where is she then?" I ask.

-Где же она лежит? - спрашиваю я.

"In the Luisa Hospital," says my father.

- В госпитале святой Луизы, - говорит отец.

"In which class?"

- В каком классе?

"Third.

- В третьем.

We must wait till we know what the operation costs.

Придется подождать, пока скажут, сколько будет стоить операция.

She wanted to be in the third herself.

Она сама хотела, чтоб ее положили в третий.

She said that then she would have some company.

Она сказала, что там ей будет не так скучно.

And besides it is cheaper."

К тому же, это дешевле.

"So she is lying there with all those people.

- Но ведь там столько народу в одной палате!

If only she could sleep properly."

Она, пожалуй, не сможет спать по ночам.

My father nods.

Отец кивает.

His face is broken and full of furrows.

Лицо у него усталое, в глубоких морщинах.

My mother has always been sickly; and though she has only gone to the hospital when she has been compelled to, it has cost a great deal of money, and my

Мать часто болела, и хотя ложилась в больницу только под нашим нажимом, ее лечение стоило нам немалых денег.

father's life has been practically given up to it.

Отец положил на это, по сути дела, всю свою жизнь.

"If only I knew how much the operation costs," says he.

- Если б только знать, во что обойдется операция, - говорит он.

"Have you not asked?"

- А вы еще не спрашивали?

"Not directly, I cannot do that-the surgeon might take it amiss and that would not do; he must operate on mother."

- Прямо мы не спрашивали, так делать нельзя, - а вдруг врач рассердится? Это не дело, - ведь он будет оперировать маму.

Yes, I think bitterly, that's how it is with us, and with all poor people.

Да, думаю я с горечью, так уж повелось у нас, так уж повелось у них бедняков.

They don't dare ask the price, but worry themselves dreadfully beforehand about it; but the others, for whom it is not important, they settle the price first as a matter of course.

Они не смеют спросить о цене, они лучше будут мучиться, но не спросят; а те, другие, которым и спрашивать-то незачем, они считают вполне естественным договариваться о цене заранее.

And the doctor does not take it amiss from them.

И врач на них не рассердится.

"The dressings afterwards are so expensive," says my father.

- А потом надо делать перевязки, и это тоже так дорого стоит, - говорит отец.

"Doesn't the Invalid's Fund pay anything toward it, then?" I ask.

- А больничная касса, разве она ничего не платит? - спрашиваю я.

"Mother has been ill too long."

- Мама слишком долго болеет.

"Have you any money at all?"

- Но у вас же есть хоть немного денег?

He shakes his head:

Он качает головой:

"No, but I can do some overtime."

- Нет. Но теперь я опять смогу взять сверхурочную работу.

I know. He will stand at his desk folding and pasting and cutting until twelve o'clock at night.

Я знаю: он будет резать, фальцевать и клеить, стоя за своим столом до двенадцати часов ночи.

At eight o'clock in the evening he will eat some miserable rubbish they get in exchange for their food tickets, then he will take a powder for his headache and work on.

В восемь вечера он похлебает пустого супу, сваренного из тех жалких продуктов, которые они получают по карточкам. Затем он примет порошок от головной боли и снова возьмется за работу.

In order to cheer him up a bit I tell him a few stories, soldiers' jokes and the like, about generals and sergeant-majors.

Чтобы немного развеселить его, я рассказываю ему несколько пришедших мне на ум забавных историй, - солдатские анекдоты насчет генералов и фельдфебелей, которых где-то кто-то оставил в дураках, и прочее в этом роде.

Afterwards I accompany them both to the railway station.

После прогулки я провожаю отца и сестру на станцию.

They give me a pot of jam and a bag of potato-cakes that my mother has made for me.

Они дают мне банку повидла и пакет с картофельными лепешками, - мать еще успела нажарить их для меня.

Then they go off and I return to the camp.

Затем они уезжают, а я возвращаюсь в бараки.

In the evening I spread the jam on the cakes and eat some.

Вечером я вынимаю несколько лепешек, намазываю на них повидло и начинаю есть.

But I have no taste for them.

Но мне что-то не хочется.

So I go out to give them to the Russians.

Я выхожу во двор, чтобы отдать лепешки русским.

Then it occurs to me that my mother cooked them herself and that she was probably in pain as she stood before the hot stove.

Тут мне приходит в голову, что мать жарила их сама, и когда она стояла у горячей плиты, у нее, быть может, были боли.

I put the bag back in my pack and take only two cakes to the Russians.

Я кладу пакет обратно в ранец и беру с собой для русских только две лепешки.

NINE

IX

We travel for several days.

Мы едем несколько дней.

The first aeroplanes appear in the sky.

В небе появляются первые аэропланы.

We roll on past transport lines.

Мы обгоняем эшелоны с грузами.

Guns, guns. The light railway picks us up.

Орудия, орудия... Дальше мы едем по фронтовой узкоколейке.

I search for my regiment.

Я разыскиваю свой полк.

No one knows exactly where it lies.

Никто не знает, где он сейчас стоит.

Somewhere or other I put up for the night, somewhere or other I receive provisions and a few vague instructions.

Я где-то остаюсь на ночевку, где-то получаю утром паек и кой-какие сбивчивые инструкции.

And so with my pack and my rifle I set out again on the way.

Взвалив на спину ранец и взяв винтовку, я снова пускаюсь в путь.

By the time I come up they are no longer in the devastated place.

Прибыв к месту назначения, я не застаю в разрушенном местечке никого из наших.

I hear we have become one of the flying divisions that are pushed in wherever it is hottest.

Узнаю, что наш полк входит теперь в состав летучей дивизии, которую всегда бросают туда, где что-нибудь неладно.

That does not sound cheerful to me.

Это, конечно, не очень весело.

They tell me of heavy losses that we have been having.

Мне рассказывают, что у наших будто бы были большие потери.

I inquire after Kat and Albert.

Расспрашиваю про Ката и Альберта.

No one knows anything of them.

Никто о них ничего не знает.

I search farther and wander about here and there; it is a strange feeling.

Я продолжаю свои поиски и плутаю по окрестностям; на душе у меня какое-то странное чувство.

One night more and then another I camp out like a Red Indian.

Наступает ночь, и еще одна ночь, а я все еще сплю под открытым небом, как индеец.

Then at last I get some definite information, and by the afternoon I am able to report to the Orderly Room.

Наконец мне удается получить точные сведения, и после обеда я докладываю в нашей ротной канцелярии о своем прибытии.

The sergeant-major detains me there.

Фельдфебель оставляет меня в распоряжении части.

The company comes back in two days' time. There is no object in sending me up now.

Через два дня рота вернется с передовых, так что посылать меня туда нет смысла.

"What was it like on leave?" he asks, "pretty good, eh?"

- Ну как отпуск? - спрашивает он. - Хорошо, а?

"In parts," I say.

- Да как сказать, - говорю я.

"Yes," he sighs, "yes, if a man didn't have to come away again.

- Да, да, - вздыхает он, - если б только не надо было возвращаться.

The second half is always rather messed up by that."

Из-за этого вся вторая половина всегда испорчена.

I loaf around until the company comes back in the early morning, grey, dirty, soured, and gloomy.

Я слоняюсь без дела до того утра, когда наши прибывают с передовых, с серыми лицами, грязные, злые и мрачные.

Then I jump up, push in amongst them, my eyes searching. There is Tjaden, there is M?ller blowing his nose, and there are Kat and Kropp.

Взбираюсь на грузовик и расталкиваю приехавших, ищу глазами лица друзей, - вон там Тьяден, вот сморкается Мюллер, а вот и Кат с Кроппом.

We arrange our sacks of straw side by side.

Мы набиваем наши тюфяки соломой и укладываем их рядом друг с другом.

I have an uneasy conscience when I look at them, and yet without any good reason.

Глядя на товарищей, я чувствую себя виноватым перед ними, хотя у меня нет никаких причин для этого.

Before we turn in I bring out the rest of the potato-cakes and jam so that they can have some too.

Перед сном я достаю остатки картофельных лепешек и повидло, - надо же, чтобы и товарищи хоть чем-нибудь воспользовались.

The outer cakes are mouldy, still it is possible to eat them.

Две лепешки немного заплесневели, но их еще можно есть.

I keep those for myself and give the fresh ones to Kat and Kropp.

Их я беру себе, а те, что посвежее, отдаю Кату и Кроппу.

Kat chews and says:

Кат жует лепешку и спрашивает:

"These are from your mother?"

- Небось мамашины?

I nod.

Я киваю.

"Good," says he, "I can tell by the taste."

- Вкусные, - говорит он, - домашние всегда сразу отличишь.

I could almost weep.

Еще немного, и я бы заплакал.

I can hardly control myself any longer.

Я сам себя не узнаю.

But it will soon be all right again back here with Kat and Albert.

Но ничего, здесь мне скоро станет легче, - с Катом, с Альбертом и со всеми другими.

This is where I belong.

Здесь я на своем месте.

"You've been lucky," whispers Kropp to me before we drop off to sleep, "they say we are going to Russia."

- Тебе повезло, - шепчет Кропп, когда мы засыпаем, - говорят, нас отправят в Россию.

To Russia?

- В Россию?

It's not much of a war over there.

Ведь там война уже кончилась.

In the distance the front thunders.

Вдалеке грохочет фронт.

The walls of the hut rattle.

Стены барака дребезжат.

There's a great deal of polishing being done.

В полку усердно наводят чистоту и порядок. Начальство помешалось на смотрах.

We are inspected at every turn.

Нас инспектируют по всем статьям.

Everything that is torn is exchanged for new.

Рваные вещи заменяют исправными.

I score a spotless new tunic out of it and Kat, of course, an entire outfit.

Мне удается отхватить совершенно новенький мундир, а Кат - Кат, конечно, раздобыл себе полный комплект обмундирования.

A rumour is going round that there may be peace, but the other story is more likely - that we are bound for Russia.

Ходит слух, будто бы скоро будет мир, но гораздо правдоподобнее другая версия - что нас повезут в Россию.

Still, what do we need new things for in Russia?

Однако зачем нам в Россию хорошее обмундирование?

At last it leaks out - the Kaiser is coming to review us.

Наконец просачивается весть о том, что к нам на смотр едет кайзер.

Hence all the inspections.

Вот почему нам так часто устраивают смотры и поверки.

For eight whole days one would suppose we were in a base-camp, there is so much drill and fuss.

Целую неделю нам кажется, что мы снова попали в казарму для новобранцев, - так нас замучили работой и строевыми учениями.

Everyone is peevish and touchy, we do not take kindly to all this polishing, much less to the full-dress parades.

Все ходят нервные и злые, потому что мы не любим, когда нас чрезмерно донимают чисткой и уборкой, а уж шагистика нам и подавно не по нутру.

Such things exasperate a soldier more than the front-line.

Все это озлобляет солдата еще больше, чем окопная жизнь.

At last the moment arrives.

Наконец наступают торжественные минуты.

We stand to attention and the Kaiser appears.

Мы стоим навытяжку, и перед строем появляется кайзер.

We are curious to see what he looks like.

Нас разбирает любопытство: какой он из себя?

He stalks along the line, and I am really rather disappointed; judging from his pictures I imagined him to be bigger and more powerfully built, and above all to have a thundering voice.

Он обходит фронт, и я чувствую, что я в общем несколько разочарован: по портретам я его представлял себе иначе, - выше ростом и величественнее, а главное, он должен говорить другим, громовым голосом.

He distributes Iron Crosses, speaks to this man and that.

Он раздает "железные кресты" и время от времени обращается с вопросом к кому-нибудь из солдат.

Then we march off.

Затем мы расходимся.

Afterwards we discuss it.

После смотра мы начинаем беседу.

Tjaden says with astonishment:

Тьяден говорит с удивлением:

"So that is the All-Highest!

- Так это, значит, самое что ни на есть высшее лицо?

And everyone, bar nobody, has to stand up stiff in front of him!"

Выходит, перед ним все должны стоять руки по швам, решительно все!

He meditates:

- Он соображает.

"Hindenburg too, he has to stand up stiff to him, eh?"

Значит, и Гинденбург тоже должен стоять перед ним руки по швам, а?

"Sure," says Kat.

- А как же! - подтверждает Кат.

Tjaden hasn't finished yet.

Но Тьядену этого мало.

He thinks for a while and then asks:

Подумав с минуту, он спрашивает:

"And would a king have to stand up stiff to an emperor?"

- А король? Он что, тоже должен стоять перед кайзером руки по швам?

None of us is quite sure about it, but we don't suppose so. They are both so exalted that standing strictly to attention is probably not insisted on.

Этого никто в точности не знает, но нам кажется, что вряд ли это так, - и тот и другой стоят уже настолько высоко, что брать руки по швам между ними, конечно, не принято.

"What rot you do hatch out," says Kat.

- И что за чушь тебе в голову лезет? - говорит Кат.

"The main point is that you have to stand stiff yourself."

- Важно то, что сам-то ты вечно стоишь руки по швам.

But Tjaden is quite fascinated.

Но Тьяден совершенно загипнотизирован.

His otherwise prosy fancy is blowing bubbles.

Его обычно бедная фантазия заработала на полный ход.

"But look," he announces, "I simply can't believe that an emperor has to go to the latrine the same as I have."

- Послушай, - заявляет он, - я просто понять не могу, неужели же кайзер тоже ходит в уборную, точьв-точь как я?

"You can bet your boots on it."

- Да, уж в этом можешь не сомневаться, - хохочет Кропп.

"Four and a half-wit make seven," says Kat. "You've got a maggot in your brain, Tjaden, just you run along to the latrine quick, and get your head clear, so that you don't talk like a two-year-old."

- Смотри, Тьяден, - добавляет Кат, - я вижу, у тебя уже дважды два получается свиной хрящик, а под черепом у тебя вошки завелись, сходи-ка ты сам в уборную, да побыстрей, чтоб в голове у тебя прояснилось и чтоб ты не рассуждал как грудной младенец.

Tjaden disappears.

Тьяден исчезает.

"But what I would like to know," says Albert, "is whether there would not have been a war if the Kaiser had said No."

- Но что я все-таки хотел бы узнать, - говорит Альберт, - так это вот что: началась бы война или не началась, если бы кайзер сказал "нет"?

"I'm sure there would," I interject, "he was against it from the first."

- Я уверен, что войны не было бы, - вставляю я, -ведь он, говорят, сначала вовсе не хотел ее.

"Well, if not him alone, then perhaps if twenty or thirty people in the world had said No."

- Ну пусть не он один, пусть двадцать - тридцать человек во всем мире сказали бы "нет", - может быть, тогда ее все же не было бы?

"That's probable," I agree, "but they damned well said Yes."

- Пожалуй что так, - соглашаюсь я, - но ведь они-то как раз хотели, чтоб она была.

"It's queer, when one thinks about it," goes on Kropp, "we are here to protect our fatherland.

- Странно все-таки, как подумаешь, - продолжает Кропп, - ведь зачем мы здесь? Чтобы защищать свое отечество.

And the French are over there to protect their fatherland.

Но ведь французы тоже находятся здесь для того, чтобы защищать свое отечество.

Now who's in the right?"

Так кто же прав?

"Perhaps both," say I without believing it.

- Может быть, и мы и они, - говорю я, хотя в глубине души и сам этому не верю.

"Yes, well now," pursues Albert, and I see that he means to drive me into a corner, "but our professors and parsons and newspapers say that we are the only ones that are right, and let's hope so;-but the French professors and parsons and newspapers say that the right is on their side, now what about that?"

- Ну, допустим, что так, - замечает Альберт, и я вижу, что он хочет прижать меня к стенке, -однако наши профессора, и пасторы, и газеты утверждают, что правы только мы (будем надеяться, что так оно и есть), а в то же время их профессора, и пасторы, и газеты утверждают, что правы только они. Так вот, в чем же тут дело?

"That I don't know," I say, "but whichever way it is there's war all the same and every month more countries coming in."

- Это я не знаю, - говорю я, - ясно только то, что война идет и с каждым днем в нее вступают все новые страны.

Tjaden reappears.

Тут снова появляется Тьяден.

He is still quite excited and again joins the conversation, wondering just how a war gets started.

Он все так же взбудоражен и сразу же вновь включается в разговор: теперь его интересует, отчего вообще возникают войны.

"Mostly by one country badly offending another," answers Albert with a slight air of superiority.

- Чаще всего от того, что одна страна наносит другой тяжкое оскорбление, - отвечает Альберт довольно самоуверенным тоном.

Then Tjaden pretends to be obtuse.

Но Тьяден прикидывается простачком:

"A country?

- Страна?

I don't follow.

Ничего не понимаю.

A mountain in Germany cannot offend a mountain in France.

Ведь не может же гора в Германии оскорбить гору во Франции.

Or a river, or a wood, or a field of wheat."

Или, скажем, река, или лес, или пшеничное поле.

"Are you really as stupid as that, or are you just pulling my leg?" growls Kropp,

- Ты в самом деле такой олух или только притворяешься? - ворчит Кропп.

"I don't mean that at all.

- Я же не то хотел сказать.

One people offends the other—"

Один народ наносит оскорбление другому...

"Then I haven't any business here at all," replies Tjaden, "I don't feel myself offended."

- Тогда мне здесь делать нечего, - отвечает Тьяден, - меня никто не оскорблял.

"Well, let me tell you," says Albert sourly, "it doesn't apply to tramps like you."

- Поди объясни что-нибудь такому дурню, как ты, - раздраженно говорит Альберт, - тут ведь дело не в тебе и не в твоей деревне.

"Then I can be going home right away," retorts Tjaden, and we all laugh,

- А раз так, значит мне сам бог велел вертаться до дому, - настаивает Тьяден, и все смеются.

"Ach, man! he means the people as a whole, the State—" exclaims M?ller.

- Эх ты, Тьяден, народ тут надо понимать как нечто целое, то есть государство! - восклицает Мюллер.

"State, State"-Tjaden snaps his fingers contemptuously,

-Государство, государство! - Хитро сощурившись, Тьяден прищелкивает пальцами.

"Gendarmes, police, taxes, that's your State;-if that's what you are talking about, no, thank you."

- Полевая жандармерия, полиция, налоги - вот что такое ваше государство. Если ты про это толкуешь, благодарю покорно!

"That's right," says Kat, "you've said something for once, Tjaden.

- Вот это верно, Тьяден, - говорит Кат, -наконецто ты говоришь дельные вещи.

State and home-country, there's a big difference."

Г осударство и родина - это и в самом деле далеко не одно и то же.

"But they go together," insists Kropp, "without the State there wouldn't be any home-country."

- Но все-таки одно с другим связано, -размышляет Кропп: - родины без государства не бывает.

"True, but just you consider, almost all of us are simple folk.

- Правильно, но ты не забывай о том, что почти все мы простые люди.

And in France, too, the majority of men are labourers, workmen, or poor clerks.

Да ведь и во Франции большинство составляют рабочие, ремесленники, мелкие служащие.

Now just why would a French blacksmith or a French shoemaker want to attack us?

Теперь возьми какого-нибудь французского слесаря или сапожника. С чего бы ему нападать на нас?

No, it is merely the rulers.

Нет, это все правительства выдумывают.

I had never seen a Frenchman before I came here, and it will be just the same with the majority of Frenchmen as regards us.

Я вот сроду ни одного француза не видал, пока не попал сюда, и с большинством французов дело обстоит точно так же, как с нами.

They weren't asked about it any more than we were."

Как здесь нашего брата не спрашивают, так и у них.

"Then what exactly is the war for?" asks Tjaden.

- Так отчего же все-таки бывают войны? -спрашивает Тьяден.

Kat shrugs his shoulders.

Кат пожимает плечами:

"There must be some people to whom the war is useful."

- Значит, есть люди, которым война идет на пользу.

"Well, I'm not one of them," grins Tjaden.

- Ну уж только не мне, - ухмыляется Тьяден.

"Not you, nor anybody else here."

- Конечно, не тебе и не одному из нас.

"Who are they then?" persists Tjaden.

- Так кому же тогда? - допытывается Тьяден.

"It isn't any use to the Kaiser either.

- Ведь кайзеру от нее тоже пользы мало.

He has everything he can want already."

У него ж и так есть все, что ему надо.

"I'm not so sure about that," contradicts Kat, "he has not had a war up till now.

- Не говори, - возражает Кат, - войны он до сих пор еще не вел.

And every full-grown emperor requires at least one war, otherwise he would not become famous.

А всякому приличному кайзеру нужна по меньшей мере одна война, а то он не прославится.

You look in your school books."

Загляни-ка в свои школьные учебники.

"And generals too," adds Detering, "they become famous through war."

- Генералам война тоже приносит славу, - говорит Детеринг.

"Even more famous than emperors," adds Kat.

- А как же, о них даже больше трубят, чем о монархах, - подтверждает Кат.

"There are other people back behind there who profit by the war, that's certain," growls Detering.

- Наверно, за ними стоят другие люди, которые на войне нажиться хотят, - басит Детеринг.

"I think it is more of a kind of fever," says Albert.

- Мне думается, это скорее что-то вроде лихорадки, - говорит Альберт.

"No one in particular wants it, and then all at once there it is.

- Никто как будто бы и не хочет, а смотришь, -она уж тут как тут.

We didn't want the war, the others say the same thing-and yet half the world is in it all the same."

Мы войны не хотим, другие утверждают то же самое, и все-таки чуть не весь мир в нее впутался.

"But there are more lies told by the other side than by us," say I; "just think of those pamphlets the prisoners have on them, where it says that we eat Belgian children.

- А все же у них врут больше, чем у нас, -возражаю я. - Вы только вспомните, какие листовки мы находили у пленных, - там ведь было написано, что мы поедаем бельгийских детей.

The fellows who write those lies ought to go and hang themselves.

Им бы следовало вздернуть того, кто у них пишет это.

They are the real culprits."

Вот где подлинные-то виновники!

M?ller gets up.

Мюллер встает:

"Anyway, it is better that the war is here instead of in Germany.

- Во всяком случае, лучше, что война идет здесь, а не в Германии.

Just you look at the shell-holes."

Взгляните-ка на воронки!

'True," assents Tjaden, "but no war at all would be better still."

- Это верно, - неожиданно поддерживает его не кто иной, как Тьяден, но еще лучше, когда войны вовсе нет.

He is quite proud of himself because he has scored for once over us volunteers.

Он удаляется с гордым видом, - ведь ему удалосьтаки побить нас, молодежь.

And his opinion is quite typical, here one meets it time and again, and there is nothing with which one can properly counter it, because that is the limit of their comprehension of the factors involved.

Его рассуждения и в самом деле очень характерны; их слышишь здесь на каждом шагу, и никогда не знаешь, как на них возразить, так как, подходя к делу с этой стороны, перестаешь понимать многие другие вещи.

The national feeling of the tommy resolves itself into this-here he is.

Национальная гордость серошинельника заключается в том, что он находится здесь.

But that is the end of it; everything else he criticizes from his own practical point of view.

Но этим она и исчерпывается, обо всем остальном он судит сугубо практически, со своей узко личной точки зрения.

Albert lies down on the grass and growls angrily: "The best thing is not to talk about the rotten business."

Альберт ложится в траву. - Об этих вещах лучше вовсе ничего не говорить, - сердится он.

"It won't make any difference, that's sure," agrees Kat.

- Все равно ведь от этого ничего не изменится, -поддакивает Кат.

To make matters worse, we have to return almost all the new things and take back our old rags again.

В довершение всего нам велят сдать почти все недавно полученные новые вещи и выдают наше старое тряпье.

The good ones were merely for the inspection.

Чистенькое обмундирование было роздано только для парада.

Instead of going to Russia, we go up the line again.

Нас отправляют не в Россию, а на передовые.

On the way we pass through a devastated wood with the tree trunks shattered and the ground ploughed up.

По пути мы проезжаем жалкий лесок с перебитыми стволами и перепаханной почвой.

At several places there are tremendous craters.

Местами попадаются огромные ямы.

"Great guns, something's hit that," I say to Kat.

- Черт побери, ничего себе рвануло!- говорю я Кату.

"Trench mortars," he replies, and then points up at one of the trees.

- Минометы, - отвечает тот и показывает на деревья.

In the branches dead men are hanging.

На ветвях висят убитые.

A naked soldier is squatting in the fork of a tree, he still has his helmet on, otherwise he is entirely unclad.

Между стволом и одной веткой застрял голый солдат. На его голове еще надета каска, а больше на нем ничего нет.

There is only half of him sitting up there, the top half, the legs are missing.

Там, наверху, сидит только полсолдата, верхняя часть туловища, без ног.

"What can that mean?" I ask.

- Что же здесь произошло? - спрашиваю я.

"He's been blown out of his clothes," mutters Tjaden.

- Его вытряхнуло из одежды, - бормочет Тьяден.

"It's funny," says Kat, "we have seen that several times now.

Кат говорит: - Странная штука! Мы это уже несколько раз замечали.

If a mortar gets you it blows you clean out of your clothes.

Когда такая мина саданет, человека и в самом деле вытряхивает из одежды.

It's the concussion that does it."

Это от взрывной волны.

I search around.

Я продолжаю искать.

And so it is.

Так и есть.

Here hang bits of uniform, and somewhere else is plastered a bloody mess that was once a human limb.

В одном месте висят обрывки мундира, в другом, совсем отдельно от них, прилипла кровавая каша, которая когда-то была человеческим телом.

Over there lies a body with nothing but a piece of the underpants on one leg and the collar of the tunic around its neck. Otherwise it is naked and the clothes are hanging up in the tree.

Вот лежит другой труп. Он совершенно голый, только одна нога прикрыта куском кальсон да вокруг шеи остался воротник мундира, а сам мундир и штаны словно развешаны по веткам.

Both arms are missing as though they had been pulled out.

У трупа нет обеих рук, их словно выкрутило.

I discover one of them twenty yards off in a shrub.

Одну из них я нахожу в кустах на расстоянии двадцати шагов.

The dead man lies on his face.

Убитый лежит лицом вниз.

There, where the arm wounds are, the earth is black with blood.

Там, где зияют раны от вырванных рук, земля почернела от крови.

Underfoot the leaves are scratched up as though the man had been kicking.

Листва под ногами разворошена, как будто он еще брыкался.

"That's no joke, Kat," say I.

- Несладко ему пришлось. Кат, - говорю я.

"No more is a shell splinter in the belly," he replies, shrugging his shoulders.

- Получить осколок в живот тоже несладко, -отвечает тот, пожимая плечами.

"But don't get tender-hearted," says Tjaden.

- Вы только нюни не распускайте, - вставляет Тьяден.

All this can only have happened a little while ago, the blood is still fresh.

Все это произошло, как видно, совсем недавно, -кровь на земле еще свежая.

As everybody we see there is dead we do not waste any more time, but report the affair at the next stretcher-bearers' post.

Так как мы видим только одних убитых, задерживаться здесь нам нет смысла. Мы лишь сообщаем о своей находке на ближайший санитарный пункт.

After all it is not our business to take these stretcher-bearers' jobs away from them.

Пусть горе-вояки из санитарного батальона сами позаботятся об этом, - в конце концов мы не обязаны выполнять за них их работу.

A patrol has to be sent out to discover just how strongly the enemy position is manned.

Нам надо выслать разведчиков, чтобы установить глубину обороны противника на нашем участке.

Since my leave I feel a certain strange attachment to the other fellows, and so I volunteer to go with them.

После отпуска мне все время как-то неловко перед товарищами, поэтому я прошу послать и меня.

We agree on a plan, slip out through the wire and then divide and creep forward separately.

Мы договариваемся о плане действий, пробираемся через проволочные заграждения и расходимся в разные стороны, чтобы ползти дальше поодиночке.

After a while I find a shallow shell-hole and crawl into it.

Через некоторое время я нахожу неглубокую воронку и скатываюсь в нее.

From here I peer forward.

Отсюда я веду наблюдение.

There is moderate machine-gun fire.

Местность находится под пулеметным огнем средней плотности.

It sweeps across from all directions, not very heavy, but always sufficient to make one keep down.

Она простреливается со всех сторон. Огонь не очень сильный, но все же лучше особенно не высовываться.

A parachute star-shell opens out.

Надо мной раскрывается парашют осветительной ракеты.

The ground lies stark in the pale light, and then the darkness shuts down again blacker than ever.

В ее тусклом свете все вокруг словно застыло. Вновь сомкнувшаяся над землей тьма кажется после этого еще черней.

In the trenches we were told there were black troops in front of us.

Кто-то из наших рассказывал, будто перед нашим участком во французских окопах сидят негры.

That is nasty, it is hard to see them; they are very good at patrolling, too.

Это неприятно: в темноте их плохо видно, а кроме того, они очень искусные разведчики.

And oddly enough they are often quite stupid; for instance, both Kat and Kropp were once able to shoot down a black enemy patrol because the fellows in their enthusiasm for cigarettes smoked while they were creeping about.

Удивительно, что, несмотря на это, они зачастую действуют безрассудно. Однажды Кат ходил в разведку, и ему удалось перебить целую группу вражеских разведчиков-негров только потому, что эти ненасытные курильщики ползли с сигаретами в зубах.

Kat and Albert had simply to aim at the glowing ends of the cigarettes.

Такой же случай был и с Кроппом. Кату и Альберту оставалось только взять на мушку тлеющие точечки сигарет.

A bomb or something lands close beside me.

Рядом со мной с шипением падает небольшой снаряд.

I have not heard it coming and am terrified.

Я не слышал, как он летел, поэтому сильно вздрагиваю от испуга.

At the same moment a senseless fear takes hold of me.

В следующее мгновение меня охватывает беспричинный страх.

Here I am alone and almost helpless in the dark-perhaps two other eyes have been watching me for a long while from another shell-hole in front of me, and a bomb lies ready to blow me to pieces.

Я здесь один, я почти совсем беспомощен в темноте. Быть может, откуда-нибудь из воронки за мной давно уже следит пара чужих глаз и где-нибудь уже лежит наготове взведенная ручная граната, которая разорвет меня.

I try to pull myself together.

Я пытаюсь стряхнуть с себя это ощущение.

It is not my first patrol and not a particularly risky one.

Уже не первый раз я в разведке, и сегодняшняя вылазка не так опасна.

But it is the first since my leave, and besides, the lie of the land is still rather strange to me.

Но это моя первая разведка после отпуска, и к тому же я еще довольно плохо знаю местность.

I tell myself that my alarm is absurd, that there is probably nothing at all there in the darkness watching me, otherwise they would not be firing so low.

Я втолковываю самому себе, что мои страхи бессмысленны, что, по-видимому, ничто не подстерегает меня в темноте, - ведь иначе они не стреляли бы так низко над землей.

It is in vain.

Все напрасно.

In whirling confusion my thoughts hum in my brain-I hear the warning voice of my mother, I see the Russians with the flowing beards leaning against the wire fence, I have a bright picture of a canteen with stools, of a cinema in Valenciennes; tormented, terrified, in my imagination I see the grey, implacable muzzle of a rifle which moves noiselessly before me whichever way I try to turn my head.

Голова у меня гудит от суматошно толкущихся в ней мыслей: я слышу предостерегающий голос матери, я вижу проволочную сетку, у которой стоят русские с их развевающимися бородами, я удивительно ясно представляю себе солдатскую столовую с креслами, кино в Валансьенне, мое воображение рисует ужасную, мучительно отчетливую картину: серое, бесчувственное дуло винтовки, беззвучно, настороженно следящее за мной, куда бы я ни повернул голову.

The sweat breaks out from every pore.

Пот катится с меня градом.

I still continue to lie in the shallow bowl.

Я все еще лежу в ямке.

I look at the time; only a few minutes have passed.

Смотрю на часы: прошло всего лишь несколько минут.

My forehead is wet, the sockets of my eyes are damp, my hands tremble, and I am panting softly.

Лоб у меня в испарине, подглазья взмокли, руки дрожат, дыхание стало учащенным.

It is nothing but an awful spasm of fear, a simple animal fear of poking out my head and crawling on farther.

Это сильный припадок трусости, вот что это такое, самый обыкновенный подлый животный страх, который не дает мне поднять голову и поползти дальше.

All my efforts subside like froth into the one desire to be able just to stay lying there.

По моему телу студнем расползается расслабляющее мускулы желание лежать и не двигаться.

My limbs are glued to the earth. I make a vain attempt;- they refuse to come away.

Руки и ноги накрепко прилипли ко дну воронки, и я тщетно пытаюсь оторвать их.

I press myself down on the earth, I cannot go forward, I make up my mind to stay lying there.

Прижимаюсь к земле. Не могу стронуться с места. Принимаю решение лежать здесь.

But immediately the wave floods over me anew, a mingled sense of shame, of remorse, and yet at the same time of security.

Но тут меня сразу же вновь захлестывает волна противоречивых чувств: стыда, раскаяния и радости оттого, что пока я в безопасности.

I raise myself up a little to take a look round.

Чуть-чуть приподнимаю голову, чтобы осмотреться.

My eyes burn with staring into the dark.

Я так напряженно вглядываюсь во мрак, что у меня ломит в глазах.

A star-shell goes up;-I duck down again.

В небо взвивается ракета, и я снова пригибаю голову.

I wage a wild and senseless fight, I want to get out of the hollow and yet slide back into it again; I say

Я веду бессмысленную, отчаянную борьбу с самим собой, - хочу выбраться из воронки, но все время сползаю вниз. Я твержу:

"You must, it is your comrades, it is not an idiotic command," and again:

"Ты должен, ведь это для твоих товарищей, это не какой-нибудь глупый приказ", - и тут же говорю себе:

"What does it matter to me, I have only one life to lose—"

"Что мне за дело, ведь живешь только раз..."

That is the result of all this leave, I plead in extenuation.

Во всем виноват этот отпуск, с горечью извиняю я себя.

But I cannot reassure myself; I become terribly faint. I raise myself slowly and reach forward with my arms, dragging my body after me and then lie on the edge of the shell-hole, half in and half out.

Но теперь я и сам не верю в это; мне становится невыносимо тошно, я медленно приподнимаюсь, выжимаюсь на локтях, подтягиваю спину и лежу на краю воронки, наполовину высунувшись из нее.

There I hear sounds and drop back.

Тут я слышу какие-то шорохи и отдергиваю голову.

Suspicious sounds can be detected clearly despite the noise of the artillery-fire.

Несмотря на грохот орудий, мы чутко различаем каждый подозрительный шорох.

I listen; the sound is behind me.

Прислушиваюсь шорох раздается у меня за спиной.

They are our people moving along the trench.

Это наши, они ходят по траншее.

Now I hear muffled voices.

Теперь я слышу также приглушенные голоса.

To judge by the tone that might be Kat talking.

Судя по интонации, это, пожалуй. Кат.

At once a new warmth flows through me.

Мне разом становится необыкновенно тепло на душе.

These voices, these quiet words, these footsteps in the trench behind me recall me at a bound from the terrible loneliness and fear of death by which I had been almost destroyed.

Эти голоса, эти короткие, шепотом произнесенные фразы, эти шаги в траншее за моей спиной одним взмахом вырвали меня из когтей страха перед смертью, который делает человека таким ужасающе одиноким, - страха, жертвой которого я чуть было не стал.

They are more to me than life, these voices, they are more than motherliness and more than fear; they are the strongest, most comforting thing there is anywhere: they are the voices of my comrades.

Они для меня дороже моей спасенной жизни, эти голоса, дороже материнской ласки и сильнее, чем любой страх, они - самая крепкая и надежная на свете защита, - ведь это голоса моих товарищей.

I am no longer a shuddering speck of existence, alone in the darkness;-I belong to them and they to me; we all share the same fear and the same life, we are nearer than lovers, in a simpler, a harder way; I could bury my face in them, in these voices, these words that have saved me and will stand by me.

Теперь я уже не просто затерянный во мраке, тредещущий комочек живой плоти, - теперь я рядом с ними, а они рядом со мной. Мы все одинаково боимся смерти и одинаково хотим жить, мы связаны друг с другом какой-то очень простой, но нелегкой связью. Мне хочется прижаться к ним лицом, к этим голосам, к этим коротким фразам, которые меня спасли и не оставят в беде.

Cautiously I glide out over the edge and snake my way forward.

Я осторожно перекатываюсь через край воронки и ужом ползу вперед.

I shuffle along on all fours a bit farther, I keep track of my bearings, look around me and observe the distribution of the gunfire so as to be able to find my way back.

Дальше пробираюсь на четвереньках. Все идет хорошо. Я засекаю направление, оборачиваюсь и стараюсь запомнить по вспышкам расположение наших батарей, чтобы найти дорогу обратно.

Then I try to get in touch with the others.

Затем пытаюсь установить связь с товарищами.

I am still afraid, but it is an intelligent fear, an extraordinarily heightened caution.

Я все еще боюсь, но теперь это разумный страх, это просто взвинченная до предела осторожность.

The night is windy and shadows flit hither and thither in the flicker of the gunfire.

Ночь ветреная, и когда над стволами вспыхивает пламя залпа, по земле перебегают тени.

It reveals too little and too much.

От этого я то вовсе ничего не вижу, то вижу все до мелочи.

Often I pause, stock still, motionless, and always for nothing.

То и дело замираю на месте, но каждый раз убеждаюсь, что опасности нет.

Thus I advance a long way and then turn back in a wide curve.

Пробираюсь таким образом довольно далеко вперед и, сделав небольшой круг, поворачиваю обратно.

I have not established touch with the others.

Я так и не нашел никого из товарищей.

Every yard nearer our trench fills me with confidence;-and with haste, too.

Приближаюсь к нашим окопам, и каждый пройденный метр прибавляет уверенности. Впрочем, вместе с ней растет и мое нетерпение.

It would be bad to get hit now.

Влопаться сейчас было бы совсем уж глупо.

Then a new fear lays hold of me.

Но тут меня снова разбирает страх.

I can no longer remember the direction.

Я сбился с направления и не узнаю местности.

Quiet, I squat in a shell-hole and try to locate myself.

Тихонько забираюсь в воронку и пытаюсь сориентироваться.

More than once it has happened that some fellow has jumped joyfully into a trench, only then to discover that it was the wrong one.

Известно уже немало случаев, когда солдат спрыгивал в окоп, радуясь, что наконец добрался до него, а потом оказывалось, что окоп не наш.

After a little time I listen again, but still I am not sure.

Через некоторое время я снова начинаю прислушиваться. Я все еще плутаю.

The confusion of shell-holes now seems so bewildering that I can no longer tell in my agitation which way I should go.

Лабиринт воронок кажется теперь таким безнадежно запутанным и огромным, что от волнения я уже окончательно не знаю, в какую сторону податься.

Perhaps I am crawling parallel to the lines, and that might go on for ever.

А вдруг я двигаюсь вдоль линии окопов? Ведь этак можно ползти без конца.

So I crawl round once again in a wide curve.

Поэтому я еще раз сворачиваю под прямым углом.

These damned rockets!

Проклятые ракеты!

They seem to burn for an hour, and a man cannot make the least movement without bringing the bullets whistling round.

Кажется, что они горят чуть не целый час. Малейшее движение, - и вокруг тебя все так и свистит.

But there is nothing for it, I must get out.

Но ничего не поделаешь, надо отсюда выбираться.

Falteringly I work my way farther, I move off over the ground like a crab and rip my hands sorely on the jagged splinters, as sharp as razor blades.

Медленно, с передышками я продвигаюсь дальше, перебираю руками и ногами, становясь похожим на рака, и в кровь обдираю себе ладони о зазубренные, острые как бритва осколки.

Often I think that the sky is becoming lighter on the horizon, but it may be merely my imagination.

Порой мне кажется, что небо на горизонте как будто чуть-чуть светлеет, но, может быть, это мне просто мерещится?

Then gradually I realize that to crawl in the right direction is a matter of life or death.

Так или иначе мне постепенно становится ясно, что я сейчас ползу, чтобы спасти свою жизнь.

A shell crashes.

Где-то с треском рвется снаряд.

Almost immediately two others.

Сразу же за ним - еще два.

And then it begins in earnest.

И пошло, и пошло.

A bombardment.

Огневой налет.

Machine-guns rattle.

Стучат пулеметы.

Now there is nothing for it but to stay lying low.

Теперь остается только одно - лежать, не трогаясь с места.

Apparently an attack is coming.

Дело, кажется, кончится атакой.

Everywhere the rockets shoot up.

Повсюду взлетают ракеты.

Unceasing.

Одна за другой.

I lie huddled in a large shell-hole, my legs in the water up to the belly.

Я лежу в большой воронке, скорчившись, по пояс в воде.

When the attack starts I will let myself fall into the water, with my face as deep in the mud as I can keep it without suffocating.

Если начнется атака, плюхнусь в воду, лицом в грязь, и залезу как можно глубже, только чтобы не захлебнуться.

I must pretend to be dead.

Мне надо прикинуться, убитым.

Suddenly I hear the barrage lift.

Вдруг я слышу, как огонь перепрыгивает назад.

At once I slip down into the water, my helmet on the nape of my neck and my mouth just clear so that I can get a breath of air.

Тотчас же сползаю вниз, в воду, сдвигаю каску на самый затылок и высовываю рот ровно настолько, чтоб можно было дышать.

I lie motionless;-somewhere something clanks, it stamps and stumbles nearer-all my nerves become taut and icy.

Затем я замираю, - где-то брякает металл, шаркают и топают приближающиеся шаги. Каждый нерв во мне сжимается в холодный как лед комочек.

It clatters over me and away, the first wave has passed.

Что-то с шумом проносится надо мной, - первая цепь атакующих пробежала.

I have but this one shattering thought: What will you do if someone jumps into your shell-hole?- Swiftly I pull out my little dagger, grasp it fast and bury it in my hand once again under the mud.

Только одна распирающая череп мысль сидит в мозгу: что ты сделаешь, если кто-нибудь из них спрыгнет в твою воронку? Теперь я быстро вытаскиваю свой маленький кинжал и, крепко сжимая рукоятку, снова прячу его, окуная держащую его руку в грязь.

If anyone jumps in here I will go for him.

Если кто-нибудь прыгнет сюда, я сразу же полосну его, молотом стучит у меня в голове.

It hammers in my forehead; at once, stab him clean through the throat, so that he cannot call out; that's the only way; he will be just as frightened as I am; when in terror we fall upon one another, then I must be first.

Надо сразу же перерезать ему глотку, чтобы он не закричал, иначе ничего не выйдет: он перепугается не меньше меня, и уже поэтому мы бросимся друг на друга. Значит, я должен быть первым.

Now our batteries are firing.

Наши батареи открывают огонь.

A shell lands near me.

Один снаряд ложится поблизости от меня.

That makes me savage with fury, all it needs now is to be killed by our own shells; I curse and grind my teeth in the mud; it is a raving frenzy; in the end all I can do is groan and pray.

Это приводит меня в неистовую ярость: не хватало только, чтоб меня накрыло осколком от нашего же снаряда; я кляну все на свете и скрежещу зубами, так что в рот мне лезет всякая дрянь; это взрыв бешенства; под конец меня хватает только на стоны и молитвы.

The crash of the shells bursts in my ears.

Доносится треск разрывов.

If our fellows make a counter-raid I will be saved.

Если наши пойдут в контратаку, я спасен.

I press my head against the earth and listen to the muffled thunder, like the explosions of quarrying-and raise it again to listen for the sounds on top.

Прижимаюсь лицом к земле и слышу приглушенный грохот, словно отдаленные взрывы на руднике, затем снова поднимаю голову, чтобы прислушаться к звукам, идущим сверху.

The machine-guns rattle.

Стучат пулеметы.

I know our barbed wire entanglements are strong and almost undamaged;-parts of them are charged with a powerful electric current.

Я знаю, что наши заграждения прочны и почти не имеют повреждений, - на отдельных участках через них пропущен ток высокого напряжения.

The rifle fire increases.

Ружейный огонь нарастает.

They have not broken through; they have to retreat.

Им не пройти, им придется повернуть обратно.

I sink down again, huddled, strained to the uttermost.

Снова приседаю на дно. Все во мне напряжено до предела.

The banging, the creeping, the clanging becomes audible.

Снаружи слышится щелканье пуль, шорох шагов, побрякивание амуниции.

One single cry yelling amongst it all.

Потом один-единственный пронзительный крик.

They are raked with fire, the attack is repulsed.

Их обстреливают, атака отбита.

Already it has become somewhat lighter.

Стало еще немного светлее.

Steps hasten over me.

Возле моей воронки слышны торопливые шаги.

The first.

Кто-то идет.

Gone.

Мимо.

Again, another.

Еще кто-то.

The rattle of machine-guns becomes an unbroken chain.

Пулеметные щелчки сливаются в одну непрерывную очередь.

Just as I am about to turn round a little, something heavy stumbles, and with a crash a body falls over me into the shell-hole, slips down, and lies across me

Я только что собрался переменить позу, как вдруг наверху слышится шум, и, шлепаясь о стенки, ко мне в воронку тяжело падает чье-то тело, скатывается на дно, валится на меня...

I do not think at all, I make no decision-I strike madly home, and feel only how the body suddenly convulses, then becomes limp, and collapses.

Я ни о чем не думаю, не принимаю никакого решения, молниеносно вонзаю в него кинжал и только чувствую, как это тело вздрагивает, а затем мягко и бессильно оседает.

When I recover myself, my hand is sticky and wet.

Когда я прихожу в себя, я ощущаю на руке что-то мокрое и липкое.

The man gurgles.

Человек хрипит.

It sounds to me as though he bellows, every gasping breath is like a cry, a thunder-but it is only my heart pounding.

Мне чудится, что он громко кричит, каждый вздох кажется мне воплем, ударом грома, - на самом деле это стучит в жилах моя кровь.

I want to stop his mouth, stuff it with earth, stab him again, he must be quiet, he is betraying me; now at last I regain control of myself, but have suddenly become so feeble that I cannot any more lift my hand against him.

Мне хочется зажать ему рот, набить туда земли, полоснуть его еще раз, только чтобы он замолчал, - ведь он меня выдаст, - но я уже настолько пришел в себя и, к тому же, вдруг так ослабел, что у меня рука на него не поднимается.

So I crawl away to the farthest corner and stay there, my eyes glued on him, my hand grasping the knife-ready, if he stirs, to spring at him again.

Отползаю в самый дальний угол и лежу там, не спуская с него глаз и сжимаю рукоятку кинжала, готовый снова броситься на него, если он зашевелится.

But he won't do so any more, I can hear that already in his gurgling.

Но он уже ничего не сможет сделать, я понял это по его хрипу.

I can see him indistinctly.

Я вижу его лишь с трудом.

I have but one desire, to get away.

У меня сейчас одно только желание - выбраться отсюда.

If it is not soon it will be too light; it will be difficult enough now.

Надо сделать это побыстрей, а то станет слишком светло.

Then as I try to raise up my head I see it is impossible already.

Однако, когда я пытаюсь высунуть голову, вижу сразу же, что это уже невозможно.

The machine-gunfire so sweeps the ground that I should be shot through and through before I could make one jump.

Пулеметный огонь настолько плотен, что меня изрешетит, прежде чем я успею сделать хотя бы один скачок.

I test it once with my helmet, which I take off and hold up to find out the level of the shots.

Проверяю это еще раз с помощью каски: выставляю ее наружу, слегка приподнимая над краем воронки, чтобы установить, насколько низко идут пули.

The next moment it is knocked out of my hand by a bullet.

Через несколько секунд пуля вышибает каску из пальцев.

The fire is sweeping very low to the ground.

Значит, огонь стелется над самой землей.

I am not far enough from the enemy line to escape being picked off by one of the snipers if I attempt to get away.

Я нахожусь настолько близко к позициям противника, что, если попытаюсь удрать, их снайперы тут же возьмут меня на мушку.

The light increases.

Света становится все больше.

Burning I wait for our attack.

Со жгучим нетерпением жду атаки с нашей стороны.

My hands are white at the knuckles, I clench them so tightly in my longing for the fire to cease so that my comrades may come.

У меня побелели пальцы, - так крепко я сжимаю руки, так страстно молю судьбу, чтобы огонь прекратился и чтобы пришли мои товарищи.

Minute after minute trickles away.

Минуты уходят, как капли в песок.

I dare not look again at the dark figure in the shell-hole.

Я уже не решаюсь взглянуть на темную фигуру в углу воронки.

With an effort I look past it and wait, wait. The bullets hiss, they make a steel net, never ceasing, never ceasing.

Напряженно стараюсь не глядеть на нее и жду, жду... Пули шипят, они нависли стальной сеткой, конца не видно.

Then I notice my bloody hand and suddenly feel nauseated.

Тут я замечаю кровь у себя на руке и чувствую внезапный приступ тошноты.

I take some earth and rub the skin with it; now my hand is muddy and the blood cannot be seen any more.

Беру горсть земли и натираю ею кожу, - теперь рука по крайней мере грязная, и крови больше не видно.

The fire does not diminish.

Огонь не ослабевает.

It is equally heavy from both sides.

Обе стороны ведут его одинаково интенсивно.

Our fellows have probably given me up for lost long ago.

Наверно, наши давно уже считают меня погибшим.

It is early morning, clear and grey.

Хмурое раннее утро. Уже совсем светло.

The gurgling continues, I stop my ears, but soon take my fingers away again, because then I cannot hear the other sound.

Хрип не прекращается. Я затыкаю уши, но очень скоро снова отнимаю пальцы, так как иначе мне не слышно всех других звуков.

The figure opposite me moves.

Фигура в противоположном углу зашевелилась.

I shrink together and involuntarily look at it.

Я испуганно вздрагиваю и невольно смотрю в ту сторону.

Then my eyes remain glued to it.

Теперь я уже не могу оторвать глаз.

A man with a small pointed beard lies there; his head is fallen to one side, one arm is half-bent, his head rests helplessly upon it.

Там лежит человек с маленькими усиками, голова у него свалилась набок, одна рука наполовину согнута в локте, и голова бессильно опирается на нее.

The other hand lies on his chest, it is bloody.

Другая рука лежит на груди, она в крови.

He is dead, I say to myself, he must be dead, he doesn't feel anything any more; it is only the body that is gurgling there.

Он умер, говорю я себе, он, конечно, умер, он уже ничего не чувствует, это не он хрипит, это только его тело.

Then the head tries to raise itself, for a moment the groaning becomes louder, his forehead sinks back upon his arm.

Но вот он пытается приподнять голову, на мгновение стон становится громче, затем человек снова припадает лбом к руке.

The man is not dead, he is dying, but he is not dead.

Он не умер, - он умирает, но еще не умер.

I drag myself toward him, hesitate, support myself on my hands, creep a bit farther, wait, again a terrible journey of three yards, a long, a terrible journey.

Я начинаю пододвигаться к нему, останавливаюсь, опираюсь на руки и сползаю еще поближе, выжидаю... Дальше, дальше. Мне надо проползти все эти жуткие три метра, длинный, страшный путь.

At last I am beside him.

Наконец я добрался до него.

Then he opens his eyes.

Тогда он открывает глаза.

He must have heard me, for he gazes at me with a look of utter terror.

Должно быть, он меня все-таки услыхал и смотрит на меня с выражением сильнейшего ужаса.

The body lies still, but in the eyes there is such an extraordinary expression of fright that for a moment I think they have power enough to carry the body off with them.

Тело неподвижно, зато в устремленных вдаль глазах столько неизбывной тоски, что с минуту мне кажется: у них, наверно, хватило бы силы увлечь за собой тело.

Hundreds of miles away with one bound.

Хватило бы силы перенести его одним рывком за сотни километров.

The body is still perfectly still, without a sound, the gurgle has ceased, but the eyes cry out, yell, all the life is gathered together in them for one tremendous effort to flee, gathered together there in a dreadful terror of death, of me.

Он лежит сейчас тихо, совершенно спокойно, не издавая ни звука, хрипа больше не слышно, но глаза у него кричат, ревут, - в них сосредоточилась жизнь, делающая последнее неимоверное усилие, чтобы спастись, трепещущая от страха перед смертью, передо мной.

My legs give way and I drop on my elbows.

У меня подгибаются ноги, и я падаю на локти.

"No, no," I whisper.

- Нет, нет, нет, - шепчу я.

The eyes follow me.

Глаза следят за мной.

I am powerless to move so long as they are there.

Я не в силах пошевельнуться, пока они смотрят на меня.

Then his hand slips slowly from his breast, only a little bit, it sinks just a few inches, but this movement breaks the power of the eyes.

Потом его рука медленно соскальзывает с груди. Она опускается чуть заметно, всего лишь на несколько сантиметров, но с этим движением его глаза утратили свою власть надо мной.

I bend forward, shake my head and whisper:

Я наклоняюсь к нему, качаю головой, шепчу:

"No, no, no," I raise one hand, I must show him that I want to help him, I stroke his forehead.

"Нет, нет, нет", поднимаю руку, - я должен показать, что хочу ему помочь, - и глажу его лоб.

The eyes shrink back as the hand comes, then they lose their stare, the eyelids droop lower, the tension is past.

Заметив приближающуюся руку, глаза испуганно отпрянули, но теперь взгляд теряет свою сосредоточенность, ресницы опускаются ниже, напряжение спадает.

I open his collar and place his head more comfortably.

Я расстегиваю его воротник и приподнимаю голову, чтобы ему было удобнее лежать.

His mouth stands half open, it tries to form words.

Рот у него полуоткрыт, он силится сложить какие-то слова.

The lips are dry.

Губы пересохли.

My water bottle is not there. I have not brought it with me.

Фляжки у меня нет, - я не взял ее с собой.

But there is water in the mud, down at the bottom of the crater.

Но внизу, на грязном дне воронки, есть вода.

I climb down, take out my handkerchief, spread it out, push it under and scoop up the yellow water that strains through into the hollow of my hand.

Я слезаю вниз, вытаскиваю носовой платок, разворачиваю его, прижимаю его к земле и начерпываю горстью желтую воду, которая просачивается через него.

He gulps it down.

Он проглатывает ее.

I fetch some more.

Я приношу ему еще.

Then I unbutton his tunic in order to bandage him if it is possible.

Затем расстегиваю ему мундир, чтобы перевязать его, насколько это возможно.

In any case I must do it, so that if the fellows over there capture me they will see that I wanted to help him, and so will not shoot me.

Я должен сделать это по крайней мере на тот случай, если попаду к ним в плен. Они увидят тогда, что я хотел ему помочь, и не расстреляют меня.

He tries to resist, but his hand is too feeble.

Он пытается сопротивляться, но в руке у него совсем нет силы.

The shirt is stuck and will not come away, it is buttoned at the back.

Рубаха, слиплась, и ее не задерешь, - сзади она пристегнута на пуговицах.

So there is nothing for it but to cut it open.

Остается только разрезать ее.

I look for the knife and find it again.

Принимаюсь искать кинжал и нахожу его.

But when I begin to cut the shirt the eyes open once more and the cry is in them again and the demented expression, so that I must close them, press them shut and whisper:

Но когда я собираюсь разрезать рубаху, глаза еще раз открываются, и в них снова стоит крик, и они снова смотрят этим безумным взглядом, так что я поневоле заслоняю их ладонью, прижимаю веки пальцами и шепчу:

"I want to help you, Comrade, camerade, camerade, camerade—" eagerly repeating the word, to make him understand.

"Ведь я хочу помочь тебе, товарищ, camarade. camarade, camarade". Я настойчиво твержу это слово, чтобы он меня понял.

There are three stabs.

У него три раны.

My field dressing covers them, the blood runs out under it, I press it tighter; there; he groans.

Бинты из моего пакета прикрывают их, но кровь вытекает из-под повязки. Я затягиваю ее покрепче, тогда он стонет.

That is all I can do.

Это все, что я могу сделать.

Now we must wait, wait.

А теперь нам надо ждать, ждать...

These hours. . . .

О, эти долгие часы!

The gurgling starts again-but how slowly a man dies!

Я снова слышу хрип. Сколько же времени нужно человеку, чтобы умереть?

For this I know-he cannot be saved, I have, indeed, tried to tell myself that he will be, but at noon this pretence breaks down and melts before his groans.

Я ведь знаю: его уже не спасти. Сначала я еще пытаюсь убедить себя, что он выживет, но в середине дня этот самообман рухнул, разлетелся во прах, сметенный его предсмертными стонами.

If only I had not lost my revolver crawling about, I would shoot him.

Если бы только я не потерял револьвера, я бы пристрелил этого человека.

Stab him I cannot.

Заколоть его я не могу.

By noon I am groping on the outer limits of reason.

В полдень мое сознание меркнет, и я бездумно дремлю где-то на его грани.

Hunger devours me, I could almost weep for something to eat, I cannot struggle against it.

Меня гложет голод, я чуть не плачу, так мне хочется есть, но никак не могу взять себя в руки.

Again and again I fetch water for the dying man and drink some myself.

Приношу то и дело воды умирающему, а потом пью и сам.

This is the first time I have killed with my hands, whom I can see close at hand, whose death is my doing.

Он первый человек, которого я убил своими руками и который умирает у меня на глазах, по моей вине.

Kat and Kropp and M?ller have experienced it already, when they have hit someone; it happens to many, in hand-to-hand fighting especially-

И Кату, и Кроппу, и Мюллеру тоже доводилось видеть людей, которых они застрелили, многие из нас испытали это, во время рукопашной это бывает нередко...

But every gasp lays my heart bare.

И все-таки каждый его вздох обнажает мне сердце.

This dying man has time with him, he has an invisible dagger with which he stabs me: Time and my thoughts.

У этого умирающего есть союзники - минуты и часы; у него есть незримый нож, которым он меня убивает, - время и мои мысли.

I would give much if he would but stay alive.

Я многое бы отдал за то, чтобы он выжил.

It is hard to lie here and to have to see and hear him.

Так тяжко лежать здесь и смотреть, как он умирает.

In the afternoon, about three, he is dead.

В три часа дня все кончено.

I breathe freely again.

Мне становится легче.

But only for a short time.

Но ненадолго.

Soon the silence is more unbearable than the groans.

Вскоре мне начинает казаться, что переносить молчание еще труднее, чем слышать его стоны.

I wish the gurgling were there again, gasping, hoarse, now whistling softly and again hoarse and loud.

Мне хотелось бы вновь услышать его хрип, отрывистый, то затихающий, то опять громкий и сиплый.

It is mad, what I do.

Я делаю сейчас бессмысленные вещи.

But I must do something.

Но мне надо чем-то занять себя.

I prop the dead man up again so that he lies comfortably, although he feels nothing any more.

Еще раз укладываю покойника поудобнее, хотя он уже ничего больше не чувствует.

I close his eyes.

Закрываю ему глаза.

They are brown, his hair is black and a bit curly at the sides.

Глаза у него карие, волосы черные, слегка вьющиеся на висках.

The mouth is full and soft beneath his moustache; the nose is slightly arched, the skin brownish; it is now not so pale as it was before, when he was still alive.

Под усиками пухлые, мягкие губы, нос с небольшой горбинкой, лицо смуглое; теперь он не выглядит таким болезненно бледным, как прежде, когда он еще был жив.

For a moment the face seems almost healthy;-then it collapses suddenly into the strange face of the dead that I have so often seen, strange faces, all alike.

На минуту оно даже кажется почти совсем здоровым; затем оно быстро превращается в одно из тех осунувшихся, отчужденных лиц, которые я так часто видел у покойников и которые так похожи друг на друга.

No doubt his wife still thinks of him; she does not know what has happened.

Уж, наверно, его жена думает сейчас о нем; она не знает, что случилось.

He looks as if he would have often have written to her;-she will still be getting mail from him-To-morrow, in a week's time-perhaps even a stray letter a month hence.

Судя по его виду, он ей часто писал. Письма еще будут приходить к ней, - завтра, через неделю, быть может, какое-нибудь запоздавшее письмо придет даже через месяц.

She will read it, and in it he will be speaking to her.

Она будет читать его, и в этом письме он будет разговаривать с ней.

My state is getting worse, I can no longer control my thoughts.

У меня становится все более скверно на душе, я не могу сдержать наплыв мыслей.

What would his wife look like?

Как выглядит его жена?

Like the little brunette on the other side of the canal?

Уж не похожа ли она на ту худенькую, смуглую с той стороны канала?

Does she belong to me now?

Разве я не могу считать ее своей?

Perhaps by this act she becomes mine, I wish Kantorek were sitting here beside me.

Быть может, теперь, после того, что случилось, она стала моей! Ах, если бы Канторек был сейчас здесь!

If my mother could see me—.

А что если бы моя мать увидела меня сейчас?..

The dead man might have had thirty more years of life if only I had impressed the way back to our trench more sharply on my memory.

Этот человек наверняка прожил бы еще лет тридцать, если бы я получше запомнил, как мне идти обратно.

If only he had run two yards farther to the left, he might now be sitting in the trench over there and writing a fresh letter to his wife.

Если бы он пробежал на два метра левее, он сидел бы сейчас у себя в окопе и писал бы новое письмо своей жене.

But I will get no further that way; for that is the fate of all of us: if Kemmerich's leg had been six inches to the right: if Haie Westhus had bent his back three inches further forward—

Но что проку в этих рассуждениях, - ведь это наша общая судьба: если бы Кеммерих отставил свою ногу на десять сантиметров правее, если бы Хайе пригнулся на пять сантиметров ниже...

The silence spreads.

Молчание затянулось.

I talk and must talk.

Я начинаю говорить, потому что не могу иначе.

So I speak to him and say to him:

Я обращаюсь к нему и высказываю ему все:

"Comrade, I did not want to kill you.

- Товарищ, я не хотел убивать тебя.

If you jumped in here again, I would not do it, if you would be sensible too.

Если бы ты спрыгнул сюда еще раз, я не сделал бы того, что сделал, - конечно, если бы и ты вел себя благоразумно.

But you were only an idea to me before, an abstraction that lived in my mind and called forth its appropriate response.

Но раньше ты был для меня лишь отвлеченным понятием, комбинацией идей, жившей в моем мозгу и подсказавшей мне мое решение.

It was that abstraction I stabbed.

Вот эту-то комбинацию я и убил.

But now, for the first time, I see you are a man like me.

Теперь только я вижу, что ты такой же человек, как и я.

I thought of your hand-grenades, of your bayonet, of your rifle; now I see your wife and your face and our fellowship.

Я помнил только о том, что у тебя есть оружие: гранаты, штык; теперь же я смотрю на твое лицо, думаю о твоей жене и вижу то общее, что есть у нас обоих.

Forgive me, comrade.

Прости меня, товарищ!

We always see it too late.

Мы всегда слишком поздно прозреваем.

Why do they never tell us that you are poor devils like us, that your mothers are just as anxious as ours, and that we have the same fear of death, and the same dying and the same agony-Forgive me, comrade; how could you be my enemy?

Ах, если б нам почаще говорили, что вы такие же несчастные маленькие люди, как и мы, что вашим матерям так же страшно за своих сыновей, как и нашим, и что мы с вами одинаково боимся смерти, одинаково умираем и одинаково страдаем от боли! Прости меня, товарищ: как мог ты быть моим врагом?

If we threw away these rifles and this uniform you could be my brother just like Kat and Albert.

Если бы мы бросили наше оружие и сняли наши солдатские куртки, ты бы мог быть мне братом, -точно так же, как Кат и Альберт.

Take twenty years of my life, comrade, and stand up-take more, for I do not know what I can even attempt to do with it now."

Возьми от меня двадцать лет жизни, товарищ, и встань. Возьми больше, - я не знаю, что мне теперь с ней делать!

It is quiet, the front is still except for the crackle of rifle fire.

Канонада стихла, фронт спокоен, только потрескивают винтовки.

The bullets rain over, they are not fired haphazard, but shrewdly aimed from all sides.

Пули ложатся густо, это не беспорядочная стрельба, - обе стороны ведут прицельный огонь.

I cannot get out.

Мне нельзя выходить отсюда.

"I will write to your wife," I say hastily to the dead man,

- Я напишу твоей жене, - торопливо говорю я умершему.

"I will write to her, she must hear it from me, I will tell her everything I have told you, she shall not suffer, I will help her, and your parents too, and your child- -"

- Я напишу ей, пусть она узнает об этом от меня. Я скажу ей все, что говорю тебе. Она не должна терпеть нужду, я буду ей помогать, и твоим родителям, и твоему ребенку тоже...

His tunic is half open.

Его куртка полурасстегнута.

The pocket-book is easy to find.

Я быстро нахожу бумажник.

But I hesitate to open it.

Но я медлю развернуть его.

In it is the book with his name.

В нем лежит солдатская книжка с его фамилией.

So long as I do not know his name perhaps I may still forget him, time will obliterate it, this picture.

Пока я не знаю его фамилии, я, быть может, еще забуду его, время сотрет его образ.

But his name, it is a nail that will be hammered into me and never come out again.

А его фамилия - это гвоздь, который будет забит где-то у меня внутри, так что его уж никогда не вытащишь.

It has the power to recall this for ever, it will always come back and stand before me.

Она будет обладать властью вновь и вновь вызывать в моей памяти все случившееся, и оно сможет тогда постоянно возвращаться - и опять вставать передо мной.

Irresolutely I take the wallet in my hand.

Не в силах решиться, я держу бумажник в руке.

It slips out of my hand and falls open.

Он падает и раскрывается.

Some pictures and letters drop out.

Из него выпадает несколько писем и фотографий.

I gather them up and want to put them back again, but the strain I am under, the uncertainty, the hunger, the danger, these hours with the dead man have made me desperate, I want to hasten the relief, to intensify and to end the torture, as one strikes an unendurably painful hand against the trunk of a tree, regardless of everything.

Я подбираю их и хочу вложить обратно, но голод, опасность, неопределенность моего положения, часы, проведенные с мертвецом, - все эти гнетущие переживания довели меня до отчаяния. Я хочу ускорить развязку, усугубить мучения и разом покончить с ними. Так человек, у которого нестерпимо болит рука, со всего маху бьет ею о дерево, - все равно, будь что будет!

There are portraits of a woman and a little girl, small amateur photographs taken against an ivy-clad wall.

С фотографий на меня смотрят женщина и маленькая девочка. Это любительские снимки узкого формата, сделанные на фоне увитой плющом стены.

Along with them are letters.

Рядом с ними лежат письма.

I take them out and try to read them.

Вынимаю их и пытаюсь читать.

Most of it I do not understand, it is so hard to decipher and I scarcely know any French.

Я почти ничего не понимаю, - почерк неразборчивый, к тому же французский язык я знаю неважно.

But each word I translate pierces me like a shot in the chest;-like a stab in the chest.

Но каждое слово, которое мне удается перевести, вонзается мне в грудь как пуля, как нож.

My brain is taxed beyond endurance.

Мой мозг перенапряжен.

But I realize this much, that I will never dare to write to these people as I intended.

Но одно мне все-таки ясно: я не посмею написать этим людям, хоть и собирался это сделать.

Impossible.

Это невозможно.

I look at the portraits once more; they are clearly not rich people.

Я еще раз смотрю на фотографии. Это небогатые люди.

I might send them money anonymously if I earn anything later on.

Я мог бы посылать им денежные переводы без подписи, - когда-нибудь потом, когда я буду зарабатывать.

I seize upon that, it is at least something to hold on to.

Я цепляюсь за эту мысль, в ней есть что-то такое, на чем можно хоть ненадолго остановиться.

This dead man is bound up with my life, therefore I must do everything, promise everything in order to save myself; I swear blindly that I mean to live only for his sake and his family, with wet lips I try to placate him - and deep down in me lies the hope that I may buy myself off in this way and perhaps even get out of this; it is a little stratagem: if only I am allowed to escape, then I will see to it.

Этот убитый солдат связан и с моей собственной жизнью, поэтому, если я хочу спастись, мне надо сделать и пообещать все; не задумываясь, клянусь я ему, что посвящу всю свою жизнь только ему и его семье; торопливо, брызжа слюной, я заверяю его в этом, а где-то в глубине души у меня таится надежда, что этим я откуплюсь и что, может быть, мне еще удастся выбраться отсюда, - мелкая хитрость в расчете на то, что там, мол, будет видно.

So I open the book and read slowly: - G?rard Duval, compositor.

И поэтому я раскрываю его солдатскую книжку и медленно читаю: "Жерар Дюваль, печатник".

With the dead man's pencil I write the address on an envelope, then swiftly thrust everything back into his tunic.

Взяв у покойного карандаш, я записываю на конверте его адрес и потом вдруг поспешно засовываю все это обратно в его карман.

I have killed the printer, G?rard Duval.

"Я убил печатника Жерара Дюваля.

I must be a printer, I think confusedly, be a printer, printer --

Теперь мне надо стать печатником, думаю я, уже окончательно запутавшись, - стать печатником, печатником..."

By afternoon I am calmer.

Во второй половине дня я немного успокаиваюсь.

My fear was groundless.

Я напрасно боялся.

The name troubles me no more. The madness passes.

Его имя уже не приводит меня в смятение.

"Comrade," I say to the dead man, but I say it calmly, "to-day you, to-morrow me.

- Товарищ, - говорю я, повернувшись к убитому, но теперь уже спокойным тоном. - Сегодня ты, завтра я.

But if I come out of it, comrade, I will fight against this, that has struck us both down; from you, taken life - and from me - ?

Но если я вернусь домой, я буду бороться против этого, против того, что сломило нас с тобой. У тебя отняли жизнь, а у меня?

Life also.

У меня тоже отняли жизнь.

I promise you, comrade. It shall never happen again."

Обещаю тебе, товарищ: это не должно повториться, никогда.

The sun strikes low, I am stupefied with exhaustion and hunger.

Солнце стоит низко. Я отупел от голода и усталости.

Yesterday is like a fog to me, there is no hope of ever getting out of this.

Все, что было вчера, представляется мне, как в тумане, я уже потерял надежду выбраться отсюда.

I fall into a doze and do not at first realize that evening is approaching.

Сижу в полудреме и даже не соображаю, что дело идет к вечеру.

The twilight comes.

Наступают сумерки.

It seems to me to come quickly now.

Теперь мне кажется, что время летит быстро.

One hour more.

Еще час.

If it were summer, it would be three hours more.

Если бы дело было летом, еще три часа.

One hour more.

Еще час.

Now suddenly I begin to tremble; something might happen in the interval.

Меня вдруг бросает в дрожь. А что, если мне чтонибудь помешает?

I think no more of the dead man, he is of no consequence to me now.

Я уже не думаю об убитом, сейчас он мне совершенно безразличен.

With one bound the lust to live flares up again and everything that has filled my thoughts goes down before it.

Во мне внезапно пробудилась жажда жизни, и все мои добрые намерения отступают перед ней в тень.

Now, merely to avert any ill-luck, I babble mechanically:

Только для того, чтобы не накликать на себя беду в последнюю минуту, я машинально бубню:

"I will fulfil everything, fulfil everything I have promised you—" but already I know that I shall not do so.

- Я выполню все, что обещал тебе, товарищ, я выполню все, - но я знаю уже сейчас, что не сделаю этого.

Suddenly it occurs to me that my own comrades may fire on me as I creep up; they do not know I am coming.

Мне вдруг приходит в голову, что, когда я буду подползать, по мне могут открыть огонь мои же товарищи, - ведь они не будут знать, что это я.

I will call out as soon as I can so that they will recognize me.

Я начну кричать по возможности уже издалека, чтобы они поняли, что это я.

I will stay lying in front of the trench until they answer me.

Буду лежать перед окопами до тех пор, пока они мне не ответят.

The first star.

Вот и первая звезда.

The front remains quiet.

На фронте по-прежнему затишье.

I breathe deeply and talk to myself in my excitement:

Облегченно вздыхаю и от волнения разговариваю сам с собой:

"No foolishness now, Paul-Quiet, Paul, quiet- then you will be saved, Paul."

- Теперь только не наделай глупостей, Пауль. Спокойно, спокойно, Пауль, - тогда ты спасен, Пауль.

When I use my Christian name it works as though someone else spoke to me, it has more power.

Я называю себя по имени, и это помогает; как будто со мной говорит кто-то другой, чьи слова имеют надо мной больше власти.

The darkness grows.

Сумерки сгущаются.

My excitement subsides, I wait cautiously until the first rocket goes up.

Мое волнение проходит, из осторожности я выжидаю, пока начнут подниматься первые ракеты.

Then I crawl out of the shell-hole.

Затем выползаю из воронки.

I have forgotten the dead man.

Убитого я уже позабыл.

Before me lies the oncoming night and the pale gleaming field.

Передо мной опускающаяся на землю ночь и освещенное бледным светом поле.

I fix my eyes on a shell-hole; the moment the light dies I scurry over into it, grope farther, spring into the next, duck down, scramble onward.

Засекаю ямку. В тот момент, когда свет гаснет, перебираюсь одним броском туда, ищу глазами следующую ямку, шмыгаю в нее, пригибаюсь, прокрадываюсь дальше.

I come nearer.

Приближаюсь к окопам.

There, by the light of a rocket I see something move in the wire, then it stiffens and I lie still.

Вдруг я вижу при вспышке ракеты, что в проволоке что-то шевелится, а затем замирает. Лежу не двигаясь.

Next time I see it again, yes, they are men from our trench.

При следующей вспышке проволока опять покачивается. Это наверняка солдаты из наших окопов.

But I am suspicious until I recognize our helmets.

Но я не выдаю себя до тех пор, пока не узнаю наших касок.

Then I call.

Тогда я окликаю их.

And immediately an answer rings out, my name:

Тотчас же я слышу в ответ свое имя:

"Paul-Paul---"

"Пауль! Пауль!"

I call again in answer.

Я окликаю их еще раз.

It is Kat and Albert who have come out with a stretcher to look for me.

Это Кат и Альберт. Прихватив с собой плащ-палатку, они отправились искать меня.

"Are you wounded?"

-Ты ранен?

"No, no---"

- Нет, нет.

We drop into the trench.

Мы сползаем в траншею.

I ask for something to eat and wolf it down.

Я прошу чего-нибудь поесть и с жадностью набрасываюсь на еду.

M?ller gives me a cigarette.

Мюллер дает мне сигарету.

In a few words I tell what happened.

Я рассказываю в нескольких словах, что со мной произошло.

There is nothing new about it; it happens quite often.

Ведь ничего необычного тут нет; такие случаи нередки.

The night attack is the only unusual feature of the business.

Вся разница в том, что на этот раз атака началась ночью.

In Russia Kat once lay for two days behind the enemy lines before he could make his way back.

А вот когда Кат был в России, так там он пролежал однажды двое суток по ту сторону русских позиций, прежде чем ему удалось пробиться к своим.

I do not mention the dead printer.

Об убитом печатнике я ничего не говорю.

But by next morning I can keep it to myself no longer.

Лишь на следующее утро чувствую, что не выдержу.

I must tell Kat and Albert.

Мне надо рассказать об этом Кату и Альберту.

They both try to calm me.

Они успокаивают меня:

"You can't do anything about it.

- Тут уж ничего не изменишь.

What else could you have done?

А что ж тебе оставалось делать?

That is what you are here for."

Для этого-то ты и находишься здесь!

I listen to them and feel comforted, reassured by their presence.

Я слушаю их и думаю, что с ними мне нечего бояться, меня утешает уже то, что они рядом со мной.

It was mere drivelling nonsense that I talked out there in the shell-hole.

Что за вздор я городил, когда лежал там, в воронке!

"Look there for instance," points Kat.

- Взгляни-ка вон туда, - показывает Кат.

On the fire-step stand some snipers.

У брустверов стоит несколько снайперов.

They rest their rifles with telescopic sights on the parapet and watch the enemy front.

Пристроив свои винтовки с оптическими прицелами, они держат под наблюдением большой участок вражеских позиций.

Once and again a shot cracks out.

Время от времени раздается выстрел.

Then we hear the cry:

Через некоторое время мы слышим возгласы:

"That's found a billet!"

-Вот это влепил!

"Did you see how he leapt in the air?"

- Видал, как он подпрыгнул?

Sergeant Oellrich turns round proudly and scores his point.

Сержант Эльрих с гордостью оборачивается и записывает себе очко.

He heads the shooting list for to-day with three unquestionable hits.

Сегодня на его счету три точно зафиксированных попадания, и он стоит на первом месте в снайперской таблице.

"What do you say to that?" asks Kat.

- Что ты на это скажешь? - спрашивает Кат.

I nod.

Я качаю головой.

"If he keeps that up he will get a little coloured bird for his buttonhole by this evening," says Albert.

- Если он будет продолжать в том же духе, сегодня к вечеру у него в петличке будет еще одна ленточка, - говорит Кропп.

"Or rather he will soon be made acting sergeant-major," says Kat.

- Или же его произведут в вице-фельдфебели, -добавляет Кат.

We look at one another.

Мы глядим друг на друга.

"I would not do it," I say.

- Я бы этого делать не стал, - говорю я.

"All the same," says Kat, "It's very good for you to see it just now."

- И все-таки, - отвечает Кат, - очень хорошо, что ты видишь это именно сейчас.

Sergeant Oellrich returns to the fire-step.

Сержант Эльрих снова подходит к брустверу.

The muzzle of his rifle searches to and fro.

Дуло его винтовки рыщет то направо, то налево.

"You don't need to lose any sleep over your affair," nods Albert.

- О том, что переживаешь ты, после этого и говорить не стоит, - поддерживает Ката Альберт.

And now I hardly understand it myself any more.

Теперь я уже и сам себя не понимаю.

"It was only because I had to lie there with him so long," I say.

- Это все оттого, что мне пришлось так долго пролежать с ним вместе, - говорю я.

"After all, war is war."

- В конце концов война есть война.

Oellrich's rifle cracks out sharply and dry. TEN

Винтовка Эльриха щелкает коротко и сухо.

We have dropped in for a good job.

Мы раздобыли себе теплое местечко.

Eight of us have to guard a village that has been abandoned because it is being shelled too heavily.

Наша команда из восьми человек должна охранять деревню, которую пришлось оставить, так как противник слишком сильно обстреливал ее.

In particular we have to watch the supply dump as that is not empty yet.

В первую очередь нам приказано присматривать за продовольственным складом, из которого еще не все вывезли.

We are supposed to provision ourselves from the same store.

Продовольствием мы должны себя обеспечивать сами, из наличных запасов.

We are just the right people for that;-Kat, Albert, M?ller, Tjaden, Detering, our whole gang is there.

Насчет этого мы мастера. Мы это Кат, Альберт, Мюллер, Тьяден, Леер, Детеринг. Здесь собралось все наше отделение.

Haie is dead, though.

Правда, Хайе уже нет в живых.

But we are mighty lucky all the same, all the other squads have had more casualties than we have.

Но все равно можно считать, что нам еще здорово повезло, - во всех других отделениях потерь гораздо больше, чем у нас.

We select, as a dug-out, a reinforced concrete cellar into which steps lead down from above.

Под жилье мы выбираем себе бетонированный погреб с выходящей наружу лестницей.

The entrance is protected by a separate concrete wall.

Вход защищен еще особой бетонной стенкой.

Now we develop an immense industry.

Затем мы развиваем бурную деятельность.

This is an opportunity not only to stretch one's legs, but to stretch one's soul also.

Нам вновь представился случай отдохнуть не только телом, но и душой.

We make the best use of such opportunities. The war is too desperate to allow us to be sentimental for long.

А таких случаев мы не упускаем, положение у нас отчаянное, и мы не можем подолгу разводить сантименты.

That is only possible so long as things are not going too badly.

Предаваться унынию можно лишь до тех пор, пока дела идут еще не совсем скверн".

After all, we cannot afford to be anything but matter-of-fact.

Нам же приходится смотреть на вещи просто, другою выхода у нас нет.

So matter-of-fact, indeed, that I often shudder when a thought from the days before the war comes momentarily into my head.

Настолько просто, что порой, когда мне в голову забредет на минутку какая-нибудь мысль еще из тех, довоенных времен, мне становится прямотаки страшно.

But it does not stay long.

Но такие мысли долго не задерживаются.

We have to take things as lightly as we can, so we make the most of every opportunity, and nonsense stands stark and immediate beside horror. It cannot be otherwise, that is how we hearten ourselves.

Мы должны относиться к нашему положению как можно спокойнее. Мы пользуемся для этого любым случаем. Поэтому рядом с ужасами войны, бок о бок с ними, без всякого перехода, в нашей жизни стоит стремление подурачиться.

So we zealously set to work to create an idyll-an idyll of eating and sleeping of course.

Вот и сейчас мы с рвением трудимся над тем, чтобы создать себе идиллию, - разумеется, идиллию в смысле жратвы и сна.

The floor is first covered with mattresses which we haul in from the houses.

Перво-наперво мы выстилаем пол матрацами, которые натаскали из домов.

Even a soldier's behind likes to sit soft.

Солдатский зад тоже порой не прочь понежиться на мягком.

Only in the middle of the floor is there any clear space.

Только в середине погреба есть свободное место.

Then we furnish ourselves with blankets, and eiderdowns, luxurious soft affairs.

Затем мы раздобываем одеяла и перины, неправдоподобно мягкие, совершенно роскошные штуки.

There is plenty of everything to be had in the village.

Благо, всего этого в деревне достаточно.

Albert and I find a mahogany bed which can be taken to pieces with a sky of blue silk and a lace coverlet.

Мы с Альбертом находим разборную кровать красного дерева с балдахином из голубого шелка и с кружевными накидками.

We sweat like monkeys moving it in, but a man cannot let a thing like that slip, and it would certainly be shot to pieces in a day or two.

С нас сошло семь потов, пока мы ее волокли сюда, но нельзя же в самом деле отказывать себе в этом, тем более что через несколько дней ее наверняка разнесет в куски снарядами.

Kat and I do a little patrolling through the houses.

Мы с Катом идем в разведку по домам.

In very short time we have collected a dozen eggs and two pounds of fairly fresh butter.

Вскоре нам удается подцепить десяток яиц и два фунта довольно свежего масла.

Suddenly there is a crash in the drawing-room, and an iron stove hurtles through the wall past us and on, a yard from us out through the wall behind.

Мы стоим в какой-то гостиной, как вдруг раздается треск и, проломив стену, в комнату влетает железная печурка, которая со свистом проносится мимо нас и на расстоянии какого-нибудь метра снова уходит в другую стену.

Two holes.

Остаются две дыры.

It comes from the house opposite where a shell has just landed.

Печурка прилетела из дома напротив, в который угодил снаряд.

"The swine," grimaces Kat, and we continue our search.

- Повезло, - ухмыляется Кат, и мы продолжаем наши поиски.

All at once we prick up our ears, hurry across, and suddenly stand petrified-there running up and down in a little sty are two live sucking pigs.

Вдруг мы настораживаем уши и пускаемся наутек. Вслед за тем мы останавливаемся как зачарованные: в небольшом закуте резвятся два живых поросенка.

We rub our eyes and look once again to make certain.

Протираем глаза и снова осторожно заглядываем туда.

Yes, they are still there.

В самом деле, они еще там.

We seize hold of them-no doubt about it, two real young pigs.

Мы трогаем их рукой. Сомнений нет, это действительно две молодые свинки.

This will make a grand feed.

Лакомое же будет блюдо!

About twenty yards from our dug-out there is a small house that was used as an officers' billet.

Примерно в пятидесяти шагах от нашего блиндажа стоит небольшой домик, в котором квартировали офицеры.

In the kitchen is an immense fireplace with two ranges, pots, pans, and kettles- everything, even to a stack of small chopped wood in an outhouse-a regular cook's paradise.

На кухне мы находим огромную плиту с двумя конфорками, сковороды, кастрюли и котлы. Здесь есть все, включая внушительный запас мелко наколотых дров, сложенных в сарае. Не дом, а полная чаша.

Two of our fellows have been out in the fields all the morning hunting for potatoes, carrots and green peas.

Двоих мы с утра отправили в поле искать картошку, морковку и молодой горох.

We are quite uppish and sniff at the tinned stuff in the supply dump, we want fresh vegetables.

Мы живем на широкую ногу, консервы со склада нас не устраивают, нам захотелось свеженького.

In the dining-room there are already two heads of cauliflower.

В чулане уже лежат два кочна цветной капусты.

The sucking pigs are slaughtered.

Поросята заколоты.

Kat sees to them.

Это дело взял на себя Кат.

We want to make potato-cakes to go with the roast.

К жаркому мы хотим испечь картофельные оладьи.

But we cannot find a grater for the potatoes.

Но у нас нет терок для картошки.

However, that difficulty is soon got over. With a nail we punch a lot of holes in a pot lid and there we have a grater.

Однако и тут мы скоро находим выход из положения: берем крышки от жестяных банок, пробиваем в них гвоздем множество дырок, и терки готовы.

Three fellows put on thick gloves to protect their fingers against the grater, two others peel the potatoes, and the business gets going.

Трое из нас надевают плотные перчатки, чтобы не расцарапать пальцы, двое других чистят картошку, и дело спорится.

Kat takes charge of the sucking pigs, the carrots, the peas, and the cauliflower.

Кат священнодействует над поросятами, морковкой, горохом и цветной капустой.

He even mixes a white sauce for the cauliflower.

К капусте он даже приготовил белый соус.

I fry the pancakes, four at a time.

Я пеку картофельные оладьи, по четыре штуки за один прием.

After ten minutes I get the knack of tossing the pan so that the pancakes which are done on one side sail up, turn in the air and are caught again as they come down.

Через десять минут я наловчился подкидывать на сковородке поджарившиеся с одной стороны оладьи так, что они переворачиваются в воздухе и снова шлепаются на свое место.

The sucking pigs are roasted whole.

Поросята жарятся целиком.

We all stand round them as before an altar.

Все стоят вокруг них, как у алтаря.

In the meantime we receive visitors, a couple of wireless-men, who are generously invited to the feed.

Тем временем к нам пришли гости: двое радистов, которых мы великодушно приглашаем отобедать с нами.

They sit in the living-room where there is a piano.

Они сидят в гостиной, где стоит рояль.

One of them plays, the other sings

Один из них подсел к нему и играет, другой поет

"An der Weser."

"На Везере".

He sings feelingly, but with a rather Saxon accent.

Он поет с чувством, но произношение у него явно саксонское.

All the same it moves us as we stand at the fireplace preparing the good things.

Тем не менее мы растроганно слушаем его, стоя у плиты, на которой жарятся и пекутся все эти вкусные вещи.

Then we begin to realize we are in for trouble.

Через некоторое время мы замечаем, что нас обстреливают, и не на шутку.

The observation balloons have spotted the smoke from our chimney, and the shells start to drop on us.

Привязные аэростаты засекли дымок из нашей трубы, и противник открыл по нам огонь.

They are those damned spraying little daisy-cutters that make only a small hole and scatter widely close to the ground.

Это те вредные маленькие штуковинки, которые вырывают неглубокую ямку и дают так много далеко и низко разлетающихся осколков.

They keep dropping closer and closer all round us; still we cannot leave the grub in the lurch.

Они так и свистят вокруг нас, все ближе и ближе, но не можем же мы в самом деле бросить здесь всю еду. Постепенно эти подлюги пристрелялись.

A couple of splinters whizz through the top of the kitchen window.

Несколько осколков залетает через верхнюю раму окна в кухню.

The roast is ready.

С жарким мы быстро управимся.

But frying the pancakes is getting difficult.

Но печь оладьи становится все труднее.

The explosions come so fast that the splinters strike again and again against the wall of the house and sweep in through the window.

Разрывы следуют так быстро друг за другом, что осколки все чаще шлепаются об стену и сыплются через окно.

Whenever I hear a shell coming I drop down on one knee with the pan and the pancakes, and duck behind the wall of the window.

Заслышав свист очередной игрушки, я каждый раз приседаю, держа в руках сковородку с оладьями, и прижимаюсь к стенке у окна.

Immediately afterwards I am up again and going on with the frying.

Затем я сразу же поднимаюсь и продолжаю печь.

The Saxon stops singing-a fragment has smashed the piano.

Саксонец перестал играть, - один из осколков угодил в рояль.

At last everything is ready and we organize the transport of it back to the dugout.

Мало-помалу и мы управились со своими делами и организуем отступление.

After the next explosion two men dash across the fifty yards to the dug-out with the pots of vegetables.

Выждав следующий разрыв, два человека берут кастрюли с овощами и пробегают пулей пятьдесят метров до блиндажа.

We see them disappear.

Мы видим, как они ныряют в него.

The next shot.

Еще один разрыв.

Everyone ducks and then two more trot off, each with a big can of finest grade coffee, and reach the dug-out before the next explosion.

Все пригибаются, и вторая пара, - у каждого в руках по кофейнику с первоклассным кофе, -рысцой пускается в путь и успевает укрыться в блиндаже до следующего разрыва.

Then Kat and Kropp seize the masterpiece-the big dish with the brown, roasted sucking pigs.

Затем Кат и Кропп подхватывают большую сковороду с подрумянившимся жарким. Это гвоздь нашей программы.

A screech, a knee bend, and away they race over the fifty yards of open country.

Вой снаряда, приседание, - и вот уже они мчатся, преодолевая пятьдесят метров незащищенного пространства.

I stay to finish my last four pancakes; twice I have to drop to the floor;-after all, it means four pancakes more, and they are my favourite dish.

Я пеку последние четыре оладьи; за это время мне дважды приходится приседать на пол, но все-таки теперь у нас на четыре оладьи больше, а это мое любимое кушанье.

Then I grab the plate with the great pile of cakes and squeeze myself behind the house door.

Потом я хватаю блюдо с высокой стопкой оладий и стою, прильнув к двери.

A hiss, a crash, and I gallop off with the plate clamped against my chest with both hands.

Шипение, треск, - и я галопом срываюсь с места, обеими руками прижав блюдо к груди.

I am almost in, there is a rising screech, I bound, I run like a deer, sweep round the wall, fragments clatter against the concrete, I tumble down the cellar steps, my elbows are skinned, but I have not lost a single pancake, nor even upset the plate.

Я уже почти у цели, как вдруг слышится нарастающий свист. Несусь, как антилопа, и вихрем огибаю бетонную стенку. Осколки барабанят по ней; я скатываюсь по лестнице в погреб; локти у меня разбиты, но я не потерял ни одной оладьи и не опрокинул блюдо.

At two o'clock we start the meal.

В два часа мы садимся за обед.

It lasts till six.

Мы едим до шести.

We drink coffee until half-past six-officer's coffee from the supply dump-and smoke officer's cigars and cigarettes-also from the supply dump. Punctually at half-past six we begin supper.

До половины седьмого пьем кофе, офицерский кофе с продовольственного склада, и курим при этом офицерские сигары и сигареты, - все из того же склада, Ровно в семь мы начинаем ужинать.

At ten o'clock we throw the bones of the sucking pigs outside the door.

В десять часов мы выбрасываем за дверь поросячьи скелетики.

Then there is cognac and rum- also from the blessed supply dump-and once again long, fat cigars with bellybands.

Затем переходим к коньяку и рому, опять-таки из запасов благословенного склада, и снова курим длинные, толстые сигары с наклейками на брюшке.

Tjaden says that it lacks only one thing: Girls from an officer's brothel.

Тьяден утверждает, что не хватает только одного -девочек из офицерского борделя.

Late in the evening we hear mewing.

Поздно вечером мы слышим мяуканье.

A little grey cat sits in the entrance.

У входа сидит маленький серый котенок.

We entice it in and give it something to eat.

Мы подманиваем его и даем ему поесть.

And that wakes up our own appetites once more.

От этого к нам самим снова приходит аппетит.

Still chewing, we lie down to sleep.

Ложась спать, мы все еще жуем.

But the night is bad.

Однако ночью нам приходится несладко.

We have eaten too much fat.

Мы съели слишком много жирного.

Fresh baby pig is very griping to the bowels.

Свежий молочный поросенок очень обременителен для желудка.

There is an everlasting coming and going in the dug-out.

В блиндаже не прекращается хождение.

Two, three men with their pants down are always sitting about outside and cursing.

Человека два-три все время сидят снаружи со спущенными штанами и проклинают все на свете.

I have been out nine times myself.

Сам я делаю десять заходов.

About four o'clock in the morning we reach a record: all eleven men, guards and visitors, are squatting outside.

Около четырех часов ночи мы ставим рекорд: все одиннадцать человек, караульная команда и гости, расселись вокруг блиндажа.

Burning houses stand out like torches against the night.

Горящие дома полыхают в ночи, как факелы.

Shells lumber across and crash down.

Снаряды летят из темноты и с грохотом врезаются в землю.

Munition columns tear along the street.

Колонны машин с боеприпасами мчатся по дороге.

On one side the supply dump has been ripped open.

Одна из стен склада снесена.

In spite of all the flying fragments the drivers of the munition columns pour in like a swarm of bees and pounce on the bread.

Шоферы из колонны толкутся у пролома, как пчелиный рой, и, несмотря на сыплющиеся осколки, растаскивают хлеб.

We let them have their own way.

Мы им не мешаем.

If we said anything it would only mean a good hiding for us.

Если б мы вздумали остановить их, они бы нас поколотили, только и всего.

So we go differently about it.

Поэтому мы действуем иначе.

We explain that we are the guard and so know our way about, we get hold of the tinned stuff and exchange it for things we are short of.

Объясняем, что мы - охрана, и, так как нам известно, что где лежит, мы приносим консервы и обмениваем их на вещи, которых нам не хватает.

What does it matter anyhow-in a while it will all be blown to pieces.

Чего над ними трястись, ведь все равно здесь скоро ничего не останется!

For ourselves we take some chocolate from the depot and eat it in slabs.

Для себя мы приносим из склада шоколад и едим его целыми плитками.

Kat says it is good for loose bowels.

Кат говорит, что его полезно есть, когда живот не дает покоя ногам.

Almost a fortnight passes thus in eating, drinking and roaming about.

Проходит почти две недели, в течение которых мы только и делаем, что едим, пьем и бездельничаем.

No one disturbs us.

Никто нас не тревожит.

The village gradually vanishes under the shells and we lead a charmed life.

Деревня медленно исчезает под разрывами снарядов, а мы живем счастливой жизнью.

So long as any part of the supply dump still stands we don't worry, we desire nothing better than to stay here till the end of the war.

Пока цела хоть часть склада, нам больше ничего не нужно, и у нас есть только одно желание -остаться здесь до конца войны.

Tjaden has become so fastidious that he only half smokes his cigars.

Тьяден стал таким привередой, что выкуривает сигары только до половины.

With his nose in the air he explains to us that he was brought up that way.

Он с важностью объясняет, что это вошло у него в привычку.

And Kat is most cheerful. In the morning his first call is:

Кат тоже чудит - проснувшись поутру, он первым делом кричит:

"Emil, bring in the caviare and coffee."

- Эмиль, принесите икру и кофе!

We put on extraordinary airs, every man treats the other as his valet, bounces him and gives him orders.

Вообще все мы страшно зазнались, один считает другого своим денщиком, обращается к нему на "вы" и дает ему поручения.

"There is something itching under my foot; Kropp my man, catch that louse at once," says Leer, poking out his leg at him like a ballet girl, and Albert drags him up the stairs by the foot.

- Кропп, у меня подошва чешется, потрудитесь поймать вошь. С этими словами Леер протягивает Альберту свою ногу, как избалованная артистка, а тот тащит его за ногу вверх по лестнице.

"Tjaden!"-"What?"-"Stand at ease, Tjaden; and what's more, don't say 'What,' say

- Тьяден! - Что? - Вольно, Тьяден! Кстати, запомните: не "что", а "слушаюсь".

' Yes, Sir,' -now: Tjaden!"

Ну-ка еще разок: "Тьяден!"

Tjaden retorts in the well-known phrase from Goethe's

Тьяден разражается бранью и вновь цитирует знаменитое место из гетевского

"Gotz von Berlichingen," with which he is always free.

"Геца фон Берлихингена", которое у него всегда на языке.

After eight more days we receive orders to go back.

Проходит еще неделя, и мы получаем приказ возвращаться.

The palmy days are over.

Нашему счастью пришел конец.

Two big motor lorries take us away.

Два больших грузовика забирают нас с собой.

They are stacked high with planks.

На них горой навалены доски.

Nevertheless, Albert and I erect on top our four-poster bed complete with blue silk canopy, mattress, and two lace coverlets.

Но мы с Альбертом все же умудряемся водрузить сверху нашу кровать с балдахином, с покрывалом из голубого шелка, матрацами и кружевными накидками.

And behind it at the head is stowed a bag full of choicest edibles.

В изголовье мы кладем по мешку с отборными продуктами.

We often dip into it, and the tough ham sausages, the tins of liver sausages, the conserves, the boxes of cigarettes rejoice our hearts.

Время от времени поглаживаем и твердые копченые колбасы, банки с ливером и с консервами, коробки с сигарами наполняют наши сердца ликованием.

Each man has a bag to himself.

У каждого из нашей команды есть с собой такой мешок.

Kropp and I have rescued two big red armchairs as well.

Кроме того, мы с Кроппом спасли еще два красных плюшевых кресла.

They stand inside the bed, and we sprawl back in them as in a theatre box.

Они стоят в кровати, и мы, развалясь, сидим на них, как в театральной ложе.

Above us swells the silken cover like a baldaquin.

Словно шатер, трепещет и раздувается над нами шелковое покрывало.

Each man has a long cigar in his mouth.

У каждого во рту сигара.

And thus from aloft we survey the scene.

Так мы сидим, разглядывая сверху местность.

Between us stands a parrot cage that we found for the cat.

Между нами стоит клетка, в которой жил попугай; мы разыскали ее для кошки.

She is coming with us, and lies in the cage before her saucer of meat, and purrs.

Кошку мы взяли с собой, она лежит в клетке перед своей мисочкой и мурлыкает.

Slowly the lorries roll down the road.

Машины медленно катятся по дороге.

We sing.

Мы поем.

Behind us shells are sending up fountains from the now utterly abandoned village.

У нас за спиной, там, где осталась теперь уже окончательно покинутая деревня, снаряды взметают фонтаны земли.

A few days later we are sent to evacuate a village.

Через несколько дней мы выступаем, чтобы занять одно местечко.

On the way we meet the fleeing inhabitants trundling their goods and chattels along with them in wheelbarrows, in perambulators, and on their backs.

По пути нам встречаются беженцы - выселенные жители этой деревни. Они тащат с собой свои пожитки, - на тачках, в детских колясках и просто за спиной.

Their figures are bent, their faces full of grief, despair, haste, and resignation.

Они идут понурившись, на их лицах написаны горе, отчаяние, затравленность и покорность.

The children hold on to their mothers' hands, and often an older girl leads the little ones who stumble onward and are for ever looking back.

Дети цепляются за руки матерей, иногда малышей ведет девочка постарше, а те, спотыкаясь, бредут за ней и все время оборачиваются назад.

A few carry miserable-looking dolls.

Некоторые несут с собой какую-нибудь жалкую куклу.

All are silent as they pass us by.

Проходя мимо нас, все молчат.

We are marching in column; the French certainly will not fire on a town in which there are still inhabitants.

Пока что мы движемся походной колонной, - ведь не станут же французы обстреливать деревню, из которой еще не ушли их земляки.

But a few minutes later the air screams, the earth heaves, cries ring out; a shell has landed among our rear squad.

Но вот через несколько минут в воздухе раздается вой, земля дрожит, слышатся крики, снаряд угодил в замыкающий колонну взвод, и осколки основательно потрепали его.

We scatter and fling ourselves down on the ground, but at that moment I feel the instinctive alertness leave me which hitherto has always made me do unconsciously the right thing under fire; the thought leaps up with a terrible throttling fear:

Мы бросаемся врассыпную и падаем ничком, но в то же мгновение я замечаю, что то чувство напряженности, которое всегда бессознательно диктовало мне под огнем единственно правильное решение, на этот раз изменило мне; в голове у меня молнией мелькает мысль:

"You are lost"-and the next moment a blow sweeps like a whip over my left leg.

"Ты пропал", во мне шевелится отвратительный, парализующий страх. Еще мгновение, - и я ощущаю в левой ноге резкую, как удар хлыста, боль.

I hear Albert cry out; he is beside me.

Я слышу, как вскрикивает Альберт; он где-то рядом со мной.

"Quick, up, Albert!" I yell, for we are lying unsheltered in the open field.

- Вставай, бежим, Альберт! - ору я ему, ибо мы с ним лежим без укрытия, на открытом пространстве.

He staggers up and runs.

Он с трудом отрывается от земли и бежит.

I keep beside him.

Я держусь рядом с ним.

We have to get over a hedge; it is higher than we are.

Нам надо перемахнуть через живую изгородь; она выше человеческого роста.

Kropp seizes a branch, 1 heave him up by the leg, he cries out, I give him a swing and he flies over.

Кропп цепляется за ветки, я подхватываю его ногу, он громко вскрикивает, я подталкиваю его, он перелетает через изгородь.

With one bound 1 follow him and fall into a ditch that lies behind the hedge.

Прыжок, я лечу вслед за Кроппом и падаю в воду, - за изгородью оказался пруд.

Our faces are smothered with duck-weed and mud, but the cover is good.

Лица у нас перепачканы грязью и тиной, но мы нашли хорошее укрытие.

So we wade in up to our necks.

Поэтому мы забираемся в воду по самое горло.

Whenever a shell whistles we duck our heads under the water.

Заслышав вой снаряда, мы ныряем в нее с головой.

After we have done this a dozen times, I am exhausted.

Проделав это раз десять, я чувствую, что больше не могу.

"Let's get away, or I'll fall in and drown," groans Albert.

Альберт тоже стонет: - Пошли отсюда, а то я свалюсь и утону.

"Where has it got you?" I ask him.

- Куда тебя угораздило? - спрашиваю я.

"In the knee I think."

- Кажется, в колено.

"Can you run?"

- А бежать ты можешь?

"I think---"

- Пожалуй, что могу.

"Then out!"

- Тогда побежали!

We make for the ditch beside the road, and stooping, run along it.

Мы добираемся до придорожной канавы и пригнувшись несемся вдоль по ней.

The shelling follows us.

Огонь догоняет нас.

The road leads towards the munition dump.

Дорога ведет к складу боеприпасов.

If that goes up there won't be so much as a boot-lace left of us.

Если он взлетит, от нас никогда не найдут даже и пуговицы.

So we change our plan and run diagonally across country.

Поэтому мы изменяем план и бежим в поле, под углом к дороге.

Albert begins to drag.

Альберт начинает отставать.

"You go, I'll come on after," he says, and throws himself down.

- Беги, я догоню, - говорит он и падает на землю.

I seize him by the arm and shake him.

Я трясу его и тащу за руку:

"Up, Albert, if once you lie down you'll never get any farther.

- Поднимись. Альберт! Если ты сейчас ляжешь, тебе уже не добежать.

Quick, I'll hold you up."

Пошли, я буду тебя поддерживать!

At last we reach a small dug-out.

Наконец мы добираемся до небольшого блиндажа.

Kropp pitches in and I bandage him up.

Кропп плюхается на пол, и я перевязываю его.

The shot is just a little above his knee.

Пуля вошла над самым коленом.

Then I take a look at myself.

Затем я осматриваю самого себя.

My trousers are bloody and my arm, too.

На штанах у меня кровь, на руке - тоже.

Albert binds up my wounds with his field dressing.

Альберт накладывает на входные отверстия бинты из своих пакетиков.

Already he is no longer able to move his leg, and we both wonder how we managed to get this far.

Он уже не может двигать ногой, и мы оба удивляемся, как это нас вообще хватило на то, чтобы притащиться сюда.

Fear alone made it possible; we should have run even if our feet had been shot off;-we would have run on the stumps.

Это все, конечно, только со страху, - даже если бы нам оторвало ступни, мы все равно убежали бы оттуда.

I can still crawl a little.

Хоть на культяпках, а убежали бы.

I call out to a passing ambulance wagon which picks us up.

Я еще кой-как могу ползать и подзываю проезжающую мимо повозку, которая забирает нас.

It is full of wounded.

В ней полно раненых.

There is an army medical lance-corporal with it who sticks an anti-tetanus needle into our chests.

Их сопровождает санитар, он загоняет нам в грудь шприц, - это противостолбнячная прививка.

At the dressing station we arrange matters so that we lie side by side.

В полевом лазарете нам удается добиться, чтобы нас положили вместе.

They give us a thin soup which we spoon down greedily and scornfully, because we are accustomed to better times but are hungry all the same.

Нам дают жиденький бульон, который мы съедаем с презрением, хотя и жадно, - мы видали лучшие времена, но сейчас нам все-таки хочется есть.

"Now for home, Albert," I say.

- Значит, верно, по домам, Альберт? - спрашиваю я.

"Let's hope so," he replies,

- Будем надеяться, - отвечает он.

"I only wish I knew what I've got."

- Если б только знать, что со мной такое.

The pain increases.

Боль становится сильнее.

The bandages burn like fire.

Под повязкой все горит огнем.

We drink and drink, one glass of water after another.

Мы без конца пьем воду, кружку за кружкой.

"How far above the knee am I hit?" asks Kropp.

- Где у меня рана? Намного выше колена? -спрашивает Кропп.

"At least four inches, Albert," I answer.

- По меньшей мере на десять сантиметров, Альберт, - отвечаю я.

Actually it is perhaps one.

На самом деле там, наверно, сантиметра три.

"I've made up my mind," he says after a while, "if they take off my leg, I'll put an end to it.

- Вот что я решил, - говорит он через некоторое время, - если они мне отнимут ногу, я поставлю точку.

I won't go through life as a cripple."

Не желаю ковылять по свету на костылях.

So we lie there with our thoughts and wait.

Так мы лежим наедине со своими мыслями и ждем.

In the evening we are hauled on to the chopping-block.

Вечером нас несут в "разделочную".

I am frightened and think quickly what I ought to do; for everyone knows that the surgeons in the dressing stations amputate on the slightest provocation.

Мне становится страшно, и я быстро соображаю, что мне делать, - ведь всем известно, что в полевых лазаретах врачи не задумываясь ампутируют руки и ноги.

Under the great business that is much simpler than complicated patching.

Сейчас, когда лазареты так забиты, это проще, чем кропотливо сшивать человека из кусочков.

I think of Kemmerich.

Мне вспоминается Кеммерих.

Whatever happens I will not let them chloroform me, even if I have to crack a couple of their skulls.

Ни за что не дам себя хлороформировать, даже если мне придется проломить кому-нибудь голову.

It is all right.

Пока что все идет хорошо.

The surgeon pokes around in the wound and a blackness comes before my eyes.

Врач ковыряется в ране, так что у меня в глазах темнеет.

"Don't carry on so," he says gruffly, and hacks away.

- Нечего притворяться, - бранится он, продолжая кромсать меня.

The instruments gleam in the bright light like marvelous animals.

Инструменты сверкают в ярком свете, как зубы кровожадного зверя.

The pain is insufferable.

Боль невыносимая.

Two orderlies hold my arms fast, but I break loose with one of them and try to crash into the surgeon's spectacles just as he notices and springs back.

Два санитара крепко держат меня за руки: одну мне удается высвободить, и я уже собираюсь съездить врачу по очкам, но он вовремя замечает это и отскакивает.

"Chloroform the scoundrel," he roars madly.

- Дайте этому типу наркоз! - в бешенстве кричит он.

Then I become quiet.

Я сразу же становлюсь смирным.

"Pardon me, Herr Doctor, I will keep still but do not chloroform me."

- Извините, господин доктор, я буду вести себя тихо, но только не усыпляйте меня.

"Well now," he cackles and takes up his instrument again.

- То-то же, - скрипит он и снова берется за свои инструменты.

He is a fair fellow, not more than thirty years old, with scars and disgusting gold spectacles.

Это блондинчик со шрамами от дуэлей и с противными золотыми очками на носу. Лет ему от силы тридцать.

Now I see that he is tormenting me, he is merely raking about in the wound and looking up surreptitiously at me over his glasses.

Я вижу, что теперь он нарочно мучает меня, - он так и роется в моей ране, время от времени искоса поглядывая на меня из-под своих очков.

My hands squeeze around the grips, I'll kick the bucket before he will get a squeak out of me.

Я вцепился в поручни, - пусть я лучше сдохну, но он не услышит от меня ни звука.

He has fished out a piece of shell and tosses it to me.

Врач выуживает осколок и показывает его мне.

Apparently he is pleased at my self-control, for he now sets my leg carefully in splints and says:

Как видно, он доволен моим поведением: он тщательно накладывает мне лубок и говорит:

"To-morrow you'll be off home."

- Завтра на поезд, и домой!

Then I am put in plaster.

Затем мне делают гипсовую повязку.

When I am back again with Kropp I tell him that apparently a hospital train comes in tomorrow morning.

Увидевшись в палате с Кроппом, я рассказываю ему, что санитарный поезд придет, по всей вероятности, уже завтра.

"We must work the army medical sergeant-major so that we can keep together, Albert."

- Нам надо потолковать с фельдшером, чтобы нас оставили вместе, Альберт.

I manage to slip the sergeant-major two of my cigars with belly-bands, and then tip the word to him.

Мне удается вручить фельдшеру две сигары с наклейками из моего запаса и ввернуть при этом несколько слов.

He smells the cigars and says:

Он обнюхивает сигары и спрашивает:

"Have you got any more of them?"

- У тебя что, еще есть?

"Another good handful," I say, "and my comrade," I point to Kropp, "he has some as well.

- Добрая пригоршня, - говорю я. - И у моего товарища, - я показываю на Кроппа, - тоже найдется.

We might possibly be glad to hand them to you out of the window of the hospital train in the morning."

Завтра мы вместе с удовольствием передадим их вам из окна санитарного поезда.

He understands, of course, smells them once again and says:

Он, конечно, сразу же смекает, в чем дело: понюхав еще раз, он говорит:

"Done."

- Ладно.

We cannot get a minute's sleep all night.

Ночью мы ни на минуту не можем уснуть.

Seven fellows died in our ward.

В нашей палате умирает семь человек.

One of them sings hymns in a high cracked tenor before he begins to gurgle.

Один из них целый час распевает высоким сдавленным тенором хоралы, затем пение переходит в предсмертный хрип.

Another has crept out of his bed to the window.

Другой слезает с кровати и успевает доползти до подоконника.

He lies in front of it as though he wants to look out for the last time.

Он лежит под окном, словно собравшись в последний раз выглянуть на улицу.

Our stretchers stand on the platform.

Наши носилки стоят на вокзале.

We wait for the train.

Мы ждем поезда.

It rains and the station has no roof.

Идет дождь, а на вокзале нет крыши.

Our blankets are thin.

Одеяла тоненькие.

We have waited already two hours.

Мы ждем уже два часа.

The sergeant-major looks after us like a mother.

Фельдшер ухаживает за нами, как заботливая мамаша.

Although I feel pretty bad I do not let our scheme out of my mind.

Хотя я чувствую себя очень плохо, я не забываю о нашем плане.

Casually I let him see the packet and give him one cigar in advance.

Будто невзначай я откидываю одеяло, чтобы фельдшер увидел пачки с сигарами, и даю ему одну в виде задатка.

In exchange the sergeant-major covers us over with a waterproof sheet.

За это он укрывает нас плащпалаткой.

"Albert, old man," I suddenly bethink myself, "our four-poster and the cat—"

- Эх, Альберт, дружище, - вспоминаю я, - а помнишь нашу кровать с балдахином и кошку?

"And the club chairs," he adds.

- И кресла, - добавляет он.

Yes, the club chairs with red plush.

Да, кресла из красного плюша.

In the evening we used to sit in them like lords, and intended later on to let them out by the hour.

По вечерам мы восседали на них как короли и уже собирались выдавать их напрокат.

One cigarette per hour.

По сигарете за час.

It might have turned into a regular business, a real good living.

Мы жили бы себе забот не зная, да еще имели бы выгоду.

"And our bags of grub, too, Albert."

- Альберт, - вспоминаю я, - а наши мешки со жратвой...

We grow melancholy.

Нам становится грустно.

We might have made some use of the things.

Все это нам очень пригодилось бы.

If only the train left one day later Kat would be sure to find us and bring us the stuff.

Если бы поезд отходил днем позже. Кат наверняка разыскал бы нас и принес бы нам нашу долю.

What damned hard luck!

Вот ведь невезение.

In our bellies there is gruel, mean hospital stuff, and in our bags roast pork.

В желудке у нас похлебка из муки - скудные лазаретные харчи, - а в наших мешках лежат свиные консервы.

But we are so weak that we cannot work up any more excitement about it.

Но мы уже настолько ослабели, что не в состоянии волноваться по этому поводу.

The stretchers are sopping wet by the time the train arrives in the morning.

Поезд прибывает лишь утром, и к этому времени в носилках хлюпает вода.

The sergeant-major sees to it that we are put in the same car.

Фельдшер устраивает нас в один вагон.

There is a crowd of red-cross nurses.

Повсюду снуют сестры милосердия из Красного Креста.

Kropp is stowed in below.

Кроппа укладывают внизу.

I am lifted up and told to get into the bed above him.

Меня приподнимают, мне отведено место над ним.

"Good God!" I exclaim suddenly.

- Ну обождите же, - вдруг вырывается у меня.

"What is it?" asks the sister.

- В чем дело? - спрашивает сестра.

I cast a glance at the bed.

Я еще раз бросаю взгляд на постель.

It is covered with clean snow-white linen, that even has got the marks of the iron still on it.

Она застлана белоснежными полотняными простынями, непостижимо чистыми, на них даже видны складки от утюга.

And my shirt has gone six weeks without being washed and is terribly muddy.

А я шесть недель не менял рубашки, она у меня черная от грязи.

"Can't you get in by yourself?" asks the sister gently.

- Вы не можете влезть сами? - озабоченно спрашивает сестра.

"Why yes," I say in a sweat, "but take off the bed cover first."

- Залезть-то я залезу, - говорю я, чувствуя, что взопрел, - только снимите сначала белье.

"What for?"

- Зачем же?

I feel like a pig.

Мне кажется, что я грязен как свинья.

Must I get in there?-"It will get—" I hesitate.

Неужели меня положат сюда? - Да ведь я... - Я не решаюсь закончить свою мысль.

"A little bit dirty?" she suggests helpfully.

- Вы его немножко измажете? - спрашивает она, стараясь приободрить меня.

"That doesn't matter, we will wash it again afterwards."

- Это не беда, мы его потом постираем.

"No, no, not that—" I say excitedly.

- Нет, не в этом дело, - говорю я в волнении.

I am not equal to such overwhelming refinement.

Я совсем не готов к столь внезапному возвращению в лоно цивилизации.

"When you have been lying out there in the trenches, surely we can wash a sheet," she goes on.

- Вы лежали в окопах, так неужели же мы для вас простыни не постираем? - продолжает она.

I look at her, she is young and crisp, spotless and neat, like everything here; a man cannot realize that it isn't for officers only, and feels himself strange and in some way even alarmed.

Я смотрю на нее; она молода и выглядит такой же свежей, хрустящей, чистенько вымытой и приятной, как и все вокруг, трудно поверить, что это предназначено не только для офицеров, от этого становится не по себе и даже как-то страшновато.

All the same the woman is a tormentor, she is going to force me to say it.

И все-таки эта женщина - сущий палач: она заставляет меня говорить.

"It is only—" I try again, surely she must know what I mean.

- Я только думал... - На этом я умолкаю: должна же она понять, что я имею в виду.

"What is it then?"

- Что еще такое?

"Because of the lice," I bawl out at last.

-Да я насчет вшей, - выпаливаю я наконец.

She laughs.

Она смеется:

"Well, they must have a good day for once, too."

- Надо же и им когда-нибудь пожить в свое удовольствие.

Now I don't care any more.

Ну что ж, теперь мне все равно.

I scramble into bed and pull up the covers.

Я карабкаюсь на полку и укрываюсь с головой.

A hand gropes over the bed-cover.

Чьи-то пальцы шарят по одеялу.

The sergeant-major.

Это фельдшер.

He goes off with the cigars.

Получив сигары, он уходит.

An hour later we notice we are moving.

Через час мы замечаем, что мы уже едем.

I wake up during the night.

Ночью я просыпаюсь.

Kropp is restless too.

Кропп тоже ворочается.

The train rides easily over the rails.

Поезд тихо катится по рельсам.

I cannot realize it all yet; a bed, a train, home.

Все это еще как-то непонятно: постель, поезд, домой.

"Albert!" I whisper.

Я шепчу: - Альберт!

"Do you know where the latrine is?"

- Что? -Ты не знаешь, где тут уборная?

"The door is on the right, I think."

- По-моему, вон за той дверью направо.

"I'm going to have a look."

- Сейчас посмотрим.

It is dark, I grope for the edge of the bed and cautiously try to slide down.

В вагоне темно, я нащупываю край полки и собираюсь осторожно соскользнуть вниз.

But my foot finds no support, I begin to slip, the plaster leg is no help, and with a crash I lie on the floor.

Но моя нога не находит точки опоры, я начинаю сползать с полки, - на раненую ногу не обопрешься, и я с треском лечу на пол.

"Damn!" I say.

- Черт побери! - говорю я.

"Have you bumped yourself?" asks Kropp.

-Ты ушибся? - спрашивает Кропп.

"You could hear that well enough for yourself," I growl, "my head—"

- А ты что, не слыхал, что ли? - огрызаюсь я. -Так треснулся головой, что...

A door opens at the rear of the car.

Тут в конце вагона открывается дверь.

The sister comes with a light and looks at me.

Сестра подходит с фонарем в руках и видит меня.

"He has fallen out of bed—" She feels my pulse and smooths my forehead.

-Он упал с полки... Она щупает мне пульс и притрагивается к моему лбу.

"You haven't any fever, though."

- Но температуры у вас нет.

"No," I agree.

- Нет, - соглашаюсь я.

"Have you been dreaming then?" she asks.

- Наверно что-нибудь пригрезилось? - спрашивает она.

"Perhaps—" I evade.

- Да, наверно, - уклончиво отвечаю я.

The interrogation starts again.

И снова начинаются расспросы.

She looks at me with her clear eyes, and the more wonderful and sweet she is the less am I able to tell her what I want.

Она глядит на меня своими ясными глазами, такая чистенькая и удивительная, - нет, я никак не могу сказать ей, что мне нужно.

I am lifted up into bed again.

Меня снова поднимают наверх.

That will be all right.

Ничего себе, уладилось!

As soon as she goes I must try to climb down again.

Ведь когда она уйдет, мне снова придется спускаться вниз!

If she were an old woman, it might be easier to say what a man wants, but she is so very young, at the most twenty-five, it can't be done, I cannot possibly tell her.

Если бы она была старуха, я бы еще, пожалуй, сказал ей, в чем дело, но она ведь такая молоденькая, ей никак не больше двадцати пяти. Ничего не поделаешь, ей я этого сказать не могу.

Then Albert comes to my rescue, he is not bashful, it makes no difference to him who is upset.

Тогда на помощь мне приходит Альберт, - ему стесняться нечего, ведь речь-то идет не о нем.

He calls to the sister. She turns round.

Он подзывает сестру к себе:

"Sister, he wants—" but no more does Albert know how to express it modestly and decently.

-Сестра, ему надо... Но и Альберт тоже не знает, как ему выразиться, чтобы это прозвучало вполне благопристойно.

Out there we say it in a single word, but here, to such a lady—All at once he remembers his school days and finishes hastily:

На фронте, в разговоре между собой, нам было бы достаточно одного слова, но здесь, в присутствии такой вот дамы... Но тут он вдруг вспоминает школьные годы и бойко заканчивает:

"He wants to leave the room, sister."

- Ему бы надо выйти, сестра.

"Ah!" says the sister, "but he shouldn't climb out of his bed with plaster bandage.

- Ах, вот оно что, - говорит сестра. - Так для этого ему вовсе не надо слезать с постели, тем более что он в гипсе.

What do you want then?" she says turning to me.

Что же именно вам нужно? - обращается она ко мне.

I am in mortal terror at this turn, for I haven't any idea what the things are called professionally.

Я до смерти перепуган этим новым оборотом дела, так как не имею ни малейшего представления, какая терминология принята для обозначения этих вещей.

She comes to my help.

Сестра приходит мне на помощь:

"Little or big?"

- По-малекькому или по-большому?

Shocking business!

Вот срамота!

I sweat like a pig and say shyly:

Я чувствую, что весь взмок, и смущенно говорю:

"Well, only quite a little one—"

- Только по-маленькому.

At any rate it produces the effect.

Ну что ж, дело все-таки кончилось не так уж плохо.

I get a bottle.

Мне дают "утку".

After a few hours I am no longer the only one, and by morning we are quite accustomed to it and ask for what we want without any false modesty.

Через несколько часов моему примеру следует еще несколько человек, а к утру мы уже привыкли и не стесняясь просим то, что нам нужно.

The train travels slowly.

Поезд идет медленно.

Sometimes it halts and the dead are unloaded.

Иногда он останавливается, чтобы выгрузить умерших.

It halts often.

Останавливается он довольно часто.

Albert is feverish.

Альберт температурит.

I don't feel too bad; I have some pain, but the worst of it is that apparently there are still lice under the plaster bandage.

Я чувствую себя сносно, нога у меня болит, но гораздо хуже то, что под гипсом, очевидно, сидят вши.

They itch terribly, and I cannot scratch myself.

Нога ужасно зудит, а почесаться нельзя.

We sleep through the days.

Дни у нас проходят в дремоте.

The country glides quietly past the window.

За окном бесшумно проплывают виды.

The third night we reach Herbesthal.

На третью ночь мы прибываем в Хербесталь.

I hear from the sister that Albert is to be put off at the next station because of his fever.

Я узнаю от сестры, что на следующей остановке Альберта высадят, - у него ведь температура.

"How far does the train go?" I ask.

- А где мы остановимся? - спрашиваю я.

"To Cologne."

- В Кельне.

"Albert," I say "we stick together; you see."

- Альберт, мы останемся вместе, - говорю я, - вот увидишь.

On the sister's next round I hold my breath and press it up into my head.

Когда сестра делает следующий обход, я сдерживаю дыхание и загоняю воздух вовнутрь.

My face swells and turns red.

Лицо у меня наливается кровью и багровеет.

She stops.

Сестра останавливается:

"Are you in pain?"

- У вас боли?

"Yes," I groan, "all of a sudden."

- Да, - со стоном говорю я. - Как-то вдруг начались.

She gives me a thermometer and goes on.

Она дает мне градусник и идет дальше.

I would not have been under Kat's tuition if I did not know what to do now.

Теперь я знаю, что мне делать, - ведь я не зря учился у Ката.

These army thermometers are not made for old soldiers.

Эти солдатские градусники не рассчитаны на многоопытных вояк.

All one has to do is to drive the quicksilver up and then it stays without falling again.

Стоит только загнать ртуть наверх, как она застрянет в своей узкой трубочке и больше уже не опустится.

I stick the thermometer under my arm at a slant, and flip it steadily with my forefinger.

Я сую градусник под мышку наискось, ртутью вверх, и долго пощелкиваю по нему указательным пальцем.

Then I give it a shake.

Затем встряхиваю и переворачиваю его.

I send it up to 100.2°.

Получается 37,9.

But that is not enough.

Но этого мало.

A match held cautiously near to it brings it up to 101.6°.

Осторожно подержав его над горящей спичкой, я догоняю температуру до 38,7.

As the sister comes back, I blow myself out, breathe in short gasps, goggle at her with vacant eyes, toss about restlessly, and mutter in a whisper:

Когда сестра возвращается, я надуваюсь как индюк, стараюсь дышать отрывисто, гляжу на нее осоловелыми глазами, беспокойно ворочаюсь и говорю вполголоса:

"I can't bear it any longer -- "

- Ой, мочи нет терпеть!

She notes me down on a slip of paper.

Она записывает мою фамилию на листочек.

I know perfectly well my plaster bandage will not be reopened if it can be avoided.

Я твердо знаю, что мою гипсовую повязку без крайней необходимости трогать не будут.

Albert and I are put off together.

Меня высаживают с поезда вместе с Альбертом.

We are in the same room in a Catholic Hospital.

Мы лежим в лазарете при католическом монастыре, в одной палате.

That is a piece of luck, the Catholic infirmaries are noted for their good treatment and good food.

Нам очень повезло: католические больницы славятся своим хорошим уходом и вкусной едой.

The hospital has been filled up from our train, there are a great many bed cases amongst them.

Лазарет весь заполнен ранеными из нашего поезда; среди них многие в тяжелом состоянии.

We do not get examined to-day because there are too few surgeons.

Сегодня нас еще не осматривают, так как здесь слишком мало врачей.

The flat trolleys with the rubber wheels pass continually along the corridor, and always with someone stretched at full length upon them.

По коридору то и дело провозят низенькие тележки на резиновом ходу, и каждый раз кто-нибудь лежит на них, вытянувшись во весь рост.

A damnable position, stretched out full length like that;-the only time it is good is when one is asleep.

Чертовски неудобная поза, - так только спать хорошо.

The night is very disturbed.

Ночь проходит очень беспокойно.

No one can sleep.

Никто не может уснуть.

Toward morning we doze a little.

Под утро нам удается ненадолго задремать.

I wake up just as it grows light.

Я просыпаюсь от света.

The doors stand open and 1 hear voices from the corridor.

Дверь открыта, и из коридора слышатся голоса.

The others wake up too.

Мои соседи по палате тоже просыпаются.

One fellow who has been there a couple of days already explains it to us:

Один из них, - он лежит уже несколько дней, -объясняет нам, в чем дело:

"Up here in the corridor every morning the sisters say prayers.

- Здесь наверху сестры каждое утро читают молитвы.

They call it Morning Devotion.

У них это называется заутреней.

And so that you can get your share, they leave the door open."

Чтобы не лишать нас удовольствия послушать, они открывают дверь в палату.

No doubt it is well meant, but it gives us aches in our heads and bones.

Конечно, это очень заботливо с их стороны, но у нас болят все кости и трещит голова.

"Such an absurdity!" I say, "just when a man dropped off to sleep."

- Что за безобразие! - говорю я. - Я только успел уснуть.

"All the light cases are up here, that's why they do it here," he replies.

- Здесь наверху лежат с легкими ранениями, вот они и решили, что с нами это можно делать, -отвечает мой сосед.

Albert groans.

Альберт стонет.

I get furious and call out:

Меня разбирает злость, и я кричу:

"Be quiet out there!"

- Эй вы там, замолчите!

A minute later a sister appears.

Через минуту в палате появляется сестра.

In her black and white dress she looks like a beautiful tea-cosy.

В своем черно-белом монашеском одеянии она напоминает хорошенькую куклу для кофейника.

"Shut the door, will you, sister?" says someone.

- Закройте же дверь, сестра, - говорит кто-то.

"We are saying prayers, that is why the door is open," she responds.

- Дверь открыта потому, что в коридоре читают молитву, - отвечает она.

"But we want to go on sleeping—"

- А мы еще не выспались.

"Prayer is better than sleeping," she stands there and smiles innocently.

- Лучше молиться, чем спать. - Она стоит и улыбается невинной улыбкой.

"And it is seven o'clock already."

- А кроме того, сейчас уже семь часов.

Albert groans again.

Альберт опять застонал.

"Shut the door," I snort.

- Закройте дверь! - рявкаю я.

She is quite disconcerted. Apparently she cannot understand.

Сестра опешила, - как видно, у нее не укладывается в голове, как можно так кричать.

"But we are saying prayers for you too."

- Мы ведь молимся и за вас тоже.

"Shut the door, anyway."

- Все равно, закройте дверь!

She disappears, leaving the door open.

Она исчезает, оставив дверь незакрытой.

The intoning of the litany proceeds.

В коридоре снова раздается монотонное бормотание.

I feel savage, and say:

Это меня бесит, и я говорю:

"I'm going to count up to three.

- Считаю до трех.

If it doesn't stop before then I'll let something fly."

Если за это время они не прекратят, я в них чем-нибудь запущу.

"Me too," says another.

-И я тоже, - заявляет один из раненых.

I count up to five.

Я считаю до пяти.

Then I take hold of a bottle, aim, and heave it through the door into the corridor.

Затем беру пустую бутылку, прицеливаюсь и бросаю ее через дверь в коридор.

It smashes into a thousand pieces.

Бутылка разлетается на мелкие осколки.

The praying stops.

Голоса молящихся умолкают.

A swarm of sisters appear and reproach us in concert.

В палате появляется стайка сестер. Они ругаются, но в очень выдержанных выражениях.

"Shut the door!" we yell.

- Закройте дверь! - кричим мы.

They withdraw.

Они удаляются.

The little one who came first is the last to go.

Та, маленькая, что давеча заходила к нам, уходит последней.

"Heathen," she chirps but shuts the door all the same.

- Безбожники, - лепечет она, но все же закрывает дверь.

We have won.

Мы одержали победу.

At noon the hospital inspector arrives and abuses us.

В полдень приходит начальник лазарета и дает нам взбучку.

He threatens us with clink and all the rest of it.

Он стращает нас крепостью и даже чем-то еще похуже.

But a hospital inspector is just the same as a commissariat inspector, or any one else who wears a long sword and shoulder straps, but is really a clerk, and is never considered even by a recruit as a real officer.

Но все эти военные врачи, точно так же как и интенданты, все-таки не более чем чиновники, хоть они и носят длинную шпагу и эполеты, а поэтому даже новобранцы не принимают их всерьез.

So we let him talk.

Пусть себе говорит.

What can they do to us, anyway—

Ничего он с нами не сделает.

"Who threw the bottle?" he asks.

- Кто бросил бутылку? - спрашивает он.

Before I can think whether I should report myself, someone says:

Я еще не успел сообразить, стоит ли мне признаваться, как вдруг кто-то говорит:

"I did."

-Я!

A man with a bristling beard sits up.

На одной из коек приподнимается человек с густой, спутанной бородой.

Everyone is excited; why should he report himself?

Всем не терпится узнать, зачем он назвал себя.

"You?"

-Вы?

"Yes.

-Так точно.

I was annoyed because we were waked up unnecessarily and lost my senses so that I did not know what I was doing."

Я разволновался из-за того, что нас без толку разбудили, и потерял контроль над собой, так что уже не соображал, что я делаю.

He talks like a book.

Он говорит как по писаному.

"What is your name?"

- Ваша фамилия?

"Reinforcement-Reservist Josef Hamacher."

- Иозеф Хамахер, призван из резерва.

The inspector departs.

Инспектор уходит.

We are all curious.

Всех нас разбирает любопытство.

"But why did you say you did it?

- Зачем же ты назвал свою фамилию?

It wasn't you at all!"

Ведь это вовсе не ты сделал!

He grins.

Он ухмыляется:

"That doesn't matter.

- Ну и что же, что не я?

I have a shooting licence."

У меня есть "отпущение грехов".

Then of course, we all understand.

Теперь каждому понятно, в чем тут дело.

Whoever has a shooting license can do just whatever he pleases.

Тот, у кого есть "отпущение грехов", может делать все, что ему заблагорассудится.

"Yes," he explains, "I got a crack in the head and they presented me with a certificate to say that I was periodically not responsible for my actions.

- Так вот, - рассказывает он, - я был ранен в голову, и после этого мне выдали свидетельство о том, что временами я бываю невменяемым.

Ever since then I've had a grand time.

С тех пор мне все нипочем.

No one dares to annoy me.

Меня нельзя раздражать.

And nobody does anything to me."

Так что со мной ничего не сделают. Этот дяденька с первого этажа будет здорово разозлен.

"I reported myself because the shot amused me.

А назвал я себя потому, что мне понравилось, как бросали бутылку.

If they open the door again to-morrow we will pitch another."

Если завтра они снова откроют дверь, мы швырнем еще одну.

We are overjoyed.

Мы шумно радуемся.

With Josef Hamacher in our midst we can now risk anything.

Пока среди нас находится Иозеф Хамахер, мы можем делать самые рискованные вещи.

Then come the soundless, flat trollies to take us away.

Затем за нами приезжают бесшумные коляски.

The bandages are stuck fast.

Бинты присохли.

We bellow like steers.

Мы мычим, как быки.

There are eight men in our room.

В нашей палате лежит восемь человек.

Peter, a curly black-haired fellow, has the worst injury;-a severe lung wound.

Самое тяжелое ранение у Петера, черномазого курчавого паренька, - у него сложная сквозная рана в легких.

Franz Wachter, alongside him, has a shot in the arm which didn't look too bad at first.

У его соседа Франца Вехтера раздроблено предплечье, и поначалу нам - кажется, что его дела не так уж плохи.

But the third night he calls out to us, telling us to ring, he thinks he has a haemorrhage.

Но на третью ночь он окликает нас и просит позвонить, - ему кажется, что кровь прошла через бинты.

I ring loudly.

Я с силой нажимаю на кнопку.

The night sister does not come.

Ночная сиделка не приходит.

We have been making rather heavy demands on her during the night, because we have all been freshly bandaged, and so have a good deal of pain.

Вечером мы заставили ее побегать, - всем нам сделали перевязку, а после этого раны всегда болят.

One wants his leg placed so, another so, a third wants water, a fourth wants her to shake his pillow;-in the end the buxom old body grumbled bad-temperedly and slammed the doors.

Один просил положить ему ногу так, другой -этак, третьему хотелось пить, четвертому надо было взбить подушку, - под конец толстая старуха начала злобно ворчать, а уходя хлопнула дверью.

Now no doubt she thinks it is something of the same sort and so she is not coming.

Сейчас она наверно думает, что все начинается сначала, и поэтому не хочет идти.

We wait.

Мы ждем.

Then Franz says:

Затем Франц говорит:

"Ring again."

- Позвони еще!

I do so.

Я звоню.

Still she does not put in an appearance.

Сиделка все не появляется.

In our wing there is only one night sister, perhaps she has something to do in one of the other rooms.

Ночью на весь наш флигель остается только одна сестра, может быть, сейчас ее как раз позвали в другие палаты.

"Franz, are you quite sure you are bleeding?" I ask.

- Франц, ты уверен, что у тебя кровотечение? -спрашиваю я.

"Otherwise we shall be getting cursed again."

- А то нас опять распекать будут.

"The bandage is wet.

- Бинты промокли.

Can't anybody make a light?"

Не может ли кто-нибудь зажечь свет?

That cannot be done either. The switch is by the door and none of us can stand up.

Но со светом тоже ничего не получается: выключатель у двери, а встать никто не может.

I hold my thumb against the button of the bell till it becomes numb.

Я давлю на кнопку звонка, пока не затекает палец.

Perhaps the sister has fallen asleep.

Быть может, сестра задремала?

They certainly have a great deal to do and are all overworked day after day.

Ведь у них так много работы, у них уже днем такой переутомленный вид.

And added to that is the everlasting praying.

К тому же, они то и дело молятся.

"Should we smash a bottle?" asks Josef Hamacher of the shooting licence.

- Не швырнуть ли нам бутылку? - спрашивает Иозеф Хамахер, человек, которому все дозволено.

"She wouldn't hear that any more than the bell."

- Раз она не слышит звонка, так этого уж и подавно не услышит.

At last the door opens.

Наконец дверь отворяется.

The old lady appears, mumbling.

На пороге появляется заспанная старуха.

When she perceives Franz's trouble she begins to bustle, and says:

Увидев, что стряслось с Францем, она начинает суетиться и восклицает:

"Why did not someone say I was wanted?"

- Почему же никто не дал об этом знать?

"We did ring.

- Мы же звонили.

And none of us here can walk."

А ходить никто из нас не может.

He has been bleeding badly and she binds him up.

У него было сильное кровотечение, и ему снова делают перевязку.

In the morning we look at his face, it has become sharp and yellow, whereas the evening before he looked almost healthy.

Утром мы видим его лицо: оно пожелтело и заострилось, а ведь еще вчера вечером он выглядел почти совсем здоровым.

Now a sister comes oftener.

Теперь сестра стала наведываться к нам чаще.

Sometimes there are red-cross voluntary aid sisters.

Иногда за нами ухаживают сестры из Красного Креста.

They are pleasant, but often rather unskilled.

Они добрые, но порой им не хватает сноровки.

They frequently give us pain when re-making our beds, and then are so frightened that they hurt us still more.

Перекладывая нас с носилок на постель, они нередко причиняют нам боль, а потом так пугаются, что от этого нам становится еще хуже.

The nuns are more reliable.

Монашенкам мы доверяем больше.

They know how they must take hold of us, but we would be better pleased if they were somewhat more cheerful.

Они умеют ловко подхватывать раненого, но нам хотелось бы, чтобы они были чуточку повеселее.

A few of them have real spirit, they are superb.

Впрочем, у некоторых из них есть чувство юмора, и эти, право же, молодцы.

There is no one but would do anything for Sister Libertine, this marvelous sister, who spreads good cheer through the whole wing even when she can only be seen in the distance.

Кто из нас не оказал бы, например, любой услуги сестре Либертине? Стоит нам хотя бы издали увидеть эту удивительную женщину, как во всем флигеле сразу же повышается настроение.

And there are others like her.

И таких здесь немало.

We would go through fire for her.

За них мы готовы в огонь и воду.

A man cannot really complain, here he is treated by the nuns exactly like a civilian.

Нет, жаловаться не приходится, - монашенки обращаются с нами прямо-таки как со штатскими.

And just to think of a garrison hospital gives one the creeps.

А когда вспомнишь, что делается в гарнизонных лазаретах, так просто страшно становится.

Franz Wachter does not regain his strength.

Франц Вехтер так и не пошел на поправку.

One day he is taken away and does not come back.

Однажды его забирают и больше не приносят.

Josef Hamacher knows all about it:

Иозеф Хамахер поясняет:

"We shan't see him again.

- Теперь мы его не увидим.

They have put him in the Dead Room."

Они снесли его в мертвецкую.

"What do you mean, Dead Room?" asks Kropp.

- Что это за мертвецкая? - спрашивает Кропп.

"Well, Dying Room—"

- Ну, палата смертников.

"What is that, then?"

- Да что это такое?

"A little room at the corner of the building.

- Это такая комнатка в конце флигеля.

Whoever is about to kick the bucket is put in there.

Туда помещают тех, кто собирался протянуть ноги.

There are two beds in it.

Там стоят две койки.

It is generally called the Dying Room."

Ее все так и называют мертвецкой.

"But what do they do that for?"

- Но зачем же они это делают?

"They don't have so much work to do afterwards.

-А им так меньше возни.

It is more convenient, too, because it lies right beside the lift to the mortuary.

Потом это удобнее, - комнатка-то находится как раз у лифта, по которому подымаются в морг.

Perhaps they do it for the sake of the others also, so that no one in the ward dies in sympathy.

А может быть, это делается для того, чтобы никто не умирал в палатах, на глазах у других.

And they can look after him better, too, if he is by himself."

Да и присматривать за ним легче, когда он лежит один.

"But what about him?"

- А ему самому-то каково?

Josef shrugs his shoulders.

Иозеф пожимает плечами:

"Usually he doesn't take much notice any more."

- Так ведь кто туда попал, обычно уже не очень-то соображает, что с ним делают.

"Does everybody know about it then?"

- И что же, здесь все это знают?

"Anyone who has been here long enough knows, of course."

- Кто здесь уже давно, те, конечно, знают.

In the afternoon Franz Wachter's bed has a fresh occupant.

После обеда на койку Франца Вехтера кладут новенького.

A couple of days later they take the new man away, too.

Через несколько дней его тоже уносят.

Josef makes a significant glance.

Иозеф делает выразительный жест рукой.

We see many come and go.

Он не последний, - на наших глазах приходят и уходят еще многие.

Often relatives sit by the beds and weep or talk softly and awkwardly.

Иногда у постелей сидят родственники; они плачут или тихо, смущенно разговаривают.

One old woman will not go away, but she cannot stay there the whole night through.

Одна старушка не хочет уходить, однако нельзя же ей оставаться здесь на ночь.

The next morning she comes very early, but not early enough; for when she goes up to the bed, someone else is in it already.

На следующее утро она приходит очень рано, но ей следовало бы прийти еще раньше, - подойдя к койке, она видит, что на ней уже лежит другой.

She has to go to the mortuary.

Ее приглашают пройти в морг.

The apples that she has brought with her she gives to us.

Она принесла с собой яблоки и теперь отдает их нам.

And then little Peter begins to get worse.

Маленький Петер тоже чувствует себя хуже.

His temperature chart looks bad, and one day the flat trolley stands beside his bed.

Его температурная кривая угрожающе лезет вверх, и в один прекрасный день у его койки останавливается низенькая коляска.

"Where to?" he asks.

- Куда? - спрашивает он.

"To the bandaging ward."

- В перевязочную.

He is lifted out.

Его поднимают на коляску.

But the sister makes the mistake of removing his tunic from the hook and putting it on the trolley too, so that she should not have to make two journeys.

Но сестра делает промах: она снимает с крючка его солдатскую куртку и кладет ее рядом с ним, чтобы не заходить за ней еще раз.

Peter understands immediately and tries to roll off the trolley.

Петер тотчас же догадывается, в чем дело, и пытается скатиться с коляски:

"I'm stopping here!"

- Я остаюсь здесь!

They push him back.

Они не дают ему приподняться.

He cries out feebly with his shattered lung:

Он негромко кричит своими продырявленными легкими:

"I won't go to the Dying Room."

- Не хочу в мертвецкую!

"But we are going to the bandaging ward."

- Да мы везем тебя в перевязочную.

"Then what do you want my tunic for?"

-А на что вам тогда моя куртка?

He can speak no more.

Он уже не в силах говорить.

Hoarse, agitated, he whispers:

Он шепчет хриплым, взволнованным шепотом:

"Stopping here!"

- Оставьте меня здесь!

They do not answer but wheel him out.

Они ничего не отвечают и вывозят его из палаты.

At the door he tries to raise himself up.

В дверях он пытается подняться.

His black curly head sways, his eyes are full of tears.

Его черная курчавая голова трясется, глаза полны слез.

"I will come back again!

- Я еще вернусь!

I will come back again!" he cries.

Я еще вернусь! - кричит он.

The door shuts.

Дверь закрывается.

We are all excited; but we say nothing.

Мы все взволнованы, но молчим.

At last Josef says:

Наконец Иозеф говорит:

"Many a man has said that.

- Это мы уж не от первого слышим.

Once a man is in there, he never comes through."

Да только кто туда попал, тому уж не выжить.

I am operated on and vomit for two days.

Мне делают операцию, и после этого меня два дня рвет.

My bones will not grow together, so the surgeon's secretary says.

Писарь моего врача говорит, что мои кости никак не хотят срастаться.

Another fellow's have grown crooked; his are broken again.

У одного из нашего отделения они срослись неправильно, и ему переламывают их заново.

It is damnable.

Это тоже удовольствие маленькое.

Among our new arrivals there are two young soldiers with flat feet.

Среди вновь прибывших есть два молоденьких солдата, страдающих плоскостопием.

The chief surgeon discovers them on his rounds, and is overjoyed.

Во время обхода они попадаются на глаза главному врачу, который обрадованно останавливается возле их коек.

"We'll soon put that right," he tells them, "we will just do a small operation, and then you will have perfectly sound feet.

- От этого мы вас избавим, - говорит он. -Небольшая операция, и у вас будут здоровые ноги.

Enter them down, sister."

Сестра, запишите их.

As soon as he is gone, Josef, who knows everything, warns them:

Когда он уходит, всезнающий Иосиф предостерегает новичков:

"Don't you let him operate on you!

- Смотрите, не соглашайтесь на операцию!

That is a special scientific stunt of the old boy's.

Это, видите ли, у нашего старика есть такой пунктик по научной части.

He goes absolutely crazy whenever he can get hold of anyone to do it on.

Он и во сне видит, как бы заполучить себе кого-нибудь для этого дела.

He operates on you for flat feet, and there's no mistake, you don't have them any more; you have club feet instead, and have to walk all the rest of your life on sticks."

Он вам сделает операцию, и после этого стопа у вас и в самом деле будет уже не плоская; зато она будет искривленная, и вы до конца дней своих будете ковылять с палочкой.

"What should a man do, then?" asks one of them.

- Что же нам теперь делать? - спрашивает один из них.

"Say No.

- Не давать согласия!

You are here to be cured of your wound, not your flat feet.

Вас сюда прислали, чтобы лечить раны, а не для того, чтобы устранять плоскостопие!

Did you have any trouble with them in the field?

На фронте-то у вас какие ноги были?

No, well, there you are!

А, вот то-то же!

At present you can still walk, but if once the old boy gets you under the knife you'll be cripples.

Сейчас вы еще можете ходить, а вот побываете у старика под ножом и станете калеками.

What he wants is little dogs to experiment with, so the war is a glorious time for him, as it is for all the surgeons.

Ему нужны подопытные кролики, поэтому для него война - самое распрекрасное время, как и для всех врачей.

You take a look down below at the staff; there are a dozen fellows hobbling around that he has operated on.

Загляните-ка в нижнее отделение, - там ползает добрый десяток людей, которых он оперировал.

A lot of them have been here all the time since 'fourteen and 'fifteen.

Некоторые сидят здесь годами, с пятнадцатого и даже с четырнадцатого года.

Not a single one of them can walk better than he could before, almost all of them worse, and most only with plaster legs.

Никто из них не стал ходить лучше, чем раньше, наоборот, почти все - хуже, у большинства ноги в гипсе.

Every six months he catches them again and breaks their bones afresh, and every time is going to be the successful one.

Каждые полгода он снова тащит их на стол и ломает их кости по-новому, и каждый раз им говорит, что теперь-то успех обеспечен.

You take my word, he won't dare to do it if you say No."

Подумайте хорошенько, без вашего согласия он не имеет права этого делать.

"Ach, man," says one of the two wearily, "better your feet than your brain-box.

- Эх, дружище, - говорит один из них устало, -лучше ноги, чем башка.

There's no telling what you'll get if you go back out there again.

Можешь ты сказать наперед, по какому месту тебе достанется, когда тебя снова пошлют туда?

They can do with me just as they please, so long as I get back home.

Пусть делают со мной что хотят, мне лишь бы домой попасть.

Better to have a club foot than be dead."

Лучше ковылять, да остаться в живых.

The other, a young fellow like ourselves, won't have it done.

Его товарищ, молодой парень нашего возраста, не дает согласия.

The next morning the old man has the two hauled up and lectures and jaws at them so long that in the end they consent.

На следующее утро старик велит доставить их вниз; там он начинает их уговаривать и кричит на них, так что в конце концов они все-таки соглашаются.

What else could they do?- They are mere privates, and he is a big bug.

Что же им остается делать? Ведь они - просто серая скотинка, а он большая шишка.

They are brought back chloroformed and plastered.

Их приносят в палату под хлороформом и в гипсе.

It is going badly with Albert.

У Альберта дела плохи.

They have taken him and amputated his leg.

Его несут в операционную - на ампутацию.

The whole leg has been taken off from the thigh.

Ногу отнимают целиком, до самого верха.

Now he will hardly speak any more.

Теперь он совсем почти перестал разговаривать.

Once he says he will shoot himself the first time he can get hold of his revolver again.

Как-то раз он говорит, что собирается застрелиться, что он сделает это, как только доберется до своего револьвера.

A new convoy arrives.

Прибывает новый эшелон с ранеными.

Our room gets two blind men.

В нашу палату кладут двух слепых.

One of them is a very youthful musician.

Один из них - совсем еще молодой музыкант.

The sisters never have a knife with them when they feed him; he has already snatched one from a sister.

Подавая ему обед, сестры всегда прячут от него ножи, - у одной из них он уже однажды вырвал нож из рук.

But in spite of this caution there is an incident.

Несмотря на эти предосторожности, с ним приключилась беда.

In the evening, while he is being fed, the sister is called away, and leaves the plate with the fork on his table.

Вечером, за ужином, обслуживающую его сестру на минутку вызывают из палаты, и она ставит тарелку с вилкой на его столик.

He gropes for the fork, seizes it and drives it with all his force against his heart, then he snatches up a shoe and strikes with it against the handle as hard as he can.

Он ощупью находит вилку, берет ее в руку и с размаху вонзает себе в сердце, затем хватает ботинок и изо всех сил колотит им по черенку.

We call for help and three men are necessary to take the fork away from him.

Мы зовем на помощь, но в одиночку с ним не справишься, нужны три человека, чтобы отнять у него вилку.

The blunt prongs had already penetrated deep.

Тупые зубцы успели войти довольно глубоко.

He abuses us all night so that no one can go to sleep.

Он ругает нас всю ночь, так что никто не может уснуть.

In the morning he has lock-jaw.

Утром у него начинается припадок истерии.

Again beds are empty.

У нас освобождаются койки.

Day after day goes by with pain and fear, groans and death-gurgles.

Дни идут за днями, и каждый из них - это боль и страх, стоны и хрип.

Even the Death Room is no use any more, it is too small; fellows die during the night in our room.

"Мертвецкие" теперь уже ни к чему, их слишком мало, - по ночам люди умирают в палатах, в том числе и в нашей.

They go even faster than the sisters can cope with them.

Смерть обгоняет мудрую предусмотрительность наших сестер.

But one day the door flies open, the flat trolley rolls in, and there on the stretcher, pale, thin, upright and triumphant, with his shaggy head of curls sits Peter.

Но вот в один прекрасный день дверь распахивается, на пороге появляется коляска, а на ней - бледный, худой - восседает, победно подняв черную курчавую голову, Петер.

Sister Libertine with beaming looks pushes him over to his former bed.

Сестра Либертина с сияющим лицом подкатывает его к его старой койке.

He is back from the Dying Room.

Он вернулся из "мертвецкой".

We have long supposed him dead.

А мы давно уже считали, что он умер.

He looks round:

Он поглядывает во все стороны:

"What do you say now?"

- Ну, что вы на это скажете?

And Josef has to admit that it is the first time he has ever known of such a thing.

И даже Иозеф Хамахер вынужден признать, что такого ему еще не случалось видеть.

Gradually a few of us are allowed to get up.

Через некоторое время кое-кто из нас получает разрешение вставать с постели.

And I am given crutches to hobble around on.

Мне тоже дают костыли, и я понемногу начинаю ковылять.

But I do not make much use of them; I cannot bear Albert's gaze as I move about the room.

Однако я редко пользуюсь ими, я не в силах вынести взгляд Альберта, устремленный на меня, когда я иду по палате.

His eyes always follow me with such a strange look.

Он всегда смотрит на меня такими странными глазами.

So I sometimes escape to the corridor;-there I can move about more freely.

Поэтому время от времени я удираю в коридор, -там я чувствую себя свободнее.

On the next floor below are the abdominal and spine cases, head wounds and double amputations.

Этажом ниже лежат раненные в живот, в позвоночник, в голову и с ампутацией обеих рук или ног.

On the right side of the wing are the jaw wounds, gas cases, nose, ear, and neck wounds.

В правом крыле - люди с раздробленными челюстями, отравленные газом, раненные в нос, уши и глотку.

On the left the blind and the lung wounds, pelvis wounds, wounds in the joints, wounds in the kidneys, wounds in the testicles, wounds in the intestines.

Левое крыло отведено слепым и раненным в легкие, в таз, в суставы, в почки, в мошонку, в желудок.

Here a man realizes for the first time in how many places a man can get hit.

Лишь здесь видишь наглядно, насколько уязвимо человеческое тело.

Two fellows die of tetanus.

Двое раненых умирают от столбняка.

Their skin turns pale, their limbs stiffen, at last only their eyes live -stubbornly.

Их кожа становится серой, тело цепенеет, под конец жизнь теплится, - еще очень долго, - в одних только глазах.

Many of the wounded have their shattered limbs hanging free in the air from a gallows; underneath the wound a basin is placed into which drips the pus. Every two or three hours the vessel is emptied. Other men lie in stretching bandages with heavy weights hanging from the end of the bed.

У некоторых перебитая рука или нога подвязана на шнурке и висит в воздухе, словно вздернутая на виселице. У других к спинке кровати приделаны растяжки с тяжелыми гирями на конце, которые держат заживающую руку или ногу в напряженном положении.

I see intestine wounds that are constantly full of excreta.

Я вижу людей с распоротыми кишками, в которых постоянно скапливается кал.

The surgeon's clerk shows me X-ray photographs of completely smashed hipbones, knees, and shoulders.

Писарь показывает мне рентгеновские снимки бедренных, коленных и плечевых суставов, раздробленных на мелкие осколки.

A man cannot realize that above such shattered bodies there are still human faces in which life goes its daily round.

Кажется непостижимым, что к этим изодранным в клочья телам приставлены человеческие лица, еще живущие обычной, повседневной жизнью.

And this is only one hospital, one single station; there are hundreds of thousands in Germany, hundreds of thousands in France, hundreds of thousands in Russia.

А ведь это только один лазарет, только одно его отделение! Их сотни тысяч в Германии, сотни тысяч во Франции, сотни тысяч в России.

How senseless is everything that can ever be written, done, or thought, when such things are possible.

Как же бессмысленно все то, что написано, сделано и передумано людьми, если на свете возможны такие вещи!

It must be all lies and of no account when the culture of a thousand years could not prevent this stream of blood being poured out, these torture-chambers in their hundreds of thousands.

До какой же степени лжива и никчемна наша тысячелетняя цивилизация, если она даже не смогла предотвратить эти потоки крови, если она допустила, чтобы на свете существовали сотни тысяч таких вот застенков.

A hospital alone shows what war is.

Лишь в лазарете видишь воочию, что такое война.

I am young, I am twenty years old; yet I know nothing of life but despair, death, fear, and fatuous superficiality cast over an abyss of sorrow.

Я молод - мне двадцать лет, но все, что я видел в жизни, - это отчаяние, смерть, страх и сплетение нелепейшего бездумного прозябания с безмерными муками.

I see how peoples are set against one another, and in silence, unknowingly, foolishly, obediently, innocently slay one another.

Я вижу, что кто-то натравливает один народ на другой и люди убивают друг друга, в безумном ослеплении покоряясь чужой воле, не ведая, что творят, не зная за собой вины.

I see that the keenest brains of the world invent weapons and words to make it yet more refined and enduring.

Я вижу, что лучшие умы человечества изобретают оружие, чтобы продлить этот кошмар, и находят слова, чтобы еще более утонченно оправдать его.

And all men of my age, here and over there, throughout the whole world see these things; all my generation is experiencing these things with me.

И вместе со мной это видят все люди моего возраста, у нас и у них, во всем мире, это переживает все наше поколение.

What would our fathers do if we suddenly stood up and came before them and proffered our account?

Что скажут наши отцы, если мы когда-нибудь поднимемся из могил и предстанем перед ними и потребуем отчета?

What do they expect of us if a time ever comes when the war is over?

Чего им ждать от нас, если мы доживем до того дня, когда не будет войны?

Through the years our business has been killing;-it was our first calling in life.

Долгие годы мы занимались тем, что убивали. Это было нашим призванием, первым призванием в нашей жизни.

Our knowledge of life is limited to death.

Все, что мы знаем о жизни, - это смерть.

What will happen afterwards?

Что же будет потом?

And what shall come out of us?

И что станется с нами?

The oldest man in our room is Lewandowski.

Самый старший у нас в палате - Левандовский.

He is forty, and has already lain ten months in the hospital with a severe abdominal wound.

Ему сорок лет; у него тяжелое ранение в живот, и он лежит в лазарете уже десять месяцев.

Just in the last few weeks he has improved sufficiently to be able to hobble about doubled up.

Лишь за последние недели он оправился настолько, что может встать и, изогнув поясницу, проковылять несколько шагов.

For some days past he has been in great excitement.

Вот уже несколько дней он сильно взволнован.

His wife has written to him from the little home in Poland where she lives, telling him that she has saved up enough money to pay for the fare, and is coming to see him.

Из захолустного польского городишки пришло письмо от его жены, в котором она пишет, что скопила денег на дорогу и теперь может навестить его.

She is already on the way and may arrive any day.

Она уже выехала и должна со дня на день прибыть сюда.

Lewandowski has lost his appetite, he even gives away red cabbage and sausage after he has had a couple of mouthfuls.

У Левандовского пропал аппетит, даже сосиски с капустой он отдает товарищам, едва притронувшись к своей порции.

He goes round the room perpetually with the letter. Everyone has already read it a dozen times, the post-marks have been examined heaven knows how often, the address is hardly legible any longer for spots of grease and thumb-marks, and in the end what is sure to happen, happens. Lewandowski develops a fever, and has to go back to bed.

Он только и знает, что расхаживает с письмом по палате; каждый из нас прочел его уже раз десять, штемпеля на конверте проверялись бесконечное число раз, оно все в жирных пятнах и так захватано, что букв совсем почти не видно, и наконец происходит то, чего и следовало ожидать, - у Левандовского подскакивает температура и ему снова приходится лечь в постель.

He has not seen his wife for two years.

Он не виделся с женой два года.

In the meantime she has given birth to a child, whom she is bringing with her.

За это время она родила ему ребенка; она привезет его с собой.

But something else occupies Lewandowski's thoughts.

Но мысли Левандовского заняты вовсе не этим.

He had hoped to get permission to go out when his old woman came; for obviously seeing is all very well, but when a man gets his wife again after such a long time, if at all possible, a man wants something else besides.

Он рассчитывал, что ко времени приезда его старухи ему разрешат выходить в город, - ведь каждому ясно, что посмотреть на свою жену, конечно, приятно, но если человек так долго был с ней в разлуке, ему хочется по возможности удовлетворить и кое-какие другие желания.

Lewandowski has discussed it all with us at great length; in the army there are no secrets about such things. And what's more, nobody finds anything objectionable in it.

Левандовский подолгу обсуждал этот вопрос с каждым из нас, - ведь на этот счет у солдат нет секретов.

Those of us who are already able to go out have told him of a couple of very good spots in the town, parks and squares, where he would not be disturbed; one of us even knows of a little room.

Те из нас, кого уже отпускают в город, назвали ему несколько отличных уголков в садах и парках, где бы ему никто не помешал, а у одного оказалась на примете даже небольшая комнатка.

But what is the use, there Lewandowski lies in bed with his troubles.

Но что толку от всего этого? Левандовский лежит в постели, и его осаждают заботы.

Life holds no more joy for him if he has to forgo this affair.

Ему теперь и жизнь не мила, - так мучит его мысль о том, что ему придется упустить этот случай.

We console him and promise to get over the difficulty somehow or other.

Мы утешаем его и обещаем, что постараемся как-нибудь провернуть это дельце.

The next afternoon his wife appears, a tousled little woman with anxious, quick eyes like a bird, in a sort of black crinkly mantilla with ribbons; heaven knows where she inherited the thing.

На следующий день является его жена, маленькая, сухонькая женщина с боязливыми, быстро бегающими птичьими глазками, в черной мантилье с брыжами и лентами. Бог знает, откуда она этакую выкопала, должно быть, в наследство получила.

She murmurs something softly and stands shyly in the doorway.

Женщина что-то тихо бормочет и робко останавливается в дверях.

It terrifies her that there are six of us men present.

Она испугалась, что нас здесь шестеро.

"Well, Marja," says Lewandowski, and gulps dangerously with his adam's apple "you can come in all right, they won't hurt you."

- Ну, Марья, - говорит Левандовский, с бедовым видом двигая своим кадыком, - входи, не бойся, они тебе ничего не сделают.

She goes round and proffers each of us her hand. Then she produces the child, which in the intervals has done something in its napkin.

Левандовская обходит койки и здоровается с каждым из нас за руку, затем показывает младенца, который успел тем временем испачкать пеленки.

From a large handbag embroidered with beads she takes out a clean one and makes the child fresh and presentable.

Она принесла с собой большую, вышитую бисером сумку; вынув из нее чистый кусок фланели, она проворно перепеленывает ребенка.

This dispels her first embarrassment, and the two begin to talk.

Это помогает ей преодолеть свое первоначальное смущение, и она начинает разговаривать с мужем.

Lewandowski is very fidgety, every now and then he squints across at us most unhappily with his round goggle eyes.

Тот нервничает, то и дело косясь на нас своими круглыми глазами навыкате, и вид у него самый разнесчастный.

The time is favourable, the doctor's visit is over, at the most one of the sisters might come in.

Время сейчас подходящее, - врач уже сделал обход, в худшем случае в палату могла бы заглянуть сестра.

So one of us goes out to prospect.

Поэтому один из нас выходит в коридор, -выяснить обстановку.

He comes back and nods.

Вскоре он возвращается и делает знак:

"Not a soul to be seen.

- Ничегошеньки нет.

Now's your chance, Johann, set to."

Валяй, Иоганн! Скажи ей в чем дело и действуй.

The two speak together in an undertone.

Они о чем-то говорят друг с другом по-польски.

The woman turns a little red and looks embarrassed.

Наша гостья смущенно смотрит на нас, она немного покраснела.

We grin good-naturedly and make pooh-poohing gestures, what does it matter!

Мы добродушно ухмыляемся и энергично отмахиваемся, - ну что, мол, здесь такого!

The devil take all conventions, they were made for other times; here lies the carpenter Johann Lewandowski, a soldier shot to a cripple, and there is his wife; who knows when he will see her again? He wants to have her, and he should have her, good.

К черту все предрассудки! Они хороши для других времен. Здесь лежит столяр Иоганн Левандовский, искалеченный на войне солдат, а вот его жена. Кто знает, когда он с ней свидится снова, он хочет ею обладать, пусть его желание исполнится, и дело с концом!

Two men stand at the door to forestall the sisters and keep them occupied if they chance to come along.

На случай, если какая-нибудь сестра все-таки появится в коридоре, мы выставляем к дверям двух человек, чтобы перехватить ее и занять разговором.

They agree to stand guard for a quarter of an hour or thereabouts.

Они обещают покараулить четверть часа.

Lewandowski can only lie on his side, so one of us props a couple of pillows against his side, Albert gets the child to hold, we all turn round a bit, the black mantilla disappears under the bedclothes, we make a great clatter and play skat noisily.

Левандовский может лежать только на боку. Поэтому один из нас закладывает ему за спину еще несколько подушек. Младенца вручают Альберту, затем мы на минутку отворачиваемся, черная мантилья исчезает под одеялом, а мы с громким стуком и шуточками режемся в скат.

All goes well.

Все идет хорошо.

I hold a club solo with four jacks which nearly goes the round.

Я набрал одних крестей, да и то мелочь, но мне каким-то чудом удается вывернуться.

In the process we almost forget Lewandowski.

Из-за этого мы совсем почти забыли о Левандовском.

After a while the child begins to squall, although Albert, in desperation, rocks it to and fro.

Через некоторое время младенец начинает реветь, хотя Альберт изо всей силы раскачивает его на руках.

There is a bit of creaking and rustling, and as we look up casually we see that the child has the bottle in its mouth, and is back again with its mother.

Затем раздается тихий шелест и шуршание, и когда мы невзначай поднимаем головы, то видим, что ребенок уже сосет свой рожок на коленях у матери.

The business is over.

Дело сделано.

We now feel ourselves like one big family, the woman is happy, and Lewandowski lies there sweating and beaming.

Теперь мы чувствуем себя как одна большая семья; жена Левандовского совсем повеселела, а сам Левандовский, вспотевший и счастливый, лежит в своей постели и весь так и сияет.

He unpacks the embroidered handbag, and some good sausages come to light; Lewandowski takes up the knife with a flourish and saws the meat into slices.

Он распаковывает вышитую сумку. В ней лежит несколько отличных колбас. Левандовский берет нож, - торжественно, словно это букет цветов, и разрезает их на кусочки.

With a handsome gesture he waves toward us - and the little woman goes from one to another and smiles at us and hands round the sausage; she now looks quite handsome.

Он широким жестом показывает на нас, и маленькая, сухонькая женщина подходит к каждому, улыбается и делит между нами колбасу. Теперь она кажется прямо-таки хорошенькой.

We call her Mother, she is pleased and shakes up our pillows for us.

Мы называем ее мамашей, а она радуется этому и взбивает нам подушки.

After a few weeks I have to go each morning to the massage department.

Через несколько недель я начинаю ежедневно ходить на лечебную гимнастику.

There my leg is harnessed up and made to move.

Мою ногу пристегивают к педали и дают ей разминку.

The arm has healed long since.

Рука давно уже зажила.

New convoys arrive from the line.

С фронта прибывают новые эшелоны раненых.

The bandages. are no longer made of cloth, but of white crepe paper. Rag bandages have become scarce at the front.

Бинты теперь не из марли, а из белой гофрированной бумаги, - с перевязочным материалом на фронте стало туго.

Albert's stump heals well.

Альбертова культя заживает хорошо.

The wound is almost closed.

Рана почти закрылась.

In a few weeks he should go off to an institute for artificial limbs.

Через несколько недель его выпишут на протезирование.

He continues not to talk much, and is much more solemn than formerly.

Он по-прежнему мало говорит и стал намного серьезнее, чем раньше.

He often breaks off in his speech and stares in front of him.

Зачастую он умолкает на полуслове и смотрит в одну точку.

If he were not here with us he would have shot himself long ago.

Если бы не мы, он давно бы покончил с собой.

But now he is over the worst of it, and he often looks on while we play skat.

Но теперь самое трудное время у него позади. Иногда он даже смотрит, как мы играем в скат.

I get convalescent leave.

После выписки мне предоставляют отпуск.

My mother does not want to let me go away.

Мать не хочет расставаться со мной.

She is feeble.

Она такая слабенькая.

It is all much worse than it was last time.

Мне еще тяжелее, чем в прошлый раз.

Then I am recalled to my regiment and return once more to the line.

Затем из полка приходит вызов, и я снова еду на фронт.

Parting from my friend Albert Kropp was very hard.

Мне трудно прощаться с моим другом Альбертом Кроппом.

But a man gets used to that sort of thing in the army. ELEVEN

Но такова уж доля солдата, - со временем он привыкает и к этому.

We count the weeks no more.

Мы уже перестали считать недели.

It was winter when I came up, and when the shells exploded the frozen clods of earth were just as dangerous as the fragments.

Когда я прибыл сюда, стояла зима и взметаемые разрывами снарядов смерзшиеся комья земли были почти такими же опасными, как осколки.

Now the trees are green again.

Сейчас деревья снова зазеленели.

Our life alternates between billets and the front.

Фронт и бараки чередой сменяют друг друга, и в этом заключается наша жизнь.

We have almost grown accustomed to it; war is a cause of death like cancer and tuberculosis, like influenza and dysentery.

Мы отчасти уже привыкли к этому, война - это нечто вроде опасной болезни, от которой можно умереть, как умирают от рака и туберкулеза, от гриппа и дизентерии.

The deaths are merely more frequent, more varied and terrible.

Только смертельный исход наступает гораздо чаще, и смерть приходит в гораздо более разнообразных и страшных обличьях.

Our thoughts are clay, they are moulded with the changes of the days;-when we are resting they are good; under fire, they are dead.

Наши думы - глина; сменяющие друг друга дни месят ее; когда мы на отдыхе, к нам приходят мысли о хорошем, а, когда мы лежим под огнем, они умирают.

Fields of craters within and without.

Внутри у нас все изрыто, как изрыта местность вокруг нас.

Everyone is so, not only ourselves here-the things that existed before are no longer valid, and one practically knows them no more.

Сейчас так живут все, не только мы одни; прошлое утратило свое значение, люди и в самом деле не помнят его.

Distinctions, breeding, education are changed, are almost blotted out and hardly recognizable any longer.

Различия, созданные образованием и воспитанием, почти что стерты, они ощущаются лишь с трудом.

Sometimes they give an advantage for profiting by a situation;-but they also bring consequences along with them, in that they arouse prejudices which have to be overcome.

Порой они дают преимущества, помогая лучше разобраться в обстановке, но у них есть и свои теневые стороны, они порождают ненужную щепетильность и сдержанность, которую приходится преодолевать.

It is as though formerly we were coins of different provinces; and now we are melted down, and all bear the same stamp.

Как будто мы были когда-то монетами разных стран; потом их переплавили, и теперь на них оттиснут один и тот же чекан.

To rediscover the old distinctions, the metal itself must be tested.

Чтобы отличить их друг от друга, нужно очень тщательно проверить металл, из которого они отлиты.

First we are soldiers and afterwards, in a strange and shamefaced fashion, individual men as well.

Мы прежде всего солдаты, и лишь где-то на заднем плане в нас каким-то чудом стыдливо прячется человеческая личность.

It is a great brotherhood, which adds something of the good-fellowship of the folk-song, of the feeling of solidarity of convicts, and of the desperate loyalty to one another of men condemned to death, to a condition of life arising out of the midst of danger, out of the tension and forlornness of death -seeking in a wholly unpathetic way a fleeting enjoyment of the hours as they come. If one wants to appraise it, it is at once heroic and banal- but who wants to do that?

Все мы - братья, связанные странными узами, в которых есть нечто от воспетого в народных песнях товарищества, от солидарности заключенных, от продиктованной отчаянием сплоченности приговоренных к смертной казни; нас породнила та жизнь, которой мы живем, особая форма бытия, порожденная постоянной опасностью, напряженным ожиданием смерти и одиночеством и сводящаяся к тому, что человек бездумно присчитывает дарованные ему часы к ранее прожитым, не испытывая при этом абсолютно никаких высоких чувств. Смесь героического с банальным - вот какое определение можно было бы дать нашей жизни, но только кто станет над ней задумываться.

It is this, for example, that makes Tjaden spoon down his ham-andpea soup in such tearing haste when an enemy attack is reported, simply because he cannot be sure that in an hour's time he will be alive.

Вот один из частных случаев: нас оповестили, что противник идет в атаку, и Тьяден с молниеносной быстротой съедает свою порцию горохового супа с салом, - ведь Тьяден не знает, будет ли он еще жив через час.

We have discussed it at length, whether it is right or not to do so.

Мы долго спорим, правильно ли он поступил.

Kat condemns it, because, he says, a man has to reckon with the possibility of an abdominal wound, and that is more dangerous on a full stomach than on an empty one.

Кат считает, что этого делать нельзя, - ведь в бою тебя могут ранить в живот, а когда желудок полон, такие ранения опаснее, чем когда он пуст.

Such things are real problems, they are serious matters to us, they cannot be otherwise.

Подобные вещи являются для нас проблемами, мы относимся к ним серьезно, да иначе и быть не может.

Here, on the borders of death, life follows an amazingly simple course, it is limited to what is most necessary, all else lies buried in gloomy sleep;-in that besides our primitiveness and our survival.

Здесь, на грани смерти, жизнь ужасающе прямолинейна; она сводится к самому необходимому, и все остальное спит глухим сном; вот эта-то примитивность и спасает нас.

Were we more subtly differentiated we must long since have gone mad, have deserted, or have fallen.

Если бы мы были более сложными существами, мы давно бы уже сошли с ума, дезертировали или же были бы убиты.

As in a polar expedition, every expression of life must serve only the preservation of existence, and is absolutely focused on that.

Мы словно альпинисты на снежных вершинах, -все функции организма должны служить только сохранению жизни и в силу необходимости они подчинены этой задаче.

All else is banished because it would consume energies unnecessarily.

Все остальное отметается, так как оно привело бы к ненужной трате сил.

That is the only way to save ourselves. In the quiet hours when the puzzling reflection of former days like a blurred mirror, projects beyond me the figure of my present existence, I often sit over against myself, as before a stranger, and wonder how the unnameable active principle that calls itself to life has adapted itself even to this form.

Для нас это единственный путь к спасению, и в часы затишья, когда загадочные отсветы былого показывают мне, как в тусклом зеркале, отделившиеся от меня контуры моего нынешнего бытия, я нередко кажусь самому себе чужим и удивляюсь тому, что не имеющая названия деятельная сила, которую условно называют жизнью, сумела приспособиться даже к этим формам.

All other expressions lie in a winter sleep, life is simply one continual watch against the menace of death;-it has transformed us into unthinking animals in order to give us the weapon of instinct-it has reinforced us with dullness, so that we do not go to pieces before the horror, which would overwhelm us if we had clear, conscious thought-it has awakened in us the sense of comradeship, so that we escape the abyss of solitude-it has lent us the indifference of wild creatures, so that in spite of all, we perceive the positive in every moment, and store it up as a reserve against the onslaught of nothingness.

Все другие ее проявления находятся в состоянии зимней спячки, жизнь сосредоточилась на том, чтобы не прокараулить угрожающую ей отовсюду смерть; наша жизнь превратила нас в мыслящих животных, чтобы вооружить нас инстинктом. Она притупила все наше существо, чтобы нас не сломили кошмары, которые навалились бы на нас, если б мы мыслили ясно и сознательно; она пробудила в нас чувство товарищества, чтобы вызволить нас из бездны одиночества. Она дала нам равнодушие дикарей, чтобы мы могли наперекор всему наслаждаться каждой светлой минутой и сберегать ее про запас как средство защиты от натиска мертвящей пустоты.

Thus we live a closed, hard existence of the utmost superficiality, and rarely does an incident strike out a spark.

Наш суровый быт замкнут в самом себе, он протекает где-то на самой поверхности жизни, и лишь изредка какое-нибудь событие роняет в него искры.

But then unexpectedly a flame of grievous and terrible yearning flares up.

И тогда из глубины внезапно прорывается пламя неизбывной, ужасающей тоски.

Those are the dangerous moments. They show us that the adjustment is only artificial, that it is not simple rest, but sharpest struggle for rest.

В эти опасные мгновения мы видим, что наша приспособляемость является все же чем-то искусственным, что это не просто спокойствие, а судорожное усилие быть спокойным.

In the outward form of our life we are hardly distinguishable from Bushmen; but whereas the latter can be so always, because they are so truly, and at best may develop further by exertion of their spiritual forces, with us it is the reverse;-our inner forces are not exerted toward regeneration, but toward degeneration.

Внешние формы нашего бытия мало чем отличаются от образа жизни бушменов, но если бушмены могут жить так всю жизнь, потому что сама природа создала их такими, а напряжение духовных сил может привести только к тому, что они станут более развитыми существами, то у нас дело обстоит как раз наоборот: мы напрягаем свои внутренние силы не для того, чтобы совершенствоваться, а для того, чтобы спуститься на несколько ступеней ниже.

The Bushmen are primitive and naturally so, but we are primitive in an artificial sense, and by virtue of the utmost effort.

Для них это состояние естественно, и им легко быть такими, мы же достигаем этого искусственно, ценой неимоверных усилий.

And at night, waking out of a dream, overwhelmed and bewitched by the crowding apparitions, a man perceives with alarm how slight is the support, how thin the boundary that divides him from the darkness.

Иной раз ночью, во сне, случается, что на нас нахлынут видения, и мы просыпаемся, все еще под властью их очарования, и с ужасом ощущаем, как непрочен тот порог, как призрачна та граница, что отделяет нас от мрака.

We are little flames poorly sheltered by frail walls against the storm of dissolution and madness, in which we flicker and sometimes almost go out.

Мы - маленькие язычки пламени, едва защищенные шаткими стенами от бури уничтожения и безумия, трепещущие под ее порывами и каждую минуту готовые угаснуть навсегда.

Then the muffled roar of the battle becomes a ring that encircles us, we creep in upon ourselves, and with big eyes stare into the night.

Приглушенный шум боя смыкается тогда вокруг нас неумолимым кольцом, и, сжавшись в комочек, уйдя в себя, мы смотрим широко раскрытыми глазами в ночной мрак.

Our only comfort is the steady breathing of our comrades asleep, and thus we wait for the morning.

Только дыхание спящих товарищей немного успокаивает нас, и мы начинаем ждать утра.

Every day and every hour, every shell and every death cuts into this thin support, and the years waste it rapidly.

Каждый день и каждый час, каждый снаряд и каждый убитый подтачивает эту непрочную опору, и с годами она быстро разрушается.

I see how it is already gradually breaking down around me.

Я замечаю, что и вокруг меня она тоже вот-вот готова обрушиться.

There is the mad story of Detering.

Вот, скажем, эта глупая история с Детерингом.

He was one of those who kept himself to himself.

Он был одним из тех, кто всегда старался держаться особняком.

His misfortune was that he saw a cherry tree in a garden.

Его погубила цветущая вишня, которую он однажды увидел в саду.

We were just coming back from the front line, and at a turning of the road near our billets, marvellous in the morning twilight, stood this cherry tree before us.

Мы как раз возвращались с передовых на новые квартиры. Дело было на рассвете, и эта вишня неожиданно встала перед нами на повороте дороги возле самых бараков.

It had no leaves, but was one white mass of blossom.

Листьев на ней не было, она была вся в белой кипени цветов.

In the evening Detering was not to be seen.

Вечером Детеринг куда-то пропал.

Then at last he came back and had a couple of branches of cherry blossom in his hand.

Наконец он вернулся в барак, держа в руке несколько веток с вишневым цветом.

We made fun of him, and asked whether he was going to a wedding.

Мы стали подтрунивать над ним и спросили, уж не приглянулась ли ему какая-нибудь невеста и не собирается ли он на смотрины.

He made no answer, but lay down on his bed.

Он ничего не ответил и лег на постель.

During the night I heard him making a noise, he seemed to be packing.

Ночью я услышал, как он копошится, и мне показалось, что он увязывает свой мешок.

I sensed something amiss and went over to him.

Почувствовав, что дело неладно, я подошел к нему.

He made out it was nothing, and I said to him:

Он сделал вид, будто ничего не случилось, а я сказал ему:

"Don't do anything silly, Detering."

- Не делай глупостей, Детеринг.

"Ach, why-it's merely that I can't sleep—"

- Да брось ты, мне просто что-то не спится...

"What did you pick the cherry branches for?"

- А зачем это ты принес цветы?

"Surely I can pick cherry blossom if I want to!" he replied evasively- and after a while: "I have a big orchard with cherry trees at home.

- Будто бы мне уж и цветов нельзя принести, -угрюмо огрызнулся Детеринг и, помолчав с минуту, добавил: - Дома у меня большой сад с вишнями.

When they are in blossom, from the hay loft they look like one single sheet, so white.

Как зацветут, так сверху, с сеновала, кажется, будто простыню расстелили, - все бело.

It is just the time."

Сейчас им как раз самая пора.

"Perhaps you will get leave soon.

- Может, скоро тебе отпуск дадут.

You may even be sent back as a farmer."

А может быть, тебя на лето откомандируют домой, - ведь у тебя большое хозяйство.

He nodded but he was far away.

Он кивает мне в ответ, но вид у него отсутствующий.

When these peasants are excited they have a curious expression, a mixture of cow and yearning god, half stupid and half rapt.

Когда этих крестьян что-нибудь заденет за живое, на лице у них появляется какое-то странное выражение, не то как у коровы, не то как у тоскующего бога, что-то дурацкое, но в то же время волнующее.

In order to turn him away from his thoughts I asked him for a piece of bread.

Чтобы отвлечь Детеринга от его мыслей, я прошу у него кусок хлеба.

He gave it to me without a murmur.

Он не колеблясь дает мне его.

That was suspicious, for he is usually tight-fisted.

Это подозрительно, так как вообще-то он скуповат.

So I stayed awake.

Поэтому я не ложусь спать.

Nothing happened; in the morning he was as usual.

Ночь проходит спокойно, утром он ведет себя как обычно.

Apparently he had noticed that I had been watching him;-but the second morning he was gone.

Очевидно, он заметил, что я за ним наблюдаю. Тем не менее на следующее утро его нет на месте.

I noticed it, but said nothing, in order to give him time; he might perhaps get through.

Я вижу это, но ничего не говорю, чтобы дать ему выгадать время; может быть, он проскочит.

Various fellows have already got into Holland.

Известно немало случаев, когда людям удавалось бежать в Голландию.

But at roll call he was missed.

Однако во время переклички его хватились.

A week after we heard that he had been caught by the field gendarmes, those despicable military police.

Через неделю мы узнали, что его задержали полевые жандармы, эта армейская полиция, которую все так единодушно презирают.

He had headed toward Germany, that was hopeless, of course-and, of course, he did everything else just as idiotically.

Он держал путь в Германию (это был, конечно, самый безнадежный вариант), и, как и следовало ожидать, он вообще действовал очень глупо.

Anyone might have known that his flight was only homesickness and a momentary aberration.

Из этого совершенно ясно вытекало, что его побег был совершен необдуманно и сгоряча, под влиянием острого приступа тоски по дому.

But what does a court-martial a hundred miles behind the front-line know about it?

Но что смыслят в таких вещах армейские юристы, сидящие в ста километрах от линии фронта?

We have heard nothing more of Detering.

С тех пор мы о Детеринге больше ничего не слыхали.

But sometimes it broke out in other ways, this danger, these pent-up things, as from an overheated boiler.

Порой эти опасные, исподволь назревающие взрывы носят несколько иной характер, - они напоминают взрыв перегретого парового котла.

It will be enough to tell how Berger met his end.

Тут надо рассказать о том, при каких обстоятельствах погиб Бергер.

Our trenches have now for some time been shot to pieces, and we have an elastic line, so that there is practically no longer any proper trench warfare.

Наши окопы давно уже разрушены снарядами, наш передний край стал эластичным, так что, по сути дела, мы уже не ведем настоящей позиционной войны.

When attack and counter-attack have waged backwards and forwards there remains a broken line and a bitter struggle from crater to crater.

Атаки сменяются контратаками, как волны прилива и отлива, а после этого линия окопов становится рваной и начинается ожесточенная борьба за каждую воронку.

The front-line has been penetrated, and everywhere small groups have established themselves, the fight is carried on from clusters of shell-holes.

Передний край прорван, повсюду засели отдельные группы, там и сям остались огневые точки в воронках, из которых и ведется бой.

We are in a crater, the English are coming down obliquely, they are turning our flank and working in behind us.

Мы сидим в воронке, наискосок от нас сидят англичане, они сматывают наш фланг и оказываются у нас за спиной.

We are surrounded.

Мы окружены.

It is not easy to surrender, fog and smoke hang over us, no one would recognize that we wanted to give ourselves up, and perhaps we don't want to, a man doesn't even know himself at such moments.

Оторваться от земли нам трудно, туман и дым то и дело застилают нас, никто не понял бы, что мы хотим сдаться, да, может быть, мы вовсе и не собираемся сдаваться, - в такие минуты и сам не знаешь, что ты сейчас сделаешь.

We hear the explosions of the hand-grenades coming towards us.

Мы слышим приближающиеся разрывы ручных гранат.

Our machine-gun sweeps over the semicircle in front of us.

Наш пулемет прочесывает широкий сектор перед нами.

The cooling-water evaporates, we hastily pass round the case, every man pisses in it, and thus we again have water, and are able to continue firing.

Вода в кожухах испаряется, мы поспешно передаем по цепи жестянки из-под лент, каждый мочится в них, - теперь у нас снова есть влага, и мы можем продолжать огонь.

But behind us the attack crashes ever nearer.

Но грохот у нас за спиной слышится все ближе и ближе.

A few minutes and we are lost.

Еще несколько минут, и мы пропали.

Then, at closest range, a second machine-gun bursts out. It is set up in a crater alongside us; Berger has fetched it, and now the counterattack comes over from behind; we are set free and make contact with the rear.

Вдруг где-то бешено застрочил второй пулемет, он бьет с самой короткой дистанции, из соседней воронки. Его притащил Бергер. Теперь сзади нас начинается контратака, мы вырываемся из кольца, отходим назад и соединяемся с нашими.

Afterwards, as we lie in comparatively good cover, one of the food-carriers reports that a couple of hundred yards distant there lies a wounded messenger-dog.

Вскоре мы сидим в довольно надежном укрытии. Один из ползавших к полевой кухне подносчиков пищи рассказывает, что в нескольких сотнях шагов отсюда лежит подстреленная связная собака.

"Where?" asks Berger.

- Где? - спрашивает Бергер.

The other describes the place to him.

Подносчик описывает ему место.

Berger goes off either to fetch the beast in or to shoot it.

Бергер собирается пойти туда, чтобы вынести собаку из-под огня или пристрелить ее.

Six months ago he would not have cared, he would have been reasonable.

Еще полгода тому назад это ему и в голову бы не пришло, он не стал бы делать глупостей.

We try to prevent him.

Мы пытаемся удержать его.

Then, as he goes off grimly, all we can say is:

Но когда он и вправду уходит, мы только говорим:

"You're mad," and let him go.

"С ума сошел!" - и отступаемся от него.

For these cases of front-line madness become dangerous if one is not able to fling the man to the ground and hold him fast.

Если уж не удалось сразу же сбить человека с ног и крепко взять его за руки, то такой припадок фронтовой истерии становится опасным.

And Berger is six feet and the most powerful man in the company.

А рост у Бергера метр восемьдесят, и он самый сильный у нас в роте.

He is absolutely mad for he has to pass through the barrage; but this lightning that lowers somewhere above us all has struck him and made him demented.

Бергер и в самом деле сошел с ума, - ведь он так и лезет под огонь, но дело тут в том, что сейчас в него ударила та незримая молния, которая подстерегает каждого из нас; она-то и превратила его в одержимого.

It affects others so that they begin to rave, to run away - there was one man who even tried to dig himself into the ground with hands, feet, and teeth.

У других это проявляется иначе: одни начинают буянить, другие хотят куда-то убежать. Был у нас и такой случай, когда человек все время пытался зарыться в землю, рыл ее руками, ногами и даже грыз.

It is true, such things are often simulated, but the pretence itself is a symptom.

Конечно, многие симулируют такие припадки, но уже самая попытка симуляции является, по сути дела, симптомом.

Berger, who means to finish off the dog, is carried away with a wound in the pelvis, and one of the fellows who carry him gets a bullet in the leg while doing it.

Бергера, который хотел прикончить собаку, вынесли из-под огня с раздробленным тазом, а один из тех, кто его нес, получил при этом пулю в икру.

M?ller is dead.

Мюллер убит.

Someone shot him point-blank in the stomach with a Verey light.

Осветительная ракета, пущенная где-то совсем близко, угодила ему в живот.

He lived for half an hour, quite conscious, and in terrible pain.

Он прожил еще полчаса, в полном сознании и в ужасных мучениях.

Before he died he handed over his pocket-book to me, and bequeathed me his boots - the same that he once inherited from Kemmerich.

Перед смертью он передал мне свой бумажник и завещал мне свои ботинки - те самые, что достались ему тогда в наследство от Кеммериха.

I wear them, for they fit me quite well.

Я ношу их, они мне как раз впору.

After me Tjaden will get them, I have promised them to him.

После меня их получит Тьяден, я их ему пообещал.

We have been able to bury M?ller, but he is not likely to remain long undisturbed.

Нам удалось похоронить Мюллера, но он вряд ли долго пролежит в своей могиле.

Our lines are falling back.

Наши позиции переносят назад.

There are too many fresh English and American regiments over there.

На той стороне слишком много свежих английских и американских полков.

There's too much corned beef and white wheaten bread.

У них слишком много тушенки и пшеничной муки.

Too many new guns. Too many aeroplanes.

Слишком много аэропланов.

But we are emaciated and starved.

Мы же отощали и изголодались.

Our food is bad and mixed up with so much substitute stuff that it makes us ill.

Нас кормят так плохо и подмешивают к пайку так много суррогатов, что от этой пищи мы болеем.

The factory owners in Germany have grown wealthy; - dysentery dissolves our bowels.

Фабриканты в Германии обогатились - у нас кишки сводит от поноса.

The latrine poles are always densely crowded; the people at home ought to be shown these grey, yellow, miserable, wasted faces here, these bent figures from whose bodies the colic wrings out the blood, and who with lips trembling and distorted with pain, grin at one another and say:

В уборных никогда не найдешь свободного местечка, - надо было показать им в тылу эти серые, желтые, болезненные, покорные лица, этих скорчившихся от рези людей, которые тужатся до крови и с кривой усмешкой на дрожащих от боли губах говорят друг другу:

"It is not much sense pulling up one's trousers again—"

- Ей-богу, нет смысла застегивать штаны.

Our artillery is fired out, it has too few shells and the barrels are so worn that they shoot uncertainly, and scatter so widely as even to fall on ourselves.

Наша артиллерия приумолкла, - слишком мало боеприпасов, а стволы так разносились, что бьют очень неточно, с большим рассеиванием, и иногда снаряды залетают к нам в окопы.

We have too few horses.

У нас мало лошадей.

Our fresh troops are anaemic boys in need of rest, who cannot carry a pack, but merely know how to die.

Наши свежие части комплектуются из малокровных, быстро утомляющихся мальчиков, которые не могут таскать на себе ранец, но зато умеют умирать.

By thousands.

Тысячами.

They understand nothing about warfare, they simply go on and let themselves be shot down.

Они ничего не смыслят в войне, они только идут вперед и подставляют себя под пули.

A single flyer routed two companies of them for a joke, just as they came fresh from the train-before they had ever heard of such a thing as cover.

Однажды, когда они только что сошли с поезда и еще не умели укрываться, один-единственный вражеский летчик скосил шутки ради целых две роты этих юнцов.

"Germany ought to be empty soon," says Kat.

- Скоро в Германии никого не останется, - говорит Кат.

We have given up hope that some day an end may come.

Мы не надеемся, что все это когда-нибудь кончится.

We never think so far.

Мы вообще не заглядываем так далеко вперед.

A man can stop a bullet and be killed; he can get wounded, and then the hospital is his next stop.

Ты можешь получить пулю в лоб, - тогда конец; тебя могут ранить, - тогда следующий этап -лазарет.

There, if they do not amputate him, he sooner or later falls into the hands of one of those staff surgeons who, with the War Service Cross in his button-hole, says to him:

Если тебе не ампутируют руку или ногу, - тогда ты рано или поздно попадешься в лапы одного из тех врачей в чине капитана и с крестом за военные заслуги в петличке, которые говорят тебе, когда ты приходишь на комиссию:

"What, one leg a bit short?

"Что, одна нога чуть-чуть короче?

If you have any pluck you don't need to run at the front.

На фронте вам не придется бегать, если вы не трус!..

The man is Al. Dismiss!"

Запишем: "годен"... Можете идти!"

Kat tells a story that has travelled the whole length of the front from the Vosges to Flanders;- of the staff surgeon who reads the names on the list, and when a man comes before him, without looking up, says:

Кат рассказывает один из анекдотов, обошедших весь фронт от Вогезов до Фландрии, - анекдот о военном враче, который читает на комиссии фамилии по списку и, не глядя на подошедшего, говорит:

"Al.

"Годен.

We need soldiers up there."

На фронте нужны солдаты".

A fellow with a wooden leg comes up before him, the staff surgeon again says Al—"And then," Kat raises his voice, "the fellow says to him:

К нему подходит солдат на деревяшке, врач опять говорит: "Годен". -И тогда, - Кат возвышает голос, - солдат и говорит ему:

'I already have a wooden leg, but when I go back again and they shoot off my head, then I will get a wooden head made and become a staff surgeon'."

"У меня уже есть деревянная нога, но если вы меня пошлете на фронт и мне оторвут голову, я закажу себе деревянную голову и стану врачом".

This answer tickles us all immensely.

Мы все глубоко удовлетворены этим ответом.

There may be good doctors, and there are, lots of them; all the same, every soldier some time during his hundreds of inspections falls into the clutches of one of these countless hero-grabbers who pride themselves on changing as many C3's and B3's as possible into Al's.

Должно быть, бывают и хорошие врачи, мы сами видели многих, но так как каждому солдату приходится не один раз проходить разные осмотры, то в конце концов он все же становится жертвой одного из тех многочисленных "охотников за героями", которые озабочены только тем, чтобы в их списках стояло как можно меньше негодных и ограниченно годных.

There are many such stories, they are mostly far more bitter.

Таких историй рассказывают немало, и обычно в них звучит еще больше горечи, чем в этой.

All the same, they have nothing to do with mutiny or lead-swinging. They are merely honest and call a thing by its name; for there is a very great deal of fraud, injustice, and baseness in the army.

И все-таки они отнюдь не являются признаком бунтарских настроений и паникерства; истории эти правдивы, и они честно называют вещи своими именами: уж очень много у нас в армии обмана, несправедливости и подлости.

It is nothing that regiment after regiment returns again and again to the ever more hopeless struggle, that attack follows attack along the weakening, retreating, crumbling line.

Как же не удивляться тому, что, несмотря на это, во все более безнадежную борьбу по-прежнему вступает полк за полком, что атака следует за атакой, хотя линия фронта прогибается и трещит?

From a mockery the tanks have become a terrible weapon.

Танки, бывшие когда-то предметом насмешек, стали теперь грозным оружием.

Armoured they come rolling on in long lines, more than anything else embody for us the horror of war.

Надвигаясь длинной цепью, закованные в броню, они кажутся нам самым наглядным воплощением ужасов войны.

We do not see the guns that bombard us; the attacking lines of the enemy infantry are men like ourselves; but these tanks are machines, their caterpillars run on as endless as the war, they are annihilation, they roll without feeling into the craters, and climb up again without stopping, a fleet of roaring, smoke-belching armour-clads, invulnerable steel beasts squashing the dead and the wounded-we shrivel up in our thin skin before them, against their colossal weight our arms are sticks of straw, and our hand-grenades matches.

Орудий, обрушивающих на нас ураганный огонь, мы не видим, стрелковые цепи атакующего нас противника состоят из таких же людей, как мы, а эти танки страшны тем, что они - машины, их гусеницы бегут по замкнутому кругу, бесконечные, как война. Они - подлинные орудия уничтожения, эти бесчувственные чудовища, которые ныряют в воронки и снова вылезают из них, не зная преград, армада ревущих, изрыгающих дым броненосцев, неуязвимые, подминающие под себя мертвых и раненых стальные звери. Увидев их, услыхав тяжелую поступь этих исполинов, мы съеживаемся в комок и чувствуем, как тонка наша кожа, как наши руки превращаются в соломинки, а наши гранаты - в спички.

Shells, gas clouds, and flotillas of tanks - shattering, corroding, death.

Снаряды, облака газов и танковые дивизионы -увечье, удушье, смерть.

Dysentery, influenza, typhus - scalding, choking, death.

Дизентерия, грипп, тиф - боли, горячка, смерть.

Trenches, hospitals, the common grave - there are no other possibilities.

Окопы, лазарет, братская могила - других возможностей нет.

In one attack our Company Commander, Bertinck, falls.

Во время одной из таких атак погибает командир нашей роты Бертинк.

He was one of those superb front-line officers who are foremost in every hot place.

Это был настоящий фронтовик, один из тех офицеров, которые при всякой передряге всегда впереди.

He was with us for two years without being wounded, so that something had to happen in the end.

Он пробыл у нас два года и ни разу не был ранен; ясно, что в конце концов с ним что-то должно было случиться.

We occupy a crater and get surrounded.

Мы сидим в воронке, нас окружили.

The stink of petroleum or oil blows across with the fumes of powder.

Вместе с пороховым дымом к нам доносится какая-то вонь, - не то нефть, не то керосин.

Two fellows with a flamethrower are seen, one carries the tin on his back, the other has the hose in his hands from which the fire spouts.

Мы обнаруживаем двух солдат с огнеметом. У одного за спиной бак, другой держит в руках шланг, из которого вырывается пламя.

If they get so near that they can reach us we are done for, we cannot retreat yet.

Если они приблизятся настолько, что струя огня достанет нас, нам будет крышка, - отступать нам сейчас некуда.

We open fire on them.

Мы начинаем вести по ним огонь.

But they work nearer and things begin to look bad.

Но они подбираются ближе, и дело принимает скверный оборот.

Bertinck is lying in the hole with us.

Бертинк лежит с нами в воронке.

When he sees that we cannot hit them because under the sharp fire we have to think too much about keeping under cover, he takes a rifle, crawls out of the hole, and lying down propped on his elbows, he takes aim.

Заметив, что мы никак не можем в них попасть, -а промах мы даем потому, что огонь очень сильный и нам нельзя высунуться, - он берет винтовку, вылезает из воронки и начинает целиться с локтя.

He fires - the same moment a bullet smacks into him, they have got him.

Он стреляет, ив то же мгновение мы слышим щелчок упавшей возле него пули. Она его задела.

Still he lies and aims again; - once he shifts and again takes aim; at last the rifle cracks.

Но он лежит на том же месте и продолжает целиться; на время он опускает винтовку, потом прикладывается снова; наконец слышится треск выстрела.

Bertinck lets the gun drop and says:

Бертинк роняет винтовку, говорит:

"Good," and slips back into the hole.

"Хорошо", - и сползает обратно в воронку.

The hindermost of the two flame-throwers is hit, he falls, the hose slips away from the other fellow, the fire squirts about on all sides and the man burns.

Шедший сзади огнеметчик ранен, он падает, шланг выскальзывает из рук второго солдата, пламя брызжет во все стороны, и на нем загорается одежда.

Bertinck has a chest wound.

У Бертинка прострелена грудь.

After a while a fragment smashes away his chin, and the same fragment has sufficient force to tear open Leer's hip.

Через некоторое время осколок отрывает ему подбородок. У этого же осколка еще хватает силы вспороть Лееру бедро.

Leer groans as he supports himself on his arm, he bleeds quickly, no one can help him.

Леер стонет и выжимается на локтях; он быстро истекает кровью, и никто не может ему помочь.

Like an emptying tube, after a couple of minutes he collapses.

Через несколько минут он бессильно оседает на землю, как бурдюк, из которого вытекла вода.

What use is it to him now that he was such a good mathematician at school.

Что ему теперь пользы в том, что в школе он был таким хорошим математиком...

The months pass by.

Месяцы бегут.

The summer of 1918 is the most bloody and the most terrible.

Это лето 1918 года - самое кровавое и самое трудное.

The days stand like angels in blue and gold, incomprehensible, above the ring of annihilation.

Летние дни, непостижимо прекрасные, все в золоте и синеве, стоят как ангелы над чертой смерти.

Every man here knows that we are losing the war.

Каждый из нас знает, что войну мы проигрываем.

Not much is said about it, we are falling back, we will not be able to attack again after this big offensive, we have no more men and no more ammunition.

Об этом много не говорят. Мы отходим, после нынешнего большого наступления союзников мы уже не сможем продвигаться вперед, - у нас нет больше людей и боеприпасов.

Still the campaign goes on - the dying goes on --

Однако кампания продолжается... Люди продолжают умирать...

Summer of 1918 - Never has life in its niggardliness seemed to us so desirable as now; - the red poppies in the meadows round our billets, the smooth beetles on the blades of grass, the warm evenings in the cool, dim rooms, the black mysterious trees of the twilight, the stars and the flowing waters, dreams and long sleep - O Life, life, life!

Лето 1918 года... Никогда еще наша жизнь с ее скупо отмеренными радостями не казалась нам такой желанной, как сейчас, - красные маки, теплые вечера в полутемных, прохладных комнатах, черные, таинственные в сумерках, деревья, звезды, шум струящейся воды, долгий сон и сновидения... О жизнь, о жизнь!

Summer of 1918-Never was so much silently suffered as in the moment when we depart once again for the front-line.

Лето 1918 года... Никогда еще не знали мы более тяжких мук, чем те невысказанные муки, которые мы терпим, выступая на передовые.

Wild, tormenting rumours of an armistice and peace are in the air, they lay hold on our hearts and make the return to the front harder than ever.

По фронтовым частям поползли невесть откуда взявшиеся и будоражащие слухи о перемирии и о мире. Они сеют смятение в сердцах, и идти туда стало так невыносимо трудно!

Summer of 1918-Never was life in the line more bitter and more full of horror than in the hours of the bombardment, when the blanched faces lie in the dirt and the hands clutch at the one thought: No!

Лето 1918 года... Никогда еще окопная жизнь не была более горькой и ужасной, чем в часы, проведенные под огнем, когда бледные, прижавшиеся к грязной земле лица и судорожно сжатые руки молят об одном:

No!

"Нет! Нет!

Not now!

Только не сейчас!

Not now at the last moment!

Только не сейчас, когда так близок конец!"

Summer of 1918-Breath of hope that sweeps over the scorched fields, raging fever of impatience, of disappointment, of the most agonizing terror of death, insensate question: Why?

Лето 1918 года... Ветер надежды, несущийся над выжженными полями, неистовая лихорадка нетерпения, разочарования, небывало обостренный, трепетный страх смерти, мучительный вопрос: почему?

Why do they make an end?

Почему этому не положат конец?

And why do these rumours of an end fly about?

И откуда эти настойчиво пробивающиеся слухи о конце?

There are so many airmen here, and they are so sure of themselves that they give chase to single individuals, just as though they were hares.

Здесь так часто появляются аэропланы, и летчики действуют так уверенно, что они охотятся на отдельных людей, как на зайцев.

For every one German plane there come at least five English and American.

На каждый немецкий аэроплан приходится по меньшей мере пять английских и американских.

For one hungry, wretched German soldier come five of the enemy, fresh and fit.

На одного голодного, усталого немецкого солдата в наших окопах приходится пять сильных, свежих солдат в окопах противника.

For one German army loaf there are fifty tins of canned beef over there.

На одну немецкую армейскую буханку хлеба приходится пятьдесят банок мясных консервов на той стороне.

We are not beaten, for as soldiers we are better and more experienced; we are simply crushed and driven back by overwhelming superior forces.

Мы не разбиты, потому что мы хорошие, более опытные солдаты; мы просто подавлены и отодвинуты назад многократно превосходящим нас противником.

Behind us lay rainy weeks-grey sky, grey fluid earth, grey dying.

Мы только что пережили несколько дождливых недель - серое небо, серая, расползающаяся земля, серая смерть.

If we go out, the rain at once soaks through our overcoat and clothing;- and we remain wet all the time we are in the line.

Мы еще только выезжаем, а сырость уже забирается к нам под шинели и под одежду, и так продолжается все время, пока мы находимся на передовых.

We never get dry.

Мы никак не можем обсохнуть.

Those who will wear high boots tie sand bags round the tops so that the mud does not pour in so fast.

Те, у кого еще остались сапоги, обвязывают раструбы голенищ мешочками с песком, чтобы глинистая вода не так быстро проникала в них.

The rifles are caked, the uniforms caked, everything is fluid and dissolved, the earth one dripping, soaked, oily mass in which lie yellow pools with red spiral streams of blood and into which the dead, wounded, and survivors slowly sink down.

Винтовки и мундиры покрыты коркой грязи, все течет, все раскисло, земля превратилась в сырую, сочащуюся, маслянистую массу, на поверхности которой стоят желтые лужи с красными спиралями крови; убитые, раненые и живые медленно погружаются в эту жижу.

The storm lashes us, out of the confusion of grey and yellow the hail of splinters whips forth the child-like cries of the wounded, and in the night shattered life groans painfully into silence.

Огневые налеты хлещут над нами, град осколков высекает из серо-желтой неразберихи редкие, по-детски звонкие выкрики раненых, а по ночам истерзанная плоть человеческая натужно стонет, чтобы вскоре умолкнуть навсегда.

Our hands are earth, our bodies clay and our eyes pools of rain.

Наши руки - земля, наши тела - глина, а наши глаза - дождевые лужи.

We do not know whether we still live.

Мы не знаем, живы ли мы еще.

Then the heat sinks heavily into our shell-holes like a jelly fish, moist and oppressive, and on one of these late summer days, while bringing food, Kat falls.

Затем в наши ямы студенистой медузой заползает удушливый и влажный зной, и в один из этих дней позднего лета, пробираясь на кухню за обедом. Кат внезапно падает навзничь.

We two are alone.

Мы с ним одни.

I bind up his wound; his shin seems to be smashed.

Я перевязываю ему рану; у него, по-видимому, раздроблена берцовая кость.

It has got the bone, and Kat groans desperately:

Кат в отчаянии оттого, что ранен не в мякоть, а в кость. Он стонет:

"At last- just at the last—"

-Перед самым концом... Как назло, перед самым концом...

I comfort him.

Я утешаю его:

"Who knows how long this mess will go on yet!

- Почем знать, сколько еще времени протянется эта заваруха!

Now you are saved—"

А ты пока что спасен...

The wound begins to bleed fast.

Рана начинает сильно кровоточить.

Kat cannot be left by himself while I try to find a stretcher.

Я не могу оставить Ката одного, чтобы сходить за носилками.

Anyway, I don't know of a stretcher-bearer's post in the neighbourhood.

К тому же, я не помню, чтобы здесь поблизости был какойнибудь медицинский пункт.

Kat is not very heavy; so I take him up on my back and start off to the dressing station with him.

Кат не очень тяжел, - я взваливаю его на спину и иду с ним назад, к перевязочному пункту.

Twice we rest.

Мы дважды останавливаемся передохнуть.

He suffers acutely on the way.

Переноска причиняет ему страшную боль.

We do not speak much.

Почти все время мы молчим.

I have opened the collar of my tunic and breathe heavily, I sweat and my face is swollen with the strain of carrying.

Я расстегнул ворот своей куртки и часто дышу, меня бросило в пот, а лицо у меня вздулось от напряжения.

All the same I urge him to let us go on, for the place is dangerous.

Несмотря на это, я тороплю Ката, - нужно двигаться дальше, потому что местность здесь опасная.

"Shall we go on again Kat?"

- Ну как, Кат, тронемся?

"Must, Paul."

- Да надо бы, Паулъ.

"Then come."

- Тогда пошли!

I raise him up, he stands on the uninjured leg and supports himself against a tree.

Я поднимаю его с земли, он встает на здоровую ногу и держится за дерево.

I take up the wounded leg carefully, then he gives a jump and I take the knee of the sound leg also under my arm.

Затем я осторожно подхватываю его раненую ногу, он рывком отталкивается, и теперь я забираю под мышку колено здоровой ноги Ката.

The going is more difficult.

Идти становится труднее.

Often a shell whistles across.

Порой слышится свист подлетающего снаряда.

I go as quickly as I can, for the blood from Kat's wound drips to the ground.

Я иду как можно быстрее, потому что кровь из раны Ката уже капает на землю.

We cannot shelter ourselves properly from the explosions; before we can take cover the danger is all over.

Мы почти не можем защищаться от разрывов, -пока мы прячемся в укрытие, снаряд уже разорвался.

We lie down in a small hole to wait till the shelling is over.

Решаем выждать и ложимся в небольшую воронку.

I give Kat some tea from my water bottle.

Я даю Кату хлебнуть чаю из моей фляжки.

We smoke a cigarette.

Мы выкуриваем по сигарете.

"Well, Kat," I say gloomily, "We are going to be separated at last."

- Да, Кат, - печально говорю я, - вот и пришлось нам все-таки расстаться.

He is silent and looks at me.

Он молча смотрит на меня.

"Do you remember, Kat, how we commandeered the goose?

- А помнишь, Кат, как мы гуся реквизировали?

And how you brought me out of the barrage when I was still a young recruit and was wounded for the first time?

И как ты меня спас во время той передряги? Я тогда еще был молоденьким новобранцем, и меня в первый раз ранило.

I cried then.

Я еще тогда плакал.

Kat, that is almost three years ago."

Кат, а ведь с тех пор уже три года прошло.

He nods.

Кат кивает головой.

The anguish of solitude rises up in me.

При мысли, что я останусь один, во мне поднимается страх.

When Kat is taken away I will not have one friend left.

Когда Ката увезут в лазарет, у меня здесь больше не останется друзей.

"Kat, in any case we must see one another again, if it is peace-time before you come back."

- Кат, нам обязательно нужно будет встретиться, если до твоего возвращения и в самом деле заключат мир.

"Do you think that I will be marked Al again with this leg?" he asks bitterly.

- А ты думаешь, что с этой вот ногой меня еще признают годным? спрашивает он с горечью.

"With rest it will get better.

-Ты ее не спеша подлечишь.

The joint is quite sound.

Ведь сустав цел.

It may get all right again."

Может, все еще уладится.

"Give me another cigarette," he says.

- Дай мне еще сигарету, - говорит он.

"Perhaps we could do something together later on, Kat."

- Может быть, после войны мы с тобой вместе займемся каким-нибудь делом.

I am very miserable, it is impossible that Kat-Kat my friend, Kat with the drooping shoulders and the poor, thin moustache, Kat, whom I know as I know no other man, Kat with whom I have shared these years-it is impossible that perhaps I shall not see Kat again.

Мне так грустно, - я не могу себе представить, что Кат, Кат, мой друг Кат, с его покатыми плечами и мягкими редкими усиками. Кат, которого я знаю так, как не знаю никого другого. Кат, с которым я прошел все эти годы... Я не могу себе представить, что мне, быть может, не суждено больше увидеться с ним.

"In any case give me your address at home, Kat.

- Дай мне твой домашний адрес. Кат, на всякий случай.

And here is mine, I will write it down for you."

А вот тебе мой, я тебе сейчас запишу его.

I write his address in my pocket book.

Я засовываю бумажку с адресом в свой нагрудный карман.

How forlorn I am already, though he still sits here beside me.

Каким одиноким я себя чувствую уже сейчас, хотя он еще сидит рядом со мной!

Couldn't I shoot myself quickly in the foot so as to be able to go with him.

Не прострелить ли мне ступню, чтобы не расставаться с ним, поскорей, пока мы одни?

Suddenly Kat gurgles and turns green and yellow,

Вдруг у Ката что-то булькает в горле и лицо у него становится желто-зеленым.

"Let us go on," he stammers.

- Пойдем дальше, - через силу говорит он.

I jump up, eager to help him, I take him up and start off at a run, a slow, steady pace, so as not to jolt his leg too much.

Я вскакиваю, горя желанием помочь ему, поднимаю его на спину и бегу, как бегают на большие дистанции, - неторопливо и размеренно, чтобы не слишком растревожить ему ногу.

My throat is parched; everything dances red and black before my eyes, I stagger on doggedly and pitilessly and at last reach the dressing station.

Глотка у меня пересохла, перед глазами пляшут красные и черные круги, но я все бегу, спотыкаясь, стиснув зубы, превозмогая усталость, и наконец добираюсь до медицинского пункта.

There I drop down on my knees, but have still enough strength to fall on to the side where Kat's sound leg is.

Колени подгибаются, но еще хватает сил свалиться так, чтобы Кат упал на здоровую ногу.

After a few minutes I straighten myself up again.

Через несколько минут я медленно поднимаюсь с земли.

My legs and my hands tremble. I have trouble in finding my water bottle, to take a pull.

Ноги и руки дрожат частой дрожью, и я с трудом нахожу свою фляжку, чтобы отхлебнуть чаю.

My lips tremble as I try to think.

При этом у меня трясутся губы.

But I smile -Kat is saved.

Но я улыбаюсь, - теперь Кат в безопасности.

After a while I begin to sort out the confusion of voices that falls on my ears.

Через некоторое время начинаю различать чьи-то голоса. Путаные обрывки фраз застревают у меня в ушах.

"You might have spared yourself that," says an orderly.

-Ты напрасно так старался, - говорит мне санитар.

I look at him without comprehending.

Я смотрю на него и ничего не понимаю.

He points to Kat.

Он показывает на Ката:

"He is stone dead."

- Ведь он убит.

I do not understand him.

Я никак не пойму, что он говорит.

"He has been hit in the shin," I say.

- Он ранен в голень, - говорю я.

The orderly stands still.

Санитар подходит поближе:

"That as well."

- Это кроме того...

I turn round.

Я оборачиваюсь.

My eyes are still dulled, the sweat breaks out on me again, it runs over my eyelids.

У меня все еще темно в глазах, на лице снова выступил пот, он течет по векам.

I wipe it away and peer at Kat.

Я вытираю его и гляжу на Ката.

He lies still.

Он лежит не шевелясь.

"Fainted," I say quickly.

- Он без сознания, - быстро говорю я.

The orderly whistles softly.

Санитар тихонько присвистывает.

"I know better than that.

- Да уж мне лучше знать!

He is dead.

Он умер.

I'll lay any money on that."

На что хочешь спорю.

I shake my head:

Я трясу головой:

"Not possible.

- Не может быть!

Only ten minutes ago I was talking to him.

Еще десять минут назад я с ним разговаривал.

He has fainted."

Он без сознания.

Kat's hands are warm, I pass my hand under his shoulders in order to rub his temples with some tea.

Руки у Ката теплые, я беру его за плечи, чтобы растереть его чаем.

I feel my fingers become moist.

Тут я чувствую на моих пальцах что-то мокрое.

As I draw them away from behind his head, they are bloody.

Вытащив руку из-под его затылка, я вижу, что она в крови.

"You see—" The orderly whistles once more through his teeth.

Санитар снова свистит сквозь зубы. - Вот видишь...

On the way without my having noticed it, Kat has caught a splinter in the head.

Я не заметил, что, пока мы шли, Кату угодил в голову осколок.

There is just one little hole, it must have been a very tiny, stray splinter.

Дырка маленькая, должно быть осколок был совсем маленький, залетевший откуда-нибудь издалека.

But it has sufficed.

Но этого оказалось достаточно.

Kat is dead.

Кат умер.

Slowly I get up.

Я медленно встаю.

"Would you like to take his paybook and his things?" the lance-corporal asks me.

- Ты возьмешь его солдатскую книжку и вещи? -спрашивает меня санитар.

I nod and he gives them to me.

Я киваю головой, и он передает мне и то, и другое.

The orderly is mystified.

Санитар удивлен:

"You are not related, are you?"

- Ведь вы не родственники?

No, we are not related.

Нет, мы не родственники.

No, we are not related.

Нет, мы не родственники.

Do I walk?

Что это, неужели я иду?

Have I feet still?

Неужели у меня еще есть ноги?

I raise my eyes, I let them move round, and turn myself with them, one circle, one circle, and I stand in the midst.

Я поднимаю глаза, я обвожу ими все вокруг и сам поворачиваюсь вслед за ними, по кругу, по кругу, пока не останавливаюсь.

All is as usual.

Все осталось как было.

Only the Militiaman Stanislaus Katczinsky has died.

Только рядового Станислава Катчинското уже нет в живых.

Then I know nothing more.

Больше я ничего не помню.

TWELVE

XII

It is autumn.

Осень.

There are not many of the old hands left.

Нас, старичков, осталось уже немного.

I am the last of the seven fellows from our class.

Из моих одноклассников, - а их было семеро, - я здесь последний.

Everyone talks of peace and armistice.

Все говорят о мире и о перемирии.

All wait.

Все ждут.

If it again proves an illusion, then they will break up; hope is high, it cannot be taken away again without an upheaval.

Если это снова кончится разочарованием, они будут сломлены, - слишком уж ярко разгорелись надежды, их теперь нельзя притушить, не вызвав взрыва.

If there is not peace, then there will be revolution.

Если не будет мира, будет революция.

I have fourteen days rest, because I have swallowed a bit of gas; in the little garden I sit the whole day long in the sun.

Две недели я отдыхаю, - я хлебнул немного газу. Целый день я сижу на солнышке в небольшом садике.

The armistice is coming soon, I believe it now too.

Перемирие скоро будет заключено, теперь я тоже верю в это.

Then we will go home.

И тогда мы поедем домой.

Here my thoughts stop and will not go any farther.

На этом моя мысль приостанавливается, и я никак не могу сдвинуть ее с места.

All that meets me, all that floods over me are but feelings-greed of life, love of home, yearning for the blood, intoxication of deliverance.

Что влечет меня туда с такой неотразимой силой, что меня там ожидает? Жажда жизни, тоска по дому, голос крови, пьянящее ощущение свободы и безопасности. Но все это только чувства.

But no aims.

Это не цели.

Had we returned home in 1916, out of the suffering and the strength of our experiences we might have unleashed a storm.

Если бы мы вернулись домой в 1916 году, неутихшая боль пережитого и неостывший накал наших впечатлений вызвали бы в мире бурю.

Now if we go back we will be weary, broken, burnt out, rootless, and without hope.

Теперь мы вернемся усталыми, в разладе с собой, опустошенными, вырванными из почвы и растерявшими надежды.

We will not be able to find our way any more.

Мы уже не сможем прижиться.

And men will not understand us-for the generation that grew up before us, though it has passed these years with us already had a home and a calling; now it will return to its old occupations, and the war will be forgotten-and the generation that has grown up after us will be strange to us and push us aside.

Да нас и не поймут, - ведь перед нами есть старшее поколение, которое, хотя оно провело вместе с нами все эти годы на фронте, уже имело свой семейный очаг и профессию и теперь снова займет свое место в обществе и забудет о войне, а за ними подрастает поколение, напоминающее нас, какими мы были раньше; и для него мы будем чужими, оно столкнет нас с пути.

We will be superfluous even to ourselves, we will grow older, a few will adapt themselves, some others will merely submit, and most will be bewildered;-the years will pass by and in the end we shall fall into ruin.

Мы не нужны самим себе, мы будем жить и стариться, - одни приспособятся, другие покорятся судьбе, а многие не найдут себе места. Протекут годы, и мы сойдем со сцены.

But perhaps all this that I think is mere melancholy and dismay, which will fly away as the dust, when I stand once again beneath the poplars and listen to the rustling of their leaves.

А может, все, о чем я сейчас думаю, просто навеяно тоской и смятением, которые разлетятся во прах, лишь только я вновь приду под тополи, чтобы послушать шелест их листвы.

It cannot be that it has gone, the yearning that made our blood unquiet, the unknown, the perplexing, the oncoming things, the thousand faces of the future, the melodies from dreams and from books, the whispers and divinations of women; it cannot be that this has vanished in bombardment, in despair, in brothels.

Не может быть, чтобы все это ушло навсегда, -теплое, нежное дыхание жизни, волновавшее нам кровь, неведомое, томящее, надвигающееся, тысячи новых лиц в будущем, мелодии снов и книг, упоительное предчувствие сближения с женщиной. Не может быть, чтобы все это сгинуло под ураганным огнем, в муках отчаяния и в солдатских борделях.

Here the trees show gay and golden, the berries of the rowan stand red among the leaves, country roads run white out to the sky line, and the canteens hum like beehives with rumours of peace.

Деревья здесь сверкают всеми красками и отливают золотом, в листве рдеют алые кисти рябины, белые проселки бегут к горизонту, а в солдатских столовых шумно, как в улье, от разговоров о мире.

I stand up.

Я встаю.

I am very quiet.

Я очень спокоен.

Let the months and years come, they can take nothing from me, they can take nothing more.

Пусть приходят месяцы и годы, - они уже ничего у меня не отнимут, они уже ничего не смогут у меня отнять.

I am so alone, and so without hope that I can confront them without fear.

Я так одинок и так разучился ожидать чего-либо от жизни, что могу без боязни смотреть им навстречу.

The life that has borne me through these years is still in my hands and my eyes.

Жизнь, пронесшая меня сквозь эти годы, еще живет в моих руках и глазах.

Whether I have subdued it, I know not.

Я не знаю, преодолел ли я то, что мне довелось пережить.

But so long as it is there it will seek its own way out, heedless of the will that is within me.

Но пока я жив, жизнь проложит себе путь, хочет того или не хочет это нечто, живущее во мне и называемое "я".

He fell in October 1918, on a day that was so quiet and still on the whole front, that the army report confined itself to the single sentence: All quiet on the Western Front.

Он был убит в октябре 1918 года, в один из тех дней, когда на всем фронте было так тихо и спокойно, что военные сводки состояли из одной только фразы: "На Западном фронте без перемен".

He had fallen forward and lay on the earth as though sleeping.

Он упал лицом вперед и лежал в позе спящего.

Turning him over one saw that he could not have suffered long; his face had an expression of calm, as though almost glad the end had come.

Когда его перевернули, стало видно, что он, должно быть, недолго мучился, - на лице у него было такое спокойное выражение, словно он был даже доволен тем, что все кончилось именно так.

Content

Ремарк Эрих Мария На Западном фронте без перемен - английский и русский параллельные тексты