Возвращение - английский и русский параллельные тексты

Erich Maria Remarque

Эрих Мария Ремарк

The Road Back

Возвращение

PROLOGUE

ВСТУПЛЕНИЕ

What is still left of No. 2 Platoon is quartered in a stretch of battered trench behind the line, and most of them are dozing.

Остатки второго взвода лежат в расстрелянном окопе за линией огня и не то спят, не то бодрствуют.

"Funny sort of shell " says Jupp suddenly.

- Вот так чудные снаряды! - говорит Юпп.

"What d'you mean?" asks Ferdinand Kosole, sittingup.

- А что такое? - спрашивает Фердинанд Козоле, приподнимаясь.

"Use your ears!" answers Jupp.

- Да ты послушай, - откликается Юпп.

Kosole puts a hand to his ear and listens.

Козоле прикладывает ладонь к уху.

We also listen into the darkness.

И все мы вслушиваемся в ночь.

But there is nothing audible beyond the dull rumour of gun-fire and the high piping of the shells.

Но ничего, кроме глухого гула артиллерийского огня и тонкого посвиста снарядов, не слышно.

From the right sounds the rattle of machine-guns and now and then a cry.

Только справа доносится трескотня пулеметов да время от времени - одиночный крик.

But all these we have known some years now; there is nothing in that to make a new song about.

Но нам все это давным-давно знакомо, и не из-за чего тут рот разевать.

Kosole looks at Jupp suspiciously.

Козоле скептически смотрит на Юппа.

"It's stopped now, of course," says Jupp, by way of defending himself.

- Сейчас-то вот не слышно, - смущенно оправдывается тот.

Kosole looks him over once more, appraisingly. Jupp remains unperturbed, so he turns away, muttering:

Козоле снова критически оглядывает его, но так как на Юппа это не действует, он отворачивается и брюзжит:

"It's the rumble in your own hungry guts; that's all your shells are.

- В брюхе у тебя урчит от голода - вот твои снаряды.

Best thing you can do is get an eyeful of sleep."

Всхрапнул бы, больше б толку было.

He knocks up a sort of earthen headrest and stretches out, disposing himself cautiously so that his boots shall not slip down into the water.

Он сбивает себе из земли нечто вроде изголовья и осторожно укладывается так, чтобы ноги не соскользнули в воду.

"God, and there's the missus and a bed for two at home!" he murmurs, his eyes already closed.

- Эх, черт, а дома-то жена и двуспальная кровать, - бормочет он уже сквозь сон.

"Somebody else is in it by now, I dare say," retorts Jupp out of his corner.

- Кто-нибудь, верно, лежит там рядышком, -изрекает Юпп из своего угла.

Kosole opens one eye and gives him a hard look.

Козоле открывает один глаз и бросает на Юппа пронзительный взгляд.

For a moment it seems as if he meant to get up again.

Похоже, что он собирается встать. Но он только рычит:

"Don't you be too funny, you poor fish!"

- Не посоветовал бы я ей, сыч ты рейнский!

And he is snoring already.

И тотчас же раздается его храп.

Jupp signs to me to crawl over to him.

Юпп знаком подзывает меня к себе.

I step across Adolf Bethke's legs and sit down beside him.

Я перелезаю через сапог Адольфа Бетке и подсаживаюсь к Юппу.

With a sidelong glance at the snoring figure he says sourly:

Опасливо взглянув на храпящего, он говорит с ехидством:

"The likes of that don't even know what education is."

- У таких, как он, ни малейшего представления об образованности, уверяю тебя.

Jupp was a clerk in a solicitor's office in Cologne before the war.

До войны Юпп служил в Кельне письмоводителем у какого-то адвоката.

And though he has been soldiering three years now, he still feels himself superior, and in most curious wise sets great store on education out here at the Front.

И хоть он уже три года солдат, но все еще сохраняет тонкость чувств и почему-то стремится прослыть здесь, на фронте, образованным человеком.

What that means exactly, he does not know himself, of course; but more than all else that he ever heard tell of in the days gone by, the word Education has stayed with him; and to that he clings, as it were a plank in the sea, that he shall not go under.

Что в сущности это значит, он, конечно, и сам не знает, но из всего слышанного им раньше у него крепко засело в голове слово "образованность", и он цепляется за него как утопающий за соломинку.

Everybody has something of the sort: this one a wife, another his business, a third his boots, Valentin Laher his schnapps and Tjaden the hope of tasting broad beans and bacon once more.

Впрочем, здесь у каждого есть что-нибудь в этом роде: у одного - жена, у другого - торговлишка, у третьего - сапоги, у Валентина Лагера - водка, а у Тьядена - желание еще хоть раз в жизни наесться бобов с салом.

On the other hand there is nothing so irritates Kosole as that very word, Education.

Козоле же при слове "образованность" сразу выходит из себя.

He always connects it some way or another with the idea of high collars, and for him that is enough.

Оно каким-то образом ассоциируется у него с крахмальным воротничком, а этого уже достаточно.

Even now it has its effect.

Даже теперь оно оказывает свое действие.

Without interrupting his sleep: "Bloody pen-pusher!" says he gruffly.

Не прерывая храпа, он немногословно высказывается: - Козел вонючий, чернильная душа!

Jupp shakes his head, resigned and pitying.

Юпп философски, с сознанием собственного достоинства, покачивает головой.

We sit on in silence a while, side by side to warm ourselves.

Некоторое время мы сидим молча, тесно прижавшись друг к другу, чтобы согреться.

The night is wet and cold, clouds are driving overhead, and it rains off and on.

Ночь сырая и холодная, несутся тучи, и порой начинает накрапывать.

Then we take up the waterproof on which we are sitting and, while the rain lasts hang it over pur heads.

Тогда мы вытаскиваем из-под себя плащ-палатки, которые служат нам обычно подстилкой, и укрываемся ими с головой.

Along the skyline are the flashes of gun-fire.

Горизонт светлеет от вспышек артиллерийского огня.

One feels that over there must be a region a little less cold, it looks so cosy.

Свет радует глаз, и кажется, там не так холодно, как здесь.

Like gaily coloured and silver flowers the flares spring up above the lightning flashes of the artillery.

Над орудийными зарницами взвиваются ракеты, рассыпаясь пестрыми и серебряными цветами.

Big and red the moon swims in the wet air over the ruins of a farm.

Огромная красная луна плывет в тумане над развалинами фермы.

"Think we're going home?" whispers Jupp.

- Это правда, что нас отпустят по домам? - шепчет Юпп. - Как ты думаешь?

I shrug my shoulders.

Я пожимаю плечами: -Не знаю.

"The rumour is -- "

Говорят...

Jupp sighs aloud.

Юпп громко вздыхает:

"A warm room and a sofa, and going out of nights-can you picture it still?"

- Теплая комната, диван, а вечерком выходишь погулять... Просто и не верится, что такое бывает. Верно, а?

"I tried on my civvies last time I was on leave," I say meditatively, "but they're ever so much too small for me now-I'll have to get new things."

- Когда я в последний раз был в отпуске, я примерял свой штатский костюм, - задумчиво говорю я. - Я из него здорово вырос. Придется все шить заново.

How marvellous that all sounds here-civvies, a sofa, the evening-but it brings strange thoughts too-like black coffee, when sometimes it tastes too much of the tin and rust of the dixie, and one coughs it up again, hot and choking.

Как чудно звучат здесь слова: штатский костюм, диван, вечер... Странные мысли приходят в голову... Точно черный кофе, который подчас слишком уж сильно отдает жестью и ржавчиной; ты пьешь его, и давишься, и тебя тут же рвет горячим.

Jupp is picking his nose absently.

Юпп мечтательно ковыряет в носу:

"Shop windows-and caf?s-and women-oh, boy!"

-Нет, ты подумай только: витрины... кафе... женщины...

"Ach, man, you just be thankful you're back here out of the shit for a bit," I say, and blow into my frozen hands.

- Эх, парень, выберись сначала из этого дерьма, и то хорошо будет, - говорю я и дышу на озябшие руки.

"That's true."

- Твоя правда.

Jupp draws the waterproof up over his thin, bent shoulders.

Юпп натягивает плащ-палатку на худые искривленные плечи:

"What'll you do when you get out of this?"

-Ты что собираешься делать, когда вернешься?

I laugh.

Я смеюсь:

"I?

- Я-то?

I'll have to go back to school again, I suppose.

Придется, пожалуй, снова поступить в школу.

Willy and Albert and I-and even Ludwig over there, too," I say, pointing back to where someone is lying before a dugout entrance, under two greatcoats.

И мне, и Вилли, и Альберту, и даже вон тому, Людвигу. И я показываю головой назад, где перед разбитым блиндажом лежит под двумя шинелями темная фигура.

"Good Lord!

-Вот черт!

But you won't do that, surely?" exclaims Jupp.

Но вы, конечно, плюнете на это дело? - говорит Юпп.

"I don't know.

- Почем я знаю?

Probably have to," I reply, and feel furious, without knowing why.

Может, и нельзя будет плюнуть, - отвечаю я и, сам не понимаю отчего, начинаю злиться.

There is a movement under the greatcoats.

Человек под шинелями шевелится.

A pale, thin face lifts up and groans softly.

Показывается бледное худое лицо; больной тихо стонет.

It is my schoolmate, Lieutenant Ludwig Breyer, our platoon commander.

Это мой школьный товарищ, лейтенант Людвиг Брайер, командир нашего взвода.

He has had diarrhoea for weeks-it is dysentery, of course, but he does not want to go back into hospital.

Вот уж несколько недель, как он страдает кровавым поносом. У него безусловно дизентерия, но в лазарет Людвиг ни за что не хочет.

He would sooner stay here with us, for we are all waiting now in hopes of peace; then we shall be able to take him back with us at once- The hospitals are all full to overflowing, no one is properly looked after there, and once a man lies down on it, he is only so much nearer to being dead.

Он предпочитает оставаться с нами, так как мы с минуты на минуту ждем заключения мира, и тогда мы без всякой канители возьмем Людвига с собой. Лазареты переполнены, на больных никто по-настоящему не обращает внимания, и попасть на такую койку - значит, сразу же оказаться одной ногой в могиле.

Men die all around one. It gets on a fellow's nerves, alone there among it all, and before he knows where he is he has made another himself.-Max Weil, our stretcher bearer, has given Breyer a sort of fluid plaster to eat, so as to cement up his bowels and stay him for a bit.

Когда кругом тебя подыхают люди и ты среди них один - это заражает: не успеешь оглянуться, как уж и тебя прихватило. Макс Вайль, наш санитар, достал Брайеру нечто вроде жидкого гипса: Брайер лопает гипс, чтобы процементировать кишки и укрепить желудок.

But even so he has his trousers down twenty and thirty times a day.

И все-таки ему приходится раз двадцать-тридцать на день спускать штаны.

And now he must go again.

Вот и теперь ему приспичило.

I assist him round the corner and he squats down.

Я помогаю ему пройти за угол, и он опускается на корточки.

Jupp signs to me.

Юпп машет мне рукой:

"Listen!

- Слышишь?

There it is again!"

Вот опять...

"What?"

-Что?

"The shells I was talking about before."

- Да те самые снаряды...

Kosole stirs and yawns.

Козоле шевелится и зевает.

He gets up, significantly examines his great fist, he looks askance at Jupp and says:

Затем встает, многозначительно поглядывает на свой тяжелый кулак, косится на Юппа и заявляет:

"Well, my boy, if you're trying to pull our leg again, you'll soon be sending your bones home in a turnip sack."

- Слушай, если ты нас опять разыгрываешь, то приготовь на всякий случай мешок из-под картошки: как бы тебе не пришлось отправлять домой посылочку из собственных костей.

We listen.

Мы прислушиваемся.

The hiss and whistle of the invisible, arching shells is interrupted by a queer, hoarse, long-drawn sound, so strange and new that my flesh creeps.

Шипение и свист снарядов, описывающих невидимые круги, прерывается каким-то странным звуком, хриплым, протяжным и таким непривычным, таким новым, что меня мороз по коже продирает.

"Gas shells!" shouts Willy, springing up.

-Газовые бомбы! - кричит Вилли Хомайер и вскакивает.

We are all awake now and listening intently.

У нас мигом исчезает сонливость, мы напряженно вслушиваемся.

Wessling points into the air.

Веслинг показывает на небо:

"There they are!

-Вот что это!

Wild geese!"

Дикие гуси!

Moving darkly against the drab grey of the clouds is a streak, a wedge, its point steering toward the moon.

На фоне унылых серых облаков вырисовывается темная черта, клин.

It cuts across its red disc. The black shadows are plainly visible, an angle of many wings, a column of squalling, strange, wild cries, that loses itself in the distance.

Вершина его приближается к луне, перерезает красный диск, - ясно видны черные тени, угол, образуемый множеством крыльев, целый караван, летящий с диким гортанным призывным клекотом, мало-помалу теряющимся вдали.

"Off they go," growls Willy. "Damn it all-if only we could pull out like that! Two wings and away."

- Улетают... - ворчит Вилли. - Эх, черт! Вот если бы нам так можно было: два крыла, и - фьють!

Heinrich Wessling follows the geese with his eyes.

Генрих Веслинг следит за полетом гусей.

"Now for winter," says he slowly.

- Значит, зима скоро, - медленно говорит он.

Wessling is a farmer and understands these things.

Веслинг - крестьянин, он знает всякие такие вещи.

Breyer, weak and wretched, leans against the parados and murmurs:

Людвиг Брайер, ослабевший и грустный, прислонился к насыпи и чуть слышно бормочет:

"First time I ever saw that."

- В первый раз вижу...

But Kosole has brightened up at once.

Но больше всех вдруг оживляется Козоле.

He gets Wessling to explain the matter to him quickly once more, asking particularly whether wild geese are as fat as tame ones.

Он просит Веслинга в двух словах сообщить ему все, что тому известно о диких гусях, и главным образом интересуется их размером: такие ли они крупные, как откормленные домашние гуси.

"More or less," says Wessling.

- Примерно, - отвечает Веслинг.

"My poor belly!" exclaims Kosole, his jaws working with excitement. "And fifteen, twenty maybe, good roast dinners flying about there in the air!"

- Ах ты черт! - у Козоле от возбуждения трясутся челюсти. - Значит, сейчас по воздуху летят пятнадцать - двадцать великолепных жарких!

Again the whirr of wings straight above us; again the hoarse, throaty cry swooping down into our hearts like a hawk; the lapping pulse of their wings, the urgent cries, gusts of the rising wind all united in one passionate, swift sense of freedom and life.

Снова низко над нашими головами хлопают крылья, снова хриплый гортанный клекот, точно ястреб ударяет нас в самое темя, - и вот уж всплески крыльев сливаются с протяжным криком птиц и порывами крепчающего ветра, рождая одну неотступную мысль - о воле, о жизни.

A shot rings out.

Щелкает затвор.

Kosole lowers his rifle and peers hungrily into the sky.

Козоле опускает винтовку и напряженно всматривается в небо.

He has fired into the middle of the flight.

Он целился в самую середину летящего клина.

Beside him stands Tjaden, ready like a retriever, to dash out should a goose fall.

Рядом с Козоле стоит Тьяден, готовый, как гончая, сорваться с места, если упадет гусь.

But the flight passes on intact.

Но стая не разомкнувшись летит дальше.

"Hard luck," says Bethke. "That might have been the first sensible shot in this whole lousy war."

- Жаль, - говорит Адольф Бетке. - Это был бы первый путный выстрел за всю эту вшивую войну.

Kosole throws down his rifle in disgust.

Козоле с досадой швыряет винтовку:

"If only a man had some shot-cartridges!"

- Эх, иметь бы хоть немного дроби!

He settles back into gloom, conjuring all the things that might have been. And as he sits, he chews unconsciously.

Он погружается в меланхолические мечты о том, что было бы тогда, и машинально жует.

"Yes," says Jupp, observing him, "with apple sauce and baked potatoes, what?"

- Да, да, - говорит Юпп, глядя на него, - с яблочным муссом и жареной картошечкой... Неплохо, а?

Kosole looks at him poisonously.

Козоле смотрит на него с ненавистью:

"You shut up, you pen-pusher!"

- Заткнись ты, чернильная душа!

"You should have joined the Air Force," grins Jupp, "then you might still have gone after them with a butterfly net."

- А зря ты в летчики не пошел, Козоле. Ты бы их теперь сеткой половил, - зубоскалит Юпп.

"Arseholes!" answers Kosole finally, and settles down to sleep once more.

- Идиот! - обрывает его Козоле и бросается наземь, опять собираясь соснуть.

And that is best.

Это и вправду самое лучшее.

The rain becomes heavier.

Дождь усиливается.

We sit back to back and drape our waterproof-sheets over us.

Мы садимся спиной к спине и покрываемся плащ-палатками.

Like dark mounds of earth we squat there in our little bit of trench.

Точно темные кучи земли, торчим мы в нашем окопе.

Earth, uniform, and a little life underneath.

Земля, шинель, и под ней - тлеющий огонек жизни.

A harsh whispering wakes me.

Резкий шепот будит меня:

"Forward!-Forward!"

- Живей, живей!..

"Why, what's the matter?" I ask, drunken with sleep.

- Что случилось? - спрашиваю я спросонок.

"We've to go up the line," growls Kosole, assembling his things.

- Нас посылают на передовые, - ворчит Козоле, поспешно собирая свои вещи.

"But we've only just come here!" I say, mystified.

- Но ведь мы только что оттуда, - удивленно говорю я.

"Such damned rot," I hear Wessling cursing. "The bloody war's over, isn't it?"

- А черт их разберет, - ругается Веслинг. - Война ведь как будто кончена.

"Up!

- Вперед!

Forward!"

Вперед!

It is Heel himself, our company commander, driving us out.

Сам Хеель, командир роты, подгоняет нас.

He is running impatiently down the trench.

Нетерпеливо носится он по окопу.

Ludwig Breyer is already on his feet.

Людвиг Брайер уже на ногах.

"There's nothing for it, we've got to go," says he resignedly, taking a few hand-grenades.

-Ничего не поделаешь, надо идти... - говорит он покорно и запасается ручными гранатами.

Adolf Bethke looks at him.

Адольф Бетке смотрит на него.

"You should stay here,Ludwig. You can't go up with your dysentery "

- Оставайся-ка здесь, Людвиг, - говорит он. -Нельзя с таким поносом на передовую.

Breyer shakes his head.

Брайер мотает головой.

The scraping sound of belts being tightened, a clatter of rifles, the sickly smell of death suddenly rises up again out of the earth.

Ремни поскрипывают, винтовки щелкают, и от земли опять вдруг поднимается гнилостный запах смерти.

And we had hoped at last to have escaped it for ever! The thought of Peace had sprung up before us like a rocket, and though indeed we did not yet believe nor understand it, the bare hope had sufficed to change us more in the few minutes it took for the rumour to circulate, than in twenty months before.

Нам казалось, что мы навсегда избавились от него: высоко взвившейся ракетой засияла мысль о мире, и хотя мы еще не успели поверить в нее, освоить ее, но и одной надежды было достаточно, чтобы немногие минуты, которые потребовались рассказчику, принесшему добрую весть, потрясли нас больше, чем предыдущие двадцать месяцев.

Till now the years of war had succeeded each other, year laid upon year, one year of hopelessness treading fast upon another, and when a man reckoned the time, his amazement was almost as great to discover it had been so long, as that it had been only so long.

Один год войны наслаивался на другой, один год безнадежности присоединялся к другому, и когда мы подсчитывали эти месяцы и годы, мы не знали, чему больше изумляться: тому ли, что уже столько или что всего-навсего столько времени прошло.

But now that it has become known peace may come any day, every hour has gained in weight a thousandfold, every minute under fire seems harder and longer almost than the whole time before.

А с тех пор как мы знаем, что мир не за горами, каждый час кажется в тысячу раз тяжелее, и каждая минута в огне тянется едва ли не мучительнее и дольше, чем вся война.

The wind miaows round the remains of the breast-works and clouds draw swiftly over the moon-light constantly alternating with shadow.

Ветер мяукает в остатках бруствера, и облака торопливо бегут, то пряча, то открывая луну. Свет и сумрак непрестанно сменяются.

We march close one behind another, a group of shadows, a sorry spectacle, No. 2 Platoon shot to a mere handful of men-the whole company has scarce the strength of a normal platoon-but this remnant is choice, thoroughly sifted.

Мы вплотную идем друг за другом, кучка теней, жалкий второй взвод, в котором уцелело всего несколько человек. Да и вся-то рота едва равна по численности нормальному взводу, но эти несколько человек прошли сквозь огонь и воду.

We have even three old timers still from 'fourteen-Bethke, Wessling, and Kosole, who know everything, and often speak of the first months as though that were away back in the olden days of the gods and the heroes.

Среди нас есть даже три старых солдата, призыва четырнадцатого года: Бетке, Веслинг и Козоле. Они все испытали. Когда они рассказывают иногда о первых месяцах маневренной войны, кажется, что они говорят о временах древних германцев.

Each man seeks out a corner, a hole for himself in the new position.

На позициях каждый из нас забивается в какой-нибудь угол, в какую-нибудь яму.

There is nothing much doing.

Пока что довольно тихо.

Flares, machine-guns, rats.

Сигнальные ракеты, пулеметы, крысы.

With a well-aimed kick Willy tosses one up and slices it in two in mid-air with one cut from a spade.

Нацелившись, Вилли ловким ударом ноги высоко подбрасывает крысу и лопатой рассекает ее в воздухе.

A few scattered shots fall.

Одиночные выстрелы.

From the left sounds distantly the explosion of hand-grenades.

Справа доносится отдаленный грохот рвущихся ручных гранат.

"Let's hope it stays quiet here," says Wessling.

- Хоть бы здесь-то тихо было... - говорит Веслинг.

"To get it in the neck now!" Willy shakes his head.

- Не хватает только напоследок получить пулю в мозговые клетки, - покачивает головой Вилли.

"When a man's luck is out, he'll break his finger just picking his nose," growls Valentin.

- Кому не везет, тот, и в носу ковыряя, сломает палец, - бормочет Валентин.

Ludwig lies down on his waterproof-sheet.

Людвиг лежит на плащ-палатке.

He could, as a matter of fact, have stayed behind.

Ему действительно не следовало двигаться.

Weil gives him a couple of tabloids and Valentin tries to persuade him to have a nip of schnapps.

Макс Вайль дает ему несколько таблеток. Валентин уговаривает его выпить водки.

Ledderhose starts to tell some smutty yarn, but no one listens.

Леддерхозе пытается рассказать смачный анекдот. Никто не слушает.

We lie around and the time creeps on.

Мы лежим и лежим. Время идет.

I start suddenly and lift my head.

Я вдруг вздрагиваю и приподнимаюсь.

Bethke too, I see, is sitting up.

Бетке тоже вскочил.

Even Tjaden is on the alert.

Даже Тьяден ожил.

The year-old instinct has reported something, none yet knows what, but certainly something strange is afoot.

Многолетний инстинкт предупреждает нас о чем-то, - еще никто не знает о чем, но все уверены - случилось чрезвычайное.

We raise our heads gingerly and listen, our eyes narrowed to slits to penetrate the darkness.

Осторожно вытягиваем шеи, слушаем, щуримся так, что глаза становятся узкими щелками, вглядываемся в мрак.

Everyone is awake, every sense is strained to the uttermost, every muscle ready to receive the unknown, oncoming thing that can mean only danger.

Никто уже не спит, все наши чувства напряжены до крайности, всеми своими мускулами мы готовы встретить неизвестное, грядущее, в котором видим только одно - опасность.

The hand-grenades scrape over the ground as Willy, our best bomb-thrower, worms himself forward.

Тихо шуршат ручные гранаты; это Вилли, наш лучший гранатометчик, пробирается вперед.

We lie close pressed to the ground, like cats.

Мы, как кошки, всем телом припали к земле.

Beside me I discover Ludwig Breyer.

Рядом со мной - Людвиг Брайер.

There is nothing of sickness in his tense features now.

В напряженных чертах его лица нет и следа болезни.

His is the same cold, deathly expression as everyone's here, the front-line face.

То же застывшее, безжизненное лицо, как и у всех здесь, - лицо окопа.

A fierce tension has frozen it-so extraordinary is the impression that our subconsciousness has imparted to us, long before our senses are able to identify the cause of it.

Сумасшедшее напряжение сковало всех, - так необычайно впечатление, подсознательно полученное нами задолго до того, как чувства могут его определить.

The fog moves and lifts.

Туман колышется и дышит нам в лицо.

And suddenly I know what it is that has thrown us all into such a state of alarm. It has merely become still.

И вдруг я сознаю, что бросило нас во власть величайшей тревоги: стало тихо.

Absolutely still.

Совсем тихо.

Not a machine-gun, not a shot, not an explosion; no shriek of shells, nothing, absolutely nothing, no shot, no cry.

Ни пулеметов, ни пальбы, ни разрывов, ни посвиста снарядов, - ничего, как есть ничего, ни одного выстрела, ни одного крика.

It is simply still, utterly still.

Тихо, просто тихо.

We look at one another; we cannot understand it.

Мы смотрим друг на друга, мы ничего не понимаем.

Thisis the first time it has been so quiet since we have been atthe Front.

С тех пор как мы на фронте, в первый раз так тихо.

We sniff the air and try to figure what it canmean.

Мы беспокойно озираемся, мы хотим знать, что же это значит.

Is gas creeping over?

Может быть, газ ползет?

But the wind is not favourable, it would drive it off.

Но ветер дует в другую сторону, - он отогнал бы его.

Is an attack coming?

Готовится атака?

But the very silence would have betrayed it already.

Но тогда тишина только преждевременно выдала бы ее.

What is it, then?

Что же случилось?

The bomb in my hand is moist, I am sweating sowith excitement.

Граната в моей руке становится мокрой - я вспотел от тревоги.

One feels as if the nerves must snap.

Кажется, нервы не выдержат, лопнут.

Five minutes. Ten minutes.

Пять минут, десять минут...

"A quarter of an hour now," callsLaher.

- Уже четверть часа! - восклицает Валентин Лагер.

His voice sounds hollow in the fog as from a grave.

В тумане голос его звучит точно из могилы.

Still nothing happens, no attack, no sudden, dark-looming, springing shadows

И все еще ничего - ни атаки, ни возникающих из мглы, прыгающих теней.

Hands relax and clench again tighter.

Пальцы разжимаются и сжимаются еще сильнее.

This is not to be borne.

Нет, этого не вынести больше!

We are so accustomed to the noise of the Front that now, when the weight of it suddenly lifts from us, we feel as if we must burst, shoot upward like balloons.

Мы так привыкли к гулу фронта, что теперь, когда он не давит на нас, ощущение такое, точно мы сейчас взорвемся, взлетим на воздух, как воздушные шары...

"Why," says Willy suddenly, "it is peace!" It falls like a bomb.

- Да ведь это мир, ребята! - говорит Вилли, и слова его - как взрыв бомбы.

Faces relax, movements become aimless and uncertain.

Лица разглаживаются, движения становятся бесцельными и неуверенными.

Peace?

Мир?

We look at one another incredulous.

Не веря себе, мы смотрим друг на друга.

Peace?

Мир?

I let my hand-grenades drop.

Я выпускаю из рук гранату.

Peace?

Мир?

Ludwig lies down slowly on his waterproof again.

Людвиг опять медленно ложится на свою плащ-палатку.

Peace?

Мир?

In Bethke's eyes is an expression as if his whole face would break in pieces.

У Бетке такие глаза, точно лицо его сейчас расколется.

Peace?

Мир?

Wessling stands motionless as a tree; and when he turns his back on it and faces us, he looks as if he meant to keep straight on home.

Веслинг стоит неподвижно, как дерево, и когда он поворачивает к нам голову, кажется, что он сейчас шагнет и будет безостановочно идти и идти, пока не придет домой.

All at once-in the whirl of our excitement we had hardly observed it-the silence is at an end; once more, dully menacing, comes the noise of gun-fire, and already from afar like the bill of a woodpecker sounds the knock-knocking of a machine-gun.

И вдруг - мы едва заметили это в своем смятении -тишины как не бывало: снова глухо громыхают орудия, и вот опять вдали строчит пулемет, точно дятел постукивает по дереву.

We grow calm and are almost glad to hear again the familiar, trusty noises of death.

Мы успокаиваемся: мы почти рады этим привычным звукам смерти.

It has been quiet all day.

День проходит спокойно.

At night we have to retire a little, as so often before.

Ночью мы должны отойти назад, как бывало уже не раз.

But the fellows over yonder do not simply follow us, they attack.

Но враг не просто следует за нами, - он нападает.

Before we are ready, heavy shelling comes over and behind us the red fountains roar upward into the gloom.

Мы не успеваем оглянуться, как оказываемся под сильным огнем. В темноте за нами бушуют красные фонтаны.

For the moment it is still quiet where we are.

У нас пока еще тихо.

Willy and Tjaden light on a tin of meat and polish it off on the spot.

Вилли и Тьяден находят банку мясных консервов и тут же все съедают.

The rest just he there and wait.

Остальные лежат и ждут.

The many months have consumed them; so long as they cannot defend themselves they are almost indifferent.

Долгие месяцы войны притупили их чувства, и когда не нужно защищаться, они пребывают в состоянии почти полного равнодушия.

Heel, our company commander, crawls up.

Ротный лезет в нашу воронку.

"Have you everything?" he asks through the din.

- Всем обеспечены? - старается он перекричать шум.

"Too little ammunition," shouts Bethke.

- Патронов маловато! - кричит в ответ Бетке.

Heel gives a shrug and passes Bethke a cigarette over his shoulder.

Хеель пожимает плечами и сует Бетке сигарету.

Without looking round Bethke nods.

Бетке, не оглядываясь, кивком благодарит его.

"Have to make good with what you have," shouts Heel, and springs into the next shell-hole.

- Надо как-нибудь справиться! - кричит Хеель и прыгает в соседнюю воронку.

He knows they will make good right enough.

Он знает, что справятся.

Any of these old hands would make as able a company commander as himself.

Каждый из этих старых солдат с таким же успехом мог бы командовать ротой, как и он сам.

It grows dark.

Темнеет.

The fire catches us.

Огонь нащупал нас.

There is practically no cover.

Нам не хватает прикрытия.

With hands and spades we scoop holes for our heads in the crater.

Руками и лопатами роем в воронках углубления для головы.

And so we lie, pressed close to the ground, Albert and Bethke beside me.

Так, вплотную прижавшись к земле, лежим мы, -Альберт Троске по одну сторону от меня, Адольф Бетке - по другую.

A shell lands not twenty yards from us.

В двадцати метрах разрывается снаряд.

As the beast comes on screaming, we open wide our mouths to save our ear-drums; even so we are half deafened, and our eyes filled with dirt and muck, and in our noses the foul stench of powder and sulphur.

Когда с тонким посвистом налетает эта бестия, мы мгновенно широко раскрываем рты, чтобы спасти барабанную перепонку, но все равно мы уже наполовину оглохли, земля и грязь брызжут нам в глаза, и от проклятого порохового и сернистого дыма першит в глотке.

It rains metal.

Осколки сыплются дождем.

Somebody has stopped one; for along with a smoking shell fragment there lands in our crater by Bethke's head a severed hand.

В кого-то наверняка попало: в нашу воронку у самой головы Бетке падает вместе с раскаленным осколком кисть чьей-то руки.

Heel bounds into our shell-hole; in the flashes of the explosions his face shows white as chalk with fury.

Хеель прыгает к нам. При вспышках разрывов видно из-под шлема его побелевшее от ярости лицо.

"Brandt," he gasps, "direct hit! clean gone."

- Брандт... - задыхается он. - Прямое попадание. В клочки!

It crashes down once more, it pelts, roars, rains down mud and steel; the air thunders, the earth groans; the curtain of fire lifts again, slides back; at the same instant men arise, seared, black out of the earth, bombs in their hands, watching, ready.

Снова бурлит, трещит, ревет, беснуется буря из грязи и железа, воздух грохочет, земля гудит. Но вот завеса поднимается, скользит назад, и в тот же миг из земли вырастают люди, опаленные, черные, с гранатами в руках, настороже, наготове.

"Slowly back!" shouts Heel.

- Медленно отступать! - кричит Хеель.

The attack lies on our left front.

Атака - слева от нас.

There is a fight for a machine-gun post in a shell-hole.

Борьба разгорается вокруг одной нашей огневой точки в воронке.

The machine-gun is barking.

Лает пулемет.

The flashes of hand-grenades leap convulsively.

Вспыхивают молнии рвущихся гранат.

Suddenly the gun is silent. A stoppage.

Вдруг пулемет замолкает: заело.

Immediately the post is outflanked.

Огневую точку сразу же атакуют с фланга.

A couple of minutes and it must be taken.

Еще несколько минут - и она будет отрезана.

Heel sees it.

Хеель это видит.

"Damn!" He goes over the parapet. "Forward!"

- Черт! - Он прыгает через насыпь. - Вперед!

Ammunition is tossed up and we go up after it. Soon Willy, Bethke, and Heel are lying within throwing distance, and throw. Heel jumps up again-he is stark mad at such moments-a perfect fiend.

Боевые припасы летят вслед; в один миг Вилли, Бетке и Хеель ложатся на расстоянии броска и мечут гранаты; вот Хеель опять вскакивает, - в такие минуты он точно теряет рассудок, это сущий дьявол.

But it succeeds-the fellows in the shell-hole take new heart, the machine-gun comes again into action. Contact is made, and together we make a dash for the concrete pill-box behind us.

Дело, однако, удается. Те, кто залег в воронке, смелеют, пулемет снова строчит, связь восстанавливается, и мы все вместе бежим назад, стремясь добраться до бетонного блиндажа.

It has all happened so quickly that the Tommies have not even realised that the post has been evacuated.

Все произошло так быстро, что американцы и не заметили, как опустела воронка.

Flashes continue to burst in the abandoned crater.

Над бывшей огневой точкой все еще вспыхивают зарницы.

It grows quieter.

Становится тише.

I am anxious about Ludwig.

Я беспокоюсь о Людвиге.

But he is there.

Но он здесь.

Then Bethke crawls in.

Подползает Бетке.

"Wessling?"

- Веслинг?

"What's Wessling doing?"

- Что с Веслингом?

"Where's Wessling?"-thecry goes up suddenly above the dull rumble of the long-range guns.

Где Веслинг? И в воздухе под глухие раскаты дальнобойных орудий повисает зов:

"Wessling-Wessling "

"Веслинг!.. Веслинг!.."

Heel appears.

Вынырнул Хеель:

"What is it?"

- Что случилось?

"Wessling's missing."

- Веслинга нет.

Tjaden had been beside him when the word came to retire, after that he had not seen him again.

Он лежал рядом с Тьяденом, но после отступления Тьяден его уже не видел.

"Where?" asks Kosole.

- Где? - спрашивает Козоле.

Tjaden points.

Тьяден показывает.

"Damn!" Kosole looks at Bethke. Bethke at Kosole.

- Проклятие! - Козоле смотрит на Бетке, Бетке - на Козоле.

Each knows that this is perhaps our last fight.

Оба знают, что это, вероятно, наш последний бой.

They do not hesitate.

Ни минуты не колеблются.

"Right for me," growls Bethke.

- Будь что будет! - рычит Бетке.

"Come on," grants Kosole.

- Пошли! - фыркает Козоле.

They vanish into the darkness.

Они исчезают в темноте.

Heel goes out after them.

Хеель прыгает за ними.

Ludwig puts all in readiness to charge immediately should the three be attacked.

Людвиг приводит оставшихся в боевую готовность: если тех атакуют, мы сразу же бросимся на помощь.

At first all remains quiet.

Пока все спокойно.

Then suddenly there are flashes of bombs.

Вдруг сверкнули молнии рвущихся гранат.

Revolver shots crack between.

Между взрывами - револьверные выстрелы.

We go forward immediately, Ludwig leading-then the sweating faces of Bethke and Kosole reappear lugging someone behind them in a waterproof.

Мы тотчас бросаемся в тьму. Людвиг впереди. Но вот навстречу нам выплывают потные лица: Бетке и Козоле волокут кого-то на плащ-палатке.

Heel?

Хеель?

It is Wessling who groans.

Это Веслинг стонет.

And Heel?

Хеель?

Holding them off; it was he that fired.

Стойте, он стрелял.

He is back again almost immediately-"Got the whole bunch in the shell-hole," he shouts, "and then two with the revolver."-He stares down at Wessling.

Хеель вскоре возвращается. - Со всей бандой в воронке покончено! - кричит он. - Да двух еще -револьвером. Он пристально смотрит на Веслинга:

"Well, how is it?"

-Ты что это?

But Wessling does not answer.

Веслинг не отвечает.

His belly lies open like a butcher's stall.

Его живот разворочен, как туша в мясной.

One cannot see how deep the wounds go.

Разглядеть, как глубока рана, невозможно.

We bandage them as well as we can.

Мы перевязываем его на скорую руку.

Wessling is groaning for water, but he gets none.

Веслинг стонет, просит воды. Ему не дают.

Stomach-wounds may not drink.

Раненным в живот пить нельзя.

Then he begs for blankets.

Потом он просит, чтобы его укрыли.

He is freezing, he has lost so much blood.

Его знобит, - он потерял много крови.

A runner brings the order to retire still farther.

Вестовой приносит приказ: продолжать отступление.

We take Wessling with us in a waterproof-sheet through which is passed a rifle for carrying, until we can find a stretcher.

Пока не найдем носилок, мы тащим Веслинга на плащ-палатке, продев в нее ружье, чтобы удобнее было ухватиться.

One behind the other we grope our way cautiously.

Ощупью, осторожно ступаем друг за другом.

It grows gradually light.

Светает.

Silver mist in the low bushes.

В кустах - серебро тумана.

We are leaving the fighting zone.

Мы покидаем зону боя.

Already we imagine it over when a bullet comes swishing up softly and strikes, tock.

Все как будто кончено, но вдруг, тихо жужжа, нас настигает снаряд и с треском взрывается.

Ludwig silently rolls up his sleeve.

Людвиг Брайер молча засучивает рукав.

He has stopped one in the arm.

Он ранен в руку.

Weil bandages him.

Вайль накладывает ему повязку.

We go back.

Мы отступаем.

And back.

Отступаем.

The air is mild as wine.

Воздух мягок, как вино.

This is no November, it is March; and the sky pale blue and clear.

Это не ноябрь, это март. Небо бледно-голубое и ясное.

In the pools along the road the sun lies mirrored.

В придорожных лужах отражается солнце.

We pass down an avenue of poplars.

Мы идем по тополевой аллее.

The trees stand on either side the road, tall and almost unscathed, except that here and there one is missing.

Деревья окаймляют шоссе, высокие и почти не тронутые. Только кое-где не хватает одного-двух.

This region lay formerly well behind the lines and has not been so devastated as those miles before it, that day by day, yard by yard, we have yielded.

Местность эта оставалась в тылу, и оттого не так опустошена, как те многие километры, которые мы отдавали день за днем, метр за метром.

The sun glints on the brown waterproof, and as we go along the yellow avenue, leaves keep floating, sailing down upon it; a few fall inside it.

Лучи солнца падают на бурую плащ-палатку, и пока мы движемся по желтеющим аллеям, над ней все время реют листья; некоторые попадают внутрь.

At the dressing-station everywhere is full.

В полевом лазарете все переполнено.

Many of the wounded are lying outside before the door.

Много раненых лежит под открытым небом.

For the time being we put Wessling there too.

Веслинга тоже приходится пока что оставить во дворе.

A number of fellows with arm-wounds and white bandages are lining up to march out.

Группа раненных в руку, белея повязками, формируется для эвакуации.

The hospital is to be relieved.

Лазарет свертывают.

A doctor is running about examining the newcomers.

Врач носится по двору и осматривает вновь прибывших.

He orders one chap, whose leg is hanging loose and bent the wrong way at the knee joint, to be taken in at once.

Солдата, у которого безжизненно болтается нога, вывернутая в коленном суставе, он велит немедленно внести в операционную.

Wessling is merely bandaged and remains outside.

Веслинга только перевязывают и оставляют во дворе.

He rouses from his stupor and looks after the doctor.

Он очнулся от забытья и смотрит вслед врачу:

"What is he going away for?"

- Почему он уходит?

"Hell be back in a minute," I tell him.

- Сейчас вернется, - говорю я.

"But I must go in I I must be operated on!" He becomes suddenly terribly excited and feels for the bandage. "That must be stitched up straight away!"

- Но ведь меня должны внести в помещение, мне нужно немедленно сделать операцию... - Он вдруг приходит в страшное волнение и начинает ощупывать свои бинты. - Это сейчас же надо зашить.

We try to calm him.

Мы стараемся его успокоить.

He is quite green and sweating with fear:

От страха он весь позеленел, покрылся холодным потом:

"Adolf, run after him! he must come!"

- Адольф, беги вдогонку, верни его...

Bethke hesitates a moment.

Бетке секунду колеблется.

But under Wessling's eye there is nothing else for it, though he knows it will be to no purpose.

Но Веслинг не спускает с него глаз, и Адольф не может ослушаться, хотя и знает, что это бесполезно.

I see him speak with the doctor.

Я вижу, как он разговаривает с врачом.

Wessling follows him as far as he can with his eyes. He looks terrible as he struggles to turn his head.

Веслинг тянется за ним взглядом; страшно смотреть, как он пытается повернуть голову.

Returning, Bethke makes a detour so that Wessling shall not be able to get a sight of him; he shakes his head, makes the figure 1 with his finger, and with his mouth shapes inaudibly:

Бетке возвращается так, чтобы Веслинг его не видел, качает головой, показывает на пальцах -один, и беззвучно шевелит губами:

"One-hour."

- Один час.

We put on cheerful faces.

Мы делаем бодрые лица.

But who can deceive a dying peasant?

Но кто обманет умирающего крестьянина!

While Bethke is yet telling him that he is to beoperated on later, but the wounds must heal a little first,Wessling already knows all.

Когда Бетке говорит Веслингу, что его будут оперировать позже, рана, мол, должна раньше затянуться, - ему уже все ясно.

He is silent a moment, then hecries aloud:

Он молчит, затем еле слышно хрипит:

"Yes, you stand there and are whole-and aregoing home-and I-I-four years and now this-four years-and now this--"

-Да... вам хорошо... вы все целы и невредимы... вернетесь домой... А я... четыре года - и вдруг такое... четыре года - и такое...

"You're going to the hospital all right, Heinrich," says Bethke, comforting him.

- Тебя сейчас возьмут в операционную, Генрих, -утешает его Бетке.

But he would not.-"Let be."

Веслинг машет рукой: -Брось...

Thereafter he does not say much.

С этой минуты он почти не говорит больше.

Nor does he want to be carried in; but to stay outside.

И даже не просит, чтобы его внесли в помещение, - хочет остаться на воле.

The hospital is on a gentle slope, whence one can see far out along the avenue down which we have come.

Лазарет расположен на пригорке. Отсюда далеко видна аллея, по которой мы поднимались.

It is all gay and golden.

Она вся в багрянце и золоте.

The earth lies there, still and smooth and secure; even fields are to be seen, little, brown-tilled strips, right close by the hospital.

Земля здесь какая-то затихшая, мягкая, будто укрытая от опасности, виднеются даже пашни -маленькие темные квадратики под самым лазаретом.

And when the wind blows away the stench of blood and of gangrene one can smell the pungent ploughed earth.

Когда ветер относит запахи крови и гноя, вдыхаешь терпкий аромат полей.

The distance is blue and everywhere is most peaceful, for from here the view is away from the Front.

Голубеют дали, и все кажется на редкость мирным, - ведь фронт отсюда не виден. Фронт -справа.

Wessling is still.

Веслинг затих.

He is observing everything most narrowly.

Он оглядывает все внимательным взором.

His eyes are clear and alert.

В глазах - сосредоточенность и ясность.

He is a farmer and at home with the country, he understands it better and otherwise than we.

Веслинг - крестьянин: природа ему ближе и понятнее, чем нам.

He knows that he must leave it now. So he will miss nothing; nor does he take his eyes from it again. Minute by minute he grows paler.

Он знает, что пришла пора уйти, и не хочет терять ни одного мгновения. Он смотрит, смотрит... С каждой минутой он бледнеет все сильнее.

At last he makes a movement and whispers:

Наконец шевелится и шепчет:

"Ernst-"

- Эрнст...

I bend to his mouth.

Я наклоняюсь к его губам.

"Take out my things," he says.

- Достань мои вещи... - говорит он.

"There's plenty of time for that, Heinrich."

- Успеется, Генрих.

"No, no--Get on!"

-Нет, нет. Давай...

I spread them out before him.

Я раскладываю перед ним его вещи.

The pocket-book of frayed calico, the knife, the watch, the money-one gets to know these things.

Потертый клеенчатый бумажник, нож, часы, деньги - все это давно знакомо нам.

Loose in the pocket-book is the picture of his wife.

Одиноко лежит в бумажнике фотография жены.

"Show me," he says.

- Покажи, - говорит он.

I take it out and hold it that he can see it.

Я вынимаю фотографию и держу ее так, чтобы он мог видеть.

A clear, brownish face.

Ясное смуглое лицо.

He considers it.

Веслинг долго смотрит.

After a while he whispers:

Помолчав, шепчет:

"So that is finished," and his lips quiver.

- И уж больше ничего этого не будет... - Губы его дрожат.

At last he turns away his head.

Он отводит глаза.

"Take it," he says.

- Возьми с собой, - шепчет он.

I do not understand what he means, but I will not ask him more questions, so I thrust it into my pocket. "Take those to her-" he looks at the other things.

Я не знаю, что он имеет в виду, но не хочу расспрашивать и кладу фотографию в карман. -Отдай это ей... - Он смотрит на остальные вещи.

I nod. "And tell her-" he looks at me with a strange great gaze, murmurs, shakes his head and groans.

Я киваю. - И скажи... - Он глядит на меня каким-то особенным, широко открытым взором, что-то бормочет, качает головой и стонет.

I try desperately to understand, but now he only gurgles. He twitches, breathes more heavily, more slowly, with pauses, slackening-then once more, very deep and sighing-and suddenly has eyes as if he had been blinded, and is dead.

Я судорожно стараюсь еще хоть что-нибудь уловить, но он только хрипит, вытягивается, дышит тяжелей и реже, с перерывами, задыхается, потом еще раз вздыхает глубоко и полно, и вдруг глаза его точно слепнут. Он мертв.

Next morning we are in the front trenches for the last time.

На следующее утро мы в последний раз лежим на передовой.

Hardly a shot is fired.

Стрельбы почти не слышно.

The war is ended.

Война кончилась.

In an hour we must pull out.

Через час нам сниматься.

We need never come back here again!

Сюда нам никогда больше не придется вернуться.

When we go we go for ever.

Если мы уйдем, мы уйдем навсегда.

What there is to be destroyed we destroy.

Мы разрушаем все, что еще можно разрушить.

It is little enough-only a couple of dugouts.

Жалкие остатки. Несколько окопов.

Then comes the order to retreat.

Затем приходит приказ об отходе.

It is a strange moment.

Странный миг.

We stand side by side and look toward the Front.

Мы стоим друг подле друга и смотрим вдаль.

Light trailers of mist lie over the ground.

Легкие клубы тумана стелются по земле.

The lines of shell-holes and trenches are clearly visible.

Ясно видны линии воронок и окопов.

They are, indeed, only the last line-they belong really to the reserve position-still they are well within range of the guns.

Правда, это только последние линии, запасные позиции, но все же и это - зона огня.

How often we have gone in through those saps! How often and how few we have come back through them!

Как часто шли мы вот этим подземным ходом на передовые, и как часто лишь немногие возвращались обратно.

Grey stretches the monotonous landscape before us-in the distance what is left of a copse, a few stumps, the ruins of a village, in the midst of it one solitary high wall that has withstood it all.

Перед нами серый, унылый пейзаж, вдали остатки рощицы, несколько пней, развалины деревни, среди них каким-то образом уцелевшая каменная стена.

"Yes," says Bethke meditatively, "it's four years, fouryears we've been sitting there-"

- Да, - задумчиво говорит Бетке, - четыре года просидели здесь...

"Yes, damn it all," nods Kosole. "And now it just fizzles out!"

- Да, да, черт возьми! - подхватывает Козоле. - И вот так просто все кончено.

"Well-well--" Willy leans back against the parapet. "Funny, eh?"

- Эх, ребята! - Вилли Хомайер прислонился к насыпи. - Странно все это, а?

We stand and gaze.

Мы не в силах отвести глаза.

The farmhouse, the remnants of the wood, the heights, the trenches on the skyline yonder-it had been a terrible world, and life a burden.

Ферма, остатки леса, холмы, эти линии там, на горизонте, - все это было страшным миром и мучительной жизнью.

Now it is over, and will stay behind here; when we set out, it will drop behind us, step by step, and in an hour be gone as if it had never been.

А теперь, как только мы повернемся и пойдем, они попросту останутся позади и с каждым нашим шагом будут все больше и больше погружаться в небытие и через час сгинут, словно никогда и не были.

Who can realise it?

Кто поймет это?

There we stand, and should laugh and shout for joy-and yet we have now a sick feeling in the pit of our stomachs, as one who swallows a throat-swab and would vomit.

Вот мы стоим здесь; нам бы смеяться и реветь от радости, а у нас какое-то нудное ощущение в животе: точно веника наелся, и вот-вот вырвет.

None knows what to say.

Слова наши бессвязны.

Ludwig Breyer leans wearily against the side of the trench and raises his hand, as if there were some man yonder to whom he would wave.

Людвиг Брайер устало прислонился к краю окопа и поднимает руку, будто перед ним человек, которому он хочет помахать на прощание.

Heel appears.

Появляется Хеель:

"Can't bear to leave it, eh?-Well, now for the dregs."

- Расстаться не можете, а? Да, теперь-то начинается самая мерзость.

Ledderhose looks at him in astonishment.

Леддерхозе удивленно смотрит на него:

"Now for peace, you mean."

- Почему мерзость, когда мир?

"Yes, that's it, the dregs," says Heel, and goes off, looking as if his mother had just died.

- Вот именно, это и есть мерзость, - говорит Хеель и идет дальше; у него такое лицо, словно он только что похоронил мать.

"He hasn't got his 'Pour le m?trite,' that's what's biting him," explains Ledderhose.

-Ему "Pour le merite"[1] не хватает", - говорит Леддерхозе.

"Ach, shut your mug!" says Albert.

- Да заткнись ты, - обрывает его Альберт Троске.

"Well, let's go," urges Bethke, but still stands on.

- Ну, пошли! - говорит Бетке, но сам не трогается с места.

"A lot of us lying there," says Ludwig.

- Кой-кого оставили здесь, - говорит Людвиг.

"Yes-Brandt, M?ller, Kat, Haie, Ba?mer, Bertinck-"

- Да, немало народу... Брандт, Мюллер, Кат, Хайе, Боймер, Бертинк...

"Sandkuhl, Meinders, the two Terbr?ggen, Hugo, Bernhard-"

- Зандкуль, Майндерс, оба Тербрюгена - Гуго и Бернгард...

"For Christ's sake, stop, man "

- Будет вам...

They are many indeed that lie there, though until now we have not thought of it so.

Много наших лежит здесь, но до сих пор мы этого так не чувствовали.

Hitherto we have just all remained there together, they in the graves, we in the trenches, divided only by a few handfuls of earth.

Ведь мы были вместе: они в засыпанных, мы в открытых ямах, разделенные лишь несколькими горстями земли.

They were but a little before us; daily we became less and they more, and often we have not known whether we already belonged to them or not.

Они только несколько опередили нас, ибо с каждым днем их становилось больше, а нас меньше, и порой мы уже не знали, не находимся ли и мы в их числе.

And sometimes too the shells would bring them back among us again-crumbling bones tossed up, scraps of uniforms, wet, decayed hands, already earthy -to the noise of the drum-fire issuing once more from their buried dugouts and returning to the battle.

Но иногда снарядами их снова поднимало к нам; высоко взлетали распадающиеся кости, остатки обмундирования, истлевшие, мокрые, уже землистые головы, ураганным огнем возвращенные из подземных окопов на поле брани.

It did not seem to us terrible; we were too near to them.

Нам это вовсе не казалось страшным: мы были как бы неотделимы от них.

But now we are going back into life and they must stay there.

Но теперь мы возвращаемся обратно в жизнь, а они остаются здесь.

Ludwig, whose cousin was killed in this sector, blows his nose through his fingers and turns about.

Людвиг, потерявший на этом участке двоюродного брата, сморкается в руку, поворачивается и идет.

Slowly we follow.

Мы медленно следуем за ним.

But we halt yet a few times and look about us.

Еще несколько раз останавливаемся и оглядываемся.

And again we stand still, and suddenly we know that all that yonder, that hell of terrors, that desolate corner of shell-hole-land, has usurped our hearts;-yes, damn it, that it should sound such slush!-it seems almost as if it had become endeared to us, a dreadful homeland, full of torment, and we simply belonged in it.

Снова и снова прирастаем к месту и вдруг чувствуем, что вот это, этот ад кромешный, этот искромсанный кусок траншейной земли, проник нам в самое нутро, что он - будь он проклят! - он, осточертевший нам до рвоты, чуть ли не мил нам, каким вздором это ни звучит, мил, как мучительная, страшная родина, с которой мы связаны навеки.

We shake our heads-but whether it be the lost years that remain there, or the comrades who lie there, or all the misery that this earth covers-there is a grief in our bones, enough to make us howl aloud.

Мы отмахиваемся от нелепой мысли, но то ли это погубленные годы, оставленные здесь, то ли товарищи, которые тут полегли, то ли неисчислимые страдания, всосанные этой землей, - но до мозга костей въелась в нас тоска, хоть зареви в голос...

And so we march out.

Мы трогаемся в путь.

PART I

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1.

1

Roads stretch far through the landscape, the villages he in a grey light; trees rustle, leaves are falling, falling.

Дороги бегут через леса и поля, селенья лежат в серой мгле, деревья шумят, и листья падают, падают.

Along the road, step upon step, in their faded, dirty uniforms tramp the grey columns.

А по дорогам, шаг за шагом, в вылинявших грязных шинелях тянутся серые колонны.

The unshaved faces beneath the steel helmets are haggard, wasted with hunger and long peril, pinched and dwindled to the lines drawn by terror and courage and death.

Под стальными шлемами обросшие щетиной испитые лица; они изнурены голодом и невзгодами, источены, иссушены до костей и несут на себе печать ужаса, отваги и смерти.

They trudge along in silence; silently, as they have now marched over so many roads, have sat in so many trucks, squatted in so many dugouts, crouched in so many shell-holes-without many words; so too they now trudge along this road back home into peace.

Молча идут колонны; так, без лишних слов, не раз шагали они по многим дорогам, сидели во многих теплушках, горбились во многих окопах, лежали во многих воронках; так идут они теперь и по этой дороге, дороге на родину, дороге к миру.

Without many words.

Без лишних слов.

Old men with beards and slim lads scarce twenty years of age, comrades without difference.

Бородатые старики и хрупкие юнцы, едва достигшие двадцати лет, товарищи - без всяких различий.

Beside them their lieutenants, little more than children, yet the leaders of many a night raid.

Рядом с ними - младшие офицеры, полудети, не раз, однако, водившие их в ночные бои и атаки.

And behind them, the army of slain.

А позади - армия мертвецов.

Thus they tramp onward, step by step, sick, half-starving, without ammunition, in thin companies, with eyes that still fail to comprehend it: escaped out of that underworld, on the road back into life.

Так идут они вперед, шаг за шагом, больные, полузаморенные голодом, без снаряжения, поредевшими рядами, и в глазах у них непостижимое: спаслись от преисподней... Путь ведет обратно - в жизнь.

The company is marching slowly, for we are tired and have wounded with us.

Рота наша продвигается медленно: мы устали и, кроме того, ведем с собой раненых.

Little by little our group falls behind.

Поэтому мы мало-помалу отстаем.

The country is hilly, and when the road climbs we can see from the summit the last of our own troops withdrawing before us, and behind us the dense, endless columns that follow after.

Местность холмистая, и когда дорога поднимается в гору, нам видны с одной стороны остатки наших отходящих войск, с другой -густые, бесконечные ряды, следующие за нами.

They are Americans.

Это американцы.

They pour on through the avenues of trees like a broad river, and the restless glitter of their weapons plays over them.

Широкой рекой движутся меж деревьями их колонны, и над ними зыбью пробегает беспокойное поблескиванье оружия.

But around them he the quiet fields, and the tree-tops in their autumnal colours tower solemn and unconcerned above the oncoming flood.

А вокруг - тихие поля, и деревья в осеннем уборе спокойно и безучастно поднимают свои верхушки над стремительным потоком.

We stopped the night in a little village.

Ночь мы провели в небольшой деревне.

Behind the houses in which we billeted flows a stream lined with willows.

За домами, в которых нас расквартировали, течет ручей, обсаженный ивами.

A narrow path rims beside it.

Вдоль ручья вьется узкая тропинка.

One behind another in a long file we follow it.

Поодиночке, гуськом, растянувшись длинной лентой, тянемся мы по ее изгибам.

Kosole is in front.

Козоле - впереди.

Behind him runs Wolf, the company mascot, and sniffs at his haversack.

Рядом с ним бежит, обнюхивая его хлебный мешок, Волк, любимец нашей роты.

Suddenly at the cross road, where the path opens into the high road, Ferdinand springs back.

Вдруг, на перекрестке, там, где тропинка вливается в шоссе, Фердинанд бросается назад:

"Lookout!"

- Внимание!

On the instant our rifles are up and we scatter.

Вмиг ружья наготове, и мы рассыпаемся в разные стороны.

Kosole crouches in the ditch by the roadside ready to fire; Jupp and Trosske duck, and spy out from behind a clump of elders; Willy Homeyer tugs at his hand-grenade belt; even our wounded are ready for fight.

Козоле, готовый открыть огонь, залег в придорожной канаве. Юпп и Троске, озираясь, притаились за кустом, Вилли Хомайер стремительно срывает с пояса ручные гранаты, и даже наши раненые приготовились к бою.

Along the road are coming a few Americans. They are laughing and talking together.

По шоссе, болтая и смеясь, идут американцы.

It is an advance patrol that has overtaken us.

Это догнал нас их передовой отряд.

Adolf Bethke alone has remained unperturbed.

Адольф Бетке единственный остался на ногах.

He advances calmly a few paces clear of the cover.

Он спокойно покидает укрытие и выходит на дорогу.

Kosole gets up again.

Козоле поднимается.

The rest of us recover ourselves also, and embarrassed and sheepish, readjust our belts and our rifle-slings-for, of course, fighting has ceased some days now.

Все остальные тоже опомнились, смущенно и неловко оправляют на себе пояса и ремни винтовок, - ведь уже несколько дней, как война кончилась.

At sight of us the Americans halt suddenly.

Увидев нас, американцы в изумлении останавливаются.

Their talk stops.

Разговоры обрываются.

Slowly they approach.

Американские солдаты медленно приближаются.

We retire against a shed to cover our backs, and wait.

Мы пятимся к какому-то сараю, чтобы иметь прикрытый тыл, и выжидаем.

The wounded men we place in the middle.

Раненых берем в середину.

After a minute's silence an American, tall as a tree, steps out from the group, stands before us and, beckoning, greets us.

С минуту длится молчание, затем от группы американцев отделяется долговязый парень и машет нам:

"Hullo, Kamerad!"

- Алло, камрад!

Adolf Bethke raises his hand in like manner.

Адольф Бетке тоже поднимает руку:

"Kamerad!"

- Алло!

The tension relaxes.

Напряжение спадает.

The Americans advance.

Американцы подходят вплотную.

A moment later and we are surrounded by them-Hitherto we have seen them so closely only when they were either prisoners or dead.

Еще мгновение, и они окружают нас. До сих пор мы видели их вблизи лишь пленными или мертвыми.

It is a strange moment.

Странный миг.

We gaze at them in silence.

Молча смотрим мы на американцев.

They stand about us in a semicircle, fine, powerful fellows; clearly they have always had plenty to eat.

Они стоят полукругом, все как один рослые, крепкие; сразу видно, что еды у них всегда было вдоволь.

They are all young; not one of them is nearly so old as Adolf Bethke or Ferdinand Kosole-and they are not our oldest by a long chalk.

Все молоды - никто из них по возрасту даже не приближается к Адольфу Бетке или Фердинанду Козоле, а они ведь у нас еще далеко не самые старшие.

On the other hand none is so young as Albert Trosske or Karl Br?ger-and they are by no means the youngest of us.

Но нет среди них и таких юных, как Альберт Троске или Карл Брегер, а они ведь у нас еще не самые молодые.

They are wearing new uniforms and greatcoats; their boots are water-tight and fit well; their rifles are good and their pouches full of ammunition.

На американцах новое обмундирование, ботинки их из непромокаемой кожи и пригнаны по ноге, оружие хорошего качества, ранцы полны боевых припасов.

They are all fresh and unused.

У всех свежий, бодрый вид.

Compared to these fellows we are a perfect band of robbers.

По сравнению с ними мы настоящая банда разбойников.

Our uniforms are bleached with the mud of years, with the rains of the Argonnes, the chalk of Champagne, the bog waters of Flanders; our greatcoats ragged and torn by barbed-wire, shell-splinters and shrapnel, cobbled with crude stitches, stiff with clay and in some instances even with blood; our boots broken, our rifles worn out, our ammunition almost at an end; we are all of us dirty, all alike gone to wrack, all weary.

Наше обмундирование выцвело от многолетней грязи, от дождей Арденн, от известняка Шампани, от болот Фландрии; шинели искромсаны осколками снарядов и шрапнелью, зашиты неуклюжими стежками, стали заскорузлыми от глины, а нередко и от засохшей крови; сапоги расшлепаны, оружие давно отслужило свой век, боевые припасы на исходе. Все мы одинаково замызганы, одинаково одичали, одинаково изнурены.

The war has passed over us like a steam roller.

Паровым катком прошла по нас война.

Yet more troops gather around us.

Подтягиваются все новые и новые части.

The square is filled with curious eyes.

Кругом полно любопытных.

We stand in a corner grouped about our wounded men -not because we are afraid, but because we belong together.

Мы все еще стоим в углу, сгрудившись вокруг наших раненых, - не потому, что боимся, а потому, что мы нераздельны.

The Americans nudge one another and point at our old, worn-out gear.

Американцы подталкивают друг друга, показывая на наши старые, изношенные вещи.

One of them offers Breyer a piece of white bread, but though hunger is apparent in his eyes, he does not take it.

Один из них предлагает Брайеру кусок белого хлеба, но тот не берет, хотя в глазах у него голод.

With a sudden ejaculation one of them points to the bandages on our wounded.

Вдруг кто-то, подавив возглас, показывает на повязки наших раненых.

These are of cr?pe-paper, made fast with pack-thread.

Повязки из гофрированной бумаги, скрепленные бечевкой.

They all have a look, then retire and whisper together.

Это привлекает всеобщее внимание. Американцы отходят и шепчутся между собой.

Their friendly faces are full of sympathy as they see that we have not even muslin bandages.

Их добродушные лица выражают сочувствие, -они видят, что у нас даже марли нет.

The man who first addressed us now puts a hand on Bethke's shoulder.

Американец, окликнувший нас первым, кладет руку на плечо Бетке.

"Deutsche-gute Soldat," he says,"brave Soldat-"

- Немцы хорош солдат, молодец солдат, - говорит он.

The others nod emphatically.

Его товарищи рьяно поддакивают.

We make no answer. We are not yet able to answer.

Мы не отвечаем, - мы не в силах теперь ответить.

The last weeks have tried us bitterly.

Последние недели были особенно тяжелыми.

We had to return again and again to the battle, losing our men to no purpose, yet we made no protest; we did as we have always done; and at the end our company had thirty-two men left of two hundred.

Нас снова и снова бросали в огонь, и мы напрасно теряли людей, но мы ни о чем не спрашивали, мы шли в бой, как во все эти годы, и от нашей роты в двести человек осталось только тридцать два.

So we came out from it thinking no more, feeling no more than that we had faithfully done what had been laid upon us to do.

Вышли мы из боев все также ни о чем не раздумывая и ничего не чувствуя, кроме одного: мы выполнили все, что было на нас возложено.

But now, under the pitying eyes of these Americans, we perceive how much in vain it has all been.

Но теперь, под сочувственными взглядами американцев, мы начинаем понимать, до чего все это было под конец бессмысленно.

The sight of their interminable, well-equipped columns reveals to us against what hopeless odds in man-power and material we made our stand.

Вид бесконечных прекрасно вооруженных колонн показывает нам, как безнадежно было сопротивляться такому превосходству в людях и в технике.

We bite our lips and look at each other.

Прикусив губы, мы смотрим друг на друга.

Bethke withdraws his shoulder from under the American's hand; Kosole stares ahead into vacancy; Ludwig Breyer draws himself up-we grip our rifles more firmly; we brace our knees, our eyes become harder and our gaze does not falter. We look back once more over the country whence we have come; our faces become tight with suppressed emotion, and once again the searing memory passes through us: all we have done, all we have suffered, and all that we have left behind.

Бетке сбрасывает с плеча руку американца, Козоле смотрит прямо перед собой, Людвиг Брайер выпрямляется; мы крепче сжимаем винтовки, мускулы наши напрягаются, взгляд становится тверже, и глаз мы не опускаем, мы смотрим на дорогу, по которой пришли, и лица у нас от волнения замыкаются, и нас обжигает мысль о том, что мы совершили, о том, чего натерпелись, о том, что осталось позади.

We do not know what is the matter with us; but if a bitter word were now loosed against us it would sting us to fury, and whether we wanted to or not we would burst forward, wild and breathless, mad and lost, to fight-in spite of everything, to fight again.

Мы не знаем, что с нами происходит, но если бы сейчас кто-нибудь обронил хотя бы одно резкое слово, оно, - хотели бы мы того или нет, - рвануло бы нас с места, мы бросились бы вперед и жестоко, не переводя дыхания, безумно, с отчаянием в душе, бились бы... Вопреки всему, снова бились бы...

A thick-set sergeant with a ruddy face elbows his way toward us.

Коренастый сержант с разгоряченным лицом протискивается к нам.

Over Kosole who stands nearest him he pours a flood of German words.

Он забрасывает Козоле, который стоит к нему ближе всех, ворохом немецких слов.

Ferdinand winces, it so astonishes him.

Фердинанд вздрагивает, до того это неожиданно.

"He talks just the same as we do!" he says to Bethke in amazement, "what do you make of that, now?"

- Да ведь он говорит по-нашему, - удивленно обращается он к Бетке, - как это тебе нравится?

The fellow speaks German better and more fluently even than Kosole himself.

Американец говорит даже лучше и глаже, чем Козоле.

He explains that he was in Dresden before the war, and had many friends there.

Он рассказывает, что до войны жил в Дрездене и там у него было много друзей.

"In Dresden?" asks Kosole even more staggered. "Why! was there once myself for a couple of years "

- В Дрездене? - переспрашивает Козоле, все более и более изумляясь. - Да ведь и я там прожил два года...

The sergeant smiles, as though that identified him once and for all.

Сержант улыбается, как будто ему это льстит.

He names the street where he had lived.

Он называет улицу, на которой жил.

"Not five minutes from me!" exclaims Ferdinand excitedly. "Fancy not having seen one another!

- Ну, меньше, чем в пяти минутах ходу от меня, -взволнованно говорит Фердинанд. - И мы ни разу не встретились!

You will know Widow Pohl, perhaps, at the corner, Johannis Street?

Вы, может быть, знаете вдову Поль на Иоганисштрассе?

A fat old body with black hair.

Такая толстая брюнетка.

My landlady."

Моя квартирная хозяйка.

But the sergeant does not know her, and in exchangesubmits Zander, a clerk in the Treasury, whom Kosole in his turn cannot recall.

Ее, правда, сержант не знает, но зато он знаком с советником Цандером, которого Козоле в свою очередь не может вспомнить.

Both of them, however, remember the Elbe and the castle, and their eyes light up with pleasure. Ferdinand seizes the sergeant by the arm:

Но оба дружно вспоминают Эльбу и дворец, и сияющими глазами, как старые приятели, смотрят друг на друга, Фердинанд хлопает сержанта по плечу:

"Why, man-you talk German like a native! So you've been in Dresden, eh?--Man, but what have we two been fighting about?"

- Ну и парень, болтает по-немецки, как заправский немец, да еще в Дрездене жил! Послушай-ка, зачем же мы с тобой воевали?

The sergeant laughs. He doesn't know either.

Сержант смеется и тоже не знает, зачем воевали.

He takes out a packet of cigarettes and offers it to Kosole, who reaches for it eagerly-there is not a man of us but would willingly give his soul for a good cigarette.

Он вытаскивает пачку сигарет и протягивает их Козоле. Козоле так и набрасывается, - за хорошую сигарету все мы готовы душу отдать.

Our own are made from beech leaves and dried grass, and even those are only the better sort.

Наши сигареты, в лучшем случае, из буковых листьев и сена.

Valentin Laher declares that the ordinary ones are made of seaweed and dried horse-dung, and Valentin is a connoisseur of such things.

Обычно же, как утверждает Валентин Лагер, мы курим водоросли с сушеным конским навозом, а Валентин в этом разбирается.

Kosole blows out the smoke lingeringly, with relish.

Козоле с наслаждением выдыхает дым.

We sniff enviously.

Мы жадно шмыгаем носами.

Laher changes colour.

Лагер бледнеет.

His nostrils quiver.

Ноздри его трепещут.

"Give's a draw," he says imploringly to Ferdinand.

- Одну затяжечку! - слезно молит он Фердинанда.

But before he can take the cigarette another American has offered him a packet of Virginia tobacco.

Но не успевает он взять сигарету у Козоле, как один из американцев протягивает ему пачку "Виргинии".

Valentin looks at him incredulously. He takes it and smells it.

Валентин недоверчиво смотрит на него, берет табак и нюхает.

His face lights up.

Лицо у него светлеет.

Then reluctantly he returns the tobacco.

Нехотя возвращает он пачку.

But the other declines it and points energetically at the cockade on Laher's forage cap, which is sticking out from the top of his haversack.

Но американец отводит его руку и показывает на фуражку Валентина с кокардой. Фуражка торчит из его походного мешка.

Valentin does not understand him.

Валентин не понимает.

"He wants to exchange the tobacco for the cap badge," explains the sergeant from Dresden.

- Он хочет сменять табак на кокарду, - поясняет сержант из Дрездена.

But Laher understands that even less.

Лагер в полном недоумении.

"This spanking tobacco for a tin cockade?

Как? Первосортный табак променять на жестяную кокарду?

The man must be balmy!"

С ума спятил человек, не иначе.

Valentin would not swop the packet for a commission.

Валентин не расстался бы с пачкой, хотя бы в обмен на нее его тут же произвели в унтера или даже в лейтенанты.

He offers the cap, badge and all, to the American, and with trembling hands greedily fills his first pipe.

Он тотчас же протягивает американцу не только кокарду, но и фуражку, и дрожащими руками жадно набивает первую трубку.

And now we realise what is expected-the Americans want to exchange.

Теперь, наконец, нам ясно: американцы хотят меняться.

It is apparent that they have not long been in the war; they are still collecting souvenirs, shoulder-straps, badges, belt buckles, decorations, uniform buttons.

Сразу видно, что они воюют недавно. Они собирают всякие сувениры: погоны, кокарды, пряжки, ордена, пуговицы военного образца.

In exchange we stock ourselves with soap, cigarettes, chocolate and tinned meat.

А мы взамен этих пустяков запасаемся мылом, сигаретами, шоколадом и консервами.

They even want us to take a handful of money for our dog-but we draw the line there; let them offer what they will, the dog stays with us.

За нашу собаку они предлагают нам, кроме вещей, еще и пригоршню монет, но тут нас ничем не соблазнишь, - с Волком мы ни за что не расстанемся.

On the other hand our wounded bring us luck.

И раненым нашим повезло.

One American, with so much gold in his mouth that his face looks like a brass foundry, is anxious to get some pieces of bandage with blood on them, in order to be able to demonstrate to the folk at home that they actually were made of paper.

Одному американцу, у которого столько золота во рту, что пасть его блестит, как целый завод медных изделий, страшно хочется получить пропитанные кровью лоскутки повязок: вернувшись на родину, он сможет доказать, что наши повязки на самом деле из бумаги.

He is offering first-rate biscuits and, better still, an armful of real bandages in exchange.

Взамен он предлагает отличный кекс и - что важнее всего - кучу перевязочного материала.

With the utmost satisfaction he carefully stows the rags away in his pocketbook, especially those belonging to Ludwig Breyer; for that is lieutenant's blood, you see.

Чрезвычайно довольный, он бережно укладывает в бумажник грязные клочки, в особенности обрывки от повязки Людвига Брайера. Как же! Ведь это кровь лейтенанта!

Ludwig must write on it in pencil, the place, his name and regiment, so that everyone in America may see the thing is no fake.

На лоскуте Людвиг должен был написать карандашом название местности, имя, номер войсковой части; пусть в Америке всякий видит, что дело тут без обмана.

He is unwilling at first-but Willy persuades him, for we need good bandages sorely.

Людвиг сначала противился, но Вайль его уговорил: в перевязочных материалах мы терпим горькую нужду.

And besides, the biscuits are an absolute godsend to him with his dysentery.

А кроме того, для Брайера с его дизентерией кекс - настоящее спасение.

But Arthur Ledderhose makes the best coup.

Но самый выигрышный ход делает Артур Леддерхозе.

He produces a box of Iron Crosses that he found in an abandoned orderly-room.

Он приволок на место обмена ящик с "железными крестами", найденный им в какой-то покинутой полевой канцелярии.

An American, as wizened as himself, with just such another lemon-yellow face, wants to buy the whole box at one deal.

Американец, такой же помятый, как Леддерхозе, с таким же лимонно-желтым лицом, как у того, хочет заполучить весь ящик сразу.

But Ledderhose merely gives him one long, knowing slant from his squinting eyes.

Но Леддерхозе лишь щурится и смеривает его долгим, всепонимающим взглядом.

The American returns the look just as impassively, just as seemingly harmless.

Американец спокойно выдерживает взгляд и прикидывается простачком.

One suddenly saw in them a family likeness, as of two brothers.

Оба вдруг становятся похожими друг на друга, как родные братья.

Something that has survived all the chances of war and death has flashed between them-the spirit of trade.

Над войной и смертью здесь неожиданно торжествует нечто, устоявшее перед всем, - дух торговли.

Ledderhose's antagonist soon sees that there is nothing doing. Arthur is not to be tricked; his wares will be decidedly more profitable disposed of in retail, so he barters them one by one, till the box is empty.

Противник Леддерхозе быстро соображает, что тут ничего не поделаешь: Артур не даст себя провести - торговля в розницу для него куда выгоднее. Он меняет до тех пор, пока ящик не пустеет.

About him there gradually rises up a pile of goods, even butter, and silk, eggs, linen, and money until finally he stands there on his bandy legs looking like a departmental store.

Возле него постепенно вырастает куча вещей, среди них даже масло, шелк, яйца и белье, так что к концу Леддерхозе напоминает бакалейную лавку на выгнутых колесом ногах.

We take our leave.

Мы трогаемся в путь.

The Americans call and wave after us.

Американцы шумно провожают нас и машут вслед.

The sergeant especially is indefatigable.

Особенно старается сержант.

Even Kosole is moved, so far as an old soldier can be.

Козоле тоже растроган, насколько это возможно для старого служаки.

He too grunts a few words of farewell and waves his hand; but in him all this has still an air of menace.

Он хрюкает что-то на прощание и машет рукой; жест его, правда, скорее похож на угрозу.

Then at last he ventures to Bethke:

Он обращается к Бетке:

"Quite decent fellows, eh?"

- Вполне порядочные парни, верно?

Adolf nods.

Адольф кивает.

We go on in silence.

Мы молча шагаем.

Ferdinand lowers his head.

Фердинанд опустил голову.

He is thinking.

Он размышляет.

Such is not his habit, but when the fit does take him he is tenacious, and will chew the cud a long time.

Это с ним не часто случается, но уж если что застрянет у него в мозгу, он жует это долго и упорно.

He cannot get the sergeant from Dresden out of his head.

Сержанта из Дрездена он никак не может забыть.

In the villages the folk stare after us.

В деревнях народ глазеет на нас.

At a railway-crossing there are flowers in the watchman's window.

В сторожке стрелочника в окне стоят цветы.

A woman with ample breasts is suckling a child.

Полногрудая женщина кормит ребенка.

She has a blue dress on.

На ней голубое платье.

Dogs bark after us. Wolf growls in answer.

Собаки лают нам вслед; Волк отлаивается.

On the roadside a cock is treading a hen.

На обочине дороги петух наскакивает на курицу.

We smoke vacantly.

Мы бездумно покуриваем.

Marching, marching. We have now reached the zone of field ambulance stations, of supply depots.

Шагаем, шагаем... Зона полевых лазаретов. Зона интендантских канцелярий.

A spacious park with plane-trees.

Большой платановый парк.

Stretchers and wounded under the trees.

Под деревьями носилки, раненые.

The leaves are falling and covering them in red and gold.

Листья падают и покрывают их багрянцем и золотом.

A gas hospital.

Лазарет для отравленных газами.

Bad cases that cannot be moved.

Здесь тяжелораненые, которых нельзя эвакуировать.

Blue faces, waxen green faces, dead eyes, eaten by the acid; wheezing, choking, dying men.

Синие, восковые, зеленые лица, мертвые, разъеденные кислотой глаза, хрипящие, задыхающиеся, агонизирующие люди.

They all want to get away; they are afraid of being taken prisoner.-As if it were not a matter of indifference where they die.

Все стремятся прочь отсюда, боятся попасть в плен. Точно не все равно, где умирать.

We try to cheer them, telling them they will be better cared for with the Americans.

Мы пытаемся утешить их, уверяем, что у американцев лучше кормят.

But they do not listen.

Но они и слушать не хотят.

Again and again they call to us to take them with us.

Снова и снова кричат нам и просят взять с собой.

The cries are terrible.

Их мольбы ужасны.

The pallid faces seem so unreal in the light out here in the open.

В ясном воздухе, под открытым небом бледные лица кажутся призрачными.

But most awful are the beards.

Страшнее всего бороды.

They take on a life of their own, they stand out stiff, fantastical, growing, luxuriating over the sunken jaws, a black fungus that feeds and thrives the more these sag and waste away.

Они торчат как-то сами по себе, жесткие, упрямые, буйная поросль на щеках, черный мох, высасывающий тем больше соков, чем сильнее западают щеки.

A few of the badly wounded reach out their thin, grey arms like children.

Некоторые из тяжелораненых, как дети, протягивают к нам исхудалые, бескровные руки.

"Take me with you, mate," they say, imploring. "Take me with you, mate."

- Возьмите меня с собой, братцы, - молят несчастные, - возьмите с собой!

In the hollows of their eyes already lurk deep, strange shadows, from which the pupils struggle up with difficulty like drowning things.

В глазных впадинах у них глубокие тени отрешенности, и там, словно в омуте, барахтаются зрачки.

Others are quiet, following us as far as they can with their eyes.

Некоторые лежат молча; они только глядят нам вслед, пока мы не исчезаем из поля зрения.

The cries sound gradually fainter.

Постепенно голоса их становятся все слабее и слабее.

The road drags on toilsomely.

Медленно тащимся мы по дорогам.

We are carrying a lot of stuff-a man must bring something back home with him.

Мы обвешаны кучей вещей: хочется и домой кое-что принести.

Clouds hang in the sky.

Облака заволокли небо.

During the afternoon the sun breaks through, and birch-trees, now with only a few leaves left, hang mirrored in puddles of rain along the way.

Под вечер солнце прорывается сквозь них, и березки, уже почти без листьев, отражаются в придорожных лужах.

Soft blue haze is caught in the branches.

Легкая голубая дымка повисла в ветвях.

As I march on with pack and lowered head, by the side of the road I see images of the bright, silken trees reflected in the pools of rain. In these occasional mirrors they are displayed clearer than in reality.

Я шагаю, опустив голову, с ранцем на плечах, и смотрю, как в чистых дождевых лужах по краям дороги отражаются светлые шелковые деревья, и это отражение в случайном зеркале ярче действительности.

They get another light and in another way. Embedded there in the brown earth lies a span of sky, trees, depths and clearness. Suddenly I shiver.

Вот лежат, обрамленные темной землей, кусок неба, деревья, глубь, чистота, и меня вдруг охватывает трепет.

For the first time in many years I feel again that something is still beautiful, that this in all its simplicity is beautiful and pure, this image in the water pool before me -and in this thrill my heart leapsup.

Впервые за долгое время я вновь чувствую: что-то красиво, вот это отражение в дождевой луже попросту красиво, красиво и чисто.

For a moment all that other falls away, and now, for the first time I feel it; I see it; I comprehend it fully: Peace.

Радостно бьется сердце, на мгновенье я освобождаюсь от всего и ощущаю впервые: мир; вижу: мир; чувствую всеми фибрами души: мир!

The weight that nothing eased before, now lifts at last. Something strange, something new flies up, a dove, a white dove. Trembling horizon, tremulous expectancy, first glimpse, presentiment, hope, exaltation, imminence: Peace.

Уходит гнет, крепко державший нас в своих тисках; взлетает неведомое, новое, чайка, белая чайка, мир, трепетный горизонт, трепетное ожидание, первый взгляд, предчувствие, надежда, набухающее, грядущее: мир!

Sudden panic, and I look round-there behind me on the stretchers my comrades are now lying and still they call.

Я вздрагиваю и оглядываюсь; там, позади, на носилках, лежат мои товарищи и все еще взывают к нам.

It is peace, yet they must die.

Настал мир, а они все равно должны умереть.

But I, I am trembling with joy and am not ashamed.

Но я дрожу от радости и не стыжусь этого.

And that is odd.

Странно, странно...

Because none can ever wholly feel what another suffers -is that the reason why wars perpetually recur?

Быть может, только потому вновь и вновь возникают войны, что один никогда не может до конца почувствовать, как страдает другой.

2.

2

In the afternoon we are sitting around in a brewery yard.

Вечером мы сидим в саду какой-то пивной.

From the office of the factory comes our company commander, Lieutenant Heel, and calls us together.

Командир нашей роты, обер-лейтенант Хеель, выходит из фабричной конторы и собирает нас.

An order has come through that representatives are to be elected from the ranks.

Есть приказ об избрании уполномоченных от солдат.

We are astounded.

Мы поражены.

No one has ever heard of such a thing before.

Никогда ничего подобного не бывало.

Then Max Weil appears in the courtyard, waving a newspaper and shouting:

В саду появляется Макс Вайль. Он размахивает газетой и кричит:

"There's revolution in Berlin!"

- В Берлине революция!

Heel swings around.

Хеель оборачивается.

"Rubbish!" he says sharply. "There are disturbances in Berlin."

- Вздор, - говорит он резко. - В Берлине попросту беспорядки.

But Weil has not done yet.

Но Вайль, оказывается, не договорил:

"The Kaiser's fled to Holland!"

- Кайзер бежал в Голландию.

That wakes us up.

Мы смотрим на него во все глаза.

Weil must be mad surely.

Вайль несомненно спятил.

Heel turns fiery red. "Damned liar!" he roars.

Хеель багровеет и кричит: - Врешь, негодяй!

Weil hands him the paper.

Вайль протягивает газету.

Heel screws it up and glares furiously at Weil.

Хеель комкает ее и с бешенством смотрит на Вайля.

He cannot bear Weil, for Weil is a Jew, a quiet fellow, who is always sitting about, reading. But Heel is a fire-eater.

Он ненавидит его, потому что Вайль еврей и потому что он уравновешенный человек, который вечно сидит где-нибудь, склонившись над книгой, Хеель же - лихой рубака.

"All talk," he growls and looks at Weil as if he would choke him.

- Вздор, вздор, вздор! - шипит он, уставившись на Вайля так, словно хочет проглотить его.

Max unbuttons his tunic and produces yet another Special Edition.

Макс расстегивает куртку и вытаскивает из нагрудного кармана вторую газетку - экстренный выпуск.

Heel glances at it, tears it to bits and goes back into his billet.

Хеель взглядывает на нее, вырывает из рук Вайля, рвет на мелкие кусочки и уходит в дом.

Weil gathers up the shreds of his newspaper, pieces them together and reads us the news.

Вайль подбирает обрывки, составляет их и читает нам последние новости.

And we just sit there like a row of sotted hens.

Мы сидим как ошалелые.

This is clean beyond our comprehension.

Никто ничего не понимает.

"It says, he wanted to avoid a civil war," says Weil.

- Он будто бы хотел избежать гражданской войны, - говорит Вайль.

"What rot!" snaps Kosole. "Supposing we had said that a while back, eh?

- Ерунда! - восклицает Козоле. - Посмели бы мы раньше даже произнести такое.

Well I'll be damned!

Эх, черт!

So that's what we've been holding out here for?"

За кого только кровь проливали?!

"Jupp," says Bethke, shaking his head, "just give me a dig in the ribs, will you, and see if I'm still here."

- Юпп, ущипни меня; может, мне все это снится, -покачивая головой, говорит Бетке.

Jupp establishes the fact.

Юпп констатирует, что Бетке бодрствует.

"Then it must be so, no doubt," continues Bethke.

- Значит, - продолжает Бетке, - это правда.

"All the same I don't quite catch on to the idea.

И все-таки я ничего не понимаю.

Why, if one of us had done that, they would have stood him up against the wall!"

Сделал бы кто-нибудь из нас такое, его сразу поставили бы к стенке.

"Best not to think of Wessling and Schr?der now," mutters Kosole, clenching his fists, "else I'll run amok.

- О Веслинге и Шредере лучше и не думать, -говорит Козоле, сжимая кулаки, - не то прямо лопнешь с досады.

Poor little Schr?der, a mere kid, and there he lay all bashed to a jelly-and the man he died for just cuts and runs!-Dirty scum!" Suddenly he sends his heels crashing against a beer cask.

Вспомнить этого Шредера - птенец желторотый, детеныш - и расплющен в лепешку. А тот, за кого он умирал, улепетывает! Блевотина треклятая! -Он ударяет каблуком по пивной бочке.

Willy Homeyer makes a gesture of dismissal.

Вилли Хомайер пренебрежительно машет рукой.

"Let's talk about something else," he then suggests. "For my part I've done with the fellow, absolutely."

- Поговорим-ка лучше о чем-нибудь другом, -предлагает он. - Этот человек для меня больше не существует.

Weil starts to explain how Soldiers' Councils have already been set up in a number of the regiments.

Вайль сообщает, что во многих полках образованы советы солдатских депутатов.

The officers are not the leaders any more. Many of them have even had their shoulder-straps ripped off.

Офицерам больше не подчиняются, с них срывают погоны.

He would have us set up a Soldiers' Council too. But he does not get much encouragement.

Он предлагает образовать у нас такой же совет, но не находит отклика.

We don't want to set up anything any more.

Мы не желаем ничего организовывать.

All we want is to get home.

Мы хотим домой.

And we can do that quite well as we are.

А домой доберемся и так.

In the end we elect three representatives: Adolf Bethke, Weil and Ludwig Breyer.

В конце концов мы все-таки выбираем трех уполномоченных: Адольфа Бетке, Макса Вайля и Людвига Брайера.

Weil wants Ludwig to take down his shoulder-straps.

Вайль требует, чтобы Людвиг снял погоны.

"Here-" says Ludwig wearily, lightly smoothing his forehead.

-Видно, у тебя не все дома... - устало говорит Людвиг и пальцем стучит себе по лбу.

But Bethke shoves Weil back.

Бетке отстраняет Вайля.

"Ludwig belongs to us," he says curtly.

- Брайер - свой парень, - коротко говорит он.

Breyer came to our company as a volunteer and was afterwards given a commission.

Брайер пришел в нашу часть добровольцем и уже на фронте был произведен в офицеры.

It is not only with Trosske, Homeyer, Broger and me that he talks familiarly-that goes without saying, of course, we were former schoolfellows-but, when no other officer is about, he is the same with all his old mates in the ranks.

Он на "ты" не только с нами - с Троске, Хомайером, Брегером и со мной (это естественно - мы однокашники), но и со старшими солдатами, когда поблизости нет никого из офицеров.

And his credit stands high in consequence.

И это ставится ему в большую заслугу.

"Well, Heel then," insists Weil.

- Ну, а Хеель? - упорствует Вайль.

That is easier to understand.

Это нам понятнее.

Weil has often been ridiculed by Heel-what wonder than if he now means to savour his triumph.

Хеель частенько придирался к Вайлю, и неудивительно, что Вайлю хочется теперь насладиться своим торжеством.

That, we feel, is no business of ours.

Нам-то на это наплевать.

Heel was rather harsh, it is true, but he did go for them; he was always up and coming where there was trouble.

Хеель бывал, правда, резок, но он всегда рвался в бой, точно Блюхер, и держался молодцом.

And a soldier gives credit for that.

Солдат такие вещи ценит.

"Well, you can ask him, of course," says Bethke.

- А ты сходи, поговори с ним, - говорит Бетке.

"But take a few bandages along with you," Tjaden calls after him.

- Да не забудь захватить с собой бинтов и ваты! -кричит вдогонку Тьяден.

The event takes a different turn, however.

Но дело оборачивается иначе.

Heel issues from the office just as Weil is about to enter.

Хеель как раз выходит из конторы, когда Вайль собирается туда войти.

He has some message-forms in his hand.

В руках у Хееля несколько печатных листков.

He points to them.

Он указывает на них Максу.

"You're right," he says to Max.

- Все верно, - произносит он.

Weil begins to speak.

Вайль заговорил.

When he comes to the question of the shoulder-straps, Heel makes a swift movement.

Когда он упомянул о погонах, Хеель вскинулся.

For an instant we imagine there is going to be a stand-up fight, but to our astonishment the company commander merely says abruptly:

Мы уверены, что скандал вот-вот разразится, но ротный, к нашему удивлению, говорит:

"Quite so!"

- Вы правы.

Then turning to Ludwig he lays a hand on his shoulder.

Он подходит к Людвигу и кладет ему руку на плечо:

"You don't understand, perhaps, Breyer?

- Вам, Брайер, пожалуй, не понять этого.

A private's tunic, that's the idea.

Солдатская шинель - теперь это все.

The other is finished with now."

Остальное было, да сплыло.

No one utters a word.

Никто из нас не проронил ни слова.

This is not the Heel that we know -the man who would go on patrol at night armed with nothing but a walking-stick, whom everyone regarded as bullet-proof.

Это не тот Хеель, которого мы знаем, который ночью выходил на дозор с одной только тростью и считался у нас заговоренным от пуль.

This man is hard put to it just to stand up and speak.

Человек, стоящий перед нами, говорит с трудом и едва держится на ногах.

This evening as I lay already asleep, I was roused by sounds of whispering.

Поздно вечером, когда я уже сплю, меня будит шепот.

"You're pulling my leg," I hear Kosole say.

-Ты спятил, - слышу я голос Козоле.

"Fact," persists Willy. "You come and see."

- Уверяю тебя, - возражает Вилли. - Пойди сам посмотри.

They get up hastily and go out into the yard.

Они как сумасшедшие вскакивают и выходят во двор.

I follow them.

Я - за ними.

There is a light in the office, so that is is possible to see inside.

В конторе свет. Видно все, что там делается.

Heel is seated at the table.

Хеель сидит у стола.

His blue officer's jacket, the litejka, is lying before him.

Перед ним - его китель.

The shoulder-straps have gone.

Погонов нет.

He is wearing a private's tunic.

Хеель в солдатской куртке.

His head is in his hands, and-but no, that cannot be-I go a step nearer-Heel, Heel is crying.

Он обхватил голову руками и - нет, это совершенно невероятно... Я делаю шаг вперед, чтобы убедиться - Хеель, Хеель плачет!

"Can you beat it!" whispers Tjaden.

- Вот так штука! - шепчет Тьяден.

"Hop it," says Bethke and gives Tjaden a kick.

- Прочь! - говорит Бетке и дает Тьядену пинка.

We sneak off embarrassed.

Смущенные, мы на цыпочках возвращаемся назад.

Next morning we hear that a major in one of the neighbouring regiments shot himself when he learned of the flight of the Emperor.

На следующее утро узнаем, что какой-то майор в соседнем полку, услышав о бегстве кайзера, застрелился.

Heel is coming.

Хеель появляется.

He is grey and worn with sleeplessness.

У него серое, измученное бессонницей лицо.

Quietly he gives the necessary instructions. Then he goes again.

Тихо отдает он необходимые приказания и уходит.

And we all feel just terrible.

У всех кошки скребут на душе.

The last thing that was left to us has been taken away-the very ground cut from under our feet.

У нас отняли последнее, чем мы держались. Мы потеряли почву под ногами.

"It's betrayed, well and truly betrayed, that's what we are," says Kosole grumpily.

- Чувствуешь себя так, точно тебя и в самом деле предали, - угрюмо говорит Козоле.

Very different from yesterday is the column that lines uptoday and marches dismally off-a lost company, anabandoned army.

Сегодня мы не те, что вчера. Мрачные, строимся мы в колонны и вновь пускаемся в путь. Одинокий отряд, брошенная армия.

The entrenching tool claps with everystep-monotonous melody-in vain-in vain--

Шанцевые инструменты монотонно позвякивают при каждом шаге: все напрасно... все-напрасно...

Only Ledderhose is as happy as a lark.

Только Леддерхозе весел, как дрозд.

He sells us tinned meat and sugar out of his American plunder.

Он продает консервы и сахар из своих американских запасов.

Next evening we reach Germany.

К вечеру следующего дня мы добираемся до германской границы.

Now that French is no longer spoken everywhere around us, we begin at last to believe that the peace is real.

Только теперь, когда вокруг не слышно французской речи, мы начинаем верить, что мир в самом деле наступил.

Until now we have been secretly expecting an order to turn about and go back to the trenches-a soldier is mistrustful of good, it is better to expect the contrary from the outset.

В глубине души мы все время боялись внезапного приказа повернуть назад и снова идти в окопы: к хорошему солдаты всегда относятся с недоверием, и правильней с самого начала рассчитывать на худшее.

But now a bubbling ferment begins slowly to work in us.

Но вот мало-помалу нас охватывает тихий трепет.

We enter a large village.

Мы входим в большую деревню.

A few bedraggled garlands hang across the street.

Через улицу перекинуто несколько увядших гирлянд.

So many troops have passed through already that it is not worth while to make any special fuss about us, the last of them, So we must content ourselves with the faded welcome of a few rain-sodden placards loosely looped round with oak leaves cut out of green paper.

Видимо, здесь проходило столько войск, что для остатков армии уже не было охоты стараться. Нам приходится поэтому довольствоваться двумя-тремя поникшими от дождей плакатами с выцветшей надписью: "Добро пожаловать!", украшенной растрепанным венком из бумажных дубовых листьев.

The people hardly so much as look at us as we march by, so accustomed have they grown to it.

Народ так привык к виду проходящих войск, что едва глядит нам вслед.

But for us it is a new thing to come here and we hunger for a few friendly looks, however much we may pretend we do not give a damn.

А для нас все ново, мы изголодались по доброму слову, по приветливому взгляду, хотя и утверждаем, что нам плевать на такие нежности.

The girls at least might stop and wave to us.

По крайней мере девчонки-то могли бы остановиться и приветливо помахать нам ручкой!

Every now and then Tjaden and Jupp try to attract the attention of one, but without success.

Тьяден и Юпп пытаются окликнуть одну-другую, но успеха они не имеют.

We look too grisly, no doubt.

Наверно, мы слишком заросли грязью.

So in the end they give it up.

В конце концов оба умолкают.

Only the children accompany us.

Только дети идут с нами.

We take them by the hand and they run along beside us.

Они цепляются за наши руки и бегут рядом.

We give them all the chocolate we can spare-we want, of course, to take some small part of it home.

Мы кормим их шоколадом, маленькими кусочками, - нам хочется, естественно, принести немного сладкого и домой.

Adolf Bethke has taken a little girl up in his arms.

Адольф Бетке держит на руках маленькую девочку.

She tugs at his beard as if it were a bridle, and laughs with glee to see his grimaces. The little hands pat his face.

Она тянет его за усы, как за вожжи, Адольф строит смешные гримасы, девочка заливается хохотом и хлопает его ручонками по лицу.

He catches hold of one of them to show me how tiny it is.

Адольф задерживает ручку и показывает мне, какая она крохотная.

The child begins to cry now that he is pulling no more faces.

Он больше не строит гримас, и девочка начинает плакать.

Adolf tries to pacify her, but she only cries the more loudly and he has to put her down.

Адольф пытается ее успокоить, но она плачет сильней и сильней, и он спускает ее на землю.

"We seem to have turned into first-rate bogeymen," growls Kosole.

- Мы стали, верно, настоящими пугалами, -ворчит Козоле.

"Who wouldn't be scared of such a prize front-line phiz," Willy explains to him, "it must just give them the creeps."

- Ну еще бы. От окопного рыла хоть кого жуть возьмет, - говорит Вилли.

"We smell of blood, that's what it is," says Ludwig Breyer wearily.

-От нас пахнет кровью... В этом все дело,-говорит Людвиг Брайер.

"Well, we must have a jolly good bath," replies Jupp, "and perhaps that will make the girls a bit keener too."

- Вот помоемся, - мечтает Юпп, - тогда, наверное, и девчонки будут поласковей.

"Yes, if bathing were all there is to it," answers Ludwig pensively.

- Ах, если бы достаточно было только помыться, -задумчиво откликается Людвиг.

Listlessly we trudge onward.

Раздосадованные, движемся мы дальше.

We had pictured our entry into our own country after the long years out there rather differently from this.

После стольких лет войны мы не так представляли себе возвращение на родину.

We imagined that people would be waiting for us, expecting us; now we see that already everyone is taken up with his own affairs.

Думали, нас будут ждать, а теперь видим: здесь каждый по-прежнему занят собой.

Life has moved on, is still moving on; it is leaving us behind, almost as if we were superfluous already.

Жизнь ушла вперед и идет своим чередом, как будто мы теперь уже лишние.

The village, of course, is not Germany; all the same the disappointment sticks in our gizzard, and a shadow passes over us and a queer foreboding.

Деревня эта, конечно, еще не вся Германия, но досада подступает к самому горлу, и тень набегает, и в душу закрадывается странное предчувствие.

Carts rattle past, drivers shout, men look up as they pass, then fall again to their own thoughts and cares.

Телеги громыхают мимо, возницы покрикивают, люди бегло взглядывают на нас и спешат дальше, занятые своими мыслями и заботами.

The hour is pealing from the church tower; the damp wind sniffs us as it goes by.

Бьют часы на колокольне, и сырой ветер дышит нам в лицо.

Only an old woman with long bonnet strings is running indefatigably along the column, and in a tremulous voice is asking for a certain Erhard Schmidt.

И только какая-то старушка в чепце с длинными лентами обегает без конца наши ряды и робко расспрашивает всех о некоем Эрхарде Шмидте.

We are billeted in a large outhouse.

Под постой нам отводят огромный сарай.

Though we have marched a long way no one wants to rest.

Но хоть мы и отмахали десятки километров, спать никому не хочется.

We go off to the inn.

Мы отправляемся в трактиры.

Here is life in plenty, and a turbid wine of this year's vintage. It tastes wonderful, and works powerfully in the legs, so we are the more content to sit.

Там - большое оживление. Есть мутное вино, уже этого года, замечательно вкусное. Оно здорово бросается в ноги. Тем приятней сидеть здесь.

Clouds of tobacco smoke drift through the low room; the wine smells of the earth and of summer; we fetch out our tins of preserved meat, carve off great slices and lay them on thick slabs of buttered bread, stick our knives upright beside us in the big wooden table and eat.

Облака табачного дыма плывут под низким потолком, вино пахнет землей и летним солнцем. Мы достаем наши консервы, мясо накладываем на толстые ломти хлеба, втыкаем ножи подле себя в широкие дощатые столы и принимаемся есть.

The oil lamp beams down upon us all like a mother.

Керосиновая лампа, как мать, обогревает нас своим светом.

Night makes the world beautiful.

Вечером мир всегда прекрасней.

Not in front-line trenches, of course, but in peace.

Не в окопах, правда, а в мирной жизни.

This afternoon we marched in here dejected; now we begin to revive.

Сегодня днем мы входили в эту деревню разозленные, теперь мы оживаем.

The little band playing in the corner soon gets reinforcement from our fellows.

Маленький оркестр в углу быстро пополняется нашими ребятами.

We can supply not merely pianists and virtuosos with the mouth-organ-there is even a Bavarian with a zither.

Среди нас есть не только пианисты и виртуозы игры на губной гармонике, но даже один настоящий музыкант, баварец, играющий на басовой гитаре.

Willy Homeyer will not be out, of it. He has rigged himself up a sort of devil's fiddle and with the aid of a couple of enormous pot-lids is treating us to the combined glory and clash of cymbals, kettle-drums and rattles.

К ним присоединяется Вилли Хомайер, соорудивший себе какую-то дьявольскую скрипку. Кроме того, он вооружился крышками от бельевых баков и блестяще заменяет ими литавры, тарелки и треугольники.

But the unusual thing, that goes to our heads even more than the wine, is the girls.

Но самое непривычное, что бросается в голову сильнее вина, - это девушки.

They are quite other than they seemed this afternoon, they smile and are complaisant.

Они иные, чем днем: они смеются, они доступны.

Or are these different ones, perhaps?

Или это не те?

It is so long now since we have seen any girls.

Девушек мы давно не видели.

At first we are both eager and shy at the same time; we are not quite sure of ourselves; we seem to have forgotten how to get along with them.

Сначала мы вожделеем к ним и в то же время чувствуем смущение, мы не доверяем себе - на фронте мы разучились обращаться с женщинами.

At last Ferdinand Kosole waltzes off with one, a husky wench with massive breastworks that should afford his gun a good he.

Но вот Фердинанд Козоле подхватывает ядреную чертовочку с могучим, как бруствер, бюстом, который служит ему удобной опорой.

Now all the others are following his lead.

Его примеру следуют остальные.

The heavy, sweet wine sings pleasantly in the head, thegirls are whirling by, and the music plays. We are sitting ina group in one corner gathered about Adolf Bethke."Well, boys," says he, "tomorrow or next day we'll behome again.

Сладкое тяжелое вино приятно звенит в голове, девушки носятся по залу, играет музыка, а мы собрались в углу вокруг Адольфа Бетке. - Ребята, - говорит он, - завтра или послезавтра мы дома.

Yes-my wife-ten months it is now--"

Э-эх, ребята, жена-то, верно, заждалась, ведь уже целых десять месяцев...

I lean across the table and speak to Valentin Laher who is looking the girls over coolly, with a superior air.

Я перегибаюсь через стол и разговариваю с Валентином Лагерем; он холодно, с видом превосходства осматривает девушек.

There is a blonde sitting beside him, but he is paying her little attention.

Рядом с ним сидит блондиночка, но он точно не замечает ее.

As I lean forward something in my tunic pocket presses against the edge of the table.

Когда я нагибаюсь, что-то в моей куртке ударяется об угол стола.

I feel to find out what it is.

Я ощупываю карман.

Wessling's watch.

Часы Генриха Веслинга. Как давно это было...

Jupp has hooked the fattest dame.

Юпп подцепил самую толстую девицу.

He is dancing like a question-mark.

Он танцует, изогнувшись вопросительным знаком.

His paw lies fiat upon her ample buttocks and is playing the piano there.

Его огромная лапища удобно расположилась на широченном бедре девушки и наигрывает на нем, как на рояле.

With moist lips she is smiling up into his face, and he is growing bolder every minute.

Толстуха влажным ртом смеется ему прямо в лицо, и Юпп с каждой минутой все больше распаляется.

Finally he waltzes out through the door into the yard and vanishes.

Наконец навостряет лыжи и исчезает вместе со своей дамой.

A few minutes later I go out and make for the nearest corner.

Несколько минут спустя я выхожу в сад и ищу укромное местечко.

But already a perspiring sergeant is standing there with a lass.

Нахожу одно, но там стоит какой-то взопревший унтер и с ним девушка.

I trundle off into the garden and am just about to begin when there is a terrific crash immediately behind me.

Я брожу по всему саду и только собираюсь пристроиться, как за мной раздается отчаянный треск.

I turn round to see Jupp rolling with Fatty on the ground.

Оборачиваюсь и вижу: Юпп со своей толстухой копошатся на земле.

A garden table has given way beneath them.

Они продавили садовый стол и вместе с ним опрокинулись.

The fat lady guffaws when she sees me and puts out her tongue.

Увидев меня, толстуха прыскает со смеху и показывает язык.

Jupp hisses.

Юпп шипит от злости.

I disappear hastily behind some bushes and tread on someone's hand-a hell of a night!

Я спешно ретируюсь в кусты и наступаю кому-то на руку... Дьявольская ночь!

"Can't you walk, you clumsy cow?" asks a deep voice.

- Ослеп, что ли, медведь косолапый? - рычит чей-то бас.

"How was I to know there was a worm there?"

- А я почем знаю, что ты разлегся здесь, баран чертов, - огрызаюсь я с досадой.

I retort peevishly, moving off to find a quiet corner at last.

Наконец нахожу спокойное местечко.

A cool wind, very good after the smoke inside there. Dark roofs and gables, boughs overhanging, stillness, and the peaceful plashing as I piddle. Albert comes and stands beside me.

Прохладный ветерок, приятно освежающий после трактирного чада, темные скаты крыш, кроны деревьев, тишина и идиллическое журчанье, я мочусь... Подходит Альберт и становится рядом.

The moon is shining.

Светит луна.

We piss bright silver.

Струйки поблескивают, как чистое серебро.

"Man, but it's good, eh, Ernst?" says Albert.

- Хорошо, Эрнст, а? - говорит Альберт.

I nod.

Я молча киваю.

We gaze a while into the moon.

Мы еще долго стоим и смотрим на луну.

"To think that damned show is over, Albert, eh?"

- И подумать только, Альберт, что вся эта мерзость позади!

"My bloody oath "

- Да, Эрнст, черт побери!

There is creaking and crackling behind us.

За нами - хруст и треск.

Girls laugh out clear among the bushes and are as suddenly hushed.

Из кустов доносится подавленно-ликующее взвизгивание девушек.

The night is like a thunder storm, heavy with fever of life, erupting, wildly and swiftly flashing from one point to another and kindling.

Ночь как гроза, заряженная прорвавшейся жизнью; дико и горячо зажигается жизнь о жизнь.

Someone groans in the garden.

Кто-то стонет в саду.

An answering giggle.

В ответ раздается смешок.

Shadows clamber down from the hay loft.

С сеновала спускаются две тени.

Two are standing on a ladder.

На лестнице стоят двое.

The man buries his head like a madman among the girl's skirts and stammers something.

Мужчина, точно взбесившись, зарывается лицом в юбки девушки и что-то лепечет.

She laughs in a coarse, loud voice that scrapes over our nerves like a brush.

Она хрипло смеется, и смех ее словно щеткой царапает по нервам.

Shudders purl down my back-How near they come together, yesterday and today, death and life!

Мурашки пробегают у меня по спине. Как это близко одно и другое: вчера и сегодня, смерть и жизнь.

Tjaden comes up from the dark garden.

Из темноты сада показывается Тьяден.

He is suffused in sweat and his face is glowing:

Он обливается потом, но лицо его сияет.

"Boy!" says he, buttoning up his tunic. "Now a man knows again what it is to be alive."

- До чего ж хорошо, ребятки, - говорит он, застегивая куртку. - Чувствуешь, по крайней мере, что жив.

We take a turn round the house and discover Willy Homeyer.

Мы огибаем дом и натыкаемся на Вилли Хомайера.

He has lit a great fire of weeds in a field and thrown on a few handfuls of scrounged potatoes.

Он развел на капустных грядах большой костер и бросил и него несколько полновесных пригоршней картофеля, свои трофей.

Now there he sits alone before it peacefully dreaming, waiting till the potatoes are baked.

Мирно и мечтательно сидит он в одиночестве перед огнем и дожидается, пока испечется картошка.

Near-by are laid out a few tins of American cutlets, and the dog is squatting watchfully beside him.

Возле него несколько раскупоренных коробок американских мясных консервов. Собака лежит рядом и внимательно следит за ним.

The flickering of the fire throws copper gleams through his red hair.

Языки пламени бросают медный отсвет на рыжие волосы Вилли.

Mists are gathering from the meadows.

Снизу, с лугов, поднимается туман.

The stars twinkle.

Мерцают звезды.

We sit down beside him and fish our potatoes from the fire.

Мы подсаживаемся к нему и достаем из огня картофелины.

The skins are burned black, but the inside is golden yellow and fragrant.

Шелуха обгорела дочерна, зато золотистая мякоть рассыпчата и ароматна.

We grasp the cutlets in both hands and saw away at them as if they were mouth organs.

Мы хватаем мясо обеими руками и едим его, с увлечением мотая головой из стороны в сторону, словно играем на губной гармонике.

And we wash them down with schnapps out of our aluminum cups.

Отвинчиваем от фляжек алюминиевые стаканчики и наливаем водку.

Potatoes! how good they taste!-But where are we exactly? Has the earth returned on her tracks?

Как вкусна картошка! Правда ли, что земля вертится? Где мы?

Are we children again sitting in the field near Torloxten? Haven't we been digging potatoes all day in the strong smelling earth, and behind us with baskets red-cheeked girls in faded blue dresses?

Может, мы снова сидим мальчишками на поле и целый день выбираем из крепко пахнущей земли картофель, чувствуя за своими спинами краснощеких девушек в выцветших голубых платьях и с корзинами в руках?

And now the potato-fire!

О вы, костры нашей юности!

White mists trailing over the field, the fire crackling and the rest all still. The potatoes, they were the last fruit. Now all is gathered in-now only the earth, the clean air, the loved, bitter, white smoke, the end of the harvest.

Белые клубы дыма тянулись над полем, потрескивало пламя, а кругом - тишина... Картофель поспевал последним, к тому времени уже все бывало убрано, земля лежала, раскинувшись во всю ширь. Ясный воздух, горький, белый, любимый дым, последняя осень.

Bitter smoke, bitter smell of the harvest, potato-fire of our childhood- Wraiths of mist drift up, draw together and withdraw- faces of comrades-we are marching, the war is ended-all is melting, dissolving away-potato-fires have come to their own again, and the harvest and life.

Горький дым, горький аромат осени, костры нашей юности. Клубы дыма плывут, плывут и уплывают... Лица товарищей, мы в пути, война кончилась, так странно растаяло все, и вот - снова костры, и печеный в золе картофель, осень, и жизнь...

"Ah, Willy! Willy, my boy!"

- Эх, Вилли, Вилли...

"This is the stuff, eh?" says he, looking up, his hands full of meat and potatoes.

- Что, здорово придумал? - спрашивает он, поднимая глаза. В обеих руках у него полно мяса и картошки.

Ach, fathead, I was meaning something far different.

Ах ты, голова баранья, ведь я совсем не о том...

The fire has burned out.

Костер догорел.

Willy wipes his hands on his breeches and shuts his knife with a snap.

Вилли обтирает руки о штаны и складывает ножик.

A few dogs are barking in the village-otherwise all is quiet-No more shells. No clatter of munition columns. No more the wary scrunching of ambulance cars.

В деревне тихо, только лают собаки. Не слышно ни взрыва снарядов, ни дребезжания артиллерийских повозок, ни даже осторожного поскрипывания санитарных машин.

A night in which far fewer men will die than ever during the last four years.

Ночь, в которую умрет гораздо меньше людей, чем в любую ночь за все эти четыре года.

We go back into the inn.

Мы возвращаемся в трактир.

But there is not much doing now.

Веселье уже приутихло.

Valentin has taken off his tunic and stands up on his hands a few times.

Валентин сбросил куртку и сделал несколько стоек на руках.

The girls applaud, but Valentin is dissatisfied.

Девушки хлопают, но Валентин недоволен. Он с грустью говорит Козоле:

"I was a good artist once, Ferdinand.

- Когда-то, Фердинанд, я был неплохим акробатом.

But that won't do, not even for the village fairs," he says gloomily to Kosole.

Ну, а теперь хоть в ярмарочный балаган иди, да и то не знаю, возьмут ли!

"Gone stiff in the joints, I have-Valentin's famous turn on the horizontal bar-that was a sight for sore eyes, I can tell you.

"Партерный акробат Валентини" - это был аттракцион!

And now I've got rheumatics"

А сейчас куда я гожусь со своим ревматизмом? Кости не те.

"Ach, you be thankful you've got any bones left at all," says Kosole, and crashes his hand down on the table: "Music! Willy!"

- Да ты радуйся, что они целы, - говорит Козоле и ударяет кулаком по столу. - Вилли, музыку!

Homeyer sets to work with a will on kettle-drum and rattles.

Хомайер с готовностью начинает бить в барабан и бубны.

Things begin to be lively again.

Настроение снова поднимается.

I ask Jupp how he got along with Fatty.

Я спрашиваю Юппа, как ему понравилась толстуха.

But he dismisses her with a most scornful gesture.

Он пренебрежительно машет рукой.

"Come, come," I say in surprise, "that's pretty sudden, isn't it?"

- Вот так так! - говорю я, ошарашенный. - Быстро это у тебя.

He makes a grimace.

Юпп морщится:

"Yes, I thought she was gone on me, don't you know?

- Понимаешь, я думал, что она меня любит. А она?

And the fat bitch, she wanted money from me after!

Деньги, негодяйка, потребовала.

It was the shock made me bump my knee against that blasted garden-table. I can hardly walk now."

Вдобавок я себе еще и. колено расшиб об этот чертов стол, да так здорово, что едва хожу.

Ludwig Breyer is seated at the table, pale and still.

Людвиг Брайер сидит у стола бледный, молчаливый.

He ought to have been asleep long ago, but he does not want to go.

Собственно говоря, ему давно следовало бы спать, но, видно, он не хочет уходить отсюда.

His arm is healing well, and the dysentery has improved slightly.

Рука его заживает хорошо, и с дизентерией тоже полегче немного.

But he remains turned in upon himself and troubled.

Но он по-прежнему замкнут и невесел.

"Ludwig," says Tjaden in a thick voice, "you should goout into the garden for a bit, too-that heals all diseases "

- Людвиг, - говорит Тьяден захмелевшим голосом, - пойди в сад. Это от всего помогает.

Ludwig shakes his head and turns suddenly very pale.

Людвиг отрицательно мотает головой и вдруг сильно бледнеет.

I sit down beside him.

Я подсаживаюсь к нему.

"Aren't you glad to be going home?" I ask him.

- Ты разве не рад, Людвиг, что мы скоро будем дома? - спрашиваю я.

He gets up and goes away.

Он встает и уходит.

I cannot make him out.

Я совершенно не понимаю его.

Later I discover him outside standing alone.

Немного погодя выхожу за ним в сад. Он один.

I question him no more.

Я больше его ни о чем не спрашиваю.

We go inside again in silence.

Мы молча возвращаемся назад.

In the doorway we bump into Ledderhose just making off with Fatty.

В дверях сталкиваемся с Леддерхозе. Он собирается улизнуть в обществе толстухи.

Jupp grins in gleeful malice.

Юпп злорадно ухмыляется:

"There's a surprise in store for him."

- Сейчас она ему преподнесет сюрпризец!

"For her," corrects Willy. "Or do you think Arthur may offer her a ha'penny, perhaps?"

- Не она ему, а он ей, - говорит Вилли. - Уж будьте покойны: Артур грошика из рук не выпустит.

Wine is running over the table, the lamp is smoking, and the girls' skirts are flying.

Вино льется по столу, лампа чадит, юбки девушек развеваются.

A warm damp weariness drifts lightly at the back of my brow; everything has soft, blurred edges, like star shells seen through fog; my head sinks slowly down upon the table-Then the night roars on, smoothly and wonderful, like an express train, across the country-Soon we are at home.

Какая-то теплая усталость укачивает меня, предметы приобретают расплывчатые очертания, как это иногда бывает со световыми ракетами в тумане; голова медленно опускается на стол... Ночь, как чудесный экспресс, мягко мчит нас на родину: скоро мы будем дома.

3.

3

For the last time we stand drawn up on the barracks square.

В последний раз построились мы на казарменном дворе.

Part of the company lives here in the neighbourhood and they are being disbanded.

Кое-кто из нашей роты живет поблизости. Этих отпускают.

The rest of us must make our own way, for the railway services are so irregular that we cannot be transported farther in a body.

Остальным предлагается на свой страх и риск пробираться дальше. Поезда идут настолько нерегулярно, что группами нас перевозить не могут.

Now we must separate.

Настал час расставанья.

The wide, grey square is much too big for us.

Просторный серый двор слишком велик для нас.

Across it sweeps a bleak November wind smelling of decay and death.

Унылый ноябрьский ветер, пахнущий разлукой и смертью, метет по двору.

We are lined up between the canteen and the guard-room, more space we do not require.

Мы выстроились между столовой и караулкой. Больше места нам не требуется.

The wide, empty square about us wakes woeful memories.

Широкое пустое пространство будит тяжкие воспоминания.

There, rank on rank, invisible, stand the dead.

Незримо уходя в глубь двора, стоят бесконечные ряды мертвецов.

Heel passes down the company.

Хеель обходит роту.

And behind him soundlessly walks the ghostly train of his predecessors.

За ним беззвучным строем следуют тени его предшественников.

Nearest to him, still bleeding from the neck, his chin torn away, with sorrowful eyes, goes Bertinck, company commander for a year and a half, a teacher, married, four children;-beside him with black-green face, M?ller, nineteen years of age, gas-poisoned three days after he took command of the company;-and next, Redecker, forestry-surveyor, two weeks later bashed into the earth by a direct hit;-then still paler, more remote, B?ttner, captain, killed in a raid with a machine-gun bullet through the heart;-and like shadows behind them, already almost without name, so far back, the others-seven company commanders in two years.

Вот истекающий кровью, хлещущей из горла, Бертинк, с оторванным подбородком и скорбными глазами; полтора года он был ротным командиром, учитель, женат, четверо детей; за ним - с зеленым, землистым лицом Меллер, девятнадцати лет, отравлен газами через три дня после того как принял командование; следующий - Редеккер, лесовод, через две недели взорвавшимся снарядом был живьем врыт в землю. А там, уже бледнее, отдаленнее, Бютнер, капитан, выстрелом в сердце из пулемета убит во время атаки; дальше, уже безымянные призраки, -так они все далеки, - остальные: семь ротных командиров за два года.

And more than five hundred men-Thirty-two are now standing in the barracks square.

И свыше пятисот солдат. Во дворе казармы стоят тридцать два человека.

Heel tries to say a few words in farewell.

Хеель пытается сказать на прощание несколько слов.

But nothing will come; he has to give up.

Но у него ничего не получается, и он умолкает.

No words in the world can take the field against this lonely, empty barracks square, and these sorry ranks of the survivors, standing there in their greatcoats and their boots, dumb and freezing, remembering their comrades.

Нет на человеческом языке слов, которые могли бы устоять перед этим одиноким, пустынным казарменным двором, где, вспоминая товарищей, молча стоят редкие ряды уцелевших солдат и зябнут в своих потрепанных и стоптанных сапогах.

Heel passes from one to another and shakes hands witheach man.

Хеель обходит всех по очереди и каждому пожимает руку.

When he comes to Max Weil, with thin lips hesays:

Подойдя к Максу Вайлю, он, поджав губы, говорит:

"Now your time begins, Weil"

- Ну вот, Вайль, вы и дождались своего времечка.

"It will be less bloody," answers Weil quietly.

- Что ж, оно не будет таким кровавым, - спокойно отвечает Макс.

"And less heroic," Heel retorts.

- И таким героическим, - возражает Хеель.

"That's not the only thing in life," says Weil.

- Это не все в жизни, - говорит Вайль.

"But the best," Heel replies. "What else is there?"

- Но самое прекрасное, - отвечает Хеель. - А что ж тогда прекрасно?

Weil pauses a moment.

Вайль с минуту молчит.

Then he says:

Затем говорит:

"Things that sound feeble today, Herr Lieutenant-kindliness and love.

- То, что сегодня, может быть, звучит дико: добро и любовь.

These also have their heroisms."

В этом тоже есть свой героизм, господин обер-лейтенант.

"No," answers Heel swiftly, as though he had already long thought upon it, and his brow is clouded. "They offer only martyrdom. That is quite another thing.

- Нет, - быстро отвечает Хеель, словно он уже не раз об этом думал, и лоб его страдальчески морщится. - Нет, здесь одно только мученичество, а это совсем другое.

Heroism begins where reason leaves off: when life is set at a discount.

Героизм начинается там, где рассудок пасует: когда жизнь ставишь ни во что.

It has to do with folly, with exaltation, with risk-and you know it.

Героизм строится на безрассудстве, опьянении, риске - запомните это.

But little or nothing with purpose.

С рассуждениями у него нет ничего общего.

Purpose, that is your word.

Рассуждения - это ваша стихия.

'Why? wherefore? to what end?'-who asks these questions, knows nothing of it."

"Почему?.. Зачем?.. Для чего?.." Кто ставит такие вопросы, тот ничего не смыслит в героизме...

He speaks emphatically, as if he would convince himself.

Он говорит с такой горячностью, точно хочет самого себя убедить.

His worn face works.

Его высохшее лицо нервно подергивается.

Within these few days he has become embittered, and he looks years older.

За несколько дней он как-то сразу постарел, стал желчным.

And Weil also, he has altered as rapidly. He used to be an unobtrusive sort of fellow-but then nobody could quite make him out-Now he has come suddenly to the fore and every minute grows more decided, more assured.

Но так же быстро изменился и Вайль: прежде он держался незаметно, и у нас никто его не понимал, а теперь он сразу выдвинулся и с каждым днем держит себя решительней.

No one ever thought he could talk like this.

Никто и не предполагал, что он умеет так говорить.

And the more agitated Heel becomes, the calmer is Max.

Чем больше нервничает Хеель, тем спокойнее Макс.

Quietly and firmly he says:

Тихо, но твердо он произносит:

"The misery of millions is too big a price to pay for the heroics of a few." Heel shrugs his shoulders.

- За героизм немногих страдания миллионов -слишком дорогая цена.

"Price-purpose-pay-those are your words.

-Слишком дорого... цена... целесообразность... Вот ваши слова.

We shall see how far they will bring you!"

Посмотрим, чего вы добьетесь с ними.

Weil glances at the private's uniform that Heel is still wearing.

Вайль оглядывает солдатскую куртку, которую все еще не снял Хеель:

"And how far have yours brought you?"

- А чего вы добились вашими словами?

Heel turns crimson.

Хеель краснеет.

"To a memory," he says harshly. "To a remembrance of things which at any rate are not to be had for money."

- Воспоминаний, - бросает он резко. - Хотя бы воспоминаний о таких вещах, которые за деньги не купишь.

Weil is silent a moment.

Вайль умолкает.

"To a memory," he repeats, then turns and looks out over the empty square, and along our scanty ranks-"Yes,-and to a terrible responsibility."

- Да! Воспоминаний! - говорит он, окидывая взглядом пустынный двор и наши поредевшие ряды. - И страшной ответственности.

As for us, we do not make much of all this.

Мы мало что поняли из всего этого разговора.

We are freezing, and we consider it unnecessary to talk.

Нам холодно, и разговоры, по-нашему, ни к чему.

Talking will not make the world any different.

Ими ведь мира не переделаешь.

The ranks break.

Ряды распадаются.

The farewells begin.

Начинается прощание.

M?ller, the mannext to me, settles the pack on his shoulders, clamps hisbundle of rations under his arm; then he stretches his handto me:

Сосед мой Мюллер поправляет ранец на плечах, зажимает под мышкой узелок с продовольствием и протягивает мне руку:

"Well, good luck, Ernst-"

- Ну, прощай, Эрнст!

"Good luck, Felix " He passes on to Willy, to Albert, to Kosole.

- Прощай, Феликс. Он прощается с Вилли, Альбертом, Козоле...

Now comes Gerhard Pohl, the company singer who on the march used to sing all the top tenor notes, pursuing the melody as occasion offered, up into the clouds. The remainder of the time he would rest on his oars, so as to be able to put his full weight into the two-part passages.

Подходит Герхардт Поль, наш ротный запевала. Во время походов он всегда пел верхнего тенора: бывало, выждет, когда песня распадется на два голоса, и, набравшись как следует сил, во всю мочь запевает на верхних нотах.

His tanned face with the wart has a troubled look: he has just parted from Karl Br?ger with whom he has played so many games of skat.

Его смуглое лицо с большой бородавкой растроганно: он только что простился с Карлом Брегером, своим неизменным партнером в скат.

That has been hard for him.

Прощание оказалось нелегким.

"Good-bye, Ernst-"

- Прощай, Эрнст!

"Good-bye, Gerhard."

- Прощай, Герхардт!

He is gone.

Он уходит.

Weddekamp gives me his hand.

Ведекамп протягивает мне руку.

He used to make the crosses for the fellows who were killed.

Он у нас мастерил кресты для братских могил.

"It's a pity, Ernst," says he,

- Ну, Эрнст, до свидания.

"I suppose I'll never be able to fit you up now.

Так-таки не привелось сработать для тебя креста.

And you might have had a mahogany one, too!

А жаль: ладный был бы крестик - из красного дерева.

I was saving a lovely bit of piano-lid for you."

Я даже припас для этой цели великолепную крышку от рояля.

"Given time all things must happen," I reply, grinning. "I'll drop you a line when it comes to that."

- Может, еще пригодится, - отвечаю я. - Когда дело до что-то дойдет, пошлю тебе открытку.

He laughs.

Он смеется:

"That's right, keep smiling, lad; the war's not over yet."

- Держи ухо востро, паренек. Война еще не кончена.

Then with drooping shoulders he trots away.

Кривоплечий Ведекамп быстро семенит прочь.

The first group has already vanished through the barracks gate, Scheffler, Fassbender, young Lucke, and August Beckman among them.

Первая группа исчезает за воротами казармы. Ушли Шефлер, Фасбендер, маленький Луке и Август Бекман.

Others follow.

За ними уходят другие.

We begin to be troubled.

Нам становится не по себе.

It is difficult at first to get used to the idea of so many fellows going away for good.

Трудно привыкнуть к мысли, что они ушли навсегда.

Heretofore it was only death, or wounds, or temporary transfers that depleted the company.

До сих пор существовало только три возможности покинуть роту: смерть, ранение и откомандирование.

Now peace must be reckoned with.

Теперь к ним присоединилась еще одна - мир. Как странно все.

We are so accustomed to shell-holes and trenches that we are suddenly suspicious of this still, green landscape; as though its stillness were but a pretence to lure us into some secretly undermined region.

Мы так привыкли к воронкам и окопам, что нами вдруг овладевает недоверие к тишине полей и лесов, по которым мы сейчас разойдемся, как будто тишина лишь маскировка предательски минированных участков...

And now there go our comrades, hastening out into it, heedless, alone, without rifles, without bombs!

А наши товарищи ушли туда так беспечно, одни, без винтовок, без гранат.

One would like to run after them, fetch them back, shout to them:

Хочется побежать за ними, хочется вернуть их, крикнуть:

"Hey! where are you off to? What are you after out there alone? You belong here with us. We must stick together. How else can we live?"

"Куда вы идете одни, без нас, мы должны быть вместе, нам нельзя расставаться, ведь невозможно жить иначе!"

Queer mill-wheel in the brain: too long a soldier.

В голове точно жернов вертится... Слишком долго мы были солдатами.

The November wind pipes over the empty barracks square.

Ноябрьский ветер завывает на пустынном дворе казармы.

Yet more and more comrades go.

Уходят наши товарищи.

Not long now and every man will be alone.

Еще немного - и каждый из нас опять будет один.

The rest of our company all go home by the same route.

Нас осталось во дворе казармы несколько человек: нам по пути, и мы едем вместе.

We are now lounging in the station, waiting for a train.

Располагаемся на вокзале, чтобы захватить какой-нибудь поезд.

The place is a regular army dump of chests, cardboard boxes, packs and waterproof-sheets.

Вокзал - настоящий военный лагерь, заваленный сундучками, котомками, ранцами и плащ-палатками.

Only two trains pass through in seven hours.

За семь часов проходят только два поезда.

Men hang round the doorways in clusters, in swarms.

Виноградными гроздьями висят люди на ступеньках вагонов.

By the afternoon we have won a place near the track, and before evening are in the best position, right at the front.

Днем мы отвоевываем себе местечко поближе к рельсам. К вечеру мы продвигаемся вперед и занимаем самую лучшую позицию. Мы спим стоя.

The first train arrives soon after midday-a freight train with blind horses.

Следующий поезд приходит на второй день к полудню. Это товарный состав, он везет слепых лошадей с фронта.

Their skewed eyeballs are blue-white and red-rimmed.

Вывороченные белки животных сплошь в синеватых и багровых жилках.

They stand stock still, their heads outstretched, and there is life only in the quivering sense of their nostrils.

Лошади стоят неподвижно, вытянув шеи, и только в дрожащих ноздрях теплится жизнь.

During the afternoon it is announced that no more trains will leave today.

Днем вывешивается объявление, что поездов сегодня больше не будет.

Not a soul moves.

Никто не трогается с места.

A soldier does not believe in announcements.

Солдат не верит объявлениям.

And in point of fact another train does come.

И в самом деле: вскоре показывается поезд.

One glance suffices. This will do. Half-full at the most.

С первого взгляда ясно, что он нам подходит -поезд полон разве что наполовину.

The station hall reverberates to the assembling of gear and the charge of the columns that stampede from the waiting-rooms and burst in wild confusion upon the men already in the hall.

Вокзальные своды сотрясаются от грохота: наскоро собрав пожитки, бешеным потоком ринулись из зала ожидания еще не расформированные части и врезались в гущу ожидающих на перроне одиночек. Все это сплетается в какой-то бешеный клубок.

The train glides up.

Поезд медленно подходит.

One window is open.

Одно окно открыто.

Albert Trosske, lightest and nimblest of us, is heaved up and clambers through like a monkey.

Мы подбрасываем Альберта Троске, самого легкого из нас, и он, как обезьяна, на ходу карабкается в вагон.

Next moment all the doors are blocked with men.

В ту же мину. ту люди облепляют двери.

Most of the windows are shut.

Окна большей частью закрыты.

But already some are being shattered with blows from rifle-butts by fellows who mean to get aboard at any price, though it should cost them torn hands and legs.

Но вот зазвенели стекла под ружейными прикладами тех, кто любой ценой, хотя бы с израненными руками и ногами, решил попасть в поезд.

Blankets are flung over the jagged glass points, and here and there the boarding is already in progress.

Бросая одеяла поверх осколков, они берут поезд на абордаж.

The train stops.

Состав останавливается.

Albert has run through the corridors and now flings open the window in front of us.

Промчавшись по коридорам вагонов, Альберт рывком опускает перед нами окно.

Tjaden and the dog shoot in first, Bethke and Kosole after them, Willy shoving from behind.

Тьяден с собакой влезают первыми, за ними, с помощью Вилли, - Бетке и Козоле.

The three at once make for the doors opening into the corridor, so as to close the compartment on both flanks.

Все трое тотчас же бросаются к дверям, чтобы блокировать купе с обеих сторон.

Then follows the baggage along with Ludwig and Ledderhose, then Valentin, Karl Br?ger and I, and, often clearing the decks about him once more, last of all, Willy.

Пожитки наши летят одновременно с Людвигом и Леддерхозе, за ними карабкается Валентин, затем я и Карл Брегер; последним прыгает Вилли, предварительно здорово поработав локтями и кулаками.

"All in?" shouts Kosole from the gangway where the pressure is becoming momently more urgent.

- Все здесь? - орет Козоле у дверей. Снаружи отчаянно ломятся.

"All aboard!" bawls Willy.

- Все! - ревет Вилли.

Then, as if fired from a pistol, Bethke, Kosole and Tjaden shoot into their seats and outsiders pour into the compartment, climb up on the luggage-rack, till every possible inch of space is occupied.

Пулей устремляются Бетке, Козоле и Тьяден на свои места, и люди стремительным потоком врываются в вагон, карабкаются в багажные сетки, заполняют каждый сантиметр.

Even the engine has been stormed, and there are fellows sitting on the buffers.

Паровоз тоже атакуют. На буферах уже сидят.

The roofs of the carriages are swarming with men.

На крышах вагонов - полным-полно.

"Come down out of that!" cries the guard. "You'll get your bloody brains knocked out."

- Слезайте! Вам там снесет черепа! - кричит машинист.

"You hold your gas!

- Заткнись!

We're all right," it comes back.

Без тебя знаем!.. - раздается в ответ.

There are five men sitting in the lavatory.

В уборную втиснулось пять человек.

One has his behind sticking out through the window.

Один уселся в окне, свесив зад наружу.

The train pulls out.

Поезд трогается.

Some, who were not holding on fast enough, fall off.

Кое-кто, не удержавшись, падает.

Two are run over and dragged away, but others jump their places immediately.

Двое попадают под колеса. Их уносят. На их место тотчас же прыгают другие.

The footboards are full.

На подножках люди.

The crowding gets worse as the train goes on.

Толчея не прекращается и на ходу.

One man is hanging on to a door.

Кто-то цепляется за ручку двери.

It swings open and he dangles clear, clutching the window.

Дверь раскрывается, и человек повисает в воздухе, уцепившись за раму окна.

Willy clambers across, seizes him by the collar and hoists him in.

Вилли высовывается, хватает его сзади за шиворот и втаскивает внутрь.

During the night our carriage has its first casualties.

Ночью наш вагон несет первые потери.

The train passed into a low tunnel and some of the chaps on the roof were crushed and swept clean off.

Поезд проходил через низкий туннель. Несколько человек, из тех, что были на крыше, раздавлены и сметены начисто.

Though the others had seen it, they had no means up there of stopping the train.

Их соседи видели катастрофу, но никак не могли остановить поезд.

The man in the lavatory window too dropped asleep and fell out.

Солдат, устроившийся в окне уборной, уснул и вывалился на ходу.

Other carriages also suffered similar casualties. So now the roofs are rigged up with wooden grips and ropes, and bayonets rammed into the woodwork.

Во избежание новых жертв крыши оборудуются подпорками из чурок, штыков и шашек, переплетенных веревками.

And sentries are posted to give warning of danger.

Кроме того, устанавливаются дежурные посты: их задача - предупреждать об опасности.

We sleep and sleep; standing, lying, sitting, squatting in every possible attitude on packs and on bundles, we sleep.

Мы спим, спим без конца, лежа, стоя, сидя, опустившись на корточки, скрючившись на ранцах и узелках.

The train rattles on.

Поезд грохочет.

Houses, trees, gardens, people waving. Processions, red flags, guards posted on the railway, shouting, cries, Special Editions, Revolution-but we will sleep first, the rest can wait till later.

Дома, деревья, сады; люди - они машут нам; шествия, красные знамена, патрули на вокзалах, крик, экстренные выпуски газет, революция... Нет, сначала дайте нам выспаться, а потом уж все остальное.

Now for the first time one begins to feel how tired one has become in all these years.

Только теперь по-настоящему чувствуешь, как страшно устал за все эти годы.

Evening again.

Вечер.

There is one miserable lamp burning.

Горит коптилка.

The train moves slowly and stops often because of engine trouble.

Поезд медленно тащится. Часто и вовсе останавливается из-за всяких неисправностей.

Our packs joggle.

Покачиваются ранцы.

Pipes are glowing; the dog is asleep on my knees.

Дымят трубки. Собака, взобравшись ко мне на колени, мирно спит.

Adolf Bethke leans across to me and strokes the dog's head.

Адольф Бетке перебирается ко мне и гладит ее.

"Well, Ernst," he says after a while, "we're going to separate at last."

- Ну вот, Эрнст! - помолчав, говорит он. - Пришло время нам расстаться.

I nod.

Я киваю.

It is strange, but I can hardly picture life now without Adolf-without his watchful eye and his quiet voice.

Странно, но я совершенно не представляю себе, как буду жить без Адольфа, без его зорких глаз и спокойного голоса.

It was he that educated Albert and me when we first came out to the Front as raw recruits; but for him I doubt if I should still be here.

Он взрастил меня и Альберта, пришедших на фронт неопытными новобранцами, и я думаю, что не будь Бетке, я вряд ли остался бы в живых.

"We must meet sometimes, Adolf," I say.

- Мы должны с тобой часто встречаться, Адольф.

"We must meet often."

Непременно, - говорю я.

The heel of a boot catches me in the face.

Меня ударяют каблуком по лбу.

On the rack over our heads sits Tjaden earnestly counting his money- he means to go straight from the station to a brothel.

Над нами в багажной сетке сидит Тьяден и усердно пересчитывает свои деньги: он прямо с вокзала собирается в бордель.

To bring himself to a proper frame of mind he is now regaling us with the story of his adventures with a couple of land-girls.

Чтобы заблаговременно настроиться соответствующим образом, он делится опытом с несколькими солдатами.

No one thinks of it as indecent-it has nothing to do with the war, so we listen readily.

Никто не воспринимает это как свинство: его охотно слушают, - речь ведь не о войне.

A sapper, who has lost two fingers, is boasting that his wife has given birth to a seven months' child and yet in spite of that it weighs eight pounds.

Сапер, у которого не хватает двух пальцев, рассказывает с гордостью, что его жена родила на седьмом месяце и все-таки ребенок весил целых три килограмма.

Ledderhose jeers at him: "Things don't happen that way!"

Леддерхозе подымает его на смех: этого, мол, не бывает.

The sapper does not follow him, and begins to count on his fingers the months between his last leave and the birth of the child.

Сапер не понимает и по пальцам считает месяцы между побывкой дома и рождением ребенка.

"Seven," says he, "that's right."

- Семь. Так оно и есть. Я не ошибся - говорит он.

Ledderhose coughs and his lemon-yellow face draws to a wry, mocking smile.

Леддерхозе икает, двусмысленная усмешка кривит его лимонно-желтое лицо:

"Somebody's been doing a little job for you there."

- Значит, кто-нибудь за тебя постарался.

The sapper looks at him.

Сапер пристально смотрит на него.

"What-what do you mean, eh?" he stutters.

- Что? Ты что там несешь такое? - говорит он, запинаясь.

"Why, it's obvious enough, surely!" says Arthur, sniffling and scratching himself.

- Что ж тут непонятного? - гнусавит, потягиваясь, Артур.

Sweat breaks out on the man's lips.

Сапера бросает в пот.

He counts over andover again.

Он снова считает.

His mouth twitches.

Губы у него дрожат.

A fat A.S.C. driver with abeard, sitting by the window, is convulsed with laughter."You poor fool! you poor, bloody fool! "

У окна корчится от смеха бородатый толстяк, обозный ездовой: - Ох, и осел же, ну и осел...

Bethke stiffens.

Бетке встает.

"Shut your mug, fat guts!"

- Заткнись, толстомордый! - говорит он.

"Why?" asks the fellow with the beard.

- Почему? - спрашивает бородач.

"Because you ought to shut your mug!" says Bethke.

- Потому что заткнись.

"You too, Arthur."

И ты тоже, Артур.

The sapper has turned pale.

Сапер побледнел.

"What does one do about it?" he asks helplessly, holding fast to the window-frame.

- Что мне теперь делать? - беспомощно бормочет он и высовывается из окна.

"One shouldn't get married," says Jupp deliberately, "until one's children are already out earning.

- Самое лучшее, - задумчиво изрекает Юпп, -жениться, когда дети совсем взрослые.

Then that sort of thing wouldn't happen."

Тогда такая история никогда не произойдет.

Outside the evening draws on.

За окнами тихо скользит вечер.

Woods lie along the skyline like black cows, fields show faintly in the dim light that shines from the carriage windows.

Темными стадами легли на горизонте леса, поля слабо мерцают в тусклом свете, падающем из окон поезда.

It now wants but two hours for home.

Нам осталось всего два часа пути.

Bethke is getting his baggage ready.

Бетке встает и приводит в порядок свой ранец.

He lives in a village a few stations this side of the town and so has to get out sooner.

Он живет в деревне, за несколько остановок до города, и ему выходить раньше нашего.

The train stops.

Поезд останавливается.

Adolf shakes hands with us all.

Адольф пожимает нам руки.

He tumbles out on to the little siding and looks about him with a sweeping glance that drinks in the whole landscape in a second, as a parched field the rain.

Неловко спотыкаясь на маленьком перроне, он озирается, и взгляд его в одно мгновенье впитывает в себя пейзаж, как иссохшее поле -дождевую влагу.

Then he turns to us again. But he hears nothing any more.

Затем он поворачивается к нам, но уже ничего не слышит.

Ludwig Breyer is standing at the window, indifferent to his pain.

Людвиг Брайер, хотя у него и сильные боли, стоит у окна.

"Trot along, Adolf," he says, "your wife will be waiting."

- Двигай, Адольф, не жди, - говорит он. - Жена, небось, истосковалась...

Bethke looks up at us and shakes his head:

Бетке, запрокинув голову, смотрит на нас:

"No such hurry as all that, Ludwig."

- Ничего, Людвиг. Не к спеху.

It is evident with what power home is drawing him away; but Adolf is Adolf-he continues to stand there beside us until the train leaves.

Его со страшной силой тянет повернуться и пойти, это видно, но Адольф остается Адольфом -он до последней секунды не отходит от нас.

Then he turns swiftly about and goes off with long strides.

Зато, едва трогается поезд, он быстро поворачивается и, широко шагая, уходит.

"We'll be coming to see you soon!" I call after him hastily.

- Мы скоро навестим тебя! - кричу я ему вдогонку.

We watch him go out across the fields.

Нам видно, как он идет по полю.

For a long time he continues to wave.

Он еще долго машет нам рукой.

Then smoke from the engine drifts between.

Проносятся клубы паровозного дыма.

In the distance gleam a few red lights.

Вдали светится несколько красноватых огоньков.

The train makes a big sweeping curve.

Поезд делает большую петлю.

Adolf has now become very small, a mere point, a tiny little man, quite alone on the wide, dark plain, above which, vast and electrically bright, ringing the horizon in sulphur yellow, towers the night sky.

Вот уж Адольф совсем маленький - черная точка, крохотный человечек, один среди широкого простора темнеющей равнины, над которой мощным куполом опрокинулось предгрозовое вечернее небо, сернисто-желтое по краям.

I do not know why-it has nothing to do with Adolf-but the sight fascinates me-A solitary man going out over the wide stretch of fields against the mighty sky, in the evening and alone.

Я не знаю почему, - к Адольфу это прямого отношения не имеет, - но меня охватывает тревога при виде человека, одиноко бредущего под огромным куполом неба, по бескрайней равнине, в вечереющей мгле.

Then the trees close up in massive darkness and soon nothing is left but swift motion, and woods and the sky.

Но вот надвигаются деревья, и сумрак густеет, и ничего уж нет - только движение, и небо, и леса.

It grows noisy in the compartment.

В купе становится шумно.

Here inside there are corners, edges, odours, warmth, space and boundaries; here are brown, weathered faces and eyes, bright flecks in them; there is a smell of earth, sweat, blood, uniforms- but outside the world is rushing obscurely past to the steady stamping of the train; we are leaving it behind us, ever farther and farther, all that world of trenches and shell-holes, of darkness and terror; now a mere whirlwind seen through a window-it concerns us no more.

Здесь углы, выступы, запахи. тепло, пространство и границы; здесь - темные, обветренные лица с блестящими пятнами глаз, здесь воняет землей, потом, кровью и солдатской шинелью, а там, за окнами, под тяжелую поступь поезда уносится куда-то целый мир, целый мир остается позади, -он все дальше и дальше, мир воронок и окопов, мир тьмы и ужасов; он уже не больше, чем вихрь, мечущийся за окнами, вихрь, которому нас не нагнать.

Somebody starts singing.

Кто-то заводит песню.

Others join in.

Ее подхватывают.

Soon everyoneis singing, the whole compartment, the next compartment,the entire carriage, the whole train.

Вскоре поет все наше купе, соседнее, весь вагон, весь поезд.

We sing ever morelustily, with more and more power; our brows are flushed,the veins swell out; we sing every soldiers' song that weknow. We stand up, glaring at each other. Our eyes shine;the wheels thunder the rhythm; we sing and sing-

Мы поем все громче, все настойчивее, лбы краснеют, жилы набухают, мы поем все солдатские песни, которые знаем, незаметно для себя мы смотрим друг на друга, глаза блестят, колеса отчеканивают ритм, мы поем и поем...

I am wedged between Ludwig and Kosole and feel their warmth penetrating my tunic.

Я зажат между Людвигом и Козоле и сквозь куртку ощущаю тепло их тел.

I move my hands, turn my head; my muscles brace themselves and a shiver mounts from my knees to my belly; a ferment like sherbet in my bones, it rises, foams up into my lungs, my lips, my eyes; the carriage swims; it sings in me as a telegraph pole in a storm, thousands of wires twanging, thousands of roads opening-Slowly I put my hand on Ludwig's hand, and feel that it must burn: but when he looks up, worn and pale as ever, all I can drag out of what is surging within me is merely to stammer:

Я шевелю руками, верчу головой. мускулы напрягаются, какая-то дрожь поднялась от колен к животу и словно шипучка бросается в легкие, в губы, в глаза, так что купе расплывается в тумане, я весь дрожу, как телеграфный столб в бурю, тысячи проводов звенят, раскрываются тысячи путей. Я медленно опускаю руку на руку Людвига, мне кажется, я сейчас обожгу ее своим прикосновением. Но когда Людвиг поднимает на меня глаза, усталый и бледный по обыкновению, я не в состоянии выразить всего того, что во мне происходит, и могу лишь с трудом, запинаясь, произнести:

"Have you a cigarette, Ludwig?"

- Сигарета есть, Людвиг?

He gives me one.

Он дает мне сигарету.

The train whistles, we go on singing.

Поезд несется, а мы все поем, поем.

A more ominous rumble than the rattle of the wheels gradually mingles with our songs, and in a pause there comes a mighty crash that travels rolling in long reverberations over the plain.

Но вот к нашему пению примешивается какое-то темное урчание, и сквозь стук колес в одну из пауз что-то с отчаянным треском раскалывается и долго перекатывается по равнине.

Clouds have gathered; a thunderstorm bursts.

Тучи сгустились - грянула гроза.

The flashes of lightning dazzle like close gun-fire.

Молнии вспыхивают, как близкий орудийный огонь.

Kosole stands in the window and shakes his head.

Козоле стоит у окна и покачивает головой:

"Now for another sort of thunderstorm!" he mutters and leans far out.

- Вот так штука... Этакая грозища в такую пору, -говорит он, высовываясь в окно.

"Quick! see! there she is!" he suddenly cries.

Вдруг он вскрикивает: - Скорей! Скорей! Вот он!

We press round.

Мы бросаемся к окнам.

At the limit of the land in the glare of the lightning the tall, slender towers of the city pierce the sky.

В свете молний на горизонте вонзаются в небо тонкие шпили городских башен.

Then darkness closes over them again in thunder, but with every flash they come nearer.

С каждым новым ударом грома они погружаются в мрак, во с каждой новой молнией они все ближе и ближе.

Our eyes shine with excitement.

Глаза у нас горят от возбуждения.

Expectancy has suddenly shot up amongst us, over us, within us, like a giant beanstalk.

Внезапно, словно гигантское дерево, вырастает между нами, над нами, в нас - ожидание.

Kosole gropes for his things.

Козоле собирает свои вещи.

"Oh, boys," says he, stretching his arms, "where shall we all be sitting a year hence, I wonder."

- Эх, братцы, где-то нам через год придется сидеть? - говорит он, расправляя плечи.

"On our backsides," suggests Jupp apprehensively.

- На заднице, - нервно отрезает Юпп.

But no one is laughing now.

Но никто не смеется.

The city has sprung upon us, gathered us to herself.

Город наскочил на нас, он притягивает нас к себе.

There she lies panting under the wild light, outstretched, inviting. And we are coming to her- a trainload of soldiers, a trainload of home-coming out of the limbo of nothingness, a trainload of tense expectancy, nearer and nearer.

Вот раскинулся он и дышит как живой в ослепительном свете молний, широкой волной надвигается он на нас, а мы приближаемся к нему - поезд солдат, поезд возврата на родину, возврата из небытия, поезд напряженнейшего ожидания.

The train tears along; the walls leap out against us, in a moment we will collide; flashes of lightning, the thunder roars-Then the station rises up on both sides of the carriage, seething with noise and cries; a pelting rain is falling; the platform gleams with the wet. Heedless, we jump out into it all.

Ближе и ближе, мы бешено мчимся, стены бросаются нам навстречу, сейчас мы столкнемся, молнии сверкают, буйствуют громовые раскаты... Но вот уж по обе стороны вагона высоко пенится шумом и криками вокзал, грозовой ливень срывается с неба, платформа блестит от воды, и, не помня себя, мы кидаемся во всю эту сумятицу.

As I spring out of the door the dog follows.

Со мной из вагона выскакивает собака.

He presses close after me and together we run through the rain down the steps.

Она жмется ко мне, и под дождем мы вместе сбегаем по ступенькам лестницы.

PART II

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1.

1

In front of the station we scatter like a bucket of water pitched out on the pavement.

Как вода, выплеснутая из ведра на мостовую, брызгами разлетаемся мы в разные стороны.

Kosole sets off at a sharp pace with Br?ger and Trosske down Heinrich Street.

Походным маршем двинулись вниз по Генрихштрассе Козоле с Брегером и Троске.

With Ludwig I turn rapidly into Station Avenue.

С такой же поспешностью сворачиваем мы с Людвигом на Вокзальную аллею.

Without wasting any time in farewells Ledderhose and his rag-and-bone shop have already gone like a shot: and Tjaden gets Willy to describe briefly the shortest route to the moll shop. Jupp and Valentin alone have any leisure.

Леддерхозе, не прощаясь, стрельнул от нас прочь, унося свой лоток с барахлом. Тьяден торопливо расспрашивает Вилли, как побыстрее добраться до борделя, и только Юпп и Валентин никуда не спешат.

No one is awaiting their arrival, so they take a preliminary saunter round the station on the off chance of finding some grub.

Никто их не ждет, и они лениво тащатся пока в зал ожидания, чтобы поразведать насчет жратвы.

They intend later on to go to the barracks.

Позднее они собираются в казарму.

Water is dripping from the trees along Station Avenue; clouds trail low and drive swiftly over.

С деревьев Вокзальной аллеи падают дождевые капли; низко и быстро несутся тучи.

Some soldiers of the latest class to be called up approach us.

Навстречу нам движется несколько солдат последнего призыва.

They are wearing red armbands.

На руках у них красные повязки.

"Off with his shoulder-straps!" yells one, making a grab at Ludwig.

- Долой погоны! - кричит один и бросается к Людвигу.

"Shut your mouth, you war-baby!" I say, as I shove him off.

- Заткнись, желторотый! - говорю я, отталкивая его.

Others press in and surround us.

Сзади напирают остальные, и нас окружают.

Ludwig looks calmly at the foremost of them and goes on his way.

Людвиг, спокойно взглянув на переднего солдатика, идет дальше.

The fellow steps aside.

Тот уступает ему дорогу.

Then two sailors appear and rush at him.

Но откуда-то появляются два матроса и бросаются на Людвига.

"You swine! can't you see he's wounded?" I shout, flinging off my pack to get freer play with my hands.

- Не видите, собаки, что это раненый? - рычу я и сбрасываю ранец, чтобы освободить руки.

But Ludwig is down already; what with the wound in his arm he is as good as defenceless.

Но Людвиг уже лежит на земле, раненая рука делает его почти беззащитным.

The sailors trample on him, rip at his uniform.

Матросы рвут на нем китель, топчут Людвига ногами.

"A lieutenant!" screeches a woman's voice. "Kick him to death, the dirty blood hound!"

- Офицер! - раздается пронзительный женский визг. - Бей его, кровопийцу!

Before I can come to his assistance I get a blow in the face that makes me stagger.

Я бросаюсь на выручку к Людвигу, но удар в лицо чуть не сбивает меня с ног.

"You son of a bitch!" I cough and with all my weight plant my boot in my assailant's stomach.

- Сатана! - вырывается у меня со стоном, и я изо всех сил ударяю противника сапогом в живот.

He sighs and topples over.

Охнув, он валится на бок.

Immediately three others fall on me and drag me down.

Меня мгновенно осаждают трое других. Собака бросается на одного из них. Но его товарищам все-таки удается меня повалить.

"Lights out, knives out!" cries the woman.

- Огонь гаси, точи ножи, - визжит женщина.

Between the trampling legs I can see Ludwig with his free left hand throttling one sailor, whom he has brought down by giving him a crack behind the knees.

Сквозь топочущие ноги я вижу, как Людвиг свободной левой рукой душит матроса, которого ему удалось свалить ударом ноги под колени.

He still hangs on, though the others are hoeing into him with all their might.

Он крепко держит его, хотя ему здорово попадает со всех сторон.

Then someone swipes me over the head with a belt-buckle and another treads on my teeth.

Кто-то хлопает меня по голове пряжкой ремня, кто-то дает кулаком в зубы.

Wolf promptly seizes him by the calf of his leg, but still we are unable to rise; they knock us down again every time and would tread us to pulp.

Правда, Волк тут же впивается ему в колено, но встать нам никак не удается, - они снова и снова валят нас наземь и собираются, как видно, истоптать в порошок.

Wild with rage, I try to get at my revolver.

В бешенстве пытаюсь достать револьвер.

But at that moment one of the attackers crashes backwards to the pavement beside me.

В это мгновение один из моих противников как сноп валится на мостовую.

A second crash-another fellow unconscious-and straightway a third-this can have only one meaning: Willy is on the job.

Вслед за ним без сознания падают второй, третий. Это, конечно, работа Вилли. Не иначе.

He came storming up at top gallop, flung off his pack as he ran and now is standing over us, raging.

Он примчался сюда во весь опор, ранец сбросил по дороге и вот теперь буйствует возле нас.

He seizes them in twos by the nape of the neck, one in each hand, and bashes their heads together.

Огромными своими ручищами хватает их по двое за шиворот и стукает их головами друг о друга.

Both are knocked out on the instant-when Willy gets mad he is a living sledge hammer.

Они без чувств валятся на мостовую, ибо когда Вилли приходит в ярость, он превращается в настоящий паровой молот.

We break free. I jump up, but the attackers make off.

Мы спасены, и я вскакиваю, но противники успевают удрать.

I just manage to land one of them a blow in the small of bis back with my pack and then turn to look after Ludwig.

Мне еще удается запустить одному ранцем в спину, затем я спешно принимаюсь хлопотать над Людвигом.

But Willy is in full pursuit.

А Вилли пустился в погоню.

He saw the two sailors who made the first attack on Ludwig.

Он приметил обоих матросов, напавших на Людвига.

One now lies there in the gutter, blue and groaning-and like a flying hurricane with red hair he is hot on the heels of the other.

Один из них уже валяется в водосточной канаве, посиневший и стонущий, и над ним свирепо рычит наш Волк; за вторым Вилли еще гонится, рыжие волосы его развеваются, - это какой-то огненный вихрь.

Ludwig's arm has been trodden on and the blood is oozing through the bandage.

Перевязка у Людвига сорвана. Из раны сочится кровь.

His face is smeared with mud and his forehead torn by a heel.

Лицо измазано, на лбу кровоподтек от удара сапогом.

He wipes himself down and rises slowly.

Он вытирает лицо и медленно поднимается.

"Hurt much?" I ask him.

- Здорово досталось? - спрашиваю я.

Deathly pale, he shakes his head.

Мертвенно бледный, он отрицательно качает головой.

In the meantime Willy has captured the sailor and is lugging him along like a sack.

Вилли между тем догнал матроса и мешком волочит его по земле.

"You bloody cow!" he storms. "There you've been sitting in your ships taking the summer air all the war and never have heard so much as a shot fired; and now you think it's time for you to open your beer trap and attack front-line soldiers, do you?

- Свиньи треклятые, - хрипит он, - всю войну просидели на своих кораблях, как на даче, выстрела даже не слыхали, а теперь осмеливаетесь разевать пасть и нападать на фронтовиков!

You let me catch you!

Я вас проучу!

Kneel down, you malingering sod!

На колени, крыса тыловая!

Kneel down and ask his pardon!"

Проси у него прощение!

He thrusts the fellow down before Ludwig with an air ferocious enough to put the fear of God into any man.

Он с таким свирепым видом подталкивает матроса к Людвигу, что в самом деле страшно становится.

"I'll massacre you!" he snarls. "I'll tear you to bits!

- В куски искрошу тебя, в клочья изорву!

Kneel! Down on your knees!"

На колени! - шипит он.

The man whimpers.

Матрос визжит.

"Let him alone, Willy," says Ludwig, picking up his things.

- Оставь, Вилли, - говорит Людвиг, собирая свои вещи.

"What?" says Willy incredulously. "Are you mad!

- Что? - растерянно переспрашивает Вилли. - Ты спятил?

After they've trampled all over your arm!"

После того, как они сапогами топтали твою больную руку?

Ludwig is ready to go.

Людвиг, не глядя, уже идет своей дорогой.

"Ach, let him go-"

- Да отпусти ты его на все четыре стороны...

For a moment Willy continues staring at Ludwig; then with a shake of his head he releases the sailor.

Вилли окончательно сбит с толку. Он смотрит на Людвига ничего не понимающими глазами и, качая головой, отпускает матроса.

"Right you are, then. Now, run like hell!"

- Ну что ж, беги, если так! - говорит он.

But he cannot resist letting fly at the last moment and giving the fellow a kick that sends him through a double somersault.

Но он не может отказать себе в удовольствии в ту секунду, когда матрос собирается улепетнуть, дать ему такого пинка, что тот, дважды перевернувшись, летит кувырком.

We go on our way.

Мы идем дальше.

Willy curses-he must talk when he is angry.

Вилли ругается: когда он зол, он не может не говорить.

But Ludwig is silent.

Но Людвиг молчит.

Suddenly we see the gang of runaways coming back round the corner of Beer Street.

Вдруг мы видим, как из-за угла Бирштрассе на нас опять наступает отряд убежавших.

They have gathered reinforcements.

Они раздобыли подкрепление.

Willy unslings his rifle.

Вилли снимает винтовку.

"Load, and prepare to fire!" says he, his eyes narrowing.

- Зарядить - и на предохранительный взвод! -командует он, и глаза его сужаются.

Ludwig draws out his revolver and I also put my gun in readiness.

Людвиг вытаскивает револьвер, и я тоже беру ружье на изготовку.

Until now it has merely been a free fight; but this time is going to be earnest.

До сих пор вся история носила характер простой потасовки, теперь же дело, видимо, принимает серьезный оборот.

We do not mean to be set upon a second time.

Второго нападения на себя мы не допустим.

We deploy across the street at intervals of three paces so as not to form one single compact target; then we advance.

Рассыпавшись цепью на три шага друг от друга, чтобы не представлять сплошной мишени, идем в наступление.

The dog understands at once what is afoot.

Собака сразу же поняла, что происходит.

He slinks along growling in the gutter beside us. He too has learned at the Front to advance under cover.

Ворча, она ползет рядом с нами по водосточной канаве, - на фронте она научилась красться под прикрытием.

"At twenty yards we fire!" threatens Willy.

- Ближе двадцати метров не подходи: стрелять будем! - грозно кричит Вилли.

The crowd facing us moves anxiously.

Противник в замешательстве.

We advance farther.

Мы продолжаем двигаться вперед.

Rifles are pointed at us.

На нас направлены дула винтовок.

With a click Willy slips his safety-catch and from his belt takes the hand-grenade hestill carries as an iron ration.

Вилли с шумом откидывает предохранитель и снимает с пояса ручную гранату, свой неприкосновенный запас.

"I count up to three-"

- Считаю до трех...

An older man, wearing an N.C.O.'s tunic from which the badges of rank have been removed, now steps out from the gang.

От неприятельского отряда отделяется вдруг уже немолодой человек в унтер-офицерской форме, но без нашивок.

He advances a few paces.

Выйдя вперед, он кричит нам:

"Are you comrades, or not?" he calls.

- Товарищи мы вам или нет?

Willy gasps; he is outraged.

От неожиданности Вилли даже поперхнулся.

"Well! I'll be damned! That's what we're asking you, you white-livered calf!" he retorts indignantly. "Who was it started attacking wounded men?"

- Черт возьми, а мы вам о чем все время твердим, трусы несчастные! - огрызается Вилли. - Кто первый напал на раненого?

The other stops short.

Унтер-офицер поражен.

"Did you do that?" he asks of the fellows behind him.

- Это правда, ребята? - спрашивает он своих.

"He wouldn't take down his shoulder-straps," answers one of the group.

- Он отказался снять погоны, - отвечает ему кто-то.

The man makes an impatient gesture and turns toward us again.

Унтер-офицер нетерпеливо машет рукой и снова поворачивается к нам:

"They shouldn't have done that, Comrades.

- Этого не надо было делать, ребята.

But you don't seem to understand what is the matter.

Но вы, верно, даже не знаете, что у нас здесь происходит.

Where have you come from, anyway?"

Откуда вы?

"From the Front, of course; where else do you think?" snorts Willy.

- С фронта. А то откуда же? - фыркает Вилли.

"And where are you going?"

- А куда идете?

"Where you've been all the war-back home."

- Туда, где вы просидели всю войну, - домой.

"Comrade," says the man, showing an empty sleeve, "I didn't lose that at home."

- Вот, - говорит унтер-офицер, поднимая свой пустой рукав, - это я не в собственной спальне потерял.

"That doesn't make it any better," says Willy, unmoved. "In that case you ought to be ashamed to be seen with that push of upstart toy soldiers."

- Тем позорнее тебе водить компанию с этими оловянными солдатиками, - равнодушно откликается Вилли.

The sergeant comes nearer.

Унтер-офицер подходит ближе.

"It's revolution," he says quietly, "and who isn't for us is against us."

- У нас революция, - твердо заявляет он, - и кто не с нами, тот против нас.

Willy laughs.

Вилли смеется:

"Bloody fine revolution, no mistake! withy our Society for the Removal of Shoulder-Straps! If that'sall you want-" He spits contemptuously.

- Хороша революция, если ваше единственное занятие - срывать погоны... Если это все, чего вы добиваетесь... - Вилли презрительно сплевывает.

"Not so fast, mate," says the one-armed man now walking swiftly toward him. "We do want a lot more! We want an end of war, an end of all this hatred! an end of murder!

- Нет, далеко не все! - говорит однорукий и быстро вплотную подходит к Вилли. - Мы требуем: конец войне, конец травле, конец убийствам!

That's what we're after. We want to be men again, not war machines!"

Мы больше не хотим быть военными машинами! Мы снова хотим стать людьми!

Willy lowers his hand-grenade.

Вилли опускает руку с гранатой.

"A damned fine beginning that was, I must say," he says, pointing to Ludwig's trampled bandage.

- Подходящее начало, - говорит он, показывая на растерзанную повязку Людвига.

Then with a few bounds he makes for the mob. "Yes, you cut along home to your mothers, you snotty-nosed brats!" he roars as they give back before him. "Want to be men, do you?

В два прыжка он подскакивает к солдатам. -Марш по домам, молокососы! - рявкает он вслед отступающему отряду. - Вы хотите стать людьми?

Why, you aren't even decent soldiers yet!

Но ведь вы даже еще не солдаты.

To see the way you hold your rifles, ft makes a man scared, you'll be breaking your fingers next!"

Страшно смотреть, как вы винтовку держите. Вот-вот руки себе переломаете.

The gang starts to run.

Толпа рассеивается.

Willy turns round and stands towering before the sergeant.

Вилли поворачивается и во весь свой огромный рост выпрямляется перед унтер-офицером:

"And now I have something to say to youl We've had as much a bellyful of this business as you; and there's going to be an end of it, too, that's certain.

- Так, а теперь я скажу кое-что и тебе. Мы тоже по горло сыты всей этой мерзостью. Что надо положить конец - ясно.

But not your way.

Но только не таким манером.

What we do we do of ourselves; it is a long time now since we have taken orders from any man.

Если мы что делаем, то делаем по собственной воле, а командовать собой пока еще никому не дадим!

But see now!" Two rips, and he has torn off his shoulder-straps. "I'm doing this because I myself wish it; not at all because you wish it.

Ну, а теперь раскрой-ка глаза, да пошире! - Двумя движениями он срывает с себя погоны: - Делаю это потому, что я так хочу, а не потому, что вам этого хочется!

It's my business-understand?

Это мое личное дело.

But that chap," he points to Ludwig, "he's our lieutenant, and he's keeping his-and God help any man who says he's not!"

Ну, а тот, - он показывает на Людвига, - наш лейтенант, и погоны на нем останутся, и горе тому, кто скажет хоть слово против.

The one-armed man nods.

Однорукий кивает.

Something in his face quickens.

Лицо его выражает волнение.

"I was there, too, mate," he blurts out. "I know what is what, as well as you do.

- Ведь я тоже был на фронте, чудак ты, - с усилием говорит он, - я тоже знаю, чем это пахнет.

Here . . ." he shows his stump excitedly, "Twentieth Infantry Division, Verdun."

Вот... - волнуясь, он протягивает свой обрубок. -Двадцатая пехотная дивизия. Верден.

"So were we," says Willy laconically. "Well-good luck."

- Тоже там побывали, - следует лаконичный ответ Вилли. - Ну, значит, прощай!

He puts on his pack and slings his rifle once more.

Он надевает ранец и поднимает винтовку.

We march on.

Мы трогаемся в путь.

As Ludwig passes him, the sergeant with the red armband suddenly brings his hand to his cap, and we understand his meaning. He is saluting not a uniform, not the war-he is saluting his mates from the Front.

Когда Людвиг проходит мимо унтер-офицера с красной нарукавной повязкой, тот берет под козырек, и нам ясно, что он хочет этим сказать: отдаю честь не мундиру и не войне, я приветствую товарища-фронтовика.

Willy's home is nearest.

Вилли живет ближе всех.

He waves gaily across the street in the direction of the little house.

Растроганно кивает он в сторону маленького домика:

"Hullo, you old horsebox !-Home is the sailor!"

- Привет тебе, старая развалина! Пора и в запас, на отдых!

We propose to wait for him but Willy refuses.

Мы останавливаемся, собираясь прощаться. Но Вилли протестует.

"We'll see Ludwig home first," he says, spoiling for fight. "I'll be getting my potato-salad and my curtain lectures quite soon enough."

- Сперва Людвига доставим домой, - заявляет он воинственно. - Картофельный салат и мамашины нотации от меня не убегут.

We stop a while on the road to spruce ourselves up so that our parents shall not see we have come fresh from a fight.

По дороге еще раз останавливаемся и по мере возможности приводим себя в порядок, - не хочется, чтобы домашние видели, что мы прямо из драки.

I wipe Ludwig's face and we take off his bandage to cover up the traces of blood, so that his mother may not be alarmed.

Я вытираю Людвигу лицо, перематываю ему повязку так, чтобы скрыть вымазанные кровью места, а то мать его может испугаться.

Later, of course, he will have to go to the hospital and get his bandages renewed.

Потом-то ему все равно придется пойти в лазарет.

We arrive without further disturbance.

Без новых помех доводим Людвига до дому.

Ludwig still looks rather the worse for his drubbing.

Вид у Людвига все еще измученный.

"Don't let that worry you," I say, shaking him by the hand.

- Да ты плюнь на всю эту историю, - говорю я и протягиваю ему руку.

Willy puts a great paw on his shoulder.

Вилли обнимает его своей огромной лапищей за плечи:

"Sort of thing might happen to anyone, old boy.

- Со всеми может случиться, старина.

If it hadn't been for the wound you'd have made mincemeat of them."

Если бы не твоя рана, ты изрубил бы их, как капусту.

Ludwig nods to us and goes indoors.

Людвиг, молча кивнув нам, открывает входную дверь.

We watch to see that he manages the stairs all right.

Опасаясь, хватит ли у него сил дойти, мы ждем, пока он поднимается по лестнице.

He is already halfway up when another point suddenly occurs to Willy.

Он уже почти наверху, но вдруг Вилли осеняет какая-то мысль.

"Kick, next time, Ludwig," he shouts after him, "just kick, that's all!

- В другой раз, Людвиг, бей сразу ногой, -напутствует он его, задрав голову кверху, - ногой, ногой!

Don't let 'em get near you, understand me?" Then, well content, he slams to the door.

Ни за что не подпускай к себе! - и, удовлетворенный, захлопывает дверь.

"I'd like to know what's been up with him the last few weeks," say I.

- Дорого бы я дал, чтобы знать, почему он так угнетен в последнее время, - говорю я.

Willy scratches his head.

Вилли почесывает затылок.

"It'll be the dysentery," he suggests. "Why otherwise-well, you remember how he cleaned up that tank at Bixchoote!

- Все из-за поноса, - отвечает он. - Иначе он бы... Помнишь, как он прикончил танк под Биксшотом?

On his own too.

Один-одинешенек!

That was no child's play, eh?"

Не так-то просто, брат!

He settles his pack.

Он поправляет ранец на спине:

"Well, good luck, Ernst!

- Ну, Эрнст, будь здоров!

Now I'll be after seeing what the Homeyer family's been doing the last six months.

Пойду погляжу, каково это жилось семейству Хомайеров за последние полгода.

One hour of sentiment, I expect, and then full steam ahead with the lectures.

Трогательные разговоры, по моим расчетам, займут не больше часа, а потом пойдет педагогика.

My mother-Oh boy, but what a sergeant-major she would have made!

Моя мамаша - о, брат! Вот был бы фельдфебель!

A heart of gold the old lady has-in a casing of granite."

Золотое сердце у старушки, но оправа гранитная!

I go on alone, and all at once the world seems to have altered.

Я остаюсь один, и мир сразу преображается.

There is a noise in my ears as if a river ran under the pavement, and I neither see nor hear anything till I am standing outside our house.

В ушах шумит, словно под камнями мостовой несется поток, и я ничего вокруг себя не слышу и не вижу, пока не дохожу до нашего дома.

I go slowly up the stairs.

Медленно поднимаюсь по лестнице.

Over the door hangs a banner: Welcome Home, and beside it a bunch of flowers.

Над нашей дверью красуется надпись: "Добро пожаловать", а сбоку торчит букет цветов.

They have seen me coming already and are all standing there, my mother in front on the stairs, my father, my sisters. I can see beyond them into the dining-room, there is food on the table, everything is gay and jubilant.

Родные увидали меня издали, и все вышли встречать. Мать стоит впереди, на самой площадке, за ней отец, сестры... В открытую дверь видна наша столовая, накрытый стол. Все очень торжественно.

"What's all this nonsense you've been up to?" I say. "Flowers and everything-what's that for? it's not so important as all that-But, Mother I what are you crying for?

- К чему эти глупости? - говорю я. - Цветы и все прочее... Зачем? Не так уж важно, что... Что ты плачешь, мама?

I'm back again-and the war's ended-surely there is nothing to cry about--" then I feel the salt tears trickling down my own nose.

Я ведь здесь, и война кончилась... Чего же плакать... И только потом чувствую, что сам глотаю соленые слезы.

2.

2

We have had potato-cakes with eggs and sausage-a wonderful meal.

Мы поужинали картофельными оладьями с колбасой и яйцами - чудесное блюдо!

It is two years since I last saw an egg; and potato-cakes, God only knows.

Яиц я почти два года и в глаза не видел, а о картофельных оладьях - говорить нечего.

Comfortable and full, we now sit around the big table in the living-room drinking coffee with saccharine.

Сытые и довольные, сидим мы вокруг большого стола в нашей столовой и попиваем желудевый кофе с сахарином.

The lamp is burning, the canary singing, the stove is warm, and under the table Wolf lies asleep.

Г орит лампа, поет канарейка, даже печь натоплена. Волк лежит под столом и спит.

It is as lovely as can be.

Так хорошо, что лучше быть не может.

"Now tell us all about your experiences, Ernst," says my father.

- Ну, Эрнст, расскажи, где ты бывал, что видел? -спрашивает отец.

"Experiences--" I repeat, and think to myself, I haven't experienced anything-It was just war all the time -how should a man have experiences there?

- Что видел? - повторяю я, подумав. - Да что, в сущности, я мог видеть? Ведь все время воевали. Что ж там было видеть?

No matter how I rack my brains, nothing suitable occurs to me.

Как ни ломаю голову, ничего путного не приходит на ум.

A man cannot talk about the things out there with civilians, and I know nothing else.

О фронтовых делах с штатскими, естественно, говорить не станешь, а другого я ничего не знаю.

"You folk here have experienced much more, I'm sure," I say by way of excusing myself.

- У вас-то здесь наверняка гораздо больше новостей, - говорю я в свое оправдание.

That they have, indeed!

О да, новостей немало.

My sisters tell how they had toscrounge to get the supper together.

Сестры рассказывают, как они ездили в деревню раздобывать продукты для сегодняшнего ужина.

Twice the gendarmes took everything from them at the station.

Дважды у них все отбирали на вокзале жандармы.

The third time they sewed the eggs inside their cloaks, put the sausages into their blouses and hid the potatoes in pockets inside their skirts.

На третий раз они зашили яйца в подкладку пальто, картофель спрятали в сумки, подвешенные под юбками, а колбасу заткнули за блузки.

That time they got through I listen to them rather absently.

Так и проскочили. Я слушаю их не очень внимательно.

They have grown upsince last I saw them.

Они выросли с тех пор, как я видел их в последний раз.

Or perhaps I did not notice suchthings then, so that I find it the more remarkable now.

Возможно, что я тогда попросту ничего не замечал, но тем сильнее это бросается в глаза теперь.

Use must be over seventeen already.

Ильзе, вероятно, уже перевалило за семнадцать.

How the time goes.

Как время летит!

"Did you know Councillor Pleister was dead?" asks my father.

- Слышал, советник Плайстер умер? - спрашивает отец.

I shake my head.

Я отрицательно качаю головой: - Нет, не слыхал.

"When was that?"

Когда?

"In July-about the twentieth, I think. . . ."

- В июле. Числа двадцатого.

The water is singing in the kettle.

На печке запевает чайник.

I toy with the tassels along the fringe of the tablecloth.

Я перебираю бахрому скатерти.

So-July, I think to myself-July-we lost thirty-six men during the last five days of July.

Так, так, в июле, думаю я, в июле; за последние пять дней июля мы потеряли тридцать шесть человек.

And I hardly remember the names of three of them now, there were so many more joined them as time went on-"What was it?" I ask, feeling sleepy from the unaccustomed warmth of the room,

Я с трудом мог бы назвать теперь имена троих из этих тридцати шести, так много умерло после них. - А что с ним было? - вяло спрашиваю я, отяжелев от непривычного тепла.

"H.E. or machine-gun?"

- Осколком или пулей?

"But he wasn't a soldier, Ernst," protests my father, rather mystified.

- Да что ты, Эрнст, - удивляется отец моему вопросу, - он ведь не солдат!

"He had inflammation of the lung."

У него было воспаление легких.

"Oh, yes, of course," I say, setting myself upright in my chair again, "I forgot about that."

- Ах, да! - говорю я, выпрямляясь на своем стуле. - Бывает еще и такое.

They recount all the rest that has happened since my last leave.

Они рассказывают обо всем, что произошло со времени моей последней побывки.

The butcher at the corner was half killed by a mob of hungry women.

Г олодные женщины до полусмерти избили хозяина мясной на углу.

At one time, the end of August, there had been as much as a whole pound of fish to a family.

Как-то, в конце августа, на семью выдали по целому фунту рыбы.

The dog at Doctor Knott's has been taken away, to be worked up into soap, like as not.

У доктора Кнотта украли собаку и, верно, пустили ее на мыло.

Miss Mentrup is going to have a baby.

Фройляйн Ментруп родила ребеночка.

Potatoes are dearer again.

Картофель опять вздорожал.

Next week, perhaps, one may be able to buy some bones at the slaughter-yard.

На будущей неделе на бойне, говорят, будут выдавать кости.

Aunt Grete's second daughter was married last month- and to a captain, too!

Вторая дочь тети Г реты в прошлом месяце вышла замуж, и - представь! - за ротмистра... По стеклам окон стучит дождь. Я поеживаюсь. Как странно сидеть в комнате. Странно быть дома...

My sister stops short.

Сестра вдруг умолкает.

"But you aren't listening at all, Ernstl" she says in astonishment.

- Ты совсем не слушаешь, Эрнст, - удивленно говорит она.

"O yes, yes," I reassure her, and pull myself together, "a captain, quite, she married a captain, you said."

- Да нет же, слушаю, - уверяю я ее и изо всех сил стараюсь взять себя в руки. - За ротмистра, ну да, она вышла замуж за ротмистра.

"Yes, just think of it! Such luckl" my sister runs on eagerly, "and her face simply covered with freckles, too!

- Да, понимаешь, как ей повезло! - живо продолжает сестра. - А ведь у нее все лицо в веснушках.

What do you say to that now?"

Что ты на это скажешь?

What should I say?-if a captain stops a shrapnel bullet in the nut, he's a .goner, same as any other sort of man.

Что мне сказать? Если шрапнель попадет в голову ротмистра, то ротмистр точно так же испустит дух, как и всякий другой смертный.

They talk on. But I cannot marshal my thoughts, they will keep wandering.

Родные продолжают болтать, но я никак не могу собрать своих мыслей: они все время разбредаются.

I get up and look out the window.

Встаю и подхожу к окну.

A pair of underpants is dangling on the line.

На веревке висит пара кальсон.

Grey and limp, they flap to and fro in the twilight.

Серея в сумерках, они будто лениво покачиваются.

The dim, uncertain light in the drying-yard flickers-then suddenly, like a shadow, remote, another scene rises up away beyond it-fluttering linen, a solitary mouth organ in the evening, a march up in the dusk-and scores of dead negroes in faded blue greatcoats, with burst lips and bloody eyes: gas.

Брезжит белесоватая мгла раннего вечера. И вдруг передо мной, призрачно и отдаленно, встает другая картина. Покачивающееся на ветру белье, одинокая губная гармоника в вечерний час, ночной поход... Трупы негров в выцветших голубых шинелях; губы убитых растрескались, глаза налиты кровью... Газ.

The scene stands out clearly for a moment, then it wavers and vanishes; the underpants flap through it, the drying-yard is there again, and again behind me I feel the room with my parents, and warmth and security.

На миг все это четко возникает передо мной, потом, всколыхнувшись, исчезает, и опять покачиваются на веревке кальсоны, брезжит белесоватая мгла, и опять я ощущаю за спиной комнату, и родных, и тепло, и надежные стены.

That is over, I think to myself with a sense of relief, and turn away.

Все это уже прошлое, думаю я с облегчением и быстро отворачиваюсь от окна.

"What makes you so fidgety, Ernst?" asks my father. "You haven't sat still for ten minutes together."

- Что с тобой, Эрнст? - спрашивает отец. - Ты и четверти часа не посидишь на месте.

"Perhaps he is overtired," suggests my mother.

- Это, наверное, от усталости, - полагает мать.

"No," I answer, a little embarrassed, "it's not that.

- Нет, - говорю я в каком-то смятении и стараюсь разобраться в себе, - нет, не то.

I think perhaps I've forgotten how to sit on a chair for so long at a stretch.

Но я, кажется, действительно не могу долго усидеть на стуле.

We didn't have them out at the Front; there we just lay about on the floor or wherever we happened to be.

На фронте у нас не было стульев, мы валялись где попало.

I've lost the habit, I suppose, that's all."

Я просто отвык.

"Funny," says my father.

- Странно, - говорит отец.

I shrug my shoulders.

Я пожимаю плечами.

My mother smiles.

Мать улыбается.

"Have you been to your room yet?" she asks.

- Ты еще не был у себя в комнате? - спрашивает она.

"Not yet," I reply, getting up and going over.

- Нет, - говорю я и отправляюсь к себе. Я открываю дверь.

My heart is beating fast as I open the door and sense the smell of the books in the darkness.

От знакомого запаха невидимых в темноте книг у меня бьется сердце.

I switch on the light hastily and look about me.

Нетерпеливо включаю свет. Затем оглядываюсь.

"Everything has been left exactly as it was," says my sister behind me.

- Все осталось как было, - говорит за моей спиной сестра.

"Yes, yes," I reply in self-defence; for I would rather be left alone now.

- Да, да, - отвечаю я, лишь бы отделаться: мне хочется побыть одному.

But already the others have come too, and are standing there in the doorway watching me expectantly.

Но все уже здесь. Они стоят в дверях и ободряюще поглядывают на меня.

I sit down in the armchair and place my hands on the top of the table.

Я сажусь в кресло и кладу руки на стол.

It is smooth and cool to the touch.

Какой он удивительно гладкий и прохладный!

Yes, everything just as it was.

Да, все на старом месте.

The brown marble letter-weight that Karl Vogt gave me-there in its old place beside the compass and the inkstand.

Вот и пресс-папье из коричневого мрамора -подарок Карла Фогта. Оно стоит на своем месте, между компасом и чернильницей.

But Karl Vogt was killed at Mount Kemmel.

А Карл Фогт убит на Кеммельских высотах.

"Don't you like your room any more?" asks my sister.

- Тебе разонравилась твоя комната? - спрашивает сестра.

"O yes," I say hesitantly, "but it's so small--"

- Нет, почему же? - нерешительно говорю я. - Но она какая-то маленькая...

My father laughs.

Отец смеется:

"Its just the same size that it used to be."

- Какая была.

"Of course, it must be," I agree, "but I had an idea itwas so much bigger, somehow--"

- Конечно, - говорю я, - но почему-то мне казалось, что она гораздо просторней.

"It is so long since you were here," says my mother.

- Ты так давно не был здесь, Эрнст! - говорит мать.

I nod. "The bed is freshly made," she goes on-"but you won't be thinking of that yet."

Я молча киваю. - На кровать, пожалуйста, не смотри, Я еще не сменила белья.

I feel for my tunic pocket.

Я ощупываю карман своей куртки.

Adolf Bethke gave me a packet of cigars when he left us.

Адольф Бетке подарил мне на прощание пачку сигар.

I must smoke one of them now.

Мне хочется закурить.

Everything around me seems to have come loose, as if Iwere a bit giddy.

Все вокруг стало каким-то зыбким, как при головокружении.

I inhale the smoke deep into my lungs and begin to feel better already.

Я жадно вдыхаю табачный дым, и сразу становится легче.

"Smoke cigars, do you?" asks my father in surprise and almost reprovingly.

- Как? Ты куришь сигары? - удивленно и чуть ли не с упреком говорит отец.

I look at him with a certain wonderment.

Я недоуменно вскидываю на него глаза:

"But of course," I reply. "They were part of the ration out there. We got three or four every day.

- Разумеется; они входили на фронте в наш паек; мы получали по три-четыре штуки ежедневно.

Will you have one?"

Хочешь?

He takes it, shaking his head meanwhile.

Покачивая головой, он берет сигару:

"You used not to smoke at all, before."

- Раньше ты совсем не курил.

"O yes, before--" I say, and cannot help smiling that he should make such a song about it.

-Да, раньше... - говорю я, чуть посмеиваясь над тем, что он придает этому такое значение.

There are a lot of things I used not to do, before, that's a fact.

Раньше я бы, конечно, не позволил себе смеяться над отцом.

But up the line there one soon lost any diffidence before one's elders.

Но почтение к старшим испарилось в окопах.

We were all alike there.

Там все были равны.

I steal a glance at the clock.

Украдкой поглядываю на часы.

I have only been here a couple of hours, yet it feels like a couple of weeks since I last saw Willy and Ludwig.

Я здесь каких-нибудь два часа, но мне кажется, что месяцы прошли с тех пор, как я расстался с Вилли и Людвигом.

I should like to get up and go to them at once. I am quite unable to realise that now I must stay here in the family for good. I still have the feeling that to-morrow, or maybe the next day, but surely some time we shall be marching again, side by side, cursing or resigned, but all together.

Охотнее всего я бы немедленно помчался к ним, я еще не в состоянии освоиться с мыслью, что останусь в семье навсегда, мне все еще чудится, что завтра ли, послезавтра ли, но мы снова будем маршировать, плечо к плечу, кляня все и вся, покорные судьбе, но сплоченные воедино.

At last I get up and fetch my greatcoat from where it hangs in the passage.

Наконец я встаю и приношу из передней шинель.

"Aren't you going to stay with us this evening?" asks my mother.

- Ты разве не проведешь этот вечер с нами? -спрашивает мать.

"I have to go and report myself yet," I lie-I have not the heart to tell her the truth.

- Мне нужно еще явиться в казарму, - говорю я. Ведь истинной причины ей все равно не понять.

She comes with me to the stairs.

Она выходит со мной на лестницу.

"Wait a moment," she says, "it is very dark; I'll bring a light."

- Подожди, - говорит она, - здесь темно, я тебе посвечу...

I stop in surprise.

От неожиданности я останавливаюсь.

A light!

Посветить?

For those few steps?

Для того, чтобы сойти по этим нескольким ступенькам?

Lord, and through how many shell-holes, along how many gloomy duckboard walks have I had to find my way at night all these years without light and under fire?

О господи, по скольким топким воронкам, по скольким разрытым дорогам приходилось мне по ночам пробираться под ураганным огнем и в полной темноте!

And now a light for a few stairs!

А теперь, оказывается, мне нужен свет, чтобы сойти по лестнице!

Ah, mother!

Ах, мама, мама!

But I wait patiently till she comes with the lamp and holds a light for me, and it is as if she stroked me in the darkness.

Но я терпеливо жду, пока она принесет лампу. Мать светит мне, и мне кажется, будто она в темноте гладит меня по лицу.

"Be careful, Ernst, that no harm comes to you out there," she calls after me.

- Будь осторожен, Эрнст, - напутствует она меня, -не случилось бы чего с тобой!

"But what harm could come to me at home here, mother, in peace time?" I say smiling, and look up at her.

- Что же со мной может случиться, мама, здесь, на родине, когда наступил мир? - говорю я и улыбаюсь ей.

She leans over the banister.

Она перегибается через перила.

Her small, timorous face has a golden light upon it from the lamp shade.

От абажура на ее маленькое, изрезанное морщинами лицо падает золотистый отблеск.

The lights and shadows dance fantastically over the wall behind her.

За ней призрачно зыблются свет и тени.

And suddenly a strange agitation takes hold on me, almost like pain-as if there were nothing like that face in all the world, as if I were a child again that must be lighted down the stairs, a youngster that may come to some harm out on the street-and as if all else that has been between were but phantasm and dream.

И вдруг что-то волной поднимается во мне, какое-то особенное умиление сжимает мне сердце, почти страдание, - словно нет в мире ничего, кроме этого лица, словно я опять дитя, которому нужно светить на лестнице, мальчуган, с которым на улице может что-нибудь случиться; и кажется мне, будто все - между вчера и сегодня - лишь сон и наваждение...

But the light of the lamp concentrates to a flashing point in the buckle of my belt.

Но свет лампы резко блеснул на пряжке моего ремня.

The moment has passed.

Мгновенье промелькнуло.

I am no child, I am wearing a uniform.

Нет, я не дитя, на мне солдатская шинель.

Quickly I run down the stairs, three steps at a time, I fling open the outer door and hurry out, eager to come to my comrades.

Быстро, прыгая через две-три ступеньки, я сбегаю вниз и толкаю дверь, горя нетерпением поскорее повидать товарищей.

I call first on Albert Trosske.

Первый, к кому я захожу, это Альберт Троске.

His mother's eyes are red from weeping; but that is merely because of today, it is not anything serious.

У матери его заплаканные глаза. Сегодня, видно, так уж полагается, и ничего страшного в этом нет.

But Albert is not his old self either, he is sitting there at the table like a wet hen.

Но и Альберт не похож на себя: понурый, точно побитая собачонка, сидит он за столом.

Beside him is his elder brother.

Рядом с ним - его старший брат.

It is an age since I saw him last; all I know is that he has been in hospital a long time.

Я его целую вечность не видел, и знаю лишь, что он долго лежал в лазарете.

He has grown stout and has lovely, red cheeks.

Он пополнел, у него здоровое, румяное лицо.

"Hullo, Hans, fit again?" I say heartily.

- Привет, Ганс! - весело говорю я. - Ты совсем уж молодцом.

"How goes it?

Ну, как живешь-можешь?

Nothing like being up on your pins again, eh?"

На двух ногах-то лучше, чем в лежку лежать, а?

He mumbles something incomprehensible.

Он бормочет в ответ что-то невнятное.

Frau Trosske bursts into sobs and goes out.

Фрау Троске всхлипывает и выходит из комнаты.

Albert makes me a sign with his eyes.

Альберт делает мне знак глазами.

I look around mystified. Then I notice a pair of crutches lying beside Hans's chair.

Ничего не понимая, оглядываюсь и только теперь вижу возле стула Ганса костыли.

"Not finished with yet?" I ask.

-Ты все еще не поправился? - спрашиваю я.

"Oh, yes," he replied. "Came out of hospital last week."

- Поправляюсь понемногу, - отвечает Ганс. - На прошлой неделе выписался.

He reaches for the crutches, lifts himself up and with two jerks swings across to the stove.

Он берет костыли и, опираясь на них, двумя прыжками перебрасывает себя к печке.

Both feet are missing.

У него ампутированы ступни.

He has an iron artificial foot on his right leg and on the left just a frame with a shoe attachment.

На правой ноге - железный протез, на левой -искусственная нога в башмаке.

I feel ashamed at my stupid talk.

Я стыжусь своих неловких вопросов.

"I didn't know, Hans," I say.

- Прости, Ганс. Я не знал, - говорю я.

He nods.

Ганс кивает.

His feet were frost-bitten in the Carpathians, then gangrene set in, and in the end they both had to be amputated.

Он отморозил ноги в Карпатах, осложнилось гангреной, и в конце концов пришлось сделать ампутацию.

"It is only his feet, thank God," says Frau Trosske, bringing a cushion and settling it under the artificial limb. "Never mind, Hans, we will soon put it right, you'll soon learn to walk again." She sits down beside him and strokes his hands.

- Слава богу, что хоть одни ступни, не выше. -Фрау Троске принесла подушку и кладет ее под ноги Гансу. - Ничего, Ганс, поправишься как следует и будешь ходить, как все. - Она садится рядом с сыном и нежно гладит ему руки.

"Yes," I say, only to say something, "you still have your legs, anyway."

- Да, - говорю я, только бы что-нибудь сказать, -хорошо хоть, что только ступни.

"That's what I say," he answers.

- С меня и этого хватит, - отвечает Ганс.

I offer him a cigarette.

Я протягиваю ему сигарету.

What should one do at such moments?-anything seems brusque, however well it is meant.

Что делать в такие минуты? Что бы ни сказать, даже с самыми лучшими намерениями, все покажется грубым.

We talk a while, halting and painfully, but whatever Albert or I get up and move about, we see Hans watching our feet with a gloomy, anguished gaze, and his mother'seyes following his in the same direction-always only at the feet-back and forth-You have feet-I have none

Мы, правда, разговариваем о чем-то, с усилием и паузами, но когда кто-нибудь из нас, Альберт или я, встаем и двигаемся по комнате, Ганс смотрит на наши ноги потемневшим, измученным взглядом, и глаза матери устремляются туда же, и оба, мать и сын, неотрывно глядят нам только на ноги, провожают взглядом вперед, назад: у вас есть ноги - у меня нет...

He still thinks of nothing else-and his mother is wholly taken up with him.

Вероятно, он теперь ни о чем другом думать не в состоянии, а мать всецело поглощена им.

She does not see that Albert is suffering under it-No one could stick that for long.

Она не видит, что Альберт от этого страдает. За несколько часов пребывания дома он совсем приуныл.

"Albert, we ought to be going along to report now," I say, to give him a pretext for escape.

- Нам еще нужно сегодня в казарму, Альберт, -говорю я, подсказывая ему удобный предлог, чтобы уйти. - Пошли?

"Yes," he says eagerly.

- Да, - мгновенно откликается он.

Once outside, we begin to breathe again.

На улице мы облегченно вздыхаем.

The night reflects softly in the wet pavement.

Вечерние огни мягко отражаются в мокром асфальте.

Street lights flicker in the wind.

Фонари мигают на ветру.

Albert stares straight ahead.

Альберт уставился куда-то в пространство.

"There's nothing I can do about it," he begins; "but when I sit there between them like that and see him and my mother, in the end I get to feel as if it were all my fault, and am ashamed at still having my two feet.

- Я ведь ничем не могу помочь, - с усилием говорит он, - но когда я с ними, когда я вижу его и мать, мне все кажется, будто я в чем-то виноват, я прямо-таки стыжусь своих здоровых ног.

A man begins to think he is scum just for being whole.

Чувствуешь себя негодяем оттого, что ты цел и невредим.

Even an arm-wound like Ludwig's would do; then perhaps one wouldn't seem such an eyesore standing about there."

Хоть бы руку мне прострелило, как Людвигу, тогда бы не было этого вызывающего здоровья.

I try to console him; but he will not have it.

Я пытаюсь его утешить. Но он глядит в сторону.

What I say does not convince him, but it gives me at least some relief.

Мои слова его не убеждают, но мне они приносят облегчение.

It is always so with comfort.

Ведь так всегда бывает, когда утешаешь.

We go to find Willy.

Мы идем к Вилли.

His room is a wilderness.

В его комнате все вверх дном.

The bed has been dismantled and stands up-ended against the wall.

Разобранная кровать стоит у стены.

It has to be made larger-Willy has grown so much in the army he does not fit it any more.

Кровать необходимо удлинить - на войне Вилли так вырос, что не помещается на ней.

Planks, hammers, saws lie strewn all around.

Повсюду разбросаны доски, молотки, пилы.

And on a chair there glistens an immense dish of potato salad.

На стуле красуется огромная миска с картофельным салатом.

He is not there himself.

Вилли в комнате нет.

His mother explains that he has been out in the scullery a whole hour scrubbing himself clean.

Его мать сообщает нам, что он уже с час находится в прачечной - решил соскоблить с себя грязь. Мы ждем.

Frau Homeyer is on her knees before Willy's pack, rummaging through it.

Фрау Хомайер, стоя на коленях, роется в ранце сына.

Shaking her head she hauls out some dirty rags that were once a pair of socks.

Покачивая головой, она вытаскивает оттуда какую-то грязную рвань, которая некогда именовалась носками.

"Dreadful holes!" she murmurs, looking up at Albert and me disapprovingly.

- Дыра на дыре, - ворчит она, укоризненно глядя на меня и Альберта.

"Cheap stuff," I say with a shrug.

- Товар военного времени, - говорю я, пожимая плечами.

"Cheap, indeed!" she protests bitterly.

- Товар военного времени?

"Shows how little you know about it!

Скажи пожалуйста, какой всезнайка!

Its the best wool, let me tell you, young man.

Шерсть первого сорта!

Eight days I was running up and down before I got it. And now see! through already!

Я целую неделю бегала, пока раздобыла их, а сейчас хоть выбрось.

And you won't find their like anywhere." She contemplates the ruins with an aggrieved air. "I'm sure there must have been time at the war just to pull on a pair of clean socks quickly at least once a week!

Теперь таких не достанешь! - Она огорченно исследует жалкие лохмотья. - Даже на фронте можно было бы урвать минутку и хоть раз в неделю наскоро переменить пару носков.

Four pairs of them he had last time he went out.

В последний раз, когда он был дома, я дала ему с собой четыре пары.

And now he has brought back only two-and look at them!" She passes her hand through the holes.

И только две он привез назад. Да еще в таком виде! - Она проводит рукой по дырам.

I am just about to take up his defence when he himself enters in triumph, announcing at the top of his voice:

Только я собрался было взять Вилли под свою защиту, как он сам, ликующий, с отчаянным шумом ввалился в комнату:

"Here's a piece of luck for you!

- Вот это называется повезло!

Another aspirant for the Order of the Dixie!

Кандидат в суповую кастрюлю!

There's going to be fricasseed chicken tonight, lads!"

Ну, ребята, у нас сегодня куриное фрикасе!

Waving in his hand like a flag is a fat cock.

В высоко поднятой руке Вилли держит, как знамя, огромного петуха.

The green-golden tail feathers gleam, its comb glows crimson and from its beak there hang a few drops of blood.

Золотисто-зеленые перья петушиного хвоста радужно переливаются, гребень алеет пурпуром, на клюве повисли капельки крови.

Though I have had a good meal, water begins to gather in my mouth.

Хоть я и сытно поел, но у меня текут слюнки.

Willy swings the creature to and fro blissfully.

Вилли в упоении размахивает петухом.

Frau Homeyer straightens up and utters a shriek.

Фрау Хомайер поднимается с колен и испускает крик:

"Willy! But where did you get it from?"

-Где ты взял его, Вилли?

Willy announces with pride that he saw it behind the shed, caught it and killed it, all inside two minutes.

Вилли с гордостью рапортует, что он только что высмотрел петуха за сараем, поймал и зарезал, и все это - в две минуты.

He slaps his mother on the back.

Он похлопывает мать по плечу:

"We did learn something out there, you see.

- Этому мы научились на фронте.

Willy wasn't acjting-deputy-chief-cook for nothing, I tell you."

Недаром Вилли часто замещал повара!

She looks at him as if he had murdered a child.

Она смотрит на сына так, точно он проглотил бомбу.

Then she calk to her husband.

Потом зовет мужа и в изнеможении стонет:

"Oscar!" she moans in a broken voice, "come and look at this-He has killed Binding's pedigree cock!"

- Оскар, посмотри, что он натворил: он зарезал племенного петуха Биндингов!

"Binding? What Binding?" asks Willy.

- При чем тут Биндинги? - недоумевает Вилли.

"The cock belongs to Binding, the milkman next door.

- Да ведь это петух молочника Биндинга, нашего соседа!

O my God, how could you do such a thing?"

О боже мой, и как только у тебя рука поднялась?

Frau Homeyer sinks down on a chair.

Фрау Хомайер в отчаянии опускается на стул.

"I wasn't going to leave a fine roast like that just running about," says Willy in astonishment, "not when I had him as good as in my hand already."

- Не стану же я упускать такое жаркое! Тут уж руки как-то сами действуют.

Frau Homeyer is not to be comforted.

Фрау Хомайер не может успокоиться:

"There'll be trouble about it, I know.

- Теперь пойдет катавасия!

That Binding man has such a terrible temper."

Биндинг такой вспыльчивый!

"But what do you take me for?" asks Willy, beginning to feel really slighted. "Do you think I let so much as a mouse see me?

- За кого ты, собственно, меня принимаешь, мама? - говорит Вилли, не на шутку обидевшись. -Неужели ты думаешь, что меня хоть одна живая душа видела?

I'm no novice, you know.

Новичок я, что ли?

This makes just the tenth I've swiped now.

Это по счету десятый петух, которого я изловил.

A jubilee bird, you might say.

Юбилейный петух!

We can eat him in perfect comfort, and your Binding won't know one thing about it."

Можем есть его со спокойной совестью: твой Биндинг и не догадается ни о чем.

He shakes it affectionately.

Вилли умильно смотрит на петуха:

"You certainly will taste good! Do you think I should boil him or roast him?"

- Смотри у меня, будь вкусным... Мы его сварим или зажарим?

"Do you imagine I would eat one little bit of it?" cries Frau Homeyer beside herself. "You take it back at once."

- Неужели ты думаешь, что я хоть крошечку съем от этого петуха? - исступленно кричит фрау Хомайер. - Сейчас же отнеси его назад!

"I'm not quite balmy," explains Willy.

- Ну, я пока еще с ума не сошел, - заявляет Вилли.

"But you stole it!" she laments desperately.

- Но ты же украл его! - стонет она.

"Stole it?" Willy bursts into laughter. "That's a nice thing to say!

- Украл? - Вилли разражается хохотом. - Вот сказала!

Commandeered, this was.

Я его реквизировал!

Boned.

Раздобыл!

Picked up, if you like.

Нашел!

But stolen?

А ты - украл!

When a man takes money, then perhaps you can talk of stealing, but certainly not when he just bags a little bit of something to eat.

О краже еще можно говорить, когда берут деньги, а не все то, что идет на жратву.

In that case we would have stolen a lot in our time, eh, Ernst?"

В таком случае, Эрнст, мы с тобой немало поворовали, а?

"Sure, Willy," I say. "He just ran out to meet you, I dare say.

- Ну конечно, Вилли, - говорю я, - петух сам попался тебе в руки.

Same as the one at Staden that belonged to the O.C. No. 2 Battery.

Как тот петух командира второй батареи в Штадене.

Remember? And you made fricasseed chicken for the whole company out of it.

Помнишь, как ты тогда на всю роту приготовил куриное фрикасе?

Half and half- to one hen add one horse-that was the recipe, wasn't it?"

По рецепту: на одну курицу одна лошадь.

Willy beams and pats the stove plate with his hand.

Вилли, польщенный, ухмыляется и пробует рукой плиту.

"Cold!" he says disappointed, and turns to his mother. "Haven't you any coal, then?"

- Холодная, - разочарованно тянет он и обращается к матери: - У вас что, угля нет?

Frau Homeyer cannot speak for agitation, she can only shake her head.

От треволнений фрау Хомайер лишилась языка. Она в состоянии лишь покачать головой.

Willy reassures her with a wave of the hand.

Вилли успокаивает ее:

"Never mind, I'll scrounge some tomorrow.

- Завтра раздобудем и топливо.

Well make do for the moment with this old chair here-it's pretty wobbly, you see, not much good for anything any more really."

А на сегодня возьмем этот стул: ему все равно пора на свалку.

Frau Homeyer looks at her son uncomprehendingly.

Фрау Хомайер в ужасе смотрит на сына.

She snatches the chair and then the fowl out of his very hands and makes off with it to milkman Binding's.

Потом вырывает у него из рук сначала стул, затем петуха и отправляется к молочнику Биндингу.

Willy is righteously indignant.

Вилли искренне возмущен.

"So, off he goes and sings no more!" he says sadly. "Do you understand that, Ernst?"

- "Уходит он, и песня замолкает", - мрачно декламирует он. - Ты что-нибудь во всей этой истории понимаешь, Эрнст?

I understand well enough that we may not take the chair-though up the line we once burned a whole piano to make a dapple-grey horse come tender; and that at home here we must not yield to every involuntary twitching of our fingers-though out there everything eatable was looked on as a gift from God and by no means as a problem in morals-perhaps I can understand that also.

Что нельзя взять на растопку стул, хотя на фронте мы сожгли однажды целое пианино, чтобы сварить гнедую в яблоках кобылу, это на худой конец я еще могу понять. Пожалуй, понятно и то, что здесь, дома, не следует потакать непроизвольным движениям рук, которые хватают все, что плохо лежит, хотя на фронте добыть жратву считалось делом удачи, а не морали.

But that a fowl that is already dead should be taken back to where the merest recruit knows it can only cause a lot of unnecessary trouble -that seems to me just plain madness.

Но что петуха, который все равно уже зарезан, надо вернуть владельцу, тогда как любому новобранцу ясно, что, кроме неприятностей, это ни к чему не приведет, - по-моему, верх нелепости.

"If it isn't the custom, then we must starve, that seems to be the way of it, eh?" says Willy, quite nonplussed. "And to think we might have been having fricasseed chicken inside half an hour, if only we'd been on our own with the boys!

- Если здесь поведется такая мода, то мы еще с голоду подохнем, вот увидишь, - возбужденно утверждает Вилли. - Будь мы среди своих, мы бы через полчаса лакомились роскошнейшим фрикасе.

And I meant to serve it with white sauce, too!"

Я приготовил бы его под белым соусом.

His eye wanders from the stove to the door and back again.

Взгляд его блуждает между плитой и дверью.

"The best thing for us to do would be to make ourselves scarce," I suggest. "Looks to me as if there's a strafe brewing."

- Знаешь что, давай смоемся, - предлагаю я. -Здесь уж очень сгустилась атмосфера.

But Frau Homeyer is back again already.

Но тут как раз возвращается Фрау Хомайер.

"He isn't at home," she says out of breath, and, all excitement, is about to open her mind further when suddenly she notices that Willy has put on his things.

- Его не было дома, - говорит она, запыхавшись, и в волнении собирается продолжать свою речь, но вдруг замечает, что Вилли в шинели.

Immediately it all is forgotten. "You aren't going away already?"

Это сразу заставляет ее забыть все остальное. -Как, ты уже уходишь?

"Just for a little bit of a patrol, mother," he says, laughing.

- Да, мама, мы идем в обход, - говорит он, смеясь.

She starts to weep.

Она начинает плакать.

Willy, rather embarrassed, slaps herlightly on the shoulder.

Вилли смущенно похлопывает ее по плечу:

"I'll be back all right.

- Да ведь я скоро вернусь!

Well always be coming back now.

Теперь мы всегда будем возвращаться.

A bit too often, perhaps, I shouldn't wonder--"

И очень часто. Может быть, даже слишком часто.

Side by side, our hands in our pockets, we set off at a swinging pace down Castle Street.

Плечо к плечу, широко шагая, идем мы по Шлоссштрассе.

"Shouldn't we collect Ludwig?" I ask.

- Не зайти ли нам за Людвигом? - предлагаю я.

Willy shakes his head.

Вилли отрицательно мотает головой:

"No, let him sleep.

- Пусть лучше спит.

That's better for him."

Полезней для него.

The town is disturbed.

В городе неспокойно.

Motor-lorries filled with sailors go roaring through the streets.

Грузовики с матросами в кузове мчатся по улицам.

Red flags are flying.

Развеваются красные знамена.

Bundles of handbills are being unloaded and distributed in front of the Town Hall.

Перед ратушей выгружают целые вороха листовок и тут же раздают их.

The people snatch them from the hands of the sailors and glance through them eagerly.

Толпа рвет их из рук матросов и жадно пробегает по строчкам.

Their eyes shine.

Глаза горят.

A gust of wind swoops down upon the packages and sends the broadsheets whirling up into the air like a flock of pigeons. The sheets catch in the bare branches of the trees and hang there rustling.

Порыв ветра подхватывает пачку прокламаций: покружив в воздухе, они, как стая белых голубей, опускаются на голые ветви деревьев и, шелестя, повисают на них.

"Comrades," says an old chap in a field-grey overcoat, "things will be better now, comrades." His lips are quivering.

- Братцы, - говорит возле нас пожилой человек в солдатской шинели, - братцы, наконец-то мы заживем получше. - Губы его дрожат.

"Hullo! Looks as if there's something doing here," I say.

- Черт возьми, тут видно что-то дельное заваривается, - говорю я.

We set off at the double.

Мы ускоряем шаги.

The nearer we approach to the Cathedral Square, the denser is the throng.

Чем ближе к собору, тем больше толчея.

The square itself is crammed with people.

На площади полно народу.

A soldier is standing on the theatre steps and making a speech.

Перед театром, взобравшись на ступеньки, ораторствует солдат.

The chalky light of a carbide lamp is flickering on his face.

Меловой свет карбидной лампы дрожит на его лице.

We cannot understand properly what he is saying, for the wind sweeps over the square in spasmodic, long-drawn gusts, each time bringing with it a wave of organ music in which the thin, halting voice almost drowns.

Нам плохо слышно, что он говорит, - ветер неровными затяжными порывами с воем проносится по площади, принося со стороны собора волны органных звуков, в которых тонет высокий отрывистый голос солдата.

A vague, tense excitement is hanging over the place.

Беспокойное ожидание чего-то неведомого нависло над площадью.

The crowd stands like a wall-almost all are soldiers, some of them with their wives.

Толпа стоит сплошной стеной. За редким исключением все - солдаты. Многие с женами.

Their silent faces have the same grim expression as when they peered out across No Man's Land from under their steel helmets. But something more is in their look now-hope for a future-elusive expectancy of a new life.

На молчаливых, замкнутых лицах то же выражение, что на фронте, когда из-под стального шлема глаза высматривают врага, Но сейчас во взглядах мелькает еще и другое: предчувствие будущего, неуловимое ожидание новой жизни.

Shouts come from the direction of the theatre, and are answered by a subdued roar.

Со стороны театра слышны возгласы. Им отвечает глухой рокот.

"That's the stuff!" cries Willy joyfully. "Now for some fun!"

- Ну, ребята, кажется, будет дело! - в восторге восклицает Вилли.

Arms are raised.

Лес поднятых рук.

A sudden tremor passes over the crowd, the ranks begin to move.

По толпе пробегает волна. Ряды приходят в движение.

A procession forms itself.

Строятся в колонны.

Shouts, cries:

Раздаются призывы:

"Forward, comrades!"

"Товарищи, вперед!"

Like an immense deep sigh the sound of marching rustles over the pavement.

Мерный топот демонстрантов - как мощное дыхание.

We swing into line automatically.

Не раздумывая, вливаемся в колонну.

On our right is an artilleryman; ahead, an engineer.

Справа от нас шагает артиллерист. Впереди -сапер.

We form up squad by squad.

Группа примыкает к группе.

Few of us are known to the other, yet at once we trust each other.

Знакомых друг с другом мало. Но это не мешает нам сейчас же сблизиться с теми, кто шагает рядом.

They are our comrades, that is enough.

Солдатам незачем предварительно знакомиться, Они - товарищи, этого достаточно.

"Come, Otto, join in!" shouts the engineer in front of us to one who as yet has not moved.

- Пошли, Отто, чего стоишь? - кричит идущий впереди сапер солдату, отошедшему в сторону.

He hesitates. His wife is with him.

Тот в нерешительности - с ним жена.

She slips her arm into his and looks at him.

Взглянув на него, она берет его под руку.

He smiles awkwardly:

Он смущенно улыбается:

"Afterwards, Franz."

- Попозже, Франц.

Willy pulls a wry face.

Вилли корчит гримасу:

"When petticoats appear comradeship's finished, you take it from me!"

- Ну вот: стоит только юбке вмешаться, и всей дружбе конец. Помяните мое слово!

"Ach, rot!" protests the engineer, giving him a cigarette. "Women are one half of life-But there's a time for everything, of course."

- Ерунда! - говорит сапер и протягивает Вилли сигарету. - Бабы - это полжизни. Только всему свое время.

Involuntarily we fall into step.

Мы невольно шагаем в ногу.

But this is another kind of marching from that we have been used to.

Но это не просто шаг солдатских колонн.

The pavement echoes, and like lightning a wild breathless hope sweeps over the column, as though the road would now lead us straight on into the new life of freedom and justice.

Земля гудит, и молнией вспыхивает над марширующими рядами безумная, захватывающая дыхание надежда, как будто путь этот ведет прямо в царство свободы и справедливости.

But already, after only a few hundred yards, the procession stops. It has halted in front of the Mayor's house.

Однако уже через несколько сот метров процессия останавливается перед домом бургомистра.

Some workers rattle at the outer door.

Несколько рабочих стучат в Парадную дверь.

All remains quiet; but the pale face of a woman is seen a moment behind the shut windows.

Никто не откликается. На мгновение за окнами мелькает бледное женское лицо.

The rattling increases; a stone is thrown at the window.

Стук в дверь усиливается, и в окно летит камень.

A second follows.

За ним - второй.

Splintered glass falls clashing into the front garden.

Осколки разбитого стекла со звоном сыплются в палисадник.

Then the Mayor shows himself on the balcony of the first floor.

На балконе второго этажа появляется бургомистр.

He is greeted with shouts, he tries to protest but none will hear him.

Крики несутся ему навстречу. Он что-то пытается объяснить, но его не слушают.

"Come out! Come with us!" cries somebody.

- Марш сюда! - кричат в толпе.

The Mayor shrugs his shoulders and nods assent.

Бургомистр пожимает плечами и кивает.

A few minutes later he is marching at the head of the procession.

Несколько минут спустя он шагает во главе процессии.

The next to be hauled out is the chief of the Food Control Office.

Вторым извлекается из дому начальник продовольственной управы.

Then a bewildered, bald-headed fellow who has been profiteering in butter.

Затем очередь доходит до перепуганного плешивого субъекта, который, по слухам, спекулировал маслом.

We missed nabbing a corn dealer-he shut himself up just in time when he heard us coming.

Некоего торговца зерном нам захватить уже не удастся: он заблаговременно сбежал, заслышав о нашем приближении.

The procession now marches to the Castle and piles up before the entrance to the District Headquarters.

Колонны направляются к Шлоссхофу и останавливаются перед окружным военным управлением.

A soldier dashes up the steps and goes inside.

Один из солдат быстро взбегает по лестнице и исчезает за дверью.

We wait.

Мы ждем.

The windows are all alight.

Все окна освещены.

At last the door opens again.

Наконец дверь открывается.

We crane our necks.

Мы с нетерпением вытягиваем шеи.

A man with a portfolio comes out.

Выходит какой-то человек с портфелем.

He turns out some sheets of paper from his case and in a monotonous voice begins reading a speech.

Порывшись в нем, он вытаскивает несколько листочков и ровным голосом начинает читать речь.

We listen intently.

Мы напряженно слушаем.

Willy puts both hands to his great ears.

Вилли приложил ладони к своим огромным ушам.

Being a good head taller than anyone else, he follows the sentences more easily and repeats them aloud.

Он на голову выше остальных, поэтому ему лучше слышно, и он повторяет нам отдельные фразы.

But the words prattle away over our heads. They echo and die away, but they do not touch us; they do not sweep us away, they do not stir us, they only prattle and prattle away.

Но слова оратора плещут через наши головы, все куда-то мимо, мимо... Они родятся и умирают, но нас они не трогают, не увлекают, не встряхивают, они только плещут и плещут.

We begin to grow restive.

Нас охватывает беспокойство.

We do not understand this.

Мы не понимаем: что происходит?

We are accustomed to act; but the fellow up there only talks and talks.

Мы привыкли действовать. Ведь это революция! Значит, нужно что-то делать. Но человек наверху все только говорит да говорит.

Now he is exhorting us to calmness and prudence. But then nobody has been imprudent as yet!

Он призывает к спокойствию и благоразумию, хотя все стоят очень тихо и спокойно.

At last he goes off.

Наконец он уходит.

"Who was that?" I ask disappointedly.

- Как это? - разочарованно спрашиваю я.

The artilleryman beside us knows everything.

Сосед-артиллерист хорошо осведомлен:

"President of the Workers' and Soldiers' Council.

- Председатель совета рабочих и солдатских депутатов.

Used to be a dentist, I believe."

В прошлом, кажется, зубной врач.

"Aha!" growls Willy, turning his red head uncomfortably from side to side.

-Гм... - мычит Вилли и разочарованно вертит по сторонам рыжей головой.

"What a frost!

- Чертовщина какая-то!

And me thinking we were off to the station and then straight to Berlin!"

А я-то думал, идем к вокзалу, а оттуда прямехонько на Берлин.

Shouts began to come from the crowd; they multiply.

Выкрики из толпы становятся все громче, все настойчивей.

"The Mayor-let the Mayor speak!"

Требуют бургомистра.

He is pushed up the steps.

Его подталкивают к лестнице.

In a calm voice he explains that the whole matter it being thoroughly looked into.

Спокойным голосом бургомистр заявляет, что все требования будут внимательнейшим образом рассмотрены.

Beside him, stuttering, stand the two profiteers.

Оба спекулянта стоят рядом с ним и трясутся.

They are sweating with fright. But nothing is done to them either.

Они даже вспотели от страха, хотя их никто не трогает.

They come in for some abuse, but that is all, no one takes the trouble to lift a hand against them.

На них, правда, покрикивают, но никто не решается первым поднять на них руку.

"Well," says Willy, "the Mayor has his courage with him, anyway, I'll say that much."

- Ну что ж, - говорит Вилли, - по крайней мере хоть бургомистр не трус.

"Pooh! he's used to it," says the artilleryman. "They drag him out like this every few days--"

- А он привык, - откликается артиллерист, - его каждые два-три дня вытаскивают...

We look at him in astonishment.

Мы изумлены.

"You mean this happens often?" asks Albert.

- Часто у вас такие истории происходят? -спрашивает Альберт.

The other nods.

Артиллерист кивает:

"There are always fresh troops comingback, you see, who think they must put matters right.

- Видишь ли, с фронта все время прибывают новые войска, и все по очереди воображают, что именно они должны навести порядок.

And-well that's all that comes of it "

На этом обычно дело и кончается...

"Damned if I understand that," says Willy.

- Непонятно, - говорит Альберт.

"Nor me either," adds the artilleryman yawning largely. "Expected something different myself, I admit.

- Вот и я ничего не понимаю, - соглашается артиллерист, зевая во всю глотку. - Я думал, что все это будет иначе.

Well, cheero! I'll be trotting along to my flea-bag, I guess.

А теперь адью, ребята, покачусь-ка я в свой клоповник.

That's the most sensible thing to do."

Самое правильное.

Others follow suit.

За ним следуют другие.

The square has emptied perceptibly.

Площадь заметно пустеет.

A second delegate is talking now.

Говорит второй депутат.

He also advises calm.

Он тоже призывает к спокойствию.

The leaders will see to it all.

Руководители сами обо всем позаботятся.

They are on the job already. He indicates the lighted windows.

Они уже за работой, говорит он, указывая на освещенные окна.

The best thing would be for us to go home.

Лучше всего, мол, разойтись по домам.

"Well! damn my eyes! So that is all?" I say peevishly.

- Черт побери, и это все? - говорю я с досадой.

We begin to feel rather absurd for having joined in with the mob.

Мы кажемся себе чуть ли не смешными: чего ради мы потащились за всеми?

What did we want exactly when we came here?

Что нам нужно было?

"Ach, shit!" says Willy disenchanted.

- Дерьмо, - говорит Вилли разочарованно.

We shrug our shoulders and slope off.

Пожимаем плечами и лениво плетемся дальше.

I walk home with Albert and then return alone.

Некоторое время мы еще бродим по улицам, затем прощаемся. Я довожу Альберта до дому и остаюсь один.

It is very strange-now that my comrades are with me no longer, everything around me begins to sway gently and become unreal.

Странное чувство охватывает меня: теперь, когда я один и рядом нет моих товарищей, мне начинает казаться, что все вокруг тихо заколебалось и утрачивает реальность.

A while back it was all matter of fact and sure; and now it has suddenly come loose. It is so perplexingly new and strange that I hardly know whether I may not be dreaming it all.-Am I here?

Все, что только сейчас было прочно и незыблемо, вдруг преображается и предстает предо мной в таком поражающе новом и непривычном виде, что я не знаю, не грезится ли мне все это.

Am I really here again, home?

На самом ли деле я здесь? На самом ли деле я дома?

There are the streets, cobbled and sure; smooth, gleaming roofs, nowhere the gaping holes and gashes of shells; undamaged, the walls tower into the blue night, gables and balconies silhouetted against it, making dark shadows. Nothing here has suffered the teeth of war, window-panes are intact, and behind the bright clouds of their curtains lives a hushed world, very different from that howling place of death where till now I have made my home.

Вот лежат улицы, спокойные, одетые в камень, с гладкими, поблескивающими крышами, без зияющих дыр и трещин от разрывов снарядов; нетронутые громоздятся в голубой ночи стены домов, темные силуэты балконов и шпилей словно вырезаны на густой синеве неба, ничто не изгрызено зубами войны, в окнах все стекла целы, и за светлыми облаками занавесей живет под сурдинку особый мир, не тот ревущий мир смерти, который так долго был моим.

I come to a stand before a house where there is light in the lower windows.

Я останавливаюсь перед домом, нижний этаж которого освещен.

Muffled music is coming from it.

Едва слышно доносятся звуки музыки.

The curtains are but half drawn and I can see inside.

Шторы задернуты только наполовину. Видно, что происходит внутри.

A woman is seated at a piano, playing.

У рояля сидит женщина и играет.

She is alone.

Она одна.

The only light is from a standard lamp and it falls on the white page of the music.

Свет высокой стоячей лампы падает на белые страницы нот.

The rest of the room is lost in a colourful gloom.

Все остальное тает в многокрасочном полумраке.

A sofa, a couple of armchairs and cushions suggest a peaceful life there.

Здесь тихо и мирно живут диван и несколько мягких кресел.

On a settle a dog lies asleep.

На одном кресле спит собака.

I gaze like one enchanted.

Как зачарованный гляжу я на эту картину.

Only when the woman stands up and moves noiselessly to the table do I step back hastily.

И только когда женщина встает из-за рояля и легкой бесшумной походкой идет к столу, поспешно отступаю.

My heart is beating fast.

Сердце колотится.

In the wild light of the rockets, and among the shattered ruins of front-line villages, I had almost forgotten such things existed-such street-long, walled-in peace of carpets and warmth and women.

В слепящем сверкании ракет, среди развалин разрушенных снарядами прифронтовых деревень я почти забыл, что все это существует, что могут быть целые улицы мирной, укрывшейся за стенами жизни, где ковры, тепло и женщины.

I should like to open the door and go in and curl myself up on the settle; I should like to stretch out my hands to the warmth there and let it flood over me; I should like to talk and to thaw out there the hardness, the violence, all the past; to leave it behind me, peel it off like a dirty shirt.

Мне хочется открыть дверь, войти и свернуться калачиком в мягком кресле, хочется погрузить свои руки в тепло, чтобы оно залило меня всего с головы до ног, хочется говорить без конца и в тихих глазах женщины растопить и забыть все жестокое, бурное, все прошлое, мне хочется уйти от него, сбросить его с себя, как грязное платье...

The light in the room goes out.

Свет в комнате гаснет.

I walk on.

Бреду дальше.

But suddenly the night is full of dark cries and indistinct voices, full of faces and things gone by, full of questions and of answers.

И ночь вдруг наполняется глухими зовами и неясными голосами, картинами прошлого, вопросами и ответами.

I wander far out beyond the limits of the city, and stand at last on the slope of the Klosterberg.

Я выхожу далеко за город и взбираюсь на вершину Клостерберга.

Below lies the town all silver.

Внизу, весь в серебре, раскинулся город.

The moon is reflected in the river.

Луна отражается в реке.

The towers seem afloat in the air, and all is unbelievably still.

Башни словно парят в воздухе, и непостижимая тишина разлита кругом.

I stand a while and then go back to the streets and the houses.

Я стою некоторое время, потом иду обратно, опять к улицам, к жилью.

Quietly I grope my way up the stairs that lead to my home.

Дома я бесшумно, ощупью поднимаюсь по лестнице.

My parents are already asleep.

Старики мои уже спят.

I hear their breathing-the soft breathing of my mother, and my father's, heavier-and feel ashamed I have come back so late.

Я слышу их дыхание: тихое дыхание матери и хриплое - отца. Мне стыдно, что я вернулся так поздно.

In my room I make a light.

В своей комнате я зажигаю свет.

In the corner is the bed with fresh linen sheets, the covers turned back.

На кровати постлано ослепительно свежее белье. Одеяло откинуто.

I sit down on it and so remain for some time, lost in thought.

Я сажусь на постель и задумываюсь.

At last I feel tired.

Потом я чувствую усталость.

Mechanically I stretch out and make to pull up the blanket.

Машинально вытягиваюсь и хочу накинуть на себя одеяло.

I sit up again suddenly-I had quite forgotten to undress.

Но вдруг вскакиваю: я совершенно забыл, что надо раздеться.

At the Front we always slept in our clothes just as we were.

Ведь на фронте мы никогда не раздевались.

Slowly I take off my uniform, put my boots in a corner.

Медленно стаскиваю с себя куртку и ставлю в угол сапоги.

Then, hanging over the end of the bed, I perceive a nightshirt.

И вдруг замечаю, что в ногах кровати лежит ночная рубашка.

I hardly recognise the thing.

О таких вещах я и вовсе забыл.

I put it on.

Я надеваю ее.

And all at once, while I am still pulling it over my naked, creeping body, my senses overwhelm me.

И вдруг, когда я, голый, дрожа от холода, натягиваю ее на себя, меня захлестывает какое-то незнакомое чувство.

I stroke the sheets, I bury myself in the pillows, I hug them to me, press myself down into them, into the pillows, into sleep, into life once again, and I know one thing and one only: I am here-I am here.

Я мну и ощупываю одеяло, я зарываюсь в подушки и прижимаю их к себе, я погружаюсь в них, в сон, и снова в жизнь, и ощущаю одно: я здесь, да, да, я здесь!

3.

3

Albert and I are sitting in the Caf? Meyer by the window.

Мы с Альбертом сидим в кафе Майера у окна.

Before us on the marble table are two glasses of cold coffee.

Перед нами на круглом мраморном столике две чашки остывшего кофе.

We have been here three hours now without yet being able to make up our minds to drink such bitter brew.

Мы сидим здесь битых три часа и все не можем решиться выпить эту горькую бурду.

We have made the acquaintance of most varieties at the Front, but this stuff is straight stewed coal.

И это мы, привыкшие на фронте ко всякой дряни. Но в этих чашках, наверное, отвар каменного угля, не иначе.

Three tables only are occupied.

Занято всего три столика.

At one a couple of profiteers are making a deal over a truck-load of food-stuff; at another is a married couple reading newspapers; and at the third we are sprawling our ill-mannered backsides all over the red plush settle.

За одним какие-то спекулянты уговариваются насчет вагона продовольствия, за другим супружеская чета углубилась в газеты, за третьим сидим мы и нежим свои отвыкшие от хорошей жизни задницы на красном плюше диванов.

The curtains are grimy, the waitress is yawning, the air is sticky, and altogether there is not much to be said for it-and yet to our mind there is a great deal to be said for it.

Занавески грязные, кельнерша зевает, воздух спертый, и, в сущности, хорошего здесь мало, но для нас его - уйма.

We squat there contentedly-we have loads of time, the orchestra is playing, and we can see out the window.

Мы уютно расположились, времени у нас хоть отбавляй, играет музыка, и мы смотрим в окно. Мы долго лишены были всего этого.

So we remain, until at last the three musicians pack up their things and the waitress moves sourly in ever diminishing circles round our table.

Мы сидим без конца. Вот уж все три музыканта складывают свои инструменты, а кельнерша в нетерпении все сужает и сужает круги около нашего столика.

Then we pay and move off into the evening.

Наконец мы платим и выходим на вечерние улицы.

It is marvellous to pass so idly from one shop window to the next, not to have to trouble about anything, just to be freed men.

Как чудесно не спеша переходить от витрины к витрине, ни о чем не думать и чувствовать себя независимым человеком!

At Struben Street we call a halt.

На Штубенштрассе мы останавливаемся.

"What about going in to see Becker?" I say.

- Не зайти ли нам к Беккеру? - предлагаю я.

"Good idea," agrees Albert. "Let's. That will make him talk, I bet!"

- Давай заглянем, - соглашается Альберт. - То-то удивится!

We spent a good part of our school days in Becker's shop.

В беккеровской лавке мы провели часть наших школьных лет.

One could buy every imaginable thing here: notebooks, drawing materials, butterfly nets, acquariums, collections of postage stamps, antique books and cribs with the answers to algebraical problems.

Там можно было купить все, что душе угодно: тетради, рисовальные принадлежности, сачки для ловли бабочек, аквариумы, коллекции марок, подержанные книги и "ключи" к алгебраическим задачникам.

We would sit for hours in Becker's-it was here we used to smoke cigarettes on the sly, and here too that we had our first stolen meetings with the girls from the City School.

У Беккера мы пропадали часами; у него мы украдкой курили и назначали первые тайные свидания с ученицами городской школы.

He was our great confidant.

Беккеру мы поверяли наши тайны.

We go in.

Входим.

A couple of schoolboys in a corner hastily conceal their cigarettes in the hollow of their hands.

По углам несколько школьников быстро прячут в согнутых ладонях дымящиеся папиросы.

We smile and put on airs a little.

Мы улыбаемся и слегка подтягиваемся.

A girl comes and asks what we want.

Подходит продавщица и спрашивает, что нам угодно.

"We would like to speak to Herr Becker, if you please," I say.

- Мы хотели бы поговорить с господином Беккером лично.

The girl hesitates.

Девушка медлит...

"Can I not attend to you?"

- Не могу ли я заменить его?

"No, Fr?ulein," I reply, "that you can't!

- Нет, фройляйн, - возражаю я, - вы не можете его заменить.

Just call Herr Becker, will you?"

Доложите, пожалуйста, господину Беккеру.

She goes off and we spruce ourselves up, thrusting our hands deep into our trousers pockets with a swaggering air.

Она уходит. Мы с Альбертом переглядываемся и, довольные своей затеей, ждем, заложив руки в карманы.

That should fetch him!

Вот будет встреча!

We hear the old familiar tinkle of the office door opening, and out comes Becker, little, grey, and unkempt as ever.

На дверях конторы звенит хорошо знакомый колокольчик. Выходит Беккер - щуплый, седенький и неопрятный, как всегда.

He blinks a moment. Then he recognises us.

Минутку он, прищурившись, глядит на нас, затем узнает.

"Weil! Berkholz and Trosske!" says he.

- Смотрите-ка! - восклицает он. - Биркхольц и Троске!

"Back again, eh?"

Вернулись, значит?

"Yes," we say quickly, awaiting the outburst.

- Да, - живо откликаемся мы, ожидая, что тут-то и начнется.

"That's fine!

- Вот и прекрасно!

And what will you have?" he asks.

А что вам угодно?

"Cigarettes?"

Сигарет?

We are taken aback and feel rather sheepish.

Мы смущены.

We didn't want to buy anything, that was not our idea.

Мы, собственно, ничего не собирались покупать, нам это и в голову не приходило.

"Yes," I say at last, "ten, please."

- Да, - говорю я наконец, - десяток сигарет.

He gives us them.

Беккер отсчитывает нам сигареты.

"Well, till next time!" says he and shuffles off.

- Ну, до скорого свидания, - кивает он нам и тут же собирается исчезнуть за дверьми конторы.

We stand there a moment.

С минуту еще мы не трогаемся с места.

"Forgotten something?" he calls from where he stands on the few steps.

Он оборачивается. - Забыли что-нибудь? -говорит он, стоя уже на лесенке.

"No, no" we answer and go.

- Нет, нет, - отзываемся мы и выходим из магазина.

"Well!" I say once we are outside. "He seems to think we've just been off on a bit of a walk!"

- Что ты скажешь? - говорю я Альберту на улице. - Он, очевидно, думал, что мы уезжали на увеселительную прогулку.

Albert makes a listless gesture.

Альберт с досадой машет рукой:

"Civilian beetle--"

- Осел, штафирка...

We stroll on.

Мы долго бродим по городу.

Late in the evening we run into Willy and set off together for the barracks.

Поздно вечером к нам присоединяется Вилли, и мы всей компанией идем в казармы.

En route Willy suddenly springs to one side, and I crouch down likewise.

Вдруг Вилли отскакивает в сторону. Я тоже испуганно вздрагиваю.

The unmistakable howl of a shell coming-then we look round mystified and laugh.

Знакомый звук летящего снаряда прорезает воздух. Мгновение спустя мы сконфуженно переглядываемся и смеемся.

It was merely the screech of an electric team.

Это всего лишь трамвай взвизгнул на повороте.

Jupp and Valentin, looking rather forlorn, are squatting in a great empty room meant to accommodate a whole platoon.

Юпп и Валентин одиноко сидят в большом пустынном помещении.

Tjaden has not come back yet apparently.

Тьяден вообще еще не показывался.

He is still at the brothel, no doubt.

Он все еще в борделе.

At sight of us their faces beam with satisfaction-now they will be able to make up a game of skat.

Оба радостно приветствуют нас: теперь можно составить партию в скат.

The short time has sufficed for Jupp to become a Soldiers' Councillor.

За то короткое время, что мы не виделись, Юпп успел стать членом солдатского совета.

He just appointed himself, and now continues to be one for the reason that the confusion in the barracks is such that no one knows any difference.

Он попросту сам себя объявил им, потому что в казарме ужасный кавардак и никто ничего толком не знает.

It will do to keep him for the moment, his civil occupation having gone west.

На первое время Юпп таким образом устроился. Его гражданская должность уплыла.

The solicitor for whom he used to work in Cologne has written to tell him that women are now doing the work excellently and more cheaply, whereas Jupp during his time in the army will have grown out of office requirements, no doubt.

Адвокат, у которого он работал в Кельне, написал ему, что новая канцеляристка великолепно справляется с работой и к тому же обходится дешевле, а Юпп на фронте, несомненно, несколько отстал от канцелярского дела.

He deeply regrets it, so he says; the times are hard.

Господин адвокат от души об этом сожалеет, но времена нынче суровые.

Best wishes for the future.

Он шлет господину Юппу свои наилучшие пожелания.

"It's a cow!" says Jupp glumly. "All these years a man has been living for just one thing-to get clear of the Prussians-and now he has to be thankful if he is able to stay on-Well, it's six of one and half a dozen of the other-I'll go eighteen."

- Пакостная штука! - меланхолически говорит Юпп. - Все эти годы я только об одном мечтал -как бы убраться подальше от армии, а теперь вот радуешься, что тебя не гонят. Ну, пропадать так пропадать - ставлю восемнадцать!

Willy has a corker of a hand.

У Вилли в руках выгоднейшая комбинация.

"Twenty," I answer for him. "And you, Valentin?"

- Двадцать! - отвечаю я за него, - Ну, а ты, Валентин?

He shrugs his shoulders.

Валентин пожимает плечами:

"Twenty-four."

- Двадцать четыре!

As Jupp passes forty Karl Br?ger appears.

На сорока Юпп пасует. В эту минуту появляется Карл Брегер.

"Just thought I'd look in and see what you were doing," he says.

- Захотелось поглядеть, как вы живете, - говорит он.

"So you looked in here, eh?" says Willy with a smirk, settling himself down large and comfortable. "Well, I suppose barracks are the soldier's real home, if it comes to that.

- И ты решил, что мы, конечно, здесь, -ухмыляется Вилли, поудобнее усаживаясь на скамье. - Нет, знаешь, как ни верти, а для солдата казарма - истинная родина.

Forty-one!"

Сорок один!

"Forty-six," advances Valentin, defiantly.

- Сорок шесть! - азартно бросает Валентин.

"Forty-eight," Willy thunders back.

- Сорок восемь! - гремит Вилли в ответ.

"Christ!

Черт возьми!

This is big bidding!"

Игра становится крупной.

We draw in closer.

Мы придвигаемся поближе.

Willy leans back luxuriously against the locker and shows us privately a Grand.

Вилли, прислонясь к стенке шкафа, в упоении показывает нам четырех валетов.

But Valentin is grinning ominously-he has the still more powerful Nul Ouvert up his sleeve.

Валентин, однако, зловеще ухмыляется: его шансы еще вернее - у него ничего нет в прикупе.

It is wonderfully cosy in the barracks here.

Как уютно здесь!

A stump of candle stands flickering on the table and the bedsteads loom dimly in the shadows.

На столе мигает огарок свечи. В полумраке чуть белеют солдатские койки.

Then the great chunks of cheese that Jupp has scrounged up from somewhere.

Мы большущими ломтями поглощаем сыр, который раздобыл Юпп.

He proffers each his portion on the end of a bayonet. We munch contentedly.

Юпп режет его клинковым штыком и по очереди всех нас оделяет.

"Fifty!" says Valentin.

- Пятьдесят! - беснуется Валентин.

The door flings open and in bursts Tjaden.

Тут дверь распахивается настежь, в комнату врывается Тьяден.

"Se-Se-" he stutters and in his excitement develops a terrible hiccough.

- Зе... Зе... - заикается он. От страшного волнения на него напала икота.

We lead him with upraised arms round the room.

Мы водим его с высоко поднятыми руками по комнате.

"Did the whores pinch your money?" asks Willy sympathetically.

- Что, девочки обобрали? - участливо спрашивает Вилли.

He shakes his head.

Тьяден отрицательно качает головой:

"Se-Se--"

- Зе... зе...

"Halt!" shouts Willy, in a voice of command. Tjaden springs to attention. The hiccough has gone.

- Смирно! - командует Вилли.

"Seelig-I've found Seelig," he cries jubilantly.

-Зеелиг... Я нашел Зеелига, - ликующе произносит наконец Тьяден.

"Boy," roars Willy, "if you lie, I'll pitch you clean out the window!"

- Слушай! - рявкает Вилли. - Если ты врешь, я выброшу тебя через окно.

Seelig was our company sergeant-major, a pig of the first water.

Зеелиг был нашим ротным фельдфебелем. Скотина первоклассная.

Unfortunately two months before the Revolution he was transferred, so that we have not as yet been able to get track of him.

За два месяца до конца войны его, к сожалению, куда-то перевели, и мы до сих пор никак не могли напасть на его след.

Tjaden explains that he is running a pub, the

Тьяден сообщает, что он содержит пивную

"K?nig Wilhelm," and keeps a marvellous good drop of beer.

"Король Вильгельм" и что пиво у него высшей марки.

"Let's go!" I shout, and we troop out.

- Вперед! - кричу я, и мы всей оравой устремляемся к выходу.

"But not without Ferdinand," says Willy.

- Стой, ребята! Без Фердинанда нельзя.

"We must find him first."-Ferdinand has an account to settle with Seelig on Schr?der's behalf.

У него с Зеелигом давние счеты за Шредера, -говорит Вилли.

In front of Kosole's house we whistle and cat-call until at last he comes fuming to the window in his nightshirt.

У дома Козоле мы поднимаем отчаянный шум, свистим и буяним до тех пор, пока он, недовольный, в одной ночной рубахе, не высовывается в окно.

"What the hell's up with you-at this hour of night?" he growls. "Don't you know I'm a married man?"

- Что вам взбрело в голову, на ночь глядя? -ворчит он. - Забыли, что я женат, что ли?

"Plenty of time for that," shouts Willy. "Shake a leg, come down out of it, we've found Seelig."

- Это дело подождет, - ревет Вилли. - Беги скорее вниз, мы нашли Зеелига.

Ferdinand now shows signs of interest.

Фердинанд оживляется.

"Honest?" he asks.

- Не врете? - спрашивает он.

"As true as I'm standing here," Tjaden assures him.

- Не врем! - каркает Тьяден.

"Righto, I'm coming!" he answers. "But God help you if you're pulling my leg "

- Есть! Иду! - кричит Козоле. - Но горе вам, если вы меня разыгрываете...

Five minutes later he joins us below and learns how matters stand.

Пять минут спустя он уже с нами, и мы рассказываем ему все по порядку.

We push off.

Стрелой мчимся дальше.

As we turn into Hook Street, Willy in his excitement bumps into a chap and sends him head over heels.

Когда мы сворачиваем на Хакенштрассе, Вилли в возбуждении налетает на прохожего и сшибает его с ног.

"You great rhinoceros!" the man on the ground shouts after him.

- Бегемот! - кричит прохожий, лежа на земле.

Willy turns about sharply and stands over him threateningly.

Вилли мигом возвращается и грозно вырастает перед ним.

"Pardon! did you speak?" he asks touching his cap.

- Простите, вы, кажется, что-то сказали? -спрашивает он, беря под козырек.

The other picks himself up and looks at Willy.

Тот вскакивает и, задрав голову, смотрит на Вилли.

"Not that I can remember," he answers sullenly.

- Не припомню, - бормочет он.

"Just as well for you!" says Willy. "You haven't the right build to be insulting."

- Ваше счастье, - говорит Вилли. - Ругаться можно лишь при соответствующем телосложении, которым вы, кажется, не отличаетесь.

We cut across the park and pull up outside the

Мы пересекаем маленький палисадник и останавливаемся перед пивной

"K?nig Wilhelm."

"Король Вильгельм".

The name has already been painted over.

Но надпись на вывеске уже замазана.

It is now called the Edleweiss.

Теперь пивная называется "Эдельвейс".

Willy reaches for the latch.

Вилли берется за ручку двери.

"Half a mo'!" Kosole lays hold of his great paw. "Willy," he says, almost imploringly, "if it comes to a dust up, I do the dusting! Is that right?

-Минутку!- Козоле хватает его за руку.-Слушай, Вилли, - говорит он торжественно, - если будет драка, бью я.

Give us your hand on it."

По рукам.

"Right you are," agrees Willy, and throws open the door.

- Есть! - Вилли хлопает его по руке и распахивает дверь.

Noise, light and thick smoke come out to meet us.

Шум, чад и свет вырываются нам навстречу.

The clinking of glasses.

Стаканы звенят.

An orchestrion is thundering the march fromThe Merry Widow.

Оркестрион гремит марш из "Веселой вдовы".

The taps along the counter sparkle.

На стойке сверкают краны.

An eddy of laughter is swirling about the bar-sink where two girls are rinsing the froth from the empty glasses.

Раскатистый смех вьется над баком, в котором две девушки ополаскивают запененные стаканы.

A swarm of men stands clustered around them.

Девушек окружает толпа парней.

They are exchanging jokes.

Остроты так и сыплются.

Water slops over, mirroring the faces, tattered and distorted.

Вода плещется через край. Лица отражаются в ней, раскалываясь, дробясь.

An artilleryman orders a round of schnapps, at the same time pinching the girl's behind.

Какой-то артиллерист заказывает круговую водки и хлопает девушку по ягодицам.

"Good pre-war stuff, this, eh, Lina?" he roars jovially.

- Ого, Лина, товар довоенный! - рычит он в восторге.

We elbow our way in.

Мы протискиваемся вперед.

"So! there he is!" says Willy.

- Факт, ребята: он и есть, - говорит Вилли.

With sleeves rolled up, shirt unbuttoned, sweating, with moist red neck, behind the counter stands the host drawing off the beer, that streams down brown and golden from under his fat hands into the glasses.

В рубашке с засученными рукавами и распахнутым воротом, потный, с влажной багровой шеей, хозяин цедит за стойкой пиво. Темными золотистыми струями льется оно из-под его здоровенных кулачищ в стаканы.

Now he looks up.

Вот он поднял глаза и увидел нас.

A broad grin spreads over his face.

Широкая улыбка ползет у него по лицу.

"Hullo!

- Здорово!

You here!

И вы здесь?

What's it to be, light or dark?"

Какого прикажете: темного или светлого?

"Light, Herr Sergeant-Major," replies Tjaden impudently.

- Светлого, господин фельдфебель, - нагло отвечает Тьяден.

He counts us with his eyes.

Хозяин пересчитывает нас глазами.

"Seven," says Willy.

- Семь, - говорит Вилли.

"Seven," repeats Seelig with a glance at Ferdinand, "six-and Kosole, by Jove!"

- Семь, - повторяет хозяин, бросая взгляд на Фердинанда. - Шесть и седьмой - Козоле.

Ferdinand pushes up to the counter.

Фердинанд протискивается к стойке.

He leans with both hands against the edge of it.

Опираясь кулаками о край стойки, спрашивает:

"Say, Seelig, have you got any rum?"

- Послушай, Зеелиг, у тебя и ром есть?

Seelig fusses about behind his row of nickle pump-handles.

Хозяин возится за стойкой:

"Rum? Why, yes, of course I've got rum."

- Само собой, есть и ром.

Kosole looks up at him.

Козоле смотрит на него исподлобья:

"You're rather partial to it, if I remember?"

- Небось хлещешь его почем зря?

Seelig is filling a row of cognac glasses.

Хозяин до краев наполняет несколько рюмок:

"Yes, I do rather like it, as a matter of fact."

- Конечно.

"Happen to remember the last time you got tight on it?"

- А ты помнишь, когда ты в последний раз нализался рому?

"No, can't say I do--"

- Нет.

"But I dol" shouts Kosole, standing at the counter like a bull glaring over a hedge. "Ever hear the name Schr?der?"

- Зато я помню! - рычит Козоле у прилавка, как бык у забора. - А фамилия Шредер тебе знакома?

"Schr?der?-It's a very common name, Schr?der," says Seelig casually.

- Шредеров на свете много, - небрежно бросает хозяин.

That is too much for Kosole.

Терпение Козоле лопается.

He gets ready to spring. But Willy seizes him and pushes him down into a chair.

Он готов броситься на Зеелига, но Вилли крепко хватает его за плечо и насильно усаживает.

"Drink first-Seven light!" he repeats over the bar.

- Сначала выпьем. - Он поворачивается к стойке. -Семь светлого, - заказывает он.

Kosole is silent.

Козоле молчит.

We sit down at a table.

Мы садимся за столик.

Seelig brings us the pints himself.

Сам хозяин подает нам полулитровые кружки с пивом.

"Good health!" says he.

- Пейте на здоровье! - говорит он.

"Good health!" answers Tjaden, and we drink.

- Ваше здоровье! - бросает Тьяден в ответ, и мы пьем.

Tjaden leans back. "There now, didn't I tell you?"

Он откидывается на спинку стула. - Ну, что я вам говорил? - обращается он к нам.

Ferdinand's eyes follow Seelig as he goes back behindthe counter.

Фердинанд смотрит вслед хозяину, идущему к стойке.

"My God," he mutters fiercely, "and to think how that swob stank of rum the night we buried Schr?der--" He breaks off.

- Стоит мне вспомнить, как от этого козла разило ромом, когда мы хоронили Шредера... - Он скрежещет зубами и на полуслове обрывает себя.

"Now don't come unstuck," says Tjaden gently.

- Только не размякать! - говорит Тьяден.

Then, as though Kosole's words had suddenly plucked aside a curtain that until now had but lightly swayed and shifted, a grey, ghostly desolation begins to unfold there in the bar-room.

Но слова Козоле точно сорвали завесу, все это время тихо колыхавшуюся над прошлым, и в трактир будто вползла серая призрачная пустыня.

The windows disappear, shadows rise up through the floor-boards and memory hovers in the smoke-laden air.

Окна расплываются, из щелей в полу поднимаются тени, в прокуренном воздухе пивной проносятся видения.

There had never been any love lost between Kosole and Seelig, but it was not until August of 1918 that they became deadly enemies.

Козоле и Зеелиг всегда недолюбливали друг друга. Но смертельными врагами они стали лишь в августе восемнадцатого года.

We were holding a stretch of battered trench at the time just in rear of the front line and had to work all the night digging a common grave.

Мы находились тогда в изрытом снарядами окопе второго эшелона и всю ночь напролет должны были копать братскую могилу.

We were unable to make it very deep, because the water in the ground soon began to seep in.

Глубоко рыть нельзя было, так как очень скоро показалась подпочвенная вода.

At the end we were working knee deep in mud.

Под конец мы работали, стоя по колени в жидкой грязи.

Bethke, Wessling, and Kosole were kept busy shoring up the sides.

Бетке, Веслинг и Козоле выравнивали стенки.

The rest of us gathered the corpses that lay about in the area ahead of us, and placed them side by side, in a long row till the grave should be ready.

Остальные подбирали трупы и в ожидании, пока могила будет готова, укладывали их длинными рядами.

Albert Trosske, our section corporal, removed any identity discs or paybooks that they still had on them.

Альберт Троске, унтер-офицер нашего отделения, снимал с убитых опознавательные знаки и собирал уцелевшие солдатские книжки.

A few of the dead had already black, putrefied faces-putrefaction was rapid during the wet months.

У некоторых мертвецов были уже почерневшие, тронутые тлением лица, - ведь в дождливые месяцы разложение шло очень быстро.

On the other hand they did not stink quite so badly as in summer.

Зато запах не давал себя так мучительно чувствовать, как летом.

Some of them were soaked and sodden with water like sponges.

Многие трупы, насквозь пропитанные сыростью, вздулись от воды, как губки.

One we found lying flat, spread-eagled on the ground.

Один лежал с широко раскинутыми руками.

Only when we took him up did we see that there was practically nothing left of him but the rags of his uniform, he was so pulped.

Когда его подняли, то оказалось, что под клочьями шинели почти ничего не было - так его искромсало.

His identity disc was gone too.

Не было и опознавательного знака.

We only recognised him finally by a patch in his trousers. Lance-Corporal Glaser, it was.

Только по заплате на штанах мы, наконец, опознали ефрейтора Глазера.

He was light to carry, for almost half of him was missing.

Он был очень легок: от него едва осталась половина.

Such stray arms, legs or heads as we found we set apart on a waterproof sheet by themselves.

Оторванные и отлетевшие во все стороны руки, ноги, головы мы собирали в особую плащ-палатку.

"That'll do," said Bethke, when we had brought up Glaser, "we won't get any more in."

Когда мы принесли Глазера, Бетке заявил: - Хватит. Больше не влезет.

We fetched a few sandbags full of chloride of lime.

Мы притащили несколько мешков известки.

Jupp scattered it about the wide trench with a flat shovel.

Юпп взял плоскую лопату и стал посыпать дно ямы.

Max Weil turned up soon after with a few crosses that he had brought from the dump.

Вскоре пришел с крестами Макс Вайль.

Then to our astonishment Serjeant-Major Seelig also appeared out of the darkness.

К нашему удивлению, выплыл из темноты и фельдфебель Зеелиг.

As there was no padre handy and both our officers were sick, he had been told off, apparently, to pronounce the prayer for the dead.

Мы слышали, что ему поручили прочитать молитву, так как поблизости не нашлось священника, а оба наши офицера болели.

He was feeling rather sore about it; he could not bear the sight of blood-and besides he was so fat.

По этому случаю Зеелиг был в скверном настроении; несмотря на свою солидную комплекцию, он не выносил вида крови.

He was nightblind, too, and could hardly see in the dark.

Кроме того, он страдал куриной слепотой и ночью почти ничего не видел.

All this together made him so jumpy that he overstepped the edge of the grave and fell in.

Он так расстроился, что не заметил края могилы и грохнулся вниз.

Tjaden burst out laughing, and called in a subdued voice:

Тьяден расхохотался и приглушенным голосом крикнул:

"Shovel, boys! Shovel him in!"

- Засыпать его, засыпать!

Kosole, as it happened, was digging in the trench just at that spot and Seelig landed square on the top of his head-a good two hundredweight of live meat!

Случилось так, что именно Козоле работал на этом месте. Зеелиг шлепнулся ему прямо на голову. Это был груз примерно в один центнер.

Kosole swore blue murder.

Фердинанд ругался на чем свет стоит.

Then he recognised the sergeant-major, but being an old hand-this was 1918-he did not let that deter him.

Узнав фельдфебеля, он, как матерый фронтовик, языка не прикусил: как-никак, был тысяча девятьсот восемнадцатый год.

The S.M. picked himself up, saw Kosole in front of him, exploded, and began to abuse him.

Фельдфебель поднялся и, узнав Козоле, давнишнего своего врага, взорвался бомбой и с криком набросился на него.

Kosole yelled back.

Фердинанд в долгу не остался.

Bethke, who was also down there, tried to part them.

Бетке, работавший тут же, попытался их разнять.

But the sergeant-major spat with rage, and Kosole, justly regarding himself as the aggrieved party, returned as good as he got.

Но фельдфебель плевался от ярости, а Козоле, чувствуя себя невинно пострадавшим, не давал ему спуска.

Willy now jumped in also to lend Kosole a hand.

На помощь Козоле в яму прыгнул Вилли.

A terrific uproar arose from the grave.

Страшный рев несся из глубины могилы.

"Steady," said someone suddenly.

- Спокойно! - произнес вдруг чей-то голос.

Though the voice was quiet, the din ceased immediately.

И хотя голос был очень тихий, шум мгновенно прекратился.

Seelig, puffing and blowing, clambered out of the grave.

Зеелиг, сопя, стал карабкаться из могилы.

His uniform was white with the soft chalk, he looked for all the world like a gingerbread baby covered in icing sugar.

Весь белый от известковой пыли, он походил на толстощекого херувима, облитого сахарной глазурью.

Kosole and Bethke climbed out likewise.

Козоле и Бетке тоже поднялись наверх.

On top, leaning on his walking-stick, stood Ludwig Breyer.

У могилы, опираясь на трость, стоял Людвиг Брайер.

Until now he had been lying out in the open before the dugout, with two greatcoats over him-he was suffering then his first bad attack of dysentery.

До этого он, укрытый двумя шинелями, лежал около блиндажа: как раз в эти дни у него был первый тяжелый приступ дизентерии.

"What's the trouble?" he asked.

- Что здесь у вас? - спросил он.

Three men tried to tell him at once.

Трое стали наперебой объяснять.

Wearily Ludwig checked them. "Anyway, what does it matter?"

Но Людвиг устало отмахнулся: - Впрочем, все равно...

The S.M. insisted that Kosole had struck him on the chest.

Фельдфебель утверждал, что Козоле толкнул его в грудь.

At this Kosole flared up again.

Козоле снова вскипел.

"Steady," said Ludwig once more.

- Спокойно! - повторил Людвиг.

There was silence again.

Наступило молчание.

"Have you got all the identity discs, Albert?" he then asked.

-Ты все знаки собрал, Альберт? - спросил он.

"Yes," replied Trosske, adding softly, so that Kosole should not hear it: "Schr?der's among them."

- Все, - ответил Троске и прибавил вполголоса, так, чтобы Козоле его не слышал: - И Шредер там.

For a moment each looked at the other.

С минуту они смотрели друг на друга.

Then Ludwig said:

Потом Людвиг сказал:

"Ah, then he wasn't taken prisoner?

- Значит, он все-таки в плен не попал.

Which is he?"

Где он лежит?

Albert led him along the line, Broger and I following-Schr?der was our schoolfellow.

Альберт повел его вдоль ряда. Брегер и я следовали за ними, - ведь Шредер был нашим школьным товарищем.

Trosske stopped before a body, the head of which was covered with a sandbag.

Троске остановился перед одним из трупов. Голова убитого была прикрыта мешком.

Breyer stooped.

Брайер наклонился.

Albert pulled him back.

Альберт удержал его.

"Don't uncover, Ludwig," he implored.

- Не надо открывать, Людвиг! - попросил он.

Breyer turned round.

Брайер обернулся.

"Albert," he said quietly.

- Надо, Альберт, - спокойно сказал он, - надо.

Of the upper part of Schr?der's body nothing was recognisable.

Верхней половины тела нельзя было узнать.

It was as flat as a flounder.

Оно было сплющено, как у камбалы.

The face was like a board in which a black, oblique hole with a ring of teeth marked the mouth.

Лицо - словно отесанная доска; на месте рта -черное перекошенное отверстие с обнаженным оскалом зубов.

Without a word Breyer covered it over again.

Брайер молча опустил мешок.

"Does he know?" he asked, looking toward where Kosole was digging.

- А он знает? - спросил Людвиг, кивнув в сторону Козоле.

Albert shook his head.

Альберт отрицательно мотнул головой.

"See to it that the S.M. clears off," said he, "otherwise there'll be trouble."

- Надо постараться, чтобы Зеелиг убрался отсюда, иначе быть беде, - сказал он.

Schr?der had been Kosole's friend.

Шредер дружил с Козоле.

We had never understood it quite, for Schr?der was delicate and frail, a mere child, and the direct opposite of Ferdinand. Yet Ferdinand used to look after him like a mother.

Мы, правда, этой дружбы не понимали, потому что Шредер был нежным и хлипким малым -настоящий ребенок, полная противоположность Козоле, но Козоле оберегал его, как мать.

Behind us stood someone puffing.

Позади нас кто-то засопел.

Seelig had followed us and was standing there with staring eyes.

Оказалось, что Зеелиг все время шел за нами и теперь, выпучив глаза, стоял рядом.

"I never saw the like of that before," he stammered. "However did it happen?"

- Такого я еще не видывал, - бормотал он, запинаясь. - Как же это произошло?

No one answered.

Никто не ответил.

Schroder should really have gone home on leave eight days ago. But because Seelig disliked him and Kosole, he bitched it for him.

Шредер неделю тому назад должен был получить отпуск, но Зеелиг постарался помешать этому. Шредера, как и Козоле, он терпеть не мог.

And now Schr?der was dead.

И вот Шредер убит.

We walked off. We could not bear to see Seelig at that moment.

Мы ушли: в эту минуту Зеелиг был нам невыносим.

Ludwig crawled in under his greatcoats once more.

Людвиг снова забрался под свои шинели.

Only Albert remained.

Остался только Альберт.

Seelig stared at the corpse.

Зеелиг неподвижно уставился на тело Шредера.

The moon came out from behind a cloud and shone down upon it.

Луна, вынырнувшая из-за туч, осветила труп.

The fat body stooped forward. The sergeant-major stood there and peered down into the pallid face below, upon which an inconceivable expression of horror was frozen to a stillness that almost screamed.

Подавшись вперед жирным корпусом, фельдфебель смотрел на землистые лица, в которых застыло неуловимое выражение безмолвного ужаса, но, казалось, безмолвие это вопило.

"Better say the prayer now and get back," said Albert coldly.

Альберт сказал холодно: - Прочитайте молитву и поскорее уходите. Так будет лучше всего.

The sergeant-major wiped his forehead.

Фельдфебель вытер лоб.

"I can't," he murmured.-The horror had caught him.

- Не могу, - пролепетал он. Ужас охватил его.

We had all had that experience: for weeks together a man might feel nothing, then suddenly there would come some new, unforeseen thing and it would break him under.-With green face he stumbled off to the dugout.

Мы знали, что это такое. Можно было неделями не испытывать ни малейшего страха, и вдруг, совершенно неожиданно, страх хватал человека за горло. Позеленев, шатаясь, Зеелиг отошел прочь.

"He imagined they pelted you with jujubes up here," said Tjaden drily.

- Он, видно, думал, что здесь перебрасываются конфетками, - сухо проговорил Тьяден.

The rain fell more heavily.

Дождь полил сильнее, и мы начали терять терпение.

The sergeant-major did not return.

Зеелиг не возвращался.

At last we fetched Ludwig Breyer from under his overcoats once again.

Наконец мы извлекли Людвига Брайера из-под его шинелей.

In a quiet voice he repeated a Paternoster.

Тихим голосом он прочитал "Отче наш".

We passed the dead down.

Мы подавали мертвецов к могиле.

Weil lent a hand below, taking them from us.

Вайль помогал поднимать их.

I noticed that he was trembling.

Я видел, как он дрожал.

Almost inaudibly he was whispering: "You shall be avenged." Again and again.

-Вы будете отомщены, вы будете отомщены...-шептал он почти беззвучно.

I looked at him, astonished.

Я посмотрел на него с удивлением.

"What's got you?" I asked him. "These aren't the first, you know.

- Что с тобой? - спросил я его. - Не первых же ты хоронишь.

You'll have your work cut out avenging them all."

Этак тебе за многих придется мстить.

Then he said no more.

Он замолчал.

When we had packed in the first rows, Valentin and Jupp came stumbling up with a stretcher.

Когда мы уложили первые ряды, Юпп и Валентин приволокли в плащ-палатке еще кого-то.

"This bloke's alive still," said Jupp, setting down the waterproof.

- Этот жив, - сказал Юпп и открыл лицо раненого.

Kosole gave it a glance.

Козоле взглянул на него.

"Not for long, though," said he. "We might wait for him."

- Долго не протянет, - определил он. - Подождем, пока кончится.

The man on the stretcher choked and gasped intermittently.

Человек на плащ-палатке прерывисто дышал.

At each breath the blood ran down over his chin.

При каждом вздохе по подбородку стекала кровь.

"Any use carrying him out?" asked Jupp.

- Может быть, отнести его? - спросил Юпп.

"He'd only die just the same," said Albert, pointing to the blood.

- Тогда он сразу же умрет, - сказал Альберт, указывая на кровь.

We turned him over on his side, and Max Weil attended to him while we went on with our work.

Мы уложили раненого в стороне. Макс Вайль остался при нем, а мы снова взялись за работу.

Valentin was helping me now.

Теперь мне помогал Валентин.

We passed Glaser down.

Мы опустили Глазера.

"My God! think of his wife!" murmured Valentin.

-Ах, бедняга, жена у него, жена... - бормотал Валентин.

"Look out, here comes Schr?der," Jupp called to us as he let the waterproof slide.

- Осторожней: следующий Шредер! - крикнул Юпп, опуская плащ-палатку.

"Shut your mouth!" hissed Broger.

- Заткнись! - цыкнул на него Брегер.

Kosole still had the body in his arms.

Козоле еще держал труп в руках.

"Who?" he asked uncomprehending.

- Кто? - спросил он, не понимая.

"Schr?der," repeated Jupp, supposing Ferdinand knew already.

- Шредер, - повторил Юпп, полагая, что Фердинанд уже все знает.

"Don't be funny, you bloody fool I he was captured," growled Kosole angrily.

-Чего ты мелешь, дурак? Шредер в плену!-рассвирепел Козоле.

"It is, Ferdinand," said Albert Trosske, who was standing near-by.

- Нет, это правда, Фердинанд, - подтвердил Альберт Троске, стоявший рядом.

We held our breath.

Мы затаили дыхание.

Kosole gathered up the body and climbed out.

Не говоря ни слова, Козоле вернул нам Шредера наверх и сам полез вслед.

He took his torch from his pocket and shone it upon the corpse.

Карманным фонарем он осветил тело.

He stooped down close over what was left of the face and examined it.

Низко-низко наклонясь над остатками лица, он искал знакомые черты.

"Thank God, the S.M.'s gone," whispered Karl.

- Слава богу, что фельдфебель убрался, - шепнул Карл.

We stood motionless through the next seconds.

Мы так и застыли.

Kosole straightened himself up.

Козоле выпрямился.

"Give's a shovel," said he sharply.

- Лопату! - бросил он.

I handed him one.

Я подал ему лопату.

We expected bloody murder.

Мы ждали нападения, ждали убийства.

But Kosole merely began to dig.

Но Козоле начал копать.

Allowing none to help him he made a grave for Schr?der apart.

Он рыл для Шредера отдельную могилу и никого не подпускал к ней.

He placed him in it himself.

Он сам опустил в нее тело друга.

He was too stricken to think of Seelig.

О Зеелиге он в ту минуту не думал: слишком велико было потрясение.

By dawn both graves were finished.

На рассвете обе могилы были готовы.

The wounded man had died in the meantime, so we put him in with the rest.

Тем временем скончался раненый, и мы положили его рядом с другими.

After treading the ground firm we set up the crosses.

Утрамбовав землю, поставили кресты.

With a copying-pencil Kosole wrote Schr?der's name on one that was still blank, and hung a steel helmet on top of it.

Козоле взял один крест для могилы Шредера, написал чернильным карандашом на нем имя покойного и на крест надел шлем.

Ludwig came once more.

Подошел Людвиг.

We removed our helmets and he repeated a second Paternoster.

Мы обнажили головы. Он вторично прочитал "Отче наш".

Albert stood pale beside him.

Альберт, бледный, стоял рядом с ним.

Schr?der used to sit with him at school.

Альберт с Шредером сидели в школе за одной партой.

But Kosole looked terrible. He was quite grey and decayed, and said never a word.

Но страшнее всех казался Козоле: лицо его совершенно посерело и вытянулось. Он не произносил ни звука.

We stood about yet a while and the rain fell steadily.

Мы постояли немного. Дождь все лил.

Then the coffee fatigue came and we sat down to eat.

Нам принесли кофе. Мы уселись и начали есть.

As soon as it was light the sergeant-major came up out of a dugout near-by.

Утром из близлежащего окопа вдруг выполз Зеелиг.

We supposed he had been gone long ago.

Мы полагали, что он давным-давно куда-нибудь убрался.

He stank of rum for miles and now only wanted to get back to the rear.

На добрый километр от него разило ромом. Только теперь он собрался к могиле.

Kosole let out a bellow when he saw him.

Увидев его, Козоле взвыл.

Luckily Willy was by.

К счастью, Вилли оказался неподалеку.

He sprang at Kosole and held him fast.

Он бросился к Фердинанду и обеими руками обхватил его.

But it took four of us all our strength to keep him from breaking loose and murdering Seelig.

Но этого было недостаточно, и нам пришлось вчетвером изо всех сил держать Фердинанда, готового вырваться и задушить фельдфебеля.

It was a full hour before he had sufficiently recovered his senses to see that he would only make trouble for himself if he went after him.

Целый час мы боролись с Козоле, пока, наконец, он не образумился, поняв, что погубил бы себя, поддавшись своему порыву.

But by Schr?der's grave he swore to get even with Seelig.

Но он поклялся над могилой Шредера, что рано или поздно он с Зеелигом рассчитается.

Now there stands Seelig at the bar, and not five yards from him sits Kosole. But neither is a soldier any longer.

И вот Зеелиг стоит за стойкой, а Козоле сидит в пяти метрах от него, и оба уже больше не солдаты.

For the third time the orchestrion thunders out the march from The Merry Widow.

Снова заиграл оркестрион, в третий раз гремит марш из "Веселой вдовы".

"Another round of schnapps, mate," cries Tjaden, his little pig's eyes sparkling.

- Хозяин, давай еще по рюмке на всех! - кричит Тьяден, и свиные глазки его искрятся.

"Coming up!" answers Seelig, bringing the glasses. "Health, comrades!"

- Сию минуту, - откликается Зеелиг и подает нам водку. - Ваше здоровье, друзья!

Kosole looks at him scowling.

Козоле взглядывает на него из-под нахмуренных бровей.

"You're no comrade of ours," he grunts.

-Ты нам не друг! - фыркает он.

Seelig takes the bottle under his arm.

Зеелиг сует бутылку под мышку.

"No? Very well then-that's that," he retorts and goes back behind the bar.

- Ну что ж, не надо, - отвечает он и возвращается к себе за стойку.

Valentin tosses down the schnapps.

Валентин залпом опрокидывает рюмку.

"Soak it up, Ferdinand," says he, "that's the main thing."

- Пей, Фердинанд! Истина в вине! - говорит он.

Willy orders the next round.

Вилли заказывает еще одну круговую.

Tjaden is already half tight.

Тьяден уже наполовину пьян.

"Well, Seelig, you old blighter," he bawls, "no more field punishment now, eh? Have one with me!" He slaps his former superior officer so heartily on the back that it nearly chokes him.

- Ну что, Зеелиг, старый ты паук ротный, теперь уж тебе нас не упечь! - горланит он. - Выпей-ка с нами. - И он хлопает своего прежнего начальника по спине, да так, что тот чуть не захлебывается водкой.

A year ago that would have been enough to land him for court-martial, or in a mad-house.

Год тому назад Тьяден попал бы за такую штуку под военно-полевой суд или в сумасшедший дом.

Kosole looks from the bar to his glass and from his glass back again to the bar, and at the fat, obsequious fellow behind the beer pumps. He shakes his head.

Покачивая головой, Козоле переводит взгляд от стойки к своей рюмке и снова к стойке, на толстого услужливого человека у пивных кранов.

"It's not the same man, you know, Ernst," he says.

- Послушай, Эрнст, я его совсем не узнаю. Какой-то другой человек, - говорит он мне.

So it seems to me also.

Мне тоже так кажется.

I hardly recognise Seelig now.

Я тоже не узнаю его.

In my mind he was so much of one piece with his notebook and his uniform, that I could hardly even have imagined what he would look like in his shirt, to say nothing of this bar-tender.

В моем представлении он так сросся с военной формой и своей непременной записной книжкой, что я с трудом мог бы вообразить его себе в рубашке, а тем паче хозяином пивной.

And now here he is fetching a glass for himself, and letting Tjaden, who used to be of less account to him than a louse, slap him on the back and call him

Теперь он пьет с нами за компанию и позволяет тому самому Тьядену, на которого он на фронте обращал внимания не больше, чем на вошь, хлопать себя по плечу и тыкать.

"Old fellow-my-lad!"-Damn it, but the world is clean upsidedown!

Мир чертовски переменился!

Willy gives Kosole a dig in the ribs to stir him up.

Вилли, подбадривая Козоле, толкает его в бок:

"Well?"

-Ну?

"I don't know, Willy," says Ferdinand bewildered. "Think I ought to give him a smack over the mug, or not?

- Ей-богу, Вилли, не знаю, - в смятении отвечает тот, - дать ему в рыло или нет?

I didn't expect it would be like this.

Мне как-то все иначе представлялось.

Just get an eyeful of the way he is running about serving, slimy old shit!

Ты посмотри только, как он обхаживает нас! Ишь, липкое дерьмо!

I just haven't the heart to do it."

Тут всякую охоту потеряешь.

Tjaden orders and orders.

А Тьяден все заказывает и заказывает.

To him it is a hell of a joke to see his superior officer go hopping about at his bidding.

Ему доставляет огромное удовольствие гонять свое прежнее начальство от стойки к столику и обратно.

Seelig also has got outside of a good many by this time, and his bull-dog cranium glows again, partly from alcohol and partly from the joys of good business.

Зеелиг тоже немало заложил за галстук. Его бульдожья морда багровеет, отчасти от алкоголя, отчасти от бойкой торговли.

"Let's bury the hatchet," he suggests, "and I'll stand a round of good pre-war rum."

- Давайте опять дружить, - предлагает он, - ставлю бутылку довоенного рома.

"Of what?" says Kosole stiffening.

- Бутылку чего? - спрашивает Козоле и выпрямляется.

"Rum.

- Рома.

I've still a spot or two left in the cupboard there," says Seelig innocently, going to fetch it.

Там у меня в шкафу еще сохранилась одна такая бутылочка, - преспокойно говорит Зеелиг и идет за ромом.

Kosole looks as if he had been struck in the face and glares after him.

Козоле глядит ему вслед с таким видом, будто ему обухом по голове дали.

"He's forgotten all about it, Ferdinand," says Willy. "He wouldn't have risked that else."

- Знаешь, Фердинанд, он, наверное, все забыл, иначе он не стал бы так рисковать, - говорит Вилли.

Seelig comes back and pours out the drinks.

Зеелиг возвращается и наполняет рюмки.

Kosole glowers at him.

Козоле шипит ему в лицо:

"I suppose you don't remember getting tight on rum from sheer funk once, eh?

- А помнишь, как ты ром хлестал со страху?

You ought to be a night watchman in a morgue, you ought!"

Тебе бы в морге ночным сторожем быть!

Seelig makes a pacifying gesture.

Зеелиг примирительно машет рукой.

"That was a long time ago," says he. "That doesn't count any more."

- Выльем все это поросло, - говорит он. - Будто никогда и не было.

Ferdinand lapses into silence again.

Фердинанд опять умолкает.

If Seelig would but once speak out of his turn the fun would begin.

Ответь Зеелиг резкостью, скандал разыгрался бы тут же.

But this compliance puzzles Kosole and leaves him irresolute.

Но эта необычная податливость сбивает Козоле с толку, и он теряет решимость.

Tjaden sniffs at his glass appreciatively, and the rest of us lift our noses. It is good rum, no mistake.

Тьяден раздувает ноздри, да и мы все с наслаждением поднимаем носы: ром недурен.

Kosole knocks over his glass.

Козоле опрокидывает свою рюмку на стол:

"You're not standing me anything!"

- Не желаю я твоих угощений.

"Ach, man!" cries Tjaden, "you might have given it to me, then!" With his fingers he tries to save what he can; but it is not much.

- Дурья голова, - кричит Тьяден, - лучше бы ты мне отдал! - Пальцами он пытается спасти все, что еще можно спасти. Результат ничтожен.

The place empties little by little.

Пивнушка постепенно пустеет.

"Closing time, gentlemen!" cries Seelig, and pulls down the revolving shutter.

- Шабаш, - говорит Зеелиг, опуская жалюзи.

We get up to go.

Мы встаем.

"Well, Ferdinand?" I say.

- Ну, Фердинанд? - спрашиваю я.

He shakes his head.

Козоле мотает головой.

He cannot bring himself to it.

Он все еще колеблется.

That waiter there, that's not the real Seelig at all.

Нет, этот кельнер - не настоящий Зеелиг.

Seelig opens the door for us.

Хозяин открывает нам двери:

"Au revoir, gentlemen! pleasant dreams!"

- Мое почтение, господа! Спокойной ночи! Приятного сна!

"Gentlemen!" sniggers Tjaden. "Gentlemen!-'Swine' he used to say."

-Господа!- хихикает Тьяден.- Раньше он говорил: "свиньи"...

Kosole is already almost outside when, glancing back along the floor, his eyes light on Seelig's legs, still clad in the same ill-omened leggings as of old.

Козоле уже переступил порог, но, взглянув случайно вниз, видит ноги Зеелига, еще обутые в давно знакомые нам краги.

His trousers, too, have the same close-fitting military cut with piping down the seams.

Брюки на нем тоже еще военного образца - с кантами.

From the waist up he is inn keeper; but from the waist down sergeant-major.

Сверху - он хозяин пивной, а снизу - еще фельдфебель.

That settles it.

Это решает дело.

Ferdinand swings round suddenly.

Одним движением Фердинанд поворачивается.

Seelig retreats, and Kosole makes after him.

Зеелиг отскакивает. Козоле следует за ним.

"Now, what about it?" he snarls. "Schr?der! Schr?der! Schr?der!

- Послушай-ка, помнишь Шредера? - рычит он. -Шредера, Шредера!

Do you remember him now, you dog, damn you?

Знакомо тебе это имя, собака?

Take that one, from Schr?der!" His left goes home.

Вот тебе за Шредера!

"Greetings from the common grave!"

Привет из братской могилы!

He hits again.

Он ударяет Зеелига.

The inn keeper dodges, jumps behind the counter and grabs a hammer.

Тот шатается, но удерживается на ногах и, прыгнув за стойку, хватает деревянный молоток.

It catches Kosole across the face and glances off his shoulder.

Он бьет им Козоле по плечу и в лицо.

But Kosole does not even wince, he is so enraged.

Козоле до того свирепеет, что не уклоняется от ударов.

He grasps hold of Seelig, and bashes his head down on the counter-there is a clatter of glass. He turns on the beer taps.

Схватив Зеелига за шиворот, он так ударяет его головой о стойку, что кругом только звенит, и открывает все краны до одного.

"There, drink, you bloody rum keg!

- На, жри, ромовая бочка!

Suffocate, drown in your stinking pigs'-wash."

Подавись, захлебнись в своем пьяном болоте.

The beer pours down Seelig's neck, it streams through his shirt into his breeches, making them swell out on his legs like balloons.

Пиво течет Зеелигу за ворот, льется за рубашку, в штаны, которые вскоре вздуваются, как воздушный шар.

Seelig bellows with rage-It is no easy thing to get such beer in these days-At last he manages to free himself and seizes a glass, with which he drives upwards against Kosole's chin.

Зеелиг вопит от ярости, - такое пиво теперь трудно раздобыть. Он хватает стакан и ударяет им Козоле снизу в подбородок.

"Foul!" cries Willy, from where he stands in the doorway watching. "He should have butted him in the guts, and then pulled his legs from under him!"

- Неверный ход, - заявляет Вилли. Он стоит у дверей и с интересом следит за дракой. - Надо бы ударить его головой, а потом стукнуть под коленки.

None of us interferes.

Никто из нас не вмешивается.

This is Kosole's show.

Это дело одного Козоле.

Even if he were to get a hiding, it would not be our business to help him.

Даже если бы его избили до полусмерти, нам нельзя было бы прийти ему на помощь.

We stand by merely to see that no ones tries to help Seelig.

Мы здесь только для того, чтобы удержать тех, кому вздумалось бы стать на сторону Зеелига.

But Tjaden has already explained the matter in half a dozen words, and nobody is now disposed to take his part.

Но желающих нет, ибо Тьяден в двух словах растолковал, в чем дело.

Ferdinand's face is bleeding fast; he now gets properly mad and quickly makes short work of Seelig.

Лицо Фердинанда в крови, он звереет и быстро расправляется с Зеелигом.

With a hook to the jaw he brings him down, he straddles over him and bashes his head on the floor a few times till he feels he has had enough.

Ударом в грудь сшибает его с ног, перекатывается через него и, исступленно наслаждаясь своей мыслью, стукает его головой о пол.

Then we go.

После этого мы уходим.

Lina, looking as pale as a cheese, is standing over her gasping master.

Лина, бледная как полотно, стоит возле своего хрипящего хозяина.

"You'd better cart him away to the hospital," Willy shouts back. "Looks to me like a matter for two or three weeks.

- Лучше всего немедленно отправить его в больницу, - советует Вилли на прощание. -Недели две-три, и все будет в порядке.

Not a very bad case, though."

Здоров, не рассыплется!

Kosole is smiling, as happy as a child-Schr?der, so he feels, is avenged.

На улице Козоле облегченно вздыхает и улыбается как дитя, - наконец-то Шредер отомщен!

"That was fine," says he, wiping the blood from his face. "Well, now I must be trotting back to my missus, or the neighbours will be thinking things, what?"

- Вот это хорошо, - говорит он, обтирая с лица кровь и пожимая всем нам руки. - Ну, а теперь живо к жене: она еще подумает, что я ввязался в настоящую драку.

At the market-place we separate.

У рынка мы прощаемся.

Jupp and Valentin go off to the barracks and their boots clatter over the moonlit pavement.

Юпп и Валентин отправляются в казарму. Сапоги их гулко стучат по залитой лунным светом мостовой.

"I wouldn't mind going along with them," says Albert suddenly.

- Я бы с удовольствием пошел с ними, - говорит вдруг Альберт.

"I know," agrees Willy, thinking of his fowl, no doubt. "They're a bit pedantic, the people here, don't you find?"

- Понимаю тебя, - говорит Вилли; он, вероятно, не забыл еще истории с петухом. - Люди здесь стали какие-то мелочные, правда?

I nod.

Я киваю.

"And we'll have to be starting school again soon, I suppose "

- А нам, вероятно, скоро опять на школьную скамью, - говорю я.

We stand still and grin.

Мы останавливаемся и гогочем.

Tjaden cannot contain himself for joy at the mere thought of it.

Тьяден прямо держится за бока.

Still laughing, he trots off after Valentin and Jupp.

С хохотом убегает за Валентином и Юппом.

Willy scratches his head.

Вилли почесывает затылок:

"Think they'll be very pleased to see us?

- Думаете, нам там обрадуются?

We're not quite so docile as we used to be, you know."

Сладить с нами теперь не так-то легко...

"We were more to their liking as heroes," says Karl, "and a long way off for preference."

- Конечно, в качестве героев да где-то там, подальше, мы были им много милей, - говорит Карл.

"I'm rather looking forward to the fun," explains Willy.

- Мне страшно любопытно, во что выльется эта комедия, - говорит Вилли.

"What with our present temper-hardened in the bath of steel and all, as they used to say "

- Такие, как мы теперь... Огонь и воду прошли...

He lifts one leg a trifle and lets off a terrific fart.

Он приподнимает ногу: раздается оглушительный треск.

"Twelve-point-five," he announces with evident satisfaction.

- Г азы на тридцать с половиной километров, -устанавливает он с удовлетворением.

4.

4

When our company was disbanded we had to take our rifles along with us.

При расформировании роты оружие нам оставили.

The instructions were to give them up on arrival at our home town, so now we have come to the barracks and passed in our arms.

Приказано сдать его по месту жительства. И вот мы явились в казарму сдавать наши винтовки.

At the same time we received our demobilisation pay-fifty marks discharge money per man, and fifteen as sustenance allowance.

Одновременно мы получаем расчет: по пятьдесят марок увольнительных и по пятнадцати суточных на человека.

In addition to that we are entitled to one greatcoat, a pair of boots, a change of underclothes and a uniform.

Кроме того, нам должны выдать шинель, пару обуви, белье, гимнастерку и брюки.

We climb up to the top floor to take delivery of the goods.

Получать барахло надо под самой крышей. Взбираемся.

The quarter-master makes a perfunctory gesture:

Каптенармус небрежным жестом предлагает нам:

"Look something out for yourselves."

- Выбирайте!

Willy sets off on a hasty tour, nosing through all the things displayed.

Быстро обойдя помещение, Вилли бегло оглядывает развешанную одежду.

"Listen here, you," he then says in parental fashion, "you keep this for the recruits.

- Послушай-ка, - говорит он каптенармусу отеческим тоном, - очки втирать ты можешь новобранцам.

This stuff came out of the ark with Noah.

Барахло это времен Ноева ковчега.

Show us something new."

Покажи-ка что-нибудь поновей!

"Haven't got any," retorts the Q.M. in a surly tone.

- Нет у меня, - огрызается интендантский холуй.

"Is that so?" says Willy and considers a while. He brings out an aluminium cigar-case. "Smoke?"

- Так, - говорит Вилли, не спуская с него глаз, и медленно вытаскивает из кармана алюминиевый портсигар. - Куришь?

The other shakes his bald pate.

Каптенармус трясет плешивой головой.

"Chew, is it?" Willy gropes in his tunic pocket.

- Может, жуешь? - Вилли опускает руку в карман куртки.

"No "

- Нет.

"Good, then you drink?" Willy has overlooked nothing-he feels toward a protuberance on his chest.

- Ну, ладно. Но водку-то ты хлещешь? - Вилли ощупывает на своей груди некое возвышение. Он все предусмотрел.

"Nor that either," replies the quarter-master off-hand.

- Тоже нет! - флегматично тянет интендантская крыса.

"Well, there's nothing for it but to swipe you a couple on the snout," explains Willy amiably. "Anyway we're not leaving here without a decent set of new togs, get me?"

- Тогда мне ничего другого не остается, как дать тебе разок-другой в морду, - дружелюбно заявляет Вилли. - Имей в виду, что без новенького обмундирования мы отсюда не выйдем.

Fortunately at this moment Jupp appears, who, being a Soldiers' Councillor, now carries some weight.

К счастью, появляется Юпп. Как солдатский депутат, он теперь большая шишка.

He tips the Q.M. a wink.

Юпп подмигивает каптенармусу:

"Pals of mine, Heinrich.

- Это земляки, Генрих.

Old foot sloggers.

Свои ребята; одно слово: пехтура.

Show 'em into the salong, won't you?"

Покажи-ка им салон!

The quarter-master brightens up.

Каптенармус повеселел:

"Why couldn't you say so at first?"

- Чего ж вы сразу не сказали?

We accompany him to a room at the back and there the new things are hanging.

Идем за ним в другое помещение. Там развешаны по стенам новые мундиры, шинели.

We hastily discard our old gear and put on new.

Живо сбросив с себя изношенное тряпье, надеваем все новое.

Willy submits that he needs two greatcoats, explaining that his blood has got very thin under the Prussians.

Вилли заявляет, что ему необходимы две шинели, потому что солдатчина довела его до малокровия.

The Q.M. hesitates. Jupp takes him by the arm into a corner and has a talk with him about sustenance allowance.

Каптенармус колеблется, но Юпп берет его под руку и, отведя в сторонку, заводит разговор о суммах, отпускаемых на довольствие.

When the two return the quarter-master is pacified.

Каптенармус успокаивается.

He casts an eye over Tjaden and Willy who have grown noticeably stouter.

Сквозь пальцы смотрит он на Вилли и Тьядена, значительно пополневших.

"Very good," he growls, "it's all one to me.

- Ну, ладно, - ворчит он. - Мне-то что?

A lot of them don't even trouble to collect their stuff. Have enough brass of their own, I suppose.

Некоторые и совсем не берут обмундирования: у них монеты сколько хочешь.

The main thing is, my invoice must be in order."

Главное, чтобы у меня по ведомости все сходилось.

We sign that we have received everything.

Мы расписываемся в получении вещей сполна.

"Didn't you say something about smoking a while back?" says the Q.M. to Willy.

- Ты, кажется, что-то говорил про курево? -обращается каптер к Вилли.

Willy is taken by surprise and produces his case with a grin.

Вилли, оторопев, вытаскивает портсигар.

"And chewing?" the other persists.

- И про жевательный табак? - продолжает тот.

Willy turns out his tunic pocket.

Вилли лезет в карман куртки.

"But you don't drink, I believe," essays Willy.

- Но водку-то ты ведь не пьешь? - осведомляется он.

"On the contrary," says the Q.M. calmly, "that's the one thing the doctor has ordered me.

- Отчего же? Пью, - невозмутимо отвечает каптенармус. - Мне даже врачи прописали.

I'm a bit anaemic myself, as a matter of fact.

Я, видишь ли, тоже страдаю малокровием.

Just leave the bottle here, will you?"

Ты бутылочку-то свою оставь.

"Half a mo'!" says Willy, and takes a long pull at the flask so that something at least may be rescued.

-Одну минутку... сейчас.- Вилли делает здоровенный глоток, чтобы спасти хоть что-нибудь.

Then he hands over a half-empty bottle to the astonished storeman.

Затем вручает изумленной интендантской блохе бутылку, которая только что была непочатой.

A moment ago it was full!

Теперь в ней осталось меньше половины.

Jupp accompanies us to the barracks gate.

Юпп провожает нас до ворот казармы.

"Guess who else is here," says he. "Max Weil!

- А знаете, ребята, кто сейчас здесь? - спрашивает он. - Макс Вайль!

On the Soldiers' Council!"

В совете солдатских депутатов!

"That's where he belongs, too," says Kosole. "Nice soft job, I should say, eh?"

- Самое подходящее для него дело, - говорит Козоле. - Теплое здесь у вас местечко, а?

"Not so bad," answers Jupp. "Valentin and I are in the same line, for the time being.

- Да как тебе сказать? - отвечает Юпп. - Пока во всяком случае мы с Валентином устроены.

If ever you want anything- railway passes or the like-I'm at the fountain-head, don't forget."

Между прочим, если вам что понадобится, бесплатный проездной билет или что-нибудь в этом роде, приходите. Я сижу у самого источника всяких благ.

"Give me a pass then," I say, "and I can go and see Adolf tomorrow."

- Кстати, дай-ка мне билет, - прошу я. - Тогда я как-нибудь на днях съезжу к Адольфу.

He takes out a block and tears off a pass.

Он вытаскивает книжку с бланками и отрывает листок:

"Fill it in yourself.

- Заполни сам.

You travel second, of course."

Поедешь, конечно, вторым классом.

"Sure."

- Есть!

Outside Willy unbuttons his greatcoat.

На улице Вилли расстегивает шинель.

There is another beneath it.

Под ней - вторая.

"It's better I should have it, than that it should be sold off later by some swindler or other. And anyway, the Prussians owe it to me for my half-dozen shell splinters."

- Чем спекулянту в руки, уж лучше мне, -добродушно говорит он. - Разве за полдюжины осколков, что во мне сидят, мне не положена лишняя шинель?

We set off down the High Street.

Мы идем по главной улице.

Kosole is telling us that he proposes to repair his pigeon-loft this afternoon.

Козоле сообщает, что сегодня после обеда собирается чинить свою голубятню.

He used to breed carrier-pigeons and black-and-white tumblers before the war, and is thinking of starting again now.

До войны он разводил почтовых голубей и черно-белых турманов. Он хочет снова этим заняться.

That had been his one idea out at the Front.

На фронте он всегда мечтал о голубях.

"And what then, Ferdinand?" I ask.

- Ну, а еще что ты собираешься делать? -спрашиваю я.

"Look for work," says he bluntly. "I'm a married man, you know.

- Искать работу, - коротко говорит он. - Ведь я, братец ты мой, женат.

Always got to keep the pot boiling now."

Теперь только и знай, что добывай денег.

Suddenly from the neighbourhood of St. Mary's Church comes a sound of shots.

Со стороны Мариинской церкви затрещали вдруг выстрелы.

We listen.

Мы настораживаемся.

"Rifles and service revolvers," says Willy professionally, "two revolvers, by the sound of it."

- Армейские револьверы и винтовка образца девяносто восьмого года, - объявляет Вилли тоном знатока. - Если не ошибаюсь, револьверов два.

"Anyway," laughs Tjaden gaily, swinging his new boots by the laces, "it's a bloody sight more peaceful than Flanders."

- Что бы ни было, - смеется Тьяден, размахивая полученными ботинками, - по сравнению с Фландрией это мирное щебетание пташек.

Willy stops short in front of a gentlemen's outfitters.

Вилли останавливается перед магазином мужского платья.

In the window is exhibited a garment made out of paper and stinging nettle instead of cloth.

В витрине выставлен костюм из бумажного материала пополам с крапивным волокном.

But that interests him little.

Но Вилли интересуется не костюмом.

On the other hand a row of faded fashion plates set out behind the suit of clothes holds him spellbound.

Он как зачарованный смотрит на выцветшие модные картинки, разложенные за костюмом.

He points excitedly to one picture of an elegant gentleman with a goatee beard, lost in eternal converse with a huntsman of sorts.

Восторженно указывает он на изображение элегантного господина с остроконечной бородкой, обреченного на вечную беседу с охотником.

"Know what that is?"

- А знаете, ребята, что это такое?

"A shot-gun," says Kosole, looking at the sportsman.

- Ружье, - говорит Козоле, глядя на охотника.

"Rot!" interrupts Willy impatiently. "That's a cut-away, that is.

- Дубина ты, - нетерпеливо обрывает его Вилли, -видишь фрак?

A swallow-tail, you know.

Ласточкин хвост, соображаешь?

Absolutely the latest thing.

Самое модное сейчас!

And do you know what's just occurred to me?

И знаете, что мне пришло в голову?

I'll have one of them made for myself from this overcoat here.

Я закажу себе такую штуку из шинели.

Take it to pieces, you see, and dye it black, remodel it, cut away the bottom part here-bong, I tell you!"

Распороть, выкрасить в черный цвет, перешить, хлястики выбросить, словом - шик!

He is obviously in love with his idea.

С каждой минутой он все больше влюбляется в свою идею.

But Karl damps his ardour.

Но Карл охлаждает его пыл.

"Have you the striped trousers to go with it?" says he loftily.

- А брюки в полоску у тебя есть? - спрашивает он резонно.

Willy is nonplussed a moment.

Вилли озадачен. Но только на мгновенье.

"I know, I'll pinch the old man's," he decides at last. "And his white waistcoat for weddings as well. What will you think of Willy then, eh?" Beaming with pleasure he surveys the whole row of us. "We'll see life yet, lads, eh? damn it all."

- Стащу у своего старика из шкафа, - решает он. -Да в придачу захвачу еще его белый свадебный жилет, и тогда посмотрим, что вы скажете о красавце Вилли! - Сияющими от восторга глазами он обводит всех нас по очереди. - Эх, заживем мы теперь, ребята!

I return home and give half of my demobilisation pay to my mother.

Дома я отдаю матери половину полученных в казарме денег.

"Ludwig Breyer's in there," says she. "He's waiting in your room."

- Людвиг Брайер здесь; он ждет в твоей комнате, -говорит мать.

"He's a lieutenant, too!" adds my father.

- Он, оказывается, лейтенант... - отец удивлен.

"Yes," I reply, "Didn't you know?"

- Да, - отвечаю я. - А ты разве не знал?

Ludwig seems rather better.

У Людвига сегодня вид более свежий.

His dysentery has improved.

Его дизентерия проходит.

"I just wanted to borrow some books from you, Ernst," he says, and smiles at me.

Он улыбается мне: - Я хотел взять у тебя несколько книг, Эрнст.

"Take whatever you like, Ludwig," I say.

- Пожалуйста! Выбирай любую, - говорю я.

"Won't be wanting them yourself, then?" he asks.

- А тебе они разве не нужны?

I shake my head.

Я отрицательно качаю головой:

"Not at the moment, anyway.

- Пока нет.

I tried to read a bit only yesterday.

Вчера я попробовал читать.

But it's queer, you know-I don't seem to be able to concentrate properly any more. By the time I've read two or three pages I find I'm thinking of something else altogether.

Но, знаешь, как-то странно - не могу как следует сосредоточиться: после двух-трех страниц начинаю думать о чем-нибудь другом.

As if one were looking at a blank wall, you know.

В голове точно плотный туман.

But what is it you want, novels?"

Ты что хочешь? Беллетристику?

"No," says he, selecting a few books for himself.

- Нет, - говорит Людвиг. Он выбирает несколько книг.

I glance at the titles.

Я просматриваю названия.

"Heavy stuff, eh, Ludwig?" I say. "What are you going to do with that?"

- Что это ты, Людвиг, такие трудные вещи берешь? - спрашиваю я. - Зачем тебе это?

He smiles, a little embarrassed; then hesitatingly he says:"Well, Ernst, you know, out there a lot of things wouldkeep coming into my head, and I could never get the rightsof them somehow.

Он смущенно улыбается и как-то робко говорит: - На фронте, Эрнст, я много думал, но никак не мог добраться до корня вещей.

But now it's all over, there's a heap I'dlike to under stand-I'd like to know, for instance, whatmankind is up to that such a thing could happen, and how itall came about.

А теперь, когда война позади, мне хочется узнать уйму всякой всячины: почему это могло случиться и как происходит с людьми такая штука.

That raises a lot of questions.

Тут много вопросов.

Questions forus, too.

И в самих себе надо разобраться.

We had a very different notion of what manner ofthing life was, before, if you remember.

Ведь раньше мы думали о жизни совсем по-иному.

There's a lot I'dlike to know, Ernst--"

Многое, многое хотелось бы знать, Эрнст...

I point to the books.

Указывая на отобранные им книги, я спрашиваю:

"Think you'll find it in there?"

- И ты надеешься здесь найти ответ?

"I mean to try anyway.

- Во всяком случае, попытаюсь.

I read from morning till night now."

Я читаю теперь с утра до ночи.

He soon takes his leave and I still sit on, lost in thought.

Людвиг сидит у меня недолго. После его ухода я впадаю в раздумье.

What have I been doing all this time?

Что я сделал за все это время?

With a feeling of shame I reach for a book.

Пристыженный, открываю первую попавшуюся книгу.

But soon I have let it fall again and am gazing out the window.

Но очень скоро рука с книгой опускается, и я устремляю в окно неподвижный взгляд.

I can do that for hours together, just look out into vacancy.

Так, глядя в пустоту, я могу сидеть часами.

It used to be different, before; I always knew then what I would do.

Прежде этого не было. Я всегда знал, что мне нужно делать.

My mother comes into the room.

Входит мать.

"Ernst, you are going to Uncle Karl's tonight, aren't you?"

- Эрнст, ты ведь пойдешь сегодня вечером к дяде Карлу? - спрашивает она.

"Yes, I suppose so," I reply, rather disgruntled.

-Пойду... Ладно!- отвечаю я, слегка раздосадованный.

"He has often sent us things to eat," she says prudently.

- Он нередко посылал нам продукты, - осторожно говорит она.

I nod.

Я киваю.

From the window I can see the twilight beginning outside.

Там, за окнами, спускаются сумерки.

Blue shadows lurking in the branches of the chestnuts.

В ветвях каштана залегли голубые тени.

I turn round.

Я поворачиваю голову.

"Did you often go down by the poplars in the summertime, mother?" I ask suddenly. "That must have been beautiful--"

- Вы часто бывали летом в тополевой роще, мама? - живо спрашиваю я. - Там, наверное, хорошо...

"No, Ernst-not once all this year."

- Нет, Эрнст, за весь год ни разу не собрались.

"Why not, mother?" I ask in surprise. "You used to go there every Sunday before."

- Почему же, мама? - спрашиваю я удивленно. -Ведь раньше вы каждое воскресенье туда ездили.

"We gave up going for walks altogether," she replies quietly; "one is always so hungry afterwards. And, you see, We had nothing to eat."

- Мы, Эрнст, вообще больше не гуляли, - тихо говорит она. - После гулянья сильно есть хочется, а есть-то было нечего.

"Ah, so--" I say slowly, "but Uncle Karl, he always had enough, I suppose?"

- Ах, так... - говорю я. - А у дяди Карла всего было вдоволь, а?

"He often sent us some too, Ernst."

- Он нам иногда кое-что посылал, Эрнст.

All at once I feel utterly dejected.

Мне вдруг становится грустно.

"What was the good of it all, mother?" I say.

- Для чего все это, в сущности, нужно было, мама? - говорю я.

She strokes my hand.

Она молча гладит меня по руке:

"It must have been for some good, Ernst.

- Для чего-нибудь, Эрнст, да нужно было.

The Father in heaven knows, you may be sure of that."

Господь бог, верно, знает.

Uncle Karl is the famous member of our family.

Дядя Карл - наш знатный родственник.

He has a villa and was Chief Paymaster during the war.

У него собственная вилла, и во время войны он служил в военном казначействе.

Wolf accompanies me to the house, but he must stay outside-my aunt dislikes dogs of any sort.

Волк сопровождает меня. Я вынужден оставить его на улице: тетка не любит собак.

I ring.

Звоню.

An elegant man in a dress-suit opens to me.

Дверь отворяет элегантный мужчина во фраке.

"Good evening, sir," I say, rather taken aback.

Растерянно кланяюсь.

Then it occurs to me, he must be a domestic.

Потом только мне приходит в голову, что это, верно, лакей.

I had quite forgotten such things in the army.

О таких вещах я за время солдатчины совершенно забыл.

The fellow looks me over, as if he were a battalion commander in civvies.

Человек во фраке меряет меня взглядом с ног до головы, словно он по меньшей мере подполковник в штатском.

I smile, but he does not smile back.

Я улыбаюсь, но моя улыбка остается без ответа.

When I take off my greatcoat he raises his hand as if to help me.

Когда я стаскиваю с себя шинель, он поднимает руку, словно собираясь мне помочь.

"Why," I say, to regain his favour, "surely an old soldier can do that much for himself, eh" and I hook my things up on a peg.

- Не стоит, - говорю я, пробуя снискать его расположение, и сам вешаю свою шинелишку на вешалку, - уж я как-нибудь справлюсь. Я как-никак старый вояка!

Without a word he takes them down again and with a superior air solemnly hangs them on a peg near by.

Но он молча, с высокомерным выражением лица, снимает мою шинель и перевешивает ее на другой крючок.

"Poor worm!" I think to myself, and pass in.

"Холуй", - думаю я и прохожу дальше.

Uncle Karl comes toward me, spurs clinking.

Звеня шпорами, навстречу мне выходит дядя Карл.

He greets me condescendingly. I merely belong to the ranks.

Он приветствует меня с важным видом, - ведь я всего только нижний чин.

I look at his flashing regimentals in astonishment.

С изумлением оглядываю его блестящую парадную форму.

"What's on today?" I ask, by way of making a joke, "roast horse?"

- Разве у вас сегодня жаркое из конины? -осведомляюсь я, пробуя сострить.

"Horse? how do you mean, horse?" he asks, mystified.

- А в чем дело? - удивленно спрашивает дядя Карл.

"Well, you wearing spurs to dinner," I reply, laughing.

- Да ты вот в шпорах выходишь к обеду, - отвечаю я, смеясь.

He gives me a sour look.

Он бросает на меня сердитый взгляд.

Without meaning to, I seem to have touched a sore spot with him.

Сам того не желая, я, очевидно, задел его больное место.

It is often so with these army-office pen-pushers-they are prone to swords and spurs.

Эти тыловые жеребчики питают зачастую большое пристрастие к шпорам и саблям.

Before I can explain to him that I meant no offence, my aunt comes up rustling.

Я не успеваю объяснить, что не хотел его обидеть, как, шурша шелками, выплывает моя тетка.

She is still as she used to be, flat as an ironing board, and her little, black eyes shining as ever, as though they had been newly polished on a button stick.

Она все такая же плоская, настоящая гладильная доска, и ее маленькие черные глазки все так же блестят, как начищенные медные пуговки.

While she is showering me with a flood of words, her quick eyes are glancing continually here, there, and everywhere about the room.

Забрасывая меня ворохом слов, она, не переставая, водит глазами по сторонам.

I am rather embarrassed.

Я несколько смущен.

Too many people for me, too many women and, worst of all, too much light.

Слишком много народа, слишком много дам, и главное - слишком много света.

The most we ever had up the line was an oil lamp.

На фронте у нас в лучшем случае горела керосиновая лампочка.

But these chandeliers here, they are as merciless as bailiffs.

А эти люстры - они неумолимы, как око судебного исполнителя.

One can hide nothing from them-I scratch my back uncomfortably.

От них никуда не спрячешься. Неловко почесываю спину.

"But what are you doing?" says my aunt, interrupting her talk.

- Что с тобой? - спрашивает тетка, обрывая себя на полуслове.

"Oh, it's probably just a louse that has escaped," I explain. "We had so many of them, you know, it will take at least a week, before a man is rid of them all "

- Вошь, верно. Еще окопная, - отвечаю я. - Мы все там так обовшивели, что это добро и за неделю не выведешь.

She steps back, horrified.

Она в ужасе пятится.

"Nothing to be frightened of," I reassure her. "They don't hop.

- Не бойтесь, - успокаиваю я, - она не скачет.

They're no fleas."

Вошь - не блоха.

"For heaven's sake!" She puts a finger to her lips and makes a face, as if I had uttered God only knows what obscenity-But then they are like that.

- Ах, ради бога! - Она прикладывает палец к губам и корчит такую мину, точно я сказал черт знает какую гадость.

Heroes we may be, but one mustn't mention one word about lice.

Впрочем, таковы они все: требуют, чтобы мы были героями, но о вшах не хотят ничего знать.

I have to shake hands with a lot of people and begin to perspire.

Мне приходится пожимать руки всем многочисленным гостям, и я начинаю потеть.

The men here are quite different from us out there.

Люди здесь совсем не такие, как на фронте.

I feel as cumbersome as a tank in comparison.

По сравнению с ними я кажусь себе неуклюжим, как танк.

They behave as if they were sitting in a shop window, and talk as if they were on the stage.

Они сидят, будто куклы в витрине, и разговаривают, как на сцене.

I try cautiously to hide my hands; the grime of the trenches is ground into them like poison.

Я стараюсь прятать руки, ибо окопная грязь въелась в них, как яд.

I dry them off surreptitiously on my trousers; but they are immediately wet again when I have to shake hands with a lady.

Украдкой обтираю их о брюки, и все-таки руки мои оказываются влажными именно в ту минуту, когда надо поздороваться с дамой.

I work my way round and come on a group where a chartered accountant is airing his views.

Жмусь к стенкам и случайно попадаю в группу гостей, в которой разглагольствует советник счетной палаты.

"Just think of it!" he is saying, all worked up. "A saddler!

- Вы только представьте себе, господа, -кипятится он, - шорник!

A saddler, mind you, and President of the Empire!

Шорник и вдруг - президент республики!

Imagine it, a court levee and a saddler giving audience!

Вы только вообразите себе картину: парадный прием во дворце, и шорник дает аудиенции!

It would make a cat laugh!" It makes him cough, he is so excited. "What do you think about it, my young warrior?" he says, patting me on the shoulder.

Умора! - От возбуждения он даже закашлялся. - А вы, юный воин, что вы скажете на это? -обращается он ко мне и треплет меня по плечу.

As a matter of fact I have never given the matter athought.

Над этим вопросом я еще не задумывался.

I shrug my shoulders doubtfully.

В смущении пожимаю плечами:

"Perhaps heknows a thing "

- Может быть, он кое-что и смыслит...

The accountant looks at me fixedly a moment. Then he chuckles.

С минуту господин советник пристально смотрит на меня, затем разражается хохотом.

"I should say he does know a thing or twol No, no, my young friend, these things are inborn I A saddler!

-Очень хорошо, - каркает он, - очень хорошо... Может быть, он кое-что и смыслит! Нет, голубчик, это надо иметь о крови! Шорник!

If so, then why not a tailor or a cobbler even?"

Но почему тогда не портной или сапожник?

He turns again to the others.

Он снова поворачивается к своим собеседникам.

I dislike his talk; it goes against my grain to hear him speak so contemptuously of cobblers.

Меня злит его болтовня. С какой стати он так пренебрежительно говорит о сапожниках?

They made as good soldiers as the finer folk, anyway.

Они были не худшими солдатами, чем господа из образованных.

Adolf Bethke was a cobbler, for that matter-and he knew a sight more about war than a good many majors.

Адольф Бетке тоже сапожник, а в военном деле смыслил больше иного майора.

It was the man that counted with us, not his occupation-I eye the accountant dispraisingly.

У нас на фронте ценился человек, а не его профессия. Неприязненно оглядываю советника.

He is throwing about quotations now, and it may well be that he has ladled in culture with a spoon-but if it ever came to that again and someone had to bring me in under fire, I would sooner put my trust in Adolf Bethke.

Он так и сыплет цитатами; возможно, он и вправду хлебал образование ложками, но на фронте, если бы понадобилось, я предпочел бы, чтобы из огня меня вынес не он, а Адольф Бетке.

I am glad when at last we sit down to table.

Я рад, когда наконец все усаживаются за стол.

Beside me is a young girl with a swan's-down boa round her neck.

Моя соседка - молодая девушка в лебяжьем боа.

I like the look of her, but have not the faintest idea what I should talk to her about.

Она нравится мне, но я не знаю, о чем с ней говорить.

As a soldier one did not talk much, and to ladies not at all.

На фронте вообще мало приходилось разговаривать, а с дамами и подавно.

The others are conversing freely, so I try to listen in the hope of picking up an idea or two.

Все оживленно болтают. Пытаюсь прислушаться, чтобы уловить для себя что-либо поучительное.

Further up the table the accountant has just been explaining how, if only we had held out a bit longer, the war would have been won.

На почетном месте, возле хозяйки, сидит советник счетной палаты. Как раз в эту минуту он заявляет, что если бы мы продержались еще два месяца, война была бы выиграна.

Such bilge makes me almost sick; any soldier knows that we had no more munitions and no more men-and that's all there is about it.

От такого вздора мне чуть дурно не становится: каждому рядовому известно, что у нас попросту иссякли боевые припасы и людские резервы.

Opposite him is a woman talking about her husband who was killed, and from the way she goes on one might think it was she had been killed and not he.

Против советника сидит дама и рассказывает о своем муже, павшем на поле брани; при этом она так важничает, словно убита она, а не он.

Lower down they are talking about securities and peace terms, and all of them, of course, know much better what should be done than the people who actually have to deal with the matter.

Подальше, на другом конце стола, разговор идет об акциях и об условиях мира. И, само собой разумеется, сии господа лучше разбираются в этих вопросах, чем те, кто непосредственно занимается ими.

A fellow with a hook nose is talking scandal about the wife of a friend of his, but with an air of such sanctimonious sham sympathy, I should like to pitch my beer into his face as a reward for such ill-concealed malice.

Какой-то субъект с крючковатым носом рассказывает с ханжеским сочувствием злую сплетню о жене своего друга и при этом так плохо скрывает злорадство, что хочется запустить ему в рожу стаканом.

All the talk makes me stupid in the head, and I am soon quite unable to follow it any longer.

От всей этой трескотни у меня мутится в голове; вскоре мне уже становится не под силу следить за разговором.

The girl with the swan boa asks scornfully whether I became dumb out at the Front.

Девушка в лебяжьем боа насмешливо спрашивает, не лишился ли я на фронте дара речи.

"Not entirely," I answer, and think to myself: I only wish Kosole and Tjaden could sit here among you.

- Нет, - бормочу я и думаю про себя: вот бы сюда Тьядена и Козоле.

How they would laugh, to hear the flapdoodle you peddle and so pride yourselves on!

Они здорово бы посмеялись над чепухой, которую вы здесь мелете с таким важным видом.

All the same it riles me not to be able to show them in one telling thrust what I think. It would not rile Kosole though. He would know well enough what to say. It would be pat and to the point.

Но меня все-таки точит досада, что мне вовремя не удалось вставить меткое замечание и показать, что я о них думаю.

At this moment, God be praised! crisp, grilled chopsappear on the table.

Но вот, хвала господу, на столе появляются великолепно зажаренные отбивные котлеты.

I sniff.

У меня раздуваются ноздри.

Real pork chops they are,fried in real fat, too.

Настоящие свиные котлеты на настоящем сале.

The sight of them consoles me for allthe rest.

Один вид их примиряет меня со всеми неприятностями.

I lean over and secure a good one and beganchewing with relish.

Кладу себе на тарелку солидную порцию и с наслаждением начинаю жевать.

It tastes marvellous-It's a power oftime since I last ate a fresh chop.

Как вкусно, ах, как вкусно! Бесконечно давно не ел я свежих котлет.

In Flanders it was-webagged a couple of sucking pigs-we ate them down to thevery ribs, one lovely mild summer evening-Katczinsky wasalive then-ach, Kat-and Haie Westhus-a sight betterthey were than these fellows at home here-I prop myelbows on the table and forget everything around me, soclearly do I see them before me.

В последний раз это было во Фландрии. Чудесным летним вечером мы поймали двух поросят и сожрали их, обглодав до костей... Тогда еще жив был Катчинский... Ах, Кат... И Хейе Вестхус... То были настоящие ребята, не такие, как здесь, в тылу... Я ставлю локти на стол и забываю все окружающее, я весь переношусь в столь близкое еще прошлое.

Such tender little beasts,too-we made potato-cakes to go with them-and Leer wasthere and Paul B?umer-yes, Paul-I never hear nor seeanything now, I have lost myself in memories--

Поросята на вкус были очень нежные... К ним мы напекли картофельных оладий... И Леер был тогда с нами, и Пауль Боймер, да, Пауль... Я уже ничего не слышу, ничего не замечаю... Мысли мои теряются в веренице воспоминаний...

A giggle awakes me.

Меня отрезвляет чье-то хихиканье.

About the table is dead silence.

За столом полная тишина.

Aunt Lina has a face like a bottle of vitriol.

Тетя Лина похожа на бутылку серной кислоты.

The girl beside me is stifling a laugh.

Моя соседка подавляет смешок.

Everybody is looking at me.

Все смотрят на меня.

Sweat breaks out on me in streams.

Меня бросает в пот.

There I sit, just as we did then out in Flanders, absent-minded, both elbows on the table, the bone in my two hands, my fingers covered in grease, gnawing off the last scraps of the chop. But the others are eating cleanly with knife and with fork.

Оказывается, я сижу, как тогда, во Фландрии, навалившись локтями на стол, зажав в руке кость, пальцы облиты жиром, я обсасываю остатки котлеты, а все другие едят, чинно орудуя ножом и вилкой.

Red as a beetroot I look straight ahead and put down the bone.

Красный как кумач, не глядя ни на кого, я кладу кость на тарелку.

How could I so have forgotten myself?

Как же это я так забылся?

But, to tell the truth, I hardly know now how else to go about it. We always ate that way at the Front; at the best of times we had only a spoon or a fork, certainly never a plate.

Но я попросту отвык есть иначе: на фронте мы только так и ели, в лучшем случае у нас бывала ложка или вилка, тарелок мы в глаза не видели.

But there is anger too in my embarrassment-anger against this Uncle Karl now beginning to talk so loudly of war loans; anger against all these people here that think so much of themselves and their smart talk; anger against this whole world living here so damned cocksure with their knick-knacks and jiggery-pokery, as though the monstrous years had never been, when one thing and one thing only, mattered-life or death, and beyond that nothing.

Мне стыдно, но в то же время меня душит бешеная злоба. Злоба на этого дядю Карла, который преувеличенно громко заводит разговор о военном займе; злоба на этих людей, которые кичатся своими умными разговорами; злоба на весь этот мир, который так невозмутимо продолжает существовать, поглощенный своими маленькими жалкими интересами, словно и не было вовсе этих чудовищных лет, когда мы знали только одно: смерть или жизнь - и ничего больше.

Grimly, in silence, I stuff in all I can. I mean at least to be full.

Молча и угрюмо напихиваю в себя, сколько влезет: по крайней мере хоть наемся досыта.

Then as soon as I can I make my way out.

При первой возможности незаметно испаряюсь.

In the lobby is the servant in the dress-suit.

В передней стоит все тот же лакей во фраке.

I reach down my things.

Надевая шинель, я злобно бормочу:

"We should have had you up the line, too, you lacquered ape!" I spit.

- Тебя бы в окоп посадить, обезьяна лакированная!

"You and the whole bunch here!"

Тебя, да и всю эту шайку!

Then I slam to the door.

Я громко хлопаю дверью.

Wolf has waited for me outside the house.

Волк ждет меня на улице.

He leaps up on me.

Он радостно бросается на меня.

"Come, Wolf," I say, and suddenly know that it was not the affair with the chop that made me feel so bitter; but the fact that the same vapid, self-satisfied spirit as of old should still be lording it here and giving itself airs-"Come, Wolfe," I repeat, "those are not our sort.

- Идем, Волк, - говорю я, и вдруг мне становится ясно, что обозлила меня не неприятность с котлетой, а застоявшийся, самодовольный дух старого времени, который все еще царит здесь. -Идем, Волк, - повторяю я, - это чужие нам люди!

We would get along better with any Tommy, with any front-line Froggy, than with them.

С любым томми, с любым французом в окопах мы столкуемся легче, чем с ними.

Come, let's go to our pals.

Идем, Волк, идем к нашим товарищам!

It's better there, even if they do belch and eat with their hands.

С ними лучше, хотя они и едят руками и, нажравшись, рыгают.

Corne!"

Идем!

We trot along, the dog and I, we run as hard as we can, faster and faster, panting, barking, we run like mad, with shining eyes.

Мы срываемся с места, собака и я, мы бежим что есть мочи, быстрей и быстрей, мы мчимся как сумасшедшие, и глаза у нас горят. Волк лает, а я тяжело дышу.

To hell with them all! But we live, eh? Wolf!

Пусть все катится к чертям, - мы живем, Волк, слышишь?

We live!

Мы живем!

5.

5

Ludwig Breyer, Albert Trosske and I are on our way to school.

Людвиг Брайер, Альберт Троске и я направляемся в школу.

Lessons are to begin again.

Так-таки пришлось нам снова взяться за учение.

We were students at the Teachers' College when the war came, but no special examination was granted to us.

Мы учились в учительской семинарии, и для нас не устраивали специального досрочного выпуска.

The men of the Grammar School who went fared much better.

Г имназистам, призванным на войну, повезло больше.

Most of them were able to take a special exam., either before they enlisted or when they came home on leave.

Многие из них успели сдать экзамены до отправки на фронт или во время отпусков.

The remainder, who did neither the one nor the other, have now to start their schooling again like the rest of us. Karl Br?ger is one of these.

Остальные, в том числе и Карл Брегер, вынуждены, как и мы, вернуться на школьную скамью.

We pass by the cathedral.

Мы проходим мимо собора.

The green sheets of copper that once covered the spire have been taken away and replaced by strips of grey felt.

Зеленая медь куполов снята и заменена серым кровельным толем.

They look mildewed and shabby, so that the church has almost the air of a factory.

Купола точно покрыты плесенью и разъедены ржавчиной, и церковь поэтому производит впечатление чуть ли не фабричного здания.

The sheets of copper were melted down to make shells.

Медь перелита на гранаты.

"The Lord God never dreamed of that, I'll bet," says Albert.

- Господу богу это и во сне не снилось, - говорит Альберт.

In a winding alley to the west of the cathedral stands the two-storeyed Teachers' College.

С западной стороны собора, в тупике, стоит двухэтажное здание учительской семинарии.

Almost opposite is the Grammar School; behind it the river and the embankment with the lime trees.

Наискосок - гимназия. Дальше - река и вал, обсаженный липами.

Before we enlisted these buildings made up our world.

До того, как мы стали солдатами, здания эти заключали в себе весь наш мир.

After that it was the trenches.

Их сменили окопы.

Now we are here again.

Теперь мы снова здесь.

But this is no longer our world; the trenches ousted it.

Но прежний мир стал нам чужим. Окопы оказались сильнее.

In front of the Grammar School we meet our old chum, Georg Rahe.

Не доходя до гимназии, мы встречаем Георга Рахе, товарища наших детских игр.

He was a lieutenant and had charge of a company, but on leave he only got drunk and loafed about, and took no thought for his Finals.

Он был лейтенантом и ротным командиром, имел полную возможность сдать выпускной экзамен, но во время отпуска пил и бездельничал, не помышляя об аттестате зрелости.

So now he is going back into Upper Second again, where already he has been twice left behind.

Поэтому ему снова приходится поступать в последний класс, в котором он уже просидел два года.

"Is it true, Georg," I ask him, "that you've become such a crack Latin scholar up the line?"

- Ну, Георг? - спрашиваю я. - Как твои успехи? Ты, говорят, на фронте стал первоклассным латинистом?

He laughs and stalks off on his long legs to the Grammar School. "Watch out you don't get a bad conduct mark," I shout after him.

Долговязый как цапля, он большими шагами проходит во двор гимназии и, смеясь, кричит мне вдогонку: - Смотри, как бы тебе не подцепить двойку по поведению!

He was an airman for the last six months, and brought down four Englishmen. But I don't believe he can still demonstrate Pythagoras' theorem.

Последние полгода он служил летчиком. Он сбил четыре английских самолета, но я сомневаюсь, сумеет ли он еще доказать Пифагорову теорему.

We go on to the Teachers' College.

Приближаемся к семинарии.

The whole lane is teeming with uniforms.

Навстречу - сплошь военные шинели.

Faces suddenly loom up that one has almost forgotten; names one has not heard of for years.

Всплывают лица, почти забытые, имена, годами не слышанные.

Hans Walldorf hobbles along. We carried him out with a shattered knee in November '17.

Подходит, ковыляя, Ганс Вальдорф, которого мы в ноябре семнадцатого года вытащили из огня с размозженным коленом.

His leg has been amputated at the hip; now he wears a heavy, jointed, wooden leg, and thumps along on it noisily.

Ему отняли ногу до бедра, он носит тяжелый протез на шарнирах и при ходьбе отчаянно стучит.

Kurt Leipold appears, and introduces himself, laughingly:

Вот и Курт Лайпольд. Смеясь, он представляется:

"Godfrey of the Iron Hand, gentlemen!"

-Гец фон Берлихинген с железной рукой.

He has an artificial right arm.

На месте правой руки у него протез.

Then someone comes out at the gate and says in a gurgling voice:

Из ворот выходит молодой человек и не говорит, а клохчет:

"You don't recognise me perhaps, eh?"

- Меня-то вы, верно, не узнаете, а?

I study the face, if such it can still be called.-Across the forehead is a broad, red scar that runs down into the left eye.

Я всматриваюсь в лицо, или, вернее, в то, что осталось от лица. Лоб, вплоть до левого глаза, пересекает широкий красный шрам.

There the flesh has grown over, so that the eye lies buried, deep and small.

Над глазом наросло дикое мясо так, что глаз ушел вглубь и его чуть видно.

But it is there still.

Но он еще смотрит.

The right eye is fixed, that is glass.

Правый глаз неподвижный - стеклянный.

The nose is clean gone, a black patch covers the place.

Носа нет. Место, где он должен быть, покрывает черный лоскут.

The scar continues below it and splits the mouth in two.

Из-под лоскута идет рубец, дважды пересекающий рот.

The mouth itself is bulbous; the parts have grown together askew-hence the unintelligible speech.

Рубец сросся бугристо и косо, и поэтому речь так неясна.

The teeth are artificial. A bracket is visible across them.

Зубы искусственные - видно пластинку.

In doubt still, I continue to look at him.-"Paul Rademacher," says the gurgling voice.

В нерешительности смотрю на это подобие лица. Клохчущий голос произносит: - Пауль Радемахер.

I recognise him now.

Теперь я узнаю его.

Why yes, of course, the grey suit with the stripes.

Ну да, ведь это его серый костюм в полоску!

"Well, Paul! and what have you been doing to yourself?"

- Здравствуй, Пауль, как дела?

"Can't you see?" he says, trying to straighten his lips. "Two cuts with a trenching tool.-And these went with the rest."

- Сам видишь, - он пытается растянуть губы в улыбку. - Два удара заступом. Да и это еще в придачу...

He shows a hand from which three fingers are missing.

Радемахер поднимает руку, на которой не хватает трех пальцев.

His one eye is blinking distressfully.

Грустно мигает его единственный глаз.

The other looks straight ahead, fixed and unconcerned.

Другой неподвижно и безучастно устремлен вперед.

"Wish I knew if I could still be a school teacher.

- Знать хотя бы, что я смогу еще быть учителем.

My speech is pretty bad, isn't it?

Уж очень плохо у меня с речью.

Can you understand me?"

Ты, например, понимаешь меня?

"Sure," I answer. "And it will improve, too, as time goes on.

- Отлично, - отвечаю я. - Да со временем все образуется.

Besides, they'll be able to operate on it again later, of course."

Наверняка можно будет еще раз оперировать.

He shrugs his shoulders and says nothing.

Он пожимает плечами и молчит.

He does not seem very hopeful.

Видно, у него мало надежды.

If it were possible at all, they would have done so already, no doubt.

Если бы можно было оперировать еще раз, врачи наверное уже сделали бы это.

Willy barges his way through to us to give us the latest news.

К нам устремляется Вилли, начиненный последними новостями.

Borkmann, we hear, died of his lung-wound after all.

Боркман, оказывается, все-таки умер от своей раны в легком.

He developed consumption.

Рана осложнилась скоротечной чахоткой.

Henze, too-he shot himself when he found out his spine injury could only end in an invalid's chair for life.

Хенце, узнав, что повреждение спинного мозга навеки прикует его к креслу, застрелился.

No wonder-he used to be our best footballer.

Хенце легко понять: он был нашим лучшим футболистом.

Meyer was killed in September; Lichtenfeld in June.

Майер убит в сентябре. Лихтенфельд - в июне.

Lichtenfeld was only out there two days.

Лихтенфельд пробыл на фронте только два дня.

We stop suddenly.

Вдруг мы в изумлении останавливаемся.

A diminutive little figure is standing before us.

Перед нами вырастает маленькая невзрачная фигурка.

"No? not Westerholt?" says Willy incredulously.

- Вестерхольт? Неужели ты? - с изумлением спрашивает Вилли.

"The very same, you old mushroom," he answers.

- Я самый, мухомор ты этакий!

Willy is staggered.

Вилли поражен:

"But you're dead!"

-А я думал, ты убит...

"Not yet," retorts Westerholt amicably.

- Пока еще жив, - добродушно парирует Вестерхольт.

"But I saw it in the newspaper!"

- Но ведь я же сам читал объявление в газете!

"That was just a misprint," says Westerholt with a grin.

- Ошибочные сведения, только и всего, -ухмыляется человечек.

"A man can't rely on anything these days!" says Willy, shaking his head. "I thought the worms had eaten you long ago!"

- Ничему нельзя верить, - покачивая головой, говорят Вилли. - Я-то думал, тебя давно черви слопали.

"After you, Willy," answers Westerholt complacently. "You'll be the first.

- Они с тебя начнут, Вилли, - самодовольно бросает Вестерхольт. - Ты раньше там будешь.

Red-haired people never live long."

Рыжие долго не живут.

We go in.

Мы входим в ворота.

The quadrangle, where we used to eat our bread-and-butter at ten o'clock; the class-rooms with the desks and the forms; the corridor with the rows of hat-pegs-all just the same; and yet to us it seems somehow as if they belonged to another world.

Двор, на котором мы, бывало, в десять утра ели наши бутерброды, классные комнаты с досками и партами, - все это точно такое же, как и прежде, но для нас словно из какого-то другого мира.

Only the smell of the gloomy rooms is familiar-not so rank, but still similar to that of the barracks.

Мы узнаем лишь запах этих полутемных помещений: такой же, как в казарме, только чуть слабее.

The great organ with its hundreds of pipes is gleaming in the hall.

Сотнями труб поблескивает в актовом зале громада органа.

To the right stand the masters in a group.

Справа от органа разместилась группа учителей.

On the Principal's desk are two pot plants with coarse, leathery leaves. In front of it hangs a laurel wreath tied with a big ribbon.

На директорской кафедре стоят два комнатных цветка с листьями, точно из кожи, а впереди ее украшает лавровый венок с лентами.

The Principal is in his frock-coat.

На директоре сюртук.

So-there's to be a 'Welcome'!

Итак, значит, предполагается торжественная встреча.

We pile up together in a heap.

Мы сбились в кучку.

Nobody wants to be in the front rows.

Никому неохота очутиться в первом ряду.

Only Willy takes up his place there unembarrassed.

Только Вилли непринужденно выходит вперед.

In the semi-darkness of the hall his head is glowing like the red lamp outside a brothel.

Его рыжая голова в полумраке зала точно красный фонарь ночного кабака.

I look at the group of masters.-For us they were once more than other men; not merely because they were in charge of us, but because, however much we may have made fun of them, we still believed in them.

Я оглядываю группу учителей. Когда-то они значили для нас больше, чем другие люди; не только потому, что были нашими начальниками, нет, мы в глубине души все-таки верили им, хотя и подшучивали над ними.

Today we see them merely as so many somewhat older men, and of whom we feel mildly contemptuous.

Теперь же это лишь горсточка пожилых людей, на которых мы смотрим со снисходительным презрением.

There they stand now and propose to teach us again.

Вот они стоят и снова собираются нас поучать.

But we expect them to set aside some of their dignity.

На лицах их так прямо и написано, что они готовы принести нам в жертву частицу своей важности.

For after all, what can they teach us?

Но чему же они могут научить нас?

We know life now better than they; we have gained another knowledge, harsh, bloody, cruel, inexorable.

Мы теперь знаем жизнь лучше, чем они, мы приобрели иные знания - жестокие, кровавые, страшные и неумолимые.

We could teach them for that matter-but who would be bothered?

Теперь мы их могли бы кой-чему поучить, но кому это нужно!

If a sudden raid were to be made on the hall just now, they would all be rushing about like a bunch of poodles, frightened out of their wits, without a ghost of an idea what to do, whereas not a man of us would lose his head.

Обрушься, например, сейчас на этот зал штурмовая атака, они бы, как кролики, зашныряли из стороны в сторону, растерянно и беспомощно; из нас же никто не потерял бы присутствия духа.

As the first thing to be done-merely that they should not be in the way-we should quietly lock them all up, and then begin the defence.

Спокойно и решительно мы начали бы с наиболее целесообразного: затерли бы их, чтобы не путались под ногами, а сами приступили бы к обороне.

The Principal is clearing his throat for a speech.

Директор откашливается и начинает речь.

The words spring round and smooth from his mouth; he is an excellent talker, one must admit that.

Слова вылетают из его уст округлые, гладкие, - он великолепный оратор, этого у него нельзя отнять.

He speaks of the heroic struggle of the troops, of battles, of victories, and of courage.

Он говорит о героических битвах наших войск, о борьбе, о победах и отваге.

But for all the fine words, I feel there is a snag in it somewhere; perhaps just because of the fine words.

Однако, несмотря на высокопарные фразы (а может, благодаря им), я чувствую словно укол шипа.

It was not so smooth and round as all that-I look at Ludwig; he looks at me; Albert, Walldorf, Westerholt, it does not suit any of them.

Так гладко и округло все это не происходило. Переглядываюсь с Людвигом, Альбертом, Вальдорфом, Вестерхольтом, Райнерсманом; всем эта речь не по нутру.

The Principal is getting into his stride.

Вдохновляясь все больше и больше, директор входит в раж.

He celebrates notonly the heroism out there, but now the quieter heroism athome, also.

Он славит героизм не только на поле брани, но и героизм незаметный - в тылу.

"We at home here have done our duty, too; wehave pinched and gone hungry for our soldiers; we haveagonised; we have trembled.

- И мы здесь, на родине, мы тоже исполняли свой долг, мы урезывали себя во всем, мы голодали ради наших солдат, жили в страхе за них, дрожали за них.

It was hard. Sometimes perhaps it has been almost harder for us than for our bravelads in field-grey out yonder--"

Тяжкая это была жизнь, и нередко нам приходилось, быть может, труднее, чем нашим храбрым воинам на поле брани.

"Hopla!" says Westerholt.

- Вот так так! - вырывается у Вестерхольта.

Murmurs begin to be heard.

Поднимается ропот.

The Old Man casts a sidelong glance in our direction and goes on:

Искоса поглядев на нас, старик продолжает:

"But indeed such things are not to be weighed and nicely balanced.

- Мы, разумеется, не станем сравнивать наших заслуг.

You have looked into the brazen face of Death without fear, you have discharged your great task.

Вы бесстрашно смотрели в лицо смерти и исполнили свой великий долг, если даже окончательная победа и не суждена была нашему оружию.

And though final victory has not accompanied our arms, yet all the more will we now stand together, united in passionate love of our afflicted Fatherland; in defiance of all hostile powers we will rebuild it; rebuild it in the spirit of our ancient teacher, Goethe, whose voice rings out now so commandingly across the centuries to our own troubled time:

Так давайте же теперь еще сильнее сплотимся в горячей любви к нашему отечеству, прошедшему сквозь тяжкие испытания, давайте, наперекор всем и всяческим враждебным силам, трудиться над восстановлением разрушенного, трудиться по завету нашего великого учителя Г ете, который из глубины столетий громко взываем к нашим смятенным временам:

'Let Might assail, we live and will prevail.'"

"Стихиям всем наперекор должны себя мы сохранить". -Что вам вполне и удалось...-бурчит Вестерхольт.

The Old Man's voice sinks to a minor.

Голос старика на полтона снижается.

It puts on mourning, it drips unction.

Теперь он подернут флером и умащен елеем.

A sudden tremor passes over the black flock of masters.

В темной кучке учителей движение.

Their faces show self-control, solemnity -"But especially we would remember those fallen sons of our foundation, who hastened joyfully to the defence of their homeland and who have remained upon the field of honour.

На лицах - суровая сосредоточенность. - Особо же почтим память сынов нашего учебного заведения, отважно поспешивших на защиту родины и не вернувшихся с поля чести.

Twenty-one comrades are with us no more; twenty-one warriors have met the glorious death of arms; twenty-one heroes have found rest from the clamour of battle under foreign soil and sleep the long sleep beneath the green grasses--"

Двадцати одного юноши нет среди нас, двадцать один боец погиб смертью славных в бою, двадцать один герой покоится во вражеской земле, отдыхая от грохота сражений, и спит непробудным сном под зеленой травкой...

There is a sudden, booming laughter.

Раздается короткий рыкающий смех.

The Principal stops short in pained perplexity.

Директор, неприятно пораженный, замолкает.

The laughter comes from Willy standing there, big and gaunt, like an immense wardrobe.

Смеется Вилли, который стоит грузной массой, точно платяной шкаф.

His face is red as a turkey's, he is so furious.

Вилли красен, как индюк, - так он рассвирепел.

"Green grasses!-green grasses!" he stutters, "long sleep? In the mud of shell-holes they are lying, knocked rotten, ripped in pieces, gone down into the bog Green grasses!

- Зеленая травка, зеленая травка... - заикается он. -Непробудным сном... Покоятся... В навозных ямах, в воронках лежат они, изрешеченные пулями, искромсанные снарядами, затянутые болотом... Зеленая травка!

This is not a singing lesson!"

Сейчас как будто у нас не урок пения...

His arms are whirling like a windmill in a gale.

Он размахивает руками, точно ветряная мельница в бурю:

"Hero's death!

- Геройская смерть!

And what sort of a thing do you suppose that was, I wonder?--Would you like to know how young Hoyer died?

Интересно знать, как вы себе ее представляете! Хотите знать, как умирал маленький Хойер?

All day long he lay out in the wire screaming, and his guts hanging out of his belly like macaroni.

Он целый день висел на колючей проволоке и кричал, и кишки вываливались у него из живота, как макароны.

Then a bit of shell took off his fingers and a couple of hours later another chunk off his leg; and still he lived; and with his other hand he would keep trying to pack back his intestines, and when night fell at last he was done.

Потом осколком снаряда ему оторвало пальцы, а еще через два часа кусок ноги, а он все еще жил и пытался уцелевшей рукой всунуть кишки внутрь, и лишь вечером он был готов.

And when it was dark we went out to get him and he was full of holes as a nutmeg grater-Now, yoti go and tell his mother how he died-if you have so much courage."

Ночью, когда мы смогли наконец подобраться к нему, он был уже продырявлен, как кухонная терка. Расскажите-ка его матери, как он умирал, если у вас хватит мужества!

The Principal is pale.

Директор бледнеет.

He is hesitating whether to enforce discipline or to humour us.

Он не знает, как ему быть: стоять на страже дисциплины или воздействовать на нас мягкостью.

But he arrives at neither the one nor the other.

Но он не успевает прийти к какому-либо решению.

Mr. Principal," begins Albert Trosske, "we have notcome here that you should tell us we did our job well, though unfortunately, as you say, we were not victorious.

- Господин директор, - говорит Альберт Троске, -мы явились сюда не для того, чтобы услышать, что мы сделали свое дело хорошо, хотя, к сожалению, и не сумели победить.

Shit to that--"

Нам на это начхать!

The Principal winces, and with him the whole college ofmasters.

Директор вздрагивает, с ним вздрагивает вся коллегия педагогов, зал шатается, орган дрожит.

"I must request you, at least in your expressions " he begins indignantly.

-Я вынужден просить... хотя бы в смысле выбора выражений... - пытается протестовать директор.

"Shit! I say; Shit! and again Shit!" reiterates Albert. "That has been our every third word for years; and it's high time that.you knew it.

- Начхать, начхать и еще раз начхать, - упорно повторяет Альберт. - Поймите же, годами только это слово и было у нас на языке. Когда на фронте нам приходилось так мерзко, что мы забывали всю ту чушь, которой вы набивали нам головы, мы стискивали зубы, говорили "начхать", и все снова шло своим чередом. А вы будто с неба свалились!

But you don't seem to realise how things stand.

Будто ни малейшего представления не имеете о том, что произошло!

We are none of your brave scholars! we are none of your good schoolboys, we are soldiers!"

Сюда пришли не послушные питомцы, не пай-мальчики, сюда пришли солдаты!

"But, gentlemen," cries the Old Man almost imploringly,"there is a misunderstanding-a most painful misunderstanding--"

- Но, господа, - чуть не с мольбой восклицает директор, - это недоразумение, досаднейшее недоразумение...

But he does not finish.

Ему не дают договорить.

He is interrupted by Helmuth Reinersmann, who carried his brother back through a jombardment on the Yser, only to put him down dead at the dressing-station.

Его перебивает Гельмут Райнерсман; в бою на Изере он вынес из тяжелейшего ураганного огня своего раненого брата, и пока дотащил его до перевязочного пункта, тот умер.

"Killed," he says savagely, "they were not killed for you to make speeches about them.

- Они умерли, - дико кричит он, - они умерли не для того, чтобы вы произносили поминальные речи!

They were our comrades. Enough!

Умерли наши товарищи, и все тут!

Let's have no more wind-bagging about it."

Мы не желаем, чтобы на этот счет трепали языками!

The place is in wild confusion.

В зале шум и замешательство.

The Principal stands there horrified and utterly helpless.

Директор в ужасе и полной растерянности.

The college of masters looks like a lot of scandalised old hens.

Учителя походят на кучку вспугнутых кур.

Only two of the teachers are calm and they have been soldiers.

Только двое из них сохраняют спокойствие. Они были на фронте. А мы чувствуем, как то темное, что до этой минуты камнем лежало на нас и не выпускало из своих тисков, постепенно переходит в озлобление. Когда мы пришли сюда, нами еще владел гипноз, и вот наконец мы полной грудью вздохнули, мы возвращаемся к жизни. Смутно ощущаем мы, как что-то теплое, скользкое хочет обвить нас, опутать наши движения, приклеить к чему-то. Это не только директор и не только школа, - и то и другое лишь звенья одной и той же цепи, - это весь здешний нечистоплотный, вязкий мир громких слов и прогнивших понятий, в которые мы верили, когда шли воевать. А теперь мы чувствуем всю фальшь, всю половинчатость, все спесивое ничтожество и беспомощное самодовольство этого мира, чувствуем с такой силой, что гнев наш переходит в презрение.

The Old Man decides to humour us at all costs.

Директор, видно, решил все-таки попытаться утихомирить нас.

We are too many, and Willy stands there too formidably trumpeting before him.

Но нас слишком много, и Вилли слишком уж оглушительно орет перед его носом.

And who can say what these undisciplined fellows may not be doing next; they may even produce bombs from their pockets.

Да и кто знает, чего можно ожидать от этих дикарей, - того и гляди, они повытащат из карманов гранаты.

He beats the air with his arms as an archangel his wings.

Старик машет руками, как архангел крыльями.

But no one listens to him.

Но никто не обращает на него внимания.

Then suddenly comes a lull in the tumult.

Вдруг шум как-то сразу спадает.

Ludwig Breyer has stepped out to the front.

Людвиг Брайер выходит вперед.

There is silence.

Наступает тишина.

"Mr. Principal," says Ludwig in a clear voice. "You have seen the war after your fashion-with flying banners, martial music, and with glamour.

- Господин директор, - начинает своим обычным ясным голосом Людвиг, - вы видели войну другую: с развевающимися знаменами, энтузиазмом и оркестрами.

But you saw it only to the railway station from which we set off.

Но вы видели ее не дальше вокзала, с которого мы отъезжали.

We do not mean to blame you.

Мы вовсе не хотим вас порицать за это.

We, too, thought as you did.

И мы раньше думали так же, как вы.

But we have seen the other side since then, and against that the heroics of 1914 soon wilted to nothing.

Но мы узнали обратную сторону медали. Перед ней пафос четырнадцатого года рассыпался в прах.

Yet we went through with it-we went through with it because here was something deeper that held us together, something that only showed up out there, a responsibility perhaps, but at any rate something of which you know nothing, and about which there can be no speeches."

И все же мы продержались, потому что нас спаяло нечто более глубокое, что родилось там, на фронте: ответственность, о которой вы ничего не знаете и для которой не нужно слов.

Ludwig pauses a moment, gazing vacantly ahead.

С минуту Людвиг неподвижно смотрит в одну точку.

He passes his hand over his forehead and continues.

Потом проводит рукой по лбу и продолжает:

"We have not come to ask a reckoning-that would be foolish; nobody knew then what was coming-But we do require that you shall not again try to prescribe what we shall think of these things.

- Мы не требуем вас к ответу; это было бы нелепо, никто ведь не предвидел того, что происходило на самом деле. Но мы требуем, чтобы вы не предписывали нам, как думать об этих вещах.

We went out full of enthusiasm, the name of the 'Fatherland' on our lips-and we have returned in silence, but with the thing, the Fatherland, in our hearts.

Мы уходили воевать со словом "отечество" на устах и вернулись, затаив в сердце то, что мы теперь понимаем под словом "отечество".

And now we ask you to be silent too.

Поэтому мы просим вас молчать.

Have done with fine phrases.

Бросьте ваши громкие фразы.

They are not fitting.

Они для нас больше не годятся.

Nor are they fitting to our dead comrades.

Не годятся они и для наших павших товарищей.

We saw them die.

Мы видели, как они умирали.

And the memory of it is, still too near that we can abide to hear them talked of as you are talking.

Воспоминание об этом так свежо, что нам невыносимо слушать, когда о них говорят так, как делаете вы.

They died for more than that."

Они умерли за нечто большее, чем за подобные речи.

Now everywhere it is quiet.

В зале - глубокая тишина.

The Principal has his handselapsed together.

Директор судорожно сжимает руки.

"But, Breyer," he says gently, "I-I did not mean it so--"

- Но послушайте, Брайер, - тихо говорит он, - да ведь я... Да ведь я совсем не то имел в виду...

Ludwig has done.

Людвиг молчит.

After a while the Principal continues:

Подождав, директор продолжает:

"But tell me then, what is it that you do want?"

-Так скажите же сами, чего вы хотите.

We look at one another.

Мы смотрам друг на друга.

What do we want?

Чего мы хотим?

Yes, if it were so easy a thing to say in a sentence.

Если бы это можно было сказать в двух словах!

A vague, urgent sense of it we have-but for words?

Сильные, но неясные чувства клокочут в нас... Но как передать их словами?

We have no words for it, yet.

Эти слова еще не родились в нас.

But perhaps later we shall have.

Они, может быть, придут потом. Зал молчит.

After a moment's silence Westerholt pushes his way to the front and plants himself in front of the Principal.

Но вот вперед протискивается Вестерхольт и вырастает перед директором.

"Let's hear something practical," says he, "that's what we're here for now.

- Давайте говорить о деле, - предлагает он, - это теперь для нас самое важное.

Here we are, seventy soldiers, and we have to go back to school again. What do you propose to do with us?

Интересно знать, как вы себе представляете нашу дальнейшую судьбу? Нас здесь семьдесят человек солдат, которые вынуждены снова сесть на школьную скамью.

And I may as well tell you at once-we know as good as nothing now of all your bookish stuff, and what's more we've no wish to stay here longer than need be."

Наперед заявляю вам: мы почти все ваши науки перезабыли, а надолго здесь засиживаться у нас нет ни малейшей охоты.

The Principal checks his displeasure.

Директор несколько успокаивается.

He explains that as yet he has had no instructions in the matter from the authorities.

Он говорит, что пока на этот счет нет никаких указаний свыше.

For the present we must go back to the several classes from which we went out.

Поэтому, пожалуй, каждому придется временно вернуться в тот класс, который он покинул, уходя на фронт.

Then later, of course, we shall see what arrangements can be made.

Позднее будет видно, что удастся в этом направлении предпринять.

This is received with mutterings and laughter.

Голоса гудят, кое-где раздается смех.

"Don't you run away with any idea," says Willy indignantly, "that we're going to perch on forms along with kids who never saw the war, and put up our hands nicely whenever we know anything.-We're staying together."

- Да ведь вы сами, конечно, не думаете, -раздраженно говорит Вилли, - что мы сядем за парты рядом с детьми, которые не были солдатами, и будем умненько поднимать руки, спрашивая у господина учителя разрешения ответить на вопрос. Мы друг с другом не расстанемся.

We are beginning to see now how funny it all is.

Только теперь мы видим по-настоящему, как все это смешно.

For years they have let us shoot, and stab, and kill; and now it is a matter of grave importance whether it was from the Second Form or from the Third Form that we went off to do it In this one they do equations with two unknowns, and in the other with only one.

Годами нас заставляли стрелять, колоть и убивать, а тут вдруг возникает важный вопрос: из какого класса мы пошли на войну - из шестого или седьмого. Одни из нас умели решать уравнения с двумя неизвестными, другие - всего с одним.

These are the differences that matter here.

А теперь это должно решить нашу судьбу.

The Principal promises to ask that a special course be granted for soldiers.

Директор обещает похлопотать, чтобы добиться для фронтовиков специальных курсов.

"We can't wait for that," says Albert Trosske curtly. "We had better see about it ourselves."

- Ждать нам некогда, - коротко объявляет Альберт Троске. - Мы сами возьмемся за это дело.

The Principal does not reply; he walks to the door in silence.

Директор ни словом не возражает; молча идет он к двери.

The masters follow, and we traipse out after them.

Учителя следуют за ним. Мы тоже расходимся.

But Willy, for whom it has all gone much too smoothly, firsttakes the two pot plants from the lecture desk and smashesthem on to the floor.

Но прежде, чем покинуть зал, Вилли, которому не по нраву, что вся эта история прошла слишком гладко, берет с кафедры оба цветочных горшка и швыряет их об пол.

"I never could stomach vegetables anyway," he says viciously.

- Никогда не мог терпеть этих овощей, - мрачно заявляет он.

The laurel wreath he plants askewon Westerholt's head.

Лавровый венок он нахлобучивает Вестерхольту на голову:

"Make yourself soup out of it--"

- На, свари себе суп!

The smoke of cigars and pipes fills the room.

Дымят сигары и трубки.

We are sitting in council with the Returned Men of the Grammar School-more than a hundred soldiers, eighteen lieutenants, thirty warrant-officers and non-coms.

Мы, семинаристы, собрались вместе с гимназистами-фронтовиками на совещание. Нас свыше ста солдат, восемнадцать лейтенантов, тридцать фельдфебелей и унтер-офицеров.

Westerholt has brought a copy of the old School Regulations and is reading aloud from it.

Альвин Вестерхольт принес с собой старый школьный устав и читает его вслух.

Progress is slow, for almost every paragraph is received with roars of laughter.

Чтение подвигается медленно: каждый раздел сопровождается хохотом.

We can hardly believe that such rules once applied to us. Westerholt is particularly amused to discover that before the war we were not allowed to be on the streets after nine o'clock at night without permission of a form-master.

Мы никак не можем себе представить, что вот этому мы когда-то подчинялись.

But Willy deals with him. "Don't you be too fresh, Alwin," he shouts across at him. "You've flouted your form-master worse than any of us-what with saying you were killed, and getting yourself a funeral oration off the Principal, and him saying you were a hero and a model scholar! and then after that you have the damned cheek to come back alive!

- Кто-кто, Альвин, а ты бы лучше вел себя потише, - говорит Вилли. - Ты скомпрометировал своего классного наставника больше всех. Подумать только: значится в списках убитых, удостаивается трогательной речи расчувствовавшегося директора, тот чествует его как героя и примерного ученика, и после этого у Альвина еще хватает наглости вернуться целым и невредимым!

Nice predicament you've landed the Old Man in!

Старик здорово влип с тобой.

Now he'll have to take back all the credit he gave to your corpse-for if I know anything, you're just as rotten at algebra and composition as ever you were."

Ему придется взять назад все похвалы, которые он расточал тебе как покойнику. Ведь по алгебре и по сочинению ты несомненно так же слаб, как и раньше. Вестерхольт невозмутимо продолжает чтение устава: - Параграф восемнадцатый: "Все воспитанники данного учебного заведения обязаны зимой с половины седьмого, летом - с семи находиться дома. На пребывание вне дома (посещение гостей или другие обстоятельства) требуется предварительное разрешение. Пребывание воспитанников с означенного часа на дому проверяется еженедельно контрольными посещениями классных наставников". Лайпольд переворачивается со смеху вместе со стулом и грохается на пол. Даже Людвиг изменяет своей постоянной задумчивости и хохочет. Об этом мы совершенно забыли. Действительно: после семи вечера мы не имели права выходить на улицу и педели ходили по домам проверять, готовим ли мы уроки. - Жаль, что я на фронте об этом не вспомнил, - ухмыляется Вилли. - Ровно в семь я кончал бы воевать отправлялся бы домой зубрить стихи. У Радемахера в горле клокочет, он всхлипывает и весь дрожит. Стеклянный глаз выпадает у него из орбиты, черный лоскут на лице вздрагивает. - Что с ним? - спрашиваю я. - Он смеется, а ему это очень вредно, даже опасно, -говорит Вальдорф, наклоняясь к Радемахеру. -Пауль представил себе, как директор садится вечером в аэроплан и через подзорную трубу смотрит, готовим ли мы уроки.

We elect a Students' Council; for, though our schoolmasters may do, perhaps, to pump a few facts into us for examination purposes, we are certainly not going to let them govern us any more-For ourselves we appoint as representatives, Ludwig Breyer, Helmuth Reinersmann and Albert Trosske; for the Grammar School, Georg Rahe and Karl Br?ger.

Мы выбираем советы учащихся. Наши педагоги, может быть, еще и пригодны на то, чтобы вдолбить нам в головы кое-какие знания, необходимые для сдачи экзаменов, но управлять собой мы им не позволим. От нас, семинаристов, мы выбираем в совет Людвига Брайера, Г ельмута Райнерсмана и Альберта Троске; от гимназистов -Георга Рахе и Карла Брегера.

Then we settle on three delegates to start next morning for the Provincial Authorities and the Ministry, to set out our demands regarding the syllabus and the examination.

Вслед за тем надо выбрать трех представителей для поездки - завтра же - в учебный округ и министерство образования. Их задача - провести наши требования относительно срока обучения и экзаменов.

For this purpose we choose Willy, Westerholt and Albert.

Едут Вилли, Вестерхольт и Альберт.

Ludwig cannot go, as he is still not well enough.

Людвиг ехать не может, - он еще не вполне оправился от болезни.

The three are then duly equipped with passes and free railway vouchers, of which we have whole blocks in hand.

Всех троих мы снабжаем воинскими удостоверениями и бесплатными проездными билетами. Их у нас в запасе целые пачки.

And we have, of course, plenty of Lieutenants and Soldiers' Councillors to countersign them.

Достаточно среди нас и офицеров и солдатских депутатов, чтобы подписать эти бумажки.

Helmuth Reinersmann looks to it that the delegation shall have the appropriate outward appearance also.

Гельмут Райнерсман ставит все на деловую ногу.

He requires Willy to leave at home the new outfit that he pinched from the quartermaster, and to put on for the journey a soiled and tattered one instead.

Он уговаривает Вилли повесить в шкаф добытую им в каптерке новую куртку и надеть старую -заплатанную и продырявленную пулями.

"But why?" asks Willy, disappointed.

Вилли поражен: - Зачем?

"That will tell with the pen-pushers more than a hundred good reasons," explains Helmuth.

- На канцелярских крыс такая штука действует лучше, чем тысяча доводов, - объясняет Гельмут.

Willy protests, for he is very proud of his tunic, and thought to make rather a hit with it in the caf?s of the capital.

Вилли недоволен: он очень гордится своей новой курткой и рассчитывал щегольнуть ею в столичных кафе.

"If I thump good and hard on the inspector's table, won't that do just as well?" he suggests.

- Если я в разговоре с чиновником министерства бацну кулаком по столу, это подействует не хуже, уверяю тебя, - пытается отстоять себя Вилли.

But Helmuth is not to be dissuaded.

Но Гельмута нелегко переубедить.

"It's no good, Willy," says he. "We can't knock them all on the head. We have need of these people for once.

- Нельзя, Вилли, одним махом крушить все, -говорит он. - Нам эти люди теперь нужны, что поделаешь?

But if you thump on the table in a ragged tunic, then, I say, you'll get more out of them for us than you would in your new one-That is the sense of the meeting, I take it?"

Если ты в заплатанной куртке ударишь кулаком по столу, ты добьешься большего, чем если ты это сделаешь в новой, таковы уж эти господа, поверь мне.

Willy gives way, and Helmuth now turns his attention to Alwin Westerholt.

Вилли подчиняется. Гельмут поворачивается к Альвину Вестерхольту и оглядывает его.

He seems to him rather too naked, so Ludwig Breyer's decoration is pinned on his chest.

Фигура Альвина кажется ему недостаточно внушительной. Поэтому он нацепляет ему на грудь орден Людвига Брайера.

"Your arguments will sound much more convincing to an Under Secretary that way," adds Helmuth.

- Так ты больше подействуешь на тайных советников, - говорит Гельмут.

In Albert's case this is not necessary; he has enough to hang out on his own account.

Альберт в этом не нуждается. У него на груди и без того достаточно бренчит.

At length the three are satisfactorily furnished, and Helmuth surveys his handiwork.

Теперь все трое снаряжены как следует. Гельмут обозревает плоды своих стараний.

"Superb!" says he. "Now for it!

- Блестяще! - говорит он. - А теперь - в поход!

And for once show the bloody turnip-eaters what a real front-line man-eater looks like."

И покажите этим откормленным свиньям, что значит настоящий рубака.

"Make your mind easy on that score," says Willy, now quite himself again.

- Да уж положись на нас, - отвечает Вилли. Он успокоился и чувствует себя в своей тарелке.

The smoke of pipes and cigars fills the room.

Дымят сигары и трубки.

Desires, thoughts, ambitions in seething confusion.

Желания и мысли бурлят ключом.

God only knows what will come of them.

Кто знает, во что все это выльется.

A hundred young soldiers, eighteen lieutenants, thirty warrant-officers and non-coms., all sitting here, wanting to start to live.

Сотня молодых солдат, восемнадцать лейтенантов, тридцать фельдфебелей и унтер-офицеров собрались здесь и хотят снова вступить в жизнь.

Any man of them could take a company under fire across No Man's Land with hardly a casualty. There is not one who would hesitate for an instant to do the right thing when the cry:

Каждый из них сумеет с наименьшими потерями провести сквозь артиллерийский огонь по трудной местности роту солдат; каждый из них, ни минуты не колеблясь, предпринял бы все, что следует, если бы ночью в его окопе раздался рев:

"They are coming!" was yelled down into his dugout. Every man has been tempered through countless, pitiless days; every man a complete soldier, no more and no less.

"Идут!"; каждый из них закален несчетными немилосердными днями; каждый из них -настоящий солдат, не больше того и не меньше.

But for peace?

Но для мирной обстановки?

Are we suitable?

Годимся ли мы для нее?

Are we fit now for anything but soldiering?

Пригодны ли мы вообще на что-нибудь иное, кроме солдатчины?

PART III

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1.

1

I am on my way from the station to visit Adolf Bethke.

Я иду с вокзала, - приехал навестить Адольфа Бетке.

I know this house at once-he has described it to me so often out there.

Дом его узнаю сразу: на фронте Адольф достаточно часто и подробно описывал его.

A garden with fruit trees.

Сад с фруктовыми деревьями.

The apples have not all been picked yet.

Яблоки еще не все собраны.

There are a lot lying in the grass under the trees.

Много их лежит в траве под деревьями.

On an open space before the door is an immense chestnut tree and the ground beneath it is covered over and over with russet leaves, the stone table below and the bench also.

На площадке перед домом огромный каштан. Земля под ним густо усеяна ржаво-бурыми листьями; целые вороха их и на каменном столе и на скамье.

The pinkish white of the burst, spikey husks, the lustrous brown of the fallen nuts gleams among the leaves.

Среди них мерцает розовато-белая изнанка уже расколовшейся, колючей, как ежик, кожуры плодов и коричневый глянец выпавших из нее каштанов.

I take up one or two and look at the lacquered, veined, mahogany rind and the lighter coloured, germinal spot underneath.

Я поднимаю несколько каштанов и рассматриваю лакированную, в прожилках, как красное дерево, скорлупу со светлым пятнышком у основания.

To think such things exist! I look about me-To think that there is still all this-these gay trees! blue, misty woods-yes, woods, not mere shattered tree-stumps; and this wind over the fields, without fume of powder or stink of gas; this greasy, glistening, ploughed earth with its pungent smell; horses pulling ploughs, not gun-limbers now; and following behind them, without rifles, the ploughmen, home again, ploughmen in soldiers' uniforms.

Подумать только, что все это существует, - я оглядываюсь вокруг, - эта пестрядь на деревьях, и окутанные голубой дымкой леса, а не изуродованные снарядами обгорелые пни, и веющий над полями ветер без порохового дыма и без вони газов, и вспаханная, жирно поблескивающая, крепко пахнущая земля, и лошади, запряженные в плуги, а за ними, без винтовок, вернувшиеся на родину пахари, пахари в солдатских шинелях...

The sun is hidden by clouds floating above a little copse, but pencils of silver light shoot out from behind them. Children's gaily coloured kites swaying high up in the air. Lungs breathing deeply, the cool air streaming in and out-no guns, no trench-mortars now; no pack cramping the chest, no belt hanging heavy at the belly; gone from the neck the taut sense of wariness and watching, gone too the half-slinking gait that may be changed within the second to falling and lingering and horror and death. I walk free and upright with swinging shoulders and feel the strength and the richness of this moment-to be here, to be visiting Adolf, my comrade!

Солнце за рощей, спрятавшись в тучу, мечет оттуда пучки лучистого серебра, высоко в небе реют яркие бумажные змеи, запущенные ребятишками, легкие дышат прохладой, вбирая и выдыхая ее, нет больше ни орудий, ни мин, нет ранцев, стесняющих грудь, нет ремня, туго опоясывающего живот, нет больше ноющего ощущения в затылке от постоянного настороженного ожидания и вечного ползания, этой ежесекундно висящей над тобой необходимости припасть к земле и лежать неподвижно, нет ужаса и смерти, - я иду свободно, выпрямившись во весь рост, вольно расправив плечи, и со всей остротой ощущаю: я здесь, я иду навестить своего товарища Адольфа.

The door of the house stands half open.

Дверь полуоткрыта.

On the right is the kitchen.

Направо - кухня.

I knock.

Стучусь.

No one answers.

Никто не откликается.

"Good day!" I call.

Громко говорю: "Здравствуйте".

Nothing stirs.

Никакого ответа.

I go in farther and open yet another door.

Прохожу дальше и открываю еще одну дверь.

Somebody is seated alone at the table-now he looks up, dishevelled, an old uniform, a glance: Bethke!

У стола одиноко сидит человек. Он подымает глаза. Потрепанная солдатская куртка, одичалый взгляд. - Бетке.

"Adolf!" I exclaim, happily, "didn't you hear me?

-Адольф! - кричу я обрадованно. - Ты ничего не слышал, что ли?

Asleep, were you, eh?"

Вздремнул, небось?

Without shifting his position he gives me his hand. "Thought I'd come over and see you, Adolf."

Не меняя положения, он протягивает руку.

"That's good of you, Ernst," he says gloomily.

- Хорошо сделал, Эрнст, что приехал, - грустно отзывается он.

"Something the matter, Adolf?" I ask in surprise.

- Стряслось что-нибудь, Адольф? - с тревогой спрашиваю я.

"Ach, don't ask, Ernst--"

- Да так, Эрнст, пустяки...

I sit down beside him.

Я подсаживаюсь к нему:

"But, Adolf, old man, what's the matter with you?"

- Послушай, что с тобой?

He parries.

Он отмахивается:

"Nothing, I'm all right; leave us alone, Ernst,can't you?-It's good, though-it's good one of you hascome at last." He stands up. "It makes a man crazy, being alone here like this--"

- Да ладно, Эрнст, оставь... Но это хорошо, что ты вздумал навестить меня. - Он встает. - А то просто с ума сходишь, все один да один...

I look around.

Я осматриваюсь.

There is no sign of his wife anywhere.

Жены его нигде не видно.

He remains silent a while, then suddenly says once again:

Помолчав, Адольф повторяет:

"It's good you have come."

- Хорошо, что ты приехал.

He hunts about for some schnapps and some cigarettes.

Порывшись в шкафу, он достает водку и сигареты.

We have a spot out of two thick glasses with a pink inset underneath.

Мы пьем из толстых стопок с розовым узором на донышке.

Before the window lies the garden and the path with the fruit trees.

В окно виден сад и аллея фруктовых деревьев.

There is a gust of wind and the garden gate rattles.

Ветрено. Хлопает калитка.

Out of the corner a dark, weighted grandfather-clock sounds the hour.

В углу тикают травленные под темное дерево стоячие часы с гирями.

"Good health, Adolf!"

- За твое здоровье, Адольф!

"Good health, Ernst!"

- Будь здоров, Эрнст!

A cat steals across the room.

Кошка крадется по комнате.

It jumps up on the sewing-machine and begins to purr.

Она прыгает на швейную машину и мурлычет. Мы молчим.

After a while Adolf begins to talk.

Но вот Адольф начинает говорить:

"They come here and talk, my people and her people-and they don't understand me, and I don't understand them.

- Они все время приходят - мои родители и тесть с тещей, и говорят, говорят, но я не понимаю их, а они не понимают меня.

It's as if we weren't the same persons any more." He props his head in his hands. "You understand me, Ernst, and I you-but with these people, it's as if there were a stone wall between us."

Словно нас подменили всех. - Он подпирает голову рукой. - Когда мы с тобой разговариваем, Эрнст, ты меня понимаешь, я - тебя, а между ними и мною будто стена какая-то...

Then at last I hear the whole story.

И тут я узнаю все, что произошло.

With his pack on his back and a whole sack full ofgood things, coffee, chocolate, and a length of silk even, enough to make a whole dress, Bethke came home.

Бетке подходит к своему дому. На спине ранец, в руках мешок с ценными продуктами - кофе, шоколад, есть даже отрез шелка на платье.

He meant to come softly and give his wife a surprise, I but the dog starts barking like mad, almost upsetting his kennel. Then Bethke can restrain himself no longer. He runs down the path between the apple trees-his path, his trees, his house, his wife! His heart is thudding in his throat like a sledge-hammer. He flings open the door, a great sigh, and then in-"Marie--"

Он хочет войти как можно тише, чтобы устроить жене сюрприз, но собака лает, как бешеная, и едва не опрокидывает конуру; тут уж он не в силах сдержать себя, он мчится по аллее между яблонями. Его аллейка, его деревья, его дом, его жена... Сердце колотится, как кузнечный молот, колотится в самом горле, дверь настежь, глубокий вздох. Наконец-то! Мария!..

Now he sees her. With his very glance he embraces her. It overwhelms him with joy-home, the dim light, the clock ticking, the table, the big armchair, and there, his wife!-he makes toward her.

Он видит ее, он одним взглядом охватил ее всю, радость захлестывает его - полумрак, родной кров, тиканье часов, старое глубокое кресло, жена... Он хочет броситься к ней.

But she retreats before him, staring at him as if he were a ghost.

Но она отступает на шаг, уставившись на него, как на привидение.

He suspects nothing.

Он ничего не может понять.

"Did I frighten you?" he asks, laughing.

-Ты что, испугалась? - спрашивает он, смеясь.

"Yes," she says nervously.

- Да... - робко отвечает она.

"That will soon pass, Marie," he answers, trembling in his excitement-Now at last that he is here again in the room, his whole being is trembling.

- Да что ты, Мария, - успокаивает он ее, дрожа от волнения. Теперь, когда он наконец дома, его всего трясет.

He has been away from it so long, too long!

Ведь так давно он не был здесь.

"I didn't know you were coming so soon, Adolf," says his wife!

- Я не знала, что ты скоро приедешь, Адольф, -говорит жена.

She is standing with her back to the cupboard and gazing at him with great wide eyes.

Она прислонилась к шкафу и смотрит на мужа широко раскрытыми глазами.

For an instant something cold suddenly grips him, it takes his breath away.

Какой-то холодок змейкой вползает в него и на миг сжимает сердце.

"Aren't you even a little bit glad, then?" he asks awkwardly.

- Разве ты мне не рада, Мария? - беспомощно спрашивает он.

"Yes, Adolf, of course--"

- Как же, Адольф, конечно, рада...

"Has something happened?" he goes on, still holding all his traps in his hand.

- Что-нибудь случилось? - продолжает он расспрашивать, все еще не выпуская из рук вещей.

Then the trouble begins.

Она не отвечает и начинает плакать.

She puts her head down on the table and starts to blub.-He might as well know it at once-the others would only tell him, anyway.-She had an affair with a man! It just came over her; she didn't mean any harm; she had never thought of anyone but him.-Now let him kill her if he will.

Она опустила голову на стол, - уж лучше пусть он сразу все узнает, ведь люди все равно расскажут: она тут сошлась с одним, она сама не знает, как это вышло, она вовсе не хотела этого и все время думала только об Адольфе, а теперь пусть он хоть убивает ее, ей все равно...

Adolph stands there and stands. At last he notices that he still has his sack perched like a monkey on his shoulder.

Адольф стоит и стоит и вдруг чувствует, что ранец у него все еще на спине.

He looses it and starts to unpack; he is trembling; he keeps thinking to himself:

Он отстегивает его, вытаскивает вещи. Он весь дрожит и все повторяет про себя:

"It can't be true, though, it can't be. "-He goes on unpacking merely to do something, not to have to be still. The silk crackles in his hand, he holds it out:

"Не может этого быть, не может быть!" - и продолжает разбирать вещи, только бы что-нибудь делать; шелк шелестит у него в руках, он протягивает ей:

"I wanted to bring this for you," he says, and is still thinking:

"Вот я... привез тебе..." - и все повторяет про себя:

"It can't be, it can't be true."-Helplessly he holds out the red silk, and still nothing of what has happened sinks into his skull.

"Нет, нет, не может этого быть, не может быть!.." Он беспомощно протягивает ей пунцовый шелк, и до сознания его еще ничего не дошло.

But she is weeping and will hear nothing.

А она все плачет и слышать ничего не хочет.

He sits down to think, and suddenly is conscious of a terrible hunger.

Он садится в раздумье и внезапно ощущает острый голод.

On the table are some apples from the trees in the garden, good russets they are; he takes them and eats, he must do something.

На столе лежат яблоки из его собственного сада, чудесный ранет; он берет их и ест, - он должен что-нибудь делать.

Then his hands become limp, and he has understood it. A raging fury rises in him. He must murder someone.-He runs out in search of the man.

И вдруг руки у него опускаются: он понял... Неистовая ярость вскипает в нем, ему хочется что-нибудь разнести вдребезги, он выбегает из дому на поиски обидчика.

But he does not find him.

Адольф не находит его.

Then he goes to the ale house.

Идет в пивную.

There the men greet him, but there is an air of constraint; they talk warily, looking past him, choosing their words.

Его встречают радушно. Но все будто на иголках, в глаза не смотрят, в разговорах осторожны, -значит все знают.

So they know it.-Bethke behaves as if nothing were wrong-but no man could keep that up-He drinks off his pint and goes, just as somebody asks:

Правда, он делает вид, будто ничего не случилось, но кому это под силу? Он пьет что-то и уже собирается уходить, как вдруг его спрашивают:

"Been home yet?"

"А домой ты заходил?"

And when he has left the bar-room there is silence behind him.

Он выходит из пивной, и его провожает молчание.

He ranges hither and thither until it is late, and at last is standing again before his own house.

Он рыщет по всей деревне. Становится поздно. Вот он опять у своей калитки.

What should he do?

Что ему делать?

He goes in.

Он входит.

The lamp is burning; there is coffee on the table, and fried potatoes in a pan on the hearth.

Горит лампа, на столе кофе, на плите сковородка с жареным картофелем.

"Ah, but how good, if only the other weren't true!" he thinks miserably.

Сердце у него сжимается: как хорошо было бы, будь все как следует.

"Even a white, cloth on the table!

Даже белая скатерть на столе.

But now it only makes it the harder."

А теперь от этого только еще тяжелей.

His wife is there, and she is crying no longer.

Жена сидит у стола и больше не плачет.

As he sits down, she pours out the coffee, and puts the potatoes and sausages on the table.

Когда он садится, она наливает ему кофе и приносит картофель и колбасу.

But she has laid no place for herself.

Но для себя тарелки не ставит.

He looks at her.

Он смотрит на нее.

She is pale and thin.

Она похудела и побледнела.

It all surges up once again, it sweeps over him, sinks him in utter meaningless misery.

И опять острая горечь безнадежности переворачивает всю его душу.

He wants to know no more-he wants only to lock himself in, to lie down on his bed, to turn into stone.

Он ни о чем не хочет больше знать, он хочет уйти, запереться, лечь на кровать и превратиться в камень.

The coffee is steaming. He pushes it away, the pan too.

Кофе дымится, он отодвигает его, отодвигает и сковородку с картофелем.

The woman shrinks back.

Жена пугается.

She knows what is coming.

Она знает, что произойдет.

But Adolf does not get up, he cannot. He merely shakes his head and says:

Адольф продолжает сидеть, - встать он не в состоянии, качнув головой, он только произносит:

"Go, Marie."

- Уходи, Мария.

She makes no protest. She, casts her shawl about her shoulders, edges the pan a little toward him again, says in a timid voice:

Не говоря ни слова, она накидывает на себя платок, еще раз подвигает к нему сковородку и робко просит:

"At least, eat, Adolf--" and then goes.

"Ты хоть поешь, Адольф!" - и уходит.

She is going, she is going, her soft tread, soundless.

Она идет, идет, как всегда, тихой поступью, бесшумно.

The door shuts. Outside the dog barks, the wind moans at the window.

Стукнула калитка, тявкнула собака, за окнами воет ветер.

Bethke is alone.

Бетке остается один.

And then the night--

А потом наступает ночь.

A few days like that alone in a house eat into a man come straight from the trenches.

Несколько дней такого одиночества в своем собственном доме для человека, вернувшегося из окопов, - это тяжкое испытание.

Adolf tried to catch the fellow, but he always saw Adolf in time and made himself scarce. Adolf lay in wait and hunted for him everywhere-but he could not get him, and that quite destroyed him.

Адольф пытается найти своего обидчика, он хочет изувечить его, избить до полусмерти. Но тот, почуяв опасность, своевременно скрылся. Адольф подкарауливает его, ищет повсюду, но не может напасть на след, и это вконец изводит его.

Then her people came and talked. He should reconsider it, they said; his wife had been straight again for a long time now; and then, to be alone for four years-that is no small thing; the man was to blame; and after all, people did a lot of strange things during the war.

Приходят тесть и теща и уговаривают: жена, мол, давно образумилась, четыре года одиночества тоже ведь не безделица, виноват во всем этот человек, во время войны еще и не такие вещи бывали...

"What's a fellow to do, Ernst?"-Adolf looks up.

- Что тут станешь делать, Эрнст? - Бетке поднимает глаза.

"God, I don't know," I say.

- Будь оно трижды неладно!

"It's a bloody shame."

Дерьмо! - говорю я.

"Worthy coming back home for, Ernst, eh?"

- И для этого, Эрнст, мы возвращались домой...

I refill the glasses and we drink.

Я наливаю, мы пьем.

Adolf has no cigars in the house and does not want to go himself to the store, so I offer to fetch some.

У Адольфа вышли все сигары, и так как ему не хочется идти за ними в пивную, отправляюсь туда я.

He is a heavy smoker; it might help matters if he had a few cigars.

Адольф заядлый курильщик, и с сигарами ему будет легче.

So I take a whole box full of

Поэтому я сразу беру целый ящик

"Woodman's Joy"-fat, brown stumps, that have not been misnamed, for they are pure beech leaf.

"Лесной тишины"; это толстые коричневые обрубки, вполне отвечающие своему названию: они из чистого, без всякой примеси, букового листа.

Still, they are better than nothing.

Но это лучше, чем ничего.

When I re-enter the house someone else is also there, and I see at once that it is his wife.

Когда я возвращаюсь, у Адольфа кто-то сидит. Я сразу догадываюсь, что это его жена.

She carries herself upright, though her shoulders are frail-There is something pathetic about a woman's neck and shoulders. They are childlike in some way. One could never really bring oneself to be harsh with them-I don't mean the fat ones, of course, the ones with necks like hams.

Она держится прямо, а плечи у нее покатые. Есть что-то трогательное в затылке женщины, что-то детское, и, верно, никогда нельзя на женщину всерьез рассердиться. Толстухи с жирным затылком, конечно, не в счет.

"Good day," I say and take off my cap.

Я снимаю фуражку и здороваюсь.

She does not reply.

Женщина не отвечает.

I put the cigars in front of Adolf, but he does not touch them.

Я ставлю перед Адольфом сигары, но он не притрагивается к ним.

The clock is ticking.

Часы тикают.

Leaves of the chestnut tree fall spinning down past the window. Sometimes one will strike on the pane and the wind holds it there. The five earth-brown leaves all joined on one stem, look like outspread, clutching hands threatening from outside there into the room-brown, dead hands of autumn.

За окном кружатся листья каштана; изредка одинокий листок прошуршит о стекло, ветер приплюснет его, и тогда кажется, что эти пять зеленых зубцов на одном стебельке грозят в окно, как растопыренные пальцы хватающей руки -темной, мертвой руки осени.

Adolf moves at last, and in a voice I do not know, says:

Наконец Адольф шевелится и говорит незнакомым мне голосом:

"Go now, Marie."

- Ну, иди, Мария.

She rises obediently like a school child, and looking straight before her, she goes.

Она послушно, как школьница, встает и, глядя прямо перед собой, уходит.

The slim neck, the frail shoulders-how can it be possible?

Мягкая линия затылка, узкие плечи - и как только все это могло случиться?

"Every day she comes like that and sits there and says nothing, and waits and looks at me," says Adolf morosely.

- Вот так она приходит каждый день и сидит здесь, молчит, ждет чего-то и все смотрит на меня, - с глубокой горечью говорит Адольф.

I am sorry for him, but I feel sorry now for the woman, too.

Мне жаль его, но теперь уже не только его, но и женщину.

"Come back to town with me, Adolf. There's no point in your squatting here," I suggest.

- Поедем в город, Адольф, какой смысл тебе торчать здесь? - предлагаю я.

But he will not.

Он отказывается.

Outside the dog starts to bark.

На дворе залаяла собака.

His wife is going out at the garden gate now, back to her parents.

Стукнула калитка. Это Мария ушла к своим родителям.

"Does she want to come back again, then?" I ask.

- Она хочет вернуться к тебе, Адольф?

He nods.

Он кивает.

I say no more.

Я больше ни о чем не расспрашиваю.

He must settle that for himself.

С бедой своей он должен сам справиться.

"Won't you come with me?" I try once again.

- Поедем же, Адольф, - стараюсь я уговорить его.

"Later, Ernst."

- Как-нибудь в другой раз, Эрнст...

"Well, have a cigar, anyway." I shove the box toward him and wait until he takes one.

- Ты хоть закури! - Я придвигаю к нему ящик и жду, пока он берет сигару.

Then I shake hands with him.

Затем протягиваю ему на прощание руку:

"I'll come and see you again, Adolf."

- Я скоро опять приеду к тебе, Адольф.

He comes with me as far as the gate.

Он провожает меня до калитки.

I turn again after a little while and wave to him.

Отойдя немного, я оглядываюсь.

He is still standing in the little doorway, and behind him is the darkness of evening again, just as when he first climbed out and left us.

Он все еще стоит у забора, а за ним сгустился вечерний сумрак, как тогда, когда Адольф сошел с поезда и ушел от нас.

He ought to have stayed with us.

Лучше бы он остался с нами!

Now he is alone and unhappy, and we unable to help him, glad though we would be if we could.-Yes, things were much simpler at the Front-there, so long as a man was still alive, all was well.

А теперь он один и несчастен, и мы не в силах помочь ему, как бы мы этого ни хотели. Эх, на фронте куда проще было: жив - значит, все хорошо.

2.

2

I lie outstretched on the sofa, my head against the, arm, and my eyes closed.

Я лежу на диване, вытянув ноги, положив голову на валик и закрыв глаза.

My thoughts move through my drowse in fantastic confusion.

В дреме мысли мои странно путаются.

Consciousness hovers between waking and dream, and weariness like a shadow rides through my brain.

Сознание расплывается, - это не бодрствование, но еще и не сон, и как тень пробегает в голове усталость.

Beyond, indistinctly, distant gun-fire floats in, shells pipe over softly, and the tinny ringing of gongs sounds nearer, announcing a gas-attack.

За ней смутно колышется отдаленный гул канонады, тихий посвист снарядов, а вот и металлический гул гонга, возвещающий газовую атаку.

But before I can grope for my gas-mask the darkness recedes without sound, the earth, against which my face is pressed, dissolves before a feeling of warmth, more bright; it turns again into the plush sofa-cover on which my cheek rests. Dimly, deep down, I am aware it is home. The gas-alarm of the trenches resolves into the subdued clatter of dishes which my mother is setting out cautiously on the table.

Но прежде, чем я успеваю нащупать противогаз, тьма бесшумно отодвигается. Теплое, светлое чувство охватывает меня, и земля, к которой я приник, вновь превращается в плюшевую обивку дивана. Я прижался к ней щекой и смутно соображаю: я - дома... Гул гонга, возвещающий приближение газа, растворяется в заглушенном позвякивании посуды, которую мать осторожно ставит на стол.

Then the darkness glides up swiftly again, and with it a rumble of artillery.

Но вот тьма подкрадывается снова, и с ней - рокот артиллерийской пальбы.

And only out of the far distance, as if they came up over forests and seas, I hear words dropping down, words that gradually sort themselves to a meaning and then penetrate in to me.

А откуда-то издалека, как будто нас разделяют леса и горы, доносятся каплями падающие слова, которые мало-помалу приобретают смысл и проникают в сознание.

"Uncle Karl sent the sausage," says the voice of my mother amid the faint roll of the guns.

- Колбасу прислал дядя Карл, - слышу я голос матери среди отдаленного грохота орудий.

The words reach me on the very edge of the shellhole into which I am sliding, and with them there appears a smug, self-satisfied face, and disappears.

Слова эти настигают меня на самом краю воронки, куда я соскальзываю. Всплывает сытое, самодовольное лицо.

"Ach, him," I say sourly, and my voice sounds as though I had a mouth full of wadding, weariness is swilling round and about me so-"that-silly-arsehole--" Then I fall, fall, fall, and the shadows leap toward me, sweep over me in long rollers, dark and darker.

- Ах, этот, - говорю я, и голос мой звучит глухо, словно рот заложен ватой. - Этот... Дерьмо паршивое... И опять я падаю, падаю, и опять вторгаются тени, и бесконечные волны их заливают меня, они все темнее и темнее...

But I do not fall asleep.

Но я не засыпаю.

Something has gone that was there before-that steady, light, metallic clinking.

Чего-то, что было до сих пор, не хватает: нет равномерного тихого металлического звона.

Slowly I grope my way back into consciousness and open my eyes.-There is my mother, pale and horrified, staring down at me.

Медленно возвращается ко мне сознание, и я открываю глаза. Рядом стоит мать с побледневшим от ужаса лицом и смотрит на меня.

"What's the matter, mother?" I cry, jumping up in alarm. "Are you ill?"

- Что с тобой? - спрашиваю я испуганно и вскакиваю. - Ты больна?

She shakes her head.

Она отмахивается:

"No, no-but to think you wouldsay such a thing "

- Нет... Нет... Но как ты можешь говорить такие вещи...

I reflect. What did I say then?

Я стараюсь припомнить, что я сказал.

Ah, yes, that about Uncle Karl

Ах, да, что-то насчет дяди Карла.

"Come, mother, you mustn't be so touchy," I laugh in relief. "After all, Uncle Karl is a profiteer, you know, isn't he now?"

- Да ну, мама, не будь такой чувствительной, -смеюсь я. - Ведь дядя Карл на самом деле спекулянт. Ты сама это отлично знаешь.

"That is not what I mind at all," she answers quietly,"but that you should use such expressions--"

- Дело не в этом, Эрнст, - тихо отвечает она. -Меня ужасает, какие ты слова говоришь...

Then I remember what I did say in my drowse, and I feel ashamed that it should have happened before my mother.

Я сразу вспоминаю, что я сказал в полусне. Мне стыдно, что это случилось как раз при матери.

"It just popped out of me, mother," I explain apologetically. "It takes a while, you know, to get used to not being at the Front any longer.

- Это, мама, у меня просто вырвалось, - говорю я в свое оправдание. - Надо еще, понимаешь, привыкнуть к тому, что я не на фронте.

Our language was a bit rough out there, mother, I know-Rough, but honest."

Там царила грубость, мама, но там была сердечность.

I smooth down my hair and button my tunic. I start to hunt for a cigarette and observe incidentally that my mother is still looking at me. Her hands are trembling!

Я приглаживаю волосы, застегиваю куртку и тянусь за сигаретой. А мать все поглядывает на меня, и руки у нее дрожат.

I give up my search.

Я останавливаюсь, пораженный.

"But, mother!" I say in astonishment, putting my arm about her shoulders. "There's really nothing so very bad in that!

- Послушай, мама, - говорю я, обнимая ее за плечи, - право же, не так это страшно.

Soldiers are always like that."

Все солдаты такие.

"Yes, yes, I know," she protests, "but you-you too--"

- Да, да... Я знаю. Но то, что и ты... Ты тоже...

I laugh.

Я смеюсь.

Me too? Why, of course! I am about to exclaim; but check myself and remove my arm, for something has suddenly dawned on me. I sit down on the sofa to sort myself out.

Конечно, и я тоже, хочется мне крикнуть, но вдруг, ошеломленный мелькнувшей мыслью, я умолкаю, отхожу от матери и сажусь на диван, -мне надо в чем-то разобраться...

There she stands before me, an old woman with an anxious, care-worn face.

Передо мной стоит старая женщина с испуганным и озабоченным лицом.

Her hands are clasped; weary, toil-worn hands, with a soft, wrinkled skin, where the veins stand out bluish; hands become so for my sake. I never thought of that before.

Она сложила морщинистые руки, усталые, натруженные. Сквозь истонченную кожу проступают узловатые голубые жилки. Руки эти трудились ради меня, оттого они такие.

There is a lot I did not think of before-I was too young.

Прежде я не видел их, я вообще многого не умел видеть, я был слишком юн.

But now I understand how it is that for this withered, little woman I am something different from any other soldier in the world: I am her child.

Но теперь я начинаю понимать, почему я для этой худенькой, изможденной женщины иной, чем все солдаты мира: я ее дитя.

To her I have always remained so, even as a soldier.

Для нее я всегда оставался ее ребенком, и тогда, когда был солдатом.

In the war she has seen only a pack of wild beasts threatening the life of her child.

Война представлялась ей сворой разъяренных хищников, угрожающих жизни ее сына.

It has never occurred to her that this same threatened child has been just such another wild beast to the children of yet other mothers.

Но ей никогда не приходило в голову, что ее сын, за жизнь которого она так тревожилась, был таким же разъяренным хищником по отношению к сыновьям других матерей.

My gaze drops from her hands to my own.

Я перевожу взгляд с ее рук на свои.

In May, '17,1 stabbed a Frenchman with these hands.

Вот этими руками я в мае 1917 года заколол одного француза.

The blood ran nauseatingly hot over my fingers, and in a panic of fear and of rage I stabbed again and again. And when the Frenchman, choking, clapped his hands to the wound. I could not stop myself, but stabbed through his hands too, till he sagged dqwn like an emptying tube.

Кровь его, тошнотворно горячая, стекала у меня по пальцам, а я все колол и колол, обезумев от страха и ярости.

And afterwards I vomited and the whole night through I wept.

Меня вырвало потом, и всю ночь я проплакал.

Only next day was Adolf Bethke able to comfort me-I had just turned eighteen then, and that was the first attack I was in.

Только к утру Адольфу Бетке удалось меня успокоить. В тот день мне как раз исполнилось восемнадцать лет, и это была первая атака, в которой я участвовал.

I turn my hands over slowly.

Медленно поворачиваю руки ладонями вверх.

In the big push at the beginning of July, I shot three men with these hands.

В начале июля - наши войска пытались тогда осуществить большой прорыв - я застрелил этими руками трех человек.

They remained the whole day long hanging on the barbed-wire.

Целый день провисели они на колючей проволоке.

Their limp arms would fling upward with the blast of the shell-explosions as if they still threatened us, and sometimes too, as if imploring us for help.

Когда рвался снаряд, их мертвые руки шевелились от взрывной волны, и казалось, что они грозят кому-то, а иногда - что молят о помощи.

One of them had snow-white hair and his tongue lolled out of his mouth.-And again later, I once threw a bomb at twenty yards that tore the legs off an English captain.

В другой раз гранатой, которую я метнул на расстояние двадцати метров, начисто оторвало ноги английскому капитану.

He screamed terribly. He threw back his head, his mouth wide open, and, propping himself on his rigid arms, his trunk reared like a seal; then rapidly he bled to death.

Крик его был ужасен; высоко вскинув голову, широко раскрыв рот и вздыбив торс, как тюлень, он руками уперся в землю. Он прожил недолго, изошел кровью.

Now I sit here before my mother, and she is on the verge of tears because she cannot understand that I should have become so coarse as to make use of an improper expression.

А теперь я сижу около матери, и она чуть не плачет, не понимая, как это я так огрубел, что употребляю неприличные слова.

"Ernst," she says gently, "I have been meaning to say this to you for some time: You have changed. You have become very restless."

- Эрнст, - тихо говорит она, - я уже давно хотела тебе сказать: ты сильно изменился, стал каким-то неспокойным.

Changed! I think bitterly; yes, I have changed!-What is it you know of me now, mother?

Да, с горечью думаю я, я сильно изменился. Да и что ты знаешь обо мне, мама?

A mere memory, nothing but the memory of a quiet, eager youth of the days that are gone.

Осталось только воспоминание, одно воспоминание о тихом, мечтательном мальчике.

You must never know, mother, never know of these last years; never even wonder what they were like, and much less what has become of me.

Ты никогда, никогда не узнаешь от меня ничего об этих последних годах. Я не хочу, чтобы ты хотя бы и отдаленно догадывалась, что собой представляла действительность и во что она меня превратила.

A hundredth part would break your heart-you, who tremble and are shocked by the impact of a mere word, one word that has been enough to shatter your picture of me.

Сотая часть правды надломила бы тебе сердце, если одно грубое слово приводит тебя в трепет, смущает тебя, потому что не вяжется с твоим представлением обо мне.

"Things will be better soon," I say rather helplessly, and try to comfort myself with that.

- Дай срок, мама, и асе опять пойдет на лад, -говорю я довольно-таки беспомощно, пытаясь прежде всего убедить в этом самого себя.

She sits down beside me and strokes my hands.

Мать присаживается ко мне на диван и гладит мне руки.

I take them away.

Я убираю их.

She looks at me grieved.

Она огорченно смотрит на меня.

"You are quite strange to me sometimes, Ernst," she says. "Then you have such a look that I hardly recognise."

- Ты, Эрнст, иногда какой-то совсем чужой; в такие минуты я даже лица твоего не узнаю.

"I must get used to things first, mother," I say. "I still keep feeling as if I were merely here on a visit."

- Мне нужно сначала привыкнуть, - стараюсь я утешить ее. - Мне все кажется, будто я только на побывку приехал...

Twilight is gathering in the room.

Сумерки вползают в комнату.

My dog comes in from the passage and lies down on the floor in front of me.

Из коридора выходит моя собака и ложится у моих ног.

His eyes shine as he looks up at me.

Глаза ее мерцают, когда она смотрит на меня.

He, too, is restless still; he has not settled down yet either.

Она тоже неспокойна, ей тоже сначала надо привыкнуть.

My mother leans back in her chair.

Мать откидывается из спинку дивана:

"Just to think you have come back again, Ernst--"

- Какое счастье, Эрнст, что ты вернулся...

"Yes, that's the main thing," I say and stand up.

- Да, это главное, - говорю я и встаю.

She remains seated in her corner, a little figure in the twilight; and with strange tenderness I see how all at once our roles have been interchanged. Now it is she has become the child.

Она сидит в своем углу, маленькая, окутанная сумерками. С какой-то особенной нежностью я чувствую, что роли наши переменились: теперь она - дитя.

I love her-when did I ever love her more than now? now, though I know I may never come to her and sit beside her and tell her it all, and so perhaps regain peace.

Я люблю ее, я никогда не любил ее сильнее, чем сейчас, когда знаю, что уже не смогу прийти к ней, все рассказать и, может быть, обрести у нее покой.

I have lost her.

Я потерял ее. Разве это не так?

Suddenly I feel how alien and alone I really am.

И вдруг сознаю, как я, в сущности, одинок и какой я в самом деле чужой здесь.

She has closed her eyes.

Она закрыла глаза.

"I'll get dressed now and go out for a bit," I whisper, so as not to disturb her.

- Я сейчас оденусь и пойду немного пройдусь, -говорю я шепотом, стараясь не нарушать ее покоя.

She nods.

Она кивает.

"Yes, my boy," says she-and after a while, softly-"my good boy."

- Иди, мой мальчик, - тихо говорит она. - И через миг, еще тише: - Милый мой мальчик...

It pierces me like a stab.

От слов ее больно сжимается сердце.

Gently I pull the door to.

Осторожно притворяю за собою дверь.

3.

3

The meadows are wet and from the pathways and tracks the water runs gurgling.

Луга напоены влагой, и с дорог, булькая, бегут ручьи.

In the pocket of my greatcoat is a small pickle-jar and I walk along the brook by the poplars.

В кармане шинели у меня небольшая стеклянная баночка. Я иду по берегу канала.

As a youngster I used to catch fish and butterflies here, and here I used to lie down under the trees and dream.

Мальчиком я удил здесь рыбу, ловил бабочек, лежал под деревьями и грезил.

In springtime it would be full of water-weeds and frog spawn.

Весной канал зацветал лягушечьей икрой и водорослями.

Bright green bushes of water-weed flickered to and fro in the little, clear waves, long-legged skaters zig-zagged between the stalks of the sedge, and shoals of tittlebats in the sun cast their swift, slim shadows on the golden-spotted sand.

Светлые зеленые стебельки элодеи тихо покачивались над прозрачной рябью воды, между камышами зигзагами петляли длинноногие водяные паучки, и стаи колюшек, играя на солнце, бросали свои шустрые узкие тени на испещренный золотыми пятнами песок.

But now it is cold and damp.

Холодно и сыро.

The poplars stand beside the stream in a long line.

Длинными рядами тянутся по берегу канала тополи.

Their branches are bare but a soft blue bloom is on them.

Ветви их оголены, но как будто окутаны легкой голубой дымкой.

One day they will be green again and rustling, and the sun will lie warm and blessed over this stretch of ground that holds so many memories of my childhood. And then I shall have forgotten the war and all will be again as it used to be.

Придет день, и они опять зазеленеют и зашумят, и солнце вновь тепло и благодатно озарит этот уголок, с которым у меня связано столько юношеских воспоминаний.

I stamp my foot on the sloping edge of the bank.

Топаю ногой по выступу берега.

A couple of fish dart out from under it.

Несколько рыбешек испуганно шныряет у самых ног.

At sight of them I can contain myself no longer.

Тут уж я не в состоянии себя сдержать.

Where the stream narrows so that I can bestride it with my legs, I wait watching, and at last scoop up two tittlebats in my hollowed hand.

Бегу туда, где канал суживается настолько, что можно стать над ним расставив ноги, и, наклонившись над водой, выжидаю, пока мне не удается поймать двух колюшек.

I drop them into my jar and examine them.

Я опускаю их в банку и внимательно разглядываю.

They dart to and fro, lovely and perfect with their three spines, their slender, brown bodies and quivering pectoral fins.

Они мечутся взад и вперед, грациозные я изумительные. У них стройные коричневые тельца с тремя иглами на спинке и шуршащими грудными плавниками.

The water is clear as crystal and spangles of light on the glass are reflected in it.

Вода прозрачна, как хрусталь, и блики на банке отражаются в ней.

Suddenly my breath is quite taken away, so piercingly do I see how beautiful it is, this water in the glass, the lights and the reflections.

И эта вода в стеклянном сосуде, блики и переливы так прекрасны, что у меня захватывает дыхание.

I hold it carefully in my hand and wander farther; I carry it cautiously and look into it often, with beating heart, as if I had caught my childhood in it and now would take it back home with me.

Осторожно держа банку в руках, бреду дальше. Я несу ее бережно и время от времени заглядываю в нее. Сердце у меня бьется, точно здесь заключена моя юность, которую я поймал и уношу домой.

I squat on the edge of the pool where dense layers of duckweed are floating and see the blue-marbled salamanders, like little mines, dangling vertical as they come up for air. Caddis-fly larvae creep slowly through the mud, a beetle paddles lazily along the bottom, and from under a decaying root the astonished eyes of a motionless pond-frog look up at me.

У заводи опускаюсь на корточки. Колышутся густые заросли кувшинок; сине-мраморные тритоны, похожие на маленькие фугасы, покачиваются из стороны в сторону и высовываются из воды, чтобы набрать воздуху; медленно ползут по илу личинки мошек, лениво плывет жучок-плавунец, а из-под гнилой коряги смотрят на меня удивленные глаза неподвижно сидящей лягушки.

I see everything, and more is there even than can be seen-memory is there, and hopes and past happiness.

Я вижу весь этот мир, но в нем заключено больше того, что можно разглядеть глазами, - в нем воспоминания о былом, его порывах, его счастье.

Cautiously I take up my jar and go on, searching, hoping--The wind blows and the mountains lie blue along the skyline.

Бережно поднимаю банку и иду дальше, что-то ищу, на что-то надеюсь... Дует ветер, на горизонте синеют горы.

Suddenly a spasm of alarm sweeps over me Down, man! Down! Under cover! You're in full view there!-I crouch down in mad fear, I spread my arms ready to sprint forward and take shelter behind a tree, I tremble and pant.-Now I breathe again.

И вдруг меня пронзает дикий страх. Вниз... вниз... под прикрытие... Ведь я совершенно не защищен, местность со всех сторон просматривается!.. Я судорожно вздрагиваю. в ужасе, раскинув руки, как безумный бросаюсь вперед, спешу спрятаться за дерево, дрожу, задыхаюсь... Через секунду перевожу дыхание.

It is over-and I look round foolishly-no one has seen me.

Прошло... Осторожно оглядываюсь... Нет, меня никто не видел.

It is a moment before I am calm again.

Только через несколько минут прихожу в себя.

Then I make a dive for my pickle-jar that has fallen out of my hand.

Наклонившись, поднимаю выскользнувшую из рук банку.

The water is all spilled, but the little fish are still flapping about inside it.

Вода пролилась, но рыбки еще барахтаются.

I stoop down to the stream and let fresh water pour in.

Иду к берегу канала и наполняю банку водой.

I push on slowly, absorbed in my thoughts.

Погруженный в свои мысли, медленно бреду дальше.

The wood is nearer now.

Вот уж и лес близко.

A cat stalks across the pathway.

Кошка пробирается через дорогу.

There the railway embankment cuts through the fields and is lost again in the thicket.

По полю, вплоть до лесной опушки, вьется железнодорожная насыпь.

One could build dugouts there, I think to myself, good deep ones with concrete roofs-then extend the line of trench to the left, with cover-saps and listening-posts-and over there a few machine-guns-no, two would be enough, the rest in the wood-then practically the whole terrain would be under cross-fire.

Здесь можно было бы построить хорошие блиндажи, глубокие и с бетонным перекрытием, думаю я, а потом Провести линию окопов с сапами и секретами влево... А по ту сторону поставить несколько пулеметов. Нет, всего только два туда, остальные надо разместить у опушки; тогда почти вся местность будет защищена перекрестным огнем.

The poplars would have to come down, so as not to give the enemy artillery a point to register on-and behind there, on the hill, a couple of trench-mortars-Then let them come!

Тополи надо, конечно, срубить, чтобы они не служили ориентирами для неприятельской артиллерии... А за холмом установить несколько минометов. И пусть тогда попробуют сунуться...

A train whistles and I look up.

Свистит паровоз. Я поднимаю глаза.

What is this I am doing?

Чем это я занимаюсь?

I came here to recover the scene of my childhood, and I am drawing a system of trenches across it! It has become a habit, I say to myself: We see no countryside now, only terrain-terrain for attack and defence. The old mill on the top there is no mill, but a strong point-the wood is no wood, it is artillery cover.

Я пришел сюда, чтобы встретиться с любимыми уголками моей юности. А что я делаю? Провожу здесь линию окопов... Привычка, думаю я. Мы больше не видим природы, для нас существует только местность, местность, пригодная для атаки или обороны, старая мельница на холме - не мельница, а опорный пункт, лес - не лес, а артиллерийское прикрытие.

Such things will always creep in.

Всюду, всюду это наваждение...

I shake it off, and try to remember past times, but I do not succeed very well.

Я стряхиваю его с себя и пытаюсь вернуть свои мысли к прошлому.

And I no longer feel so happy as I did.

Но мне это не удается.

I have no wish to go farther.

Нет прежней радости, и даже пропало желание бродить по знакомым местам.

I turn back.

Поворачиваю назад.

In the distance I see a solitary figure approaching. It is Georg Rahe.

Издали замечаю одинокую фигуру, идущую мне навстречу... Это Георг Рахе.

"What are you doing here?" he asks in surprise.

- Ты что здесь делаешь? - спрашивает он удивленно.

"What are you?"

- А ты?

"Nothing," he says.

- Ничего, - говорит он.

"Same here," I reply.

-И я ничего.

"And the pickle-jar?" he asks and looks at me a trifle mockingly.

- А что это за банка? - насмешливо осведомляется он.

I turn red.

Я краснею.

"Nothing to be ashamed of," he says. "Been trying to catch fish again?"

- Чего ты стесняешься, - говорит Рахе. -Захотелось, верно, по старой памяти рыбок наловить, а?

I nod.

Я киваю.

"And then what?" he asks.

- Ну и как? - спрашивает он.

I shake my head.

Я только качаю головой в ответ.

"Yes, hardly goes with a uniform, eh?" he says meditatively.

- То-то и есть. Эти вещи плохо вяжутся с солдатской шинелью, - задумчиво говорит он.

We sit down on a log and begin to smoke.

Мы садимся на штабель дров и закуриваем.

Rahe takes off his cap.

Рахе снимает фуражку:

"Remember how we used to exchange postage stamps here?"

- А помнишь, как мы здесь марками менялись?

"Yes, I remember."

- Помню.

And how the timber-yard in the sun smelt of resin and tar; how the poplar trees shimmered, and the wind blew up cool from the water-I still remember it all -how we hunted for greenfrogs; how we used to read books here together; how we would talk of the future and of life, where it lay waiting for us there beyond the blue horizon, alluring as soft music.

От свежесрубленного леса крепко пахло на солнце смолой и дегтем, поблескивала листва на тополях, и от воды поднимался прохладный ветерок... Я все помню, все-все... Как мы искали зеленых лягушек, как читали книжки, как говорили о будущем, о жизни, которая ждет нас за голубыми далями и манит, как чуть слышная музыка...

"It all turned out rather differently, eh, Ernst?" says Rahe and smiles-this smile that we all have, something bitter and something weary-"Why we even caught fish differently out there!

- Вышло немножко не так, Эрнст, а? - Рахе улыбается, и улыбка у него такая же, как у всех у нас - чуть-чуть усталая, горькая. - На фронте мы и рыбу ловили по-другому.

One bomb into the water and then up they would come floating to the surface, with burst swimming-bladders and white bellies.

Бросали в воду гранату, и рыба с лопнувшими пузырями сразу же всплывала на поверхность белым брюхом кверху.

It was more practical, there's no denying."

Это было практичнее.

"How is it, do you suppose, Georg," I ask, "that we just sit around here like this and don't know even what we should begin to do?"

- Как случилось, Георг, - говорю я, - что мы слоняемся без дела и не знаем толком, за что взяться?

"You find there's something missing, Ernst, eh?"

- Как будто чего-то не хватает, Эрнст, правда?

I nod.

Я киваю.

He taps me on the chest.

Георг дотрагивается до моей груди:

"I think I can tell you- I've been thinking about it, too.

- Вот что я тебе скажу. Я тоже много об этом думал.

You see this here," he points to the meadows before us, "that was life, it flowered and grew, and we grew along with it.

Вот это все, - он показывает на луга перед нами, -было жизнью. Она цвела и росла, и мы росли с нею.

And that behind us-" he motions with his head backwards into the distance, "that was death; it killed and destroyed, and destroyed something of us along with the rest." He smiles again. "We're in need of repairs a little, my boy."

А что за нами, - он показывает головой назад, -было смертью, там все умирало, и нас малость прихватило. - Он опять горько улыбается. - Мы нуждаемся в небольшом ремонте, дружище.

"Perhaps things would be better if only it were summer," I say. "Everything is easier in summer."

- Будь сейчас лето, нам, быть может, было бы легче, - говорю я. - Летом все как будто легче.

"No, it's not there the trouble lies," he answers, blowing the smoke before him. "It's something very different from that, I think."

- Не в этом дело. - Г еорг попыхивает сигаретой. -По-моему, тут совсем другое.

"What then?" I ask.

-Так что же? - спрашиваю я.

He shrugs his shoulders and stands up.

Он пожимает плечами и встает:

"Let's be going, Ernst.

- Пошли домой, Эрнст.

Would you care to know what I've decided to do?" He stoops down to me. "I think I'm going to become a soldier again."

А знаешь? Сказать тебе разве, что я надумал? -Он наклоняется ко мне: - Я, вероятно, вернусь в армию.

"You're crazy, Georg!" I say in consternation.

-Ты спятил, - говорю я, вне себя от изумления.

"Not at all," he retorts, and for an instant is deadly earnest, "perhaps merely logical."

- Нисколько, - говорит он, и лицо его на мгновение становится очень серьезным, - я только последователен.

I stop.

Я останавливаюсь:

"But, good God, Georg--"

- Но послушай, Георг...

He walks on.

Он идет дальше.

"Well, you see, I've been here now a couple of weeks longer than you," he says and starts talking of other things.

- Я ведь вернулся домой на несколько недель раньше тебя, Эрнст, - говорит он и переводит разговор на другую тему.

When the first houses appear I take my jar with the tittlebats and empty it back into the brook.

Когда показываются первые дома, я выплескиваю колюшек в канал.

With a flick of the tail they are gone.

Взмахнув хвостиками, рыбки быстро уплывают.

The jar I leave standing on the bank.

Банку я оставляю на берегу.

I take leave of Georg and he walks off slowly down the street.

Я прощаюсь с Георгом. Он медленно удаляется.

In front of our house I stand still and look after him.

Я останавливаюсь перед нашим домом и гляжу вслед Георгу.

His words have strangely troubled me.

Его слова меня странно взволновали.

A vague, threatening something seems to be sneaking upon me; it retreats when I try to grapple with it, it disperses when I advance upon it, and then it gathers again behind me and watches.

Со всех сторон подкрадывается что-то неуловимое, оно отступает, как только я хочу схватить его, оно расплывается, как только я наступаю на него, а потом опять ползет за мной, смыкается вокруг меня, подстерегает.

The sky hangs like lead over the low shrubbery of the Luisenplatz, the trees are bare, a loose window is clashing in the wind, and amid the frowsy alderbushes in the garden of the square squats the November twilight, dank and cheerless.

Свинцом нависло небо над низким кустарником в сквере у Луизенплаца, деревья оголены, где-то хлопает на ветру окно, и в растрепанной бузине палисадников прячутся сырые, безнадежные сумерки.

I peer over into it; and suddenly it is as if I saw it all today for the first time, so unfamiliar that I hardly know it again.

Взгляд мой, блуждая, переходит с предмета на предмет, и мне начинает казаться, что я это впервые вижу, что все здесь настолько чужое мне, что я почти ничего не узнаю.

This dirty, damp patch of grass, was this really the setting of those years of my childhood, so radiant and winged in my memory?

Неужели этот сырой и грязный кусок газона и в самом деле обрамлял годы моего детства, такие крылатые и лучезарные в моих воспоминаниях?

This waste, dreary square with the factory yonder, can this be that quiet corner of earth we called "Home," and which alone amid the waters of destruction out there meant hope to us and salvation from perishing in the flood?

Неужели эта пустынная будничная площадь, это фабричное здание напротив и есть тот тихий уголок вселенной, который мы называли родиной и который один среди бушующего моря ужасов означал для нас надежду и спасение от гибели?

Or was it not rather a vision of some far other place than this grey street with its hideous houses, that rose up there over the shell-holes like some wild, sad dream in the drudging intervals between death and death?

Неужели эта унылая улица с рядом нелепых домов и есть та самая, образ которой в скупые промежутки между смертью и смертью вставал над окопами, как несбыточная. томительно манящая мечта?

In my memory was it not far more shining and lovely, more spacious and abounding with ten thousand things?

Разве в мыслях моих эта улица не была гораздо светлее и ярче, гораздо оживленнее и шире?

Is that no longer true, then?

Неужели все это не так?

Did my blood lie and my memory deceive me?

Неужели кровь моя лгала, неужели воспоминание обманывало меня?

I shiver.-It is different, yet without having changed.

Меня трясет как в лихорадке. Вокруг все другое, хотя ничто не изменилось.

The clock in the tower of Neubauer's factory is still going; it strikes the hours still, as in the days when we used to stare up at its face to see the finger move. The black boy with the clay pipe is still sitting over the tobacconist's shop where Georg Rahe bought us our first cigarettes; and in the grocer's opposite is the same picture advertising the same soap-powder. Otto Vogt and I scorched its eyes out with a burning-glass one sunny time.

Башенные часы на фабрике Нойбауэра по-прежнему идут и по-прежнему отбивают время, как в ту пору, когда мы, не отрывая глаз, смотрели на циферблат, стараясь уловить движение стрелок, а в окне табачной лавочки, в которой Рахе покупал для нас первые сигареты, по-прежнему сидит араб с гипсовой трубкой; и по-прежнему напротив, в бакалейной лавке на рекламе мыльного порошка, те же фигуры, которым в солнечные дни мы с Карлом Фогтом выжигали глаза стеклышками от часов.

I peer in through the window-the seared spots are still visible even now.

Заглядываю в витрину: выжженные места еще и теперь видны.

But the war lies between, and Otto Vogt was killed at Kemmel long ago.

Но между вчера и сегодня легла война, и Карл Фогт давно убит на Кеммельских высотах.

I do not understand how it can be that I should stand here, and yet no longer feel about it as I did then in the barracks and out there in the shell-holes.

Я не могу понять, почему, стоя здесь, я не испытываю того же, что тогда, в воронках и бараках.

What has become of all its riches, the thrill, the brightness, the glamour, and that other that is unnameable?

Куда девалась та полнота чувств, все то трепещущее, светлое, сверкающее, все то, чего не выразишь никакими словами?

Had my memory more of life in it than the reality itself?

Неужели в воспоминаниях было больше жизни, чем в действительности?

Or has that become reality, while this has shrunk and shrivelled up, till now nothing is left of it but bare scaffolding where gay banners once waved?

Не обращались ли они в действительность, между тем как сама действительность отходила назад, все больше и больше выдыхалась, пока не превратилась в голый остов, на котором некогда развевались яркие знамена?

Did the splendour detach itself from these things and places, now only to float over them like a forlorn cloud.

Не оторвались ли воспоминания от действительности и не парят ли они теперь над нею лишь как хмурое облако?

Did the years out there burn the bridges that lead back into the past?

Или годы фронта сожгли мост к былому?

Questions, questions-but no answer.

Вопросы, все только вопросы... А ответа нет...

4.

4

The orders regulating the attendance at school of the returned soldiers have arrived.

Распоряжение о порядке школьных занятий для участников войны получено.

Our delegates have achieved what we wanted-a shortened course, a separate syllabus, for the soldiers and an easing of the examination requirements.

Наши представители провели все наши требования: сокращенный срок обучения, специальный курс для солдат и льготы при сдаче выпускного экзамена.

It was no simple mater to put through, despite the Revolution; all this commotion has been nothing but a mere rippling of the surface.

Нелегко было всего этого добиться, хотя у нас и революция. Ибо весь этот переворот лишь легкая рябь на поверхности воды.

It has not gone under.

В глубь он не проникает.

What is the good of merely changing the occupants of a half a dozen of the top posts?

Какая польза от того, что один-два руководящих поста заняты новыми лицами?

Any soldier knows that a company commander may have the best of intentions, but if his non-coms, are against him, he is powerless to effect anything.

Любой солдат знает, что у командира роты могут быть самые лучшие намерения, но если унтер-офицеры не поддержат его, он бессилен что-либо сделать.

So too, even the most progressive minister must shipwreck if he has a block of reactionary bureaucrats against him.

Точно так же и самый передовой министр всегда потерпит поражение, если он окружен реакционным блоком тайных советников.

And in Germany the bureaucrats all have their jobs still.

А тайные советники в Германии остались на своих местах.

These pen-pushing Napoleons are invincible.

Эти канцелярские наполеоны неистребимы.

It is the first hour of lessons, and we are seated again at our desks.

Первый урок. Мы опять на школьной скамье.

Almost all are in uniform, three have full beards, and one is married.

Почти все в военном. Трое бородачей. Один женат.

On my desk I discover my name neatly carved with a penknife and picked out in ink.

На своей парте я узнаю резьбу - мои инициалы; они аккуратно вырезаны перочинным ножом и раскрашены чернилами.

I can remember doing it one history lesson; yet it seems it must have been a hundred years ago, so strange is it to be sitting here again.

Я хорошо помню, что сие произведение было создано на уроке истории. И все же мне кажется, что с тех пор прошло сто лет, так странно снова сидеть здесь.

This sets the war back into the past; things have gone full circle-But we are no longer in it.

Война отодвигается в прошлое, и круг смыкается. Но нас в этом кругу уже нет.

Hollermann, our Literature teacher, comes in and at once sets about what he considers his first duty. He must return to us such things of ours as still remain here from the days before the war.

Входит учитель немецкого языка Холлерман и прежде всего приступает к самому необходимому: возвращает нам наши вещи, оставшиеся в школе.

They have too long been a burden on his orderly schoolmaster's soul.

Видимо, это давно лежало бременем на его аккуратной учительской душе.

He opens the class-locker and turns out the stuff-writing materials, drawing boards and, most important of all, the fat, blue note-books full of essays, dictations, and class exercises.

Он отпирает классный шкаф и вынимает оттуда рисовальные принадлежности, чертежные доски и, в первую очередь, толстые синие кипы тетрадей - домашние сочинения, диктовки, классные работы.

A great pile they tower up beside him on the left of his desk.

На кафедре, слева от него, вырастает высокая стопка.

The names are called out, we answer and receive our goods.

Учитель называет имена, мы откликаемся, и каждый получает свою тетрадь.

Willy tosses them over and blotting papers go flying.

Вилли их нам перебрасывает, да так, что промокашки разлетаются во все стороны.

"Breyer--"

- Брайер!

"Here--"

- Здесь.

"Bucker--"

- Бюккер!

"Here--"

- Здесь.

"Detlefs--"

- Детлефс!

Silence.

Молчание.

"Dead," cries Willy.

- Убит! - орет Вилли.

Detlefs-little, fair, bandy, was plucked in his exam, once and left behind. A lance-corporal, killed, 1917, at Mount Kemmel.

Детлефс, маленький, русый, кривоногий, когда-то остался на второй год; ефрейтор, убит в семнадцатом году на Кеммельских высотах.

The note-book goes to the right of the master's desk.

Тетрадь перекочевывает на правую сторону кафедры.

"Dirker--"

- Диркер.

"Here--"

- Здесь.

"Dierksmann--"

- Дирксман!

"Dead."

- Убит.

Dierksmann-a farmer's son, a good skat player, but a rotten singer; killed at Ypres.

Дирксман, сын крестьянина, большой любитель поиграть в скат, плохой певец, убит под Ипром.

The note-book passes to the right.

Тетрадь откладывается вправо.

"Eggers--"

- Эггерс!

"Not back yet," calls Willy.

- Еще не прибыл, - сообщает Вилли.

Ludwig supplements:

Людвиг добавляет:

"Lung-wound, in the Reserve Hospital at Dortmund, to go from there to the Sanatorium at Lippspring for three months."

- Прострелено легкое. Находится в тыловом лазарете в Дортмунде. Через три месяца будет направлен в Липпшпринге.

"Friederichs--"

- Фридерихс!

"Here "

- Здесь.

"Giesecke--"

- Гизекке!

"Missing."

- Пропал без вести.

"No, he's not," says Westerholt.

- Неверно, - заявляет Вестерхольт.

"Well, he was reported missing," says Reinersmann.

- Но ведь он значится в списках пропавших без вести, - говорит Райнерсман.

"I know," replies Westerholt, "but he's been in the asylum here for the last three weeks.

- Правильно, - отвечает Вестерхольт, - но он уже три недели находится здесь, в сумасшедшем доме.

I've seen him myself."

Я сам его видел.

"Gehring I--"

- Геринг первый!

"Dead."

- Убит.

Gehring I-a First, wrote verses, used to give coaching lessons, and bought books with his earnings.

Геринг первый. Писал стихи, давал частные уроки, на заработанные деньги покупал книги. Первый ученик.

Killed at Soissons, along with his brother.

Погиб под Суассоном вместе со своим братом.

"Gehring II," the master merely murmurs and himself puts the note-book with the others on the right.

- Г еринг второй, - уже только бормочет учитель немецкого языка и сам кладет тетрадь направо.

"He wrote really excellent essays," he says meditatively, turning the pages of Gehring I's exercise book once more.

- Писал действительно хорошие сочинения, -говорит он задумчиво, перелистывая тетрадь Геринга первого.

Yet many another book goes to the right, and when at last all have been called, there still remains a big pile of unclaimed exercises.

Не одна тетрадь еще перекочевывает вправо, и после переклички на кафедре оказывается солидная горка нерозданных работ.

Professor Hollermann looks at them irresolutely.

Классный наставник Холлерман в нерешительности смотрит на нее.

His feeling for order rebels, yet he does not know what to do with them.

Чувство порядка в нем, видимо, возмущено: он не знает, что делать с этими тетрадями.

At last he hits on a solution-Let the notebooks be sent to the dead men's parents.

Наконец находит выход: тетради можно ведь послать родителям погибших.

But Willy does not agree.

Но Вилли с этим не согласен.

"Think their parents will be glad to see exercise books so full of mistakes?" he asks, "and with your comments: Unsatisfactory, Incompetent, Poor. Better leave it alone rather!"

- Вы полагаете, что им доставит удовольствие такая тетрадь со множеством ошибок и с отметками "неудовлетворительно" и "очень плохо"? - вопрошает он. - Бросьте вы эту затею!

Hollermann looks at him with round eyes.

Холлерман смотрит на него круглыми от удивления глазами:

"Yes, that's so; but what else can I do with them?"

- Но что же мне делать с ними?

"Let them stay where they are," says Albert.

- Оставить в шкафу, - говорит Альберт.

Hollermann is almost offended.

Холлерман прямо-таки негодует:

"But that won't do at all, Trosske," he says. "These notebooks, you see, they don't belong to the school, they cannot just be left where they are."

- Это совершенно недопустимо, Троске, - тетради эти ведь не собственность школы, их нельзя просто взять да положить в шкаф.

"Oh, God! what a fuss you do make!" groans Willy, running his fingers through his hair. "Give them to us then, we'll see to them."

- О господи, как все это сложно! - стонет Вилли, запуская всю пятерню себе в шевелюру. - Ладно, отдайте тетрадки нам, мы сами их разошлем.

Hollermann hands them over reluctantly.

Холлерман не сразу решается выпустить их изрук.

"But"-he begins nervously, for, of course, it is other men's property.

- Но... - в голосе его слышна тревога: речь идет о чужой собственности...

"Oh, quite, quite," says Willy, "anything you like, all in order, properly stamped and addressed, only for Christ's sake don't fret yourself, whatever you do. One must have order, even though it may cause other people pain."

- Хорошо, хорошо, - успокаивает его Вилли, - мы сделаем все, что вам угодно. Тетради будут отправлены заказной бандеролью, с достаточным количеством марок. Только не волнуйтесь. Порядок прежде всего, а на остальное наплевать.

He, winks at us and touches his forehead.

Он подмигивает нам и стучит себя по лбу.

When the lesson is over we turn through the pages of our exercise books.

После урока мы перелистываем наши тетради.

The last theme on which we wrote is entitled: Why Must Germany Win the War?

Тема последнего сочинения называлась: "Почему Германия выиграет войну?"

That was the beginning of 1916.

Это было в начале 1916 года.

There must be an introduction, six reasons, and a conclusion.

Введение, изложение в шести пунктах, заключение.

Point four-"The religious reasons," I appear not to have resolved very successfully.

Пункт четвертый - "по религиозным мотивам" - я изложил плохо.

In the margin in red ink there is written: Scamped and unconvincing.

На полях красными чернилами значится: "бессвязно и неубедительно".

My seven-page effort was rewarded with a grand total of minus two-a very fair result, if one takes present facts into consideration.

В общем же, вся работа на семи страницах оценена в четыре с минусом. Совсем неплохо, если принять во внимание факты сегодняшнего дня. Та же тема разработана, конечно, и в тетрадях убитых товарищей. Сами они, правда, уже не могут убедиться в ошибочности или правильности своих выводов. Один из них, Генрих Шютте, доказал в своем сочинении, что Германия проиграет войну. Он думал, что в школьных сочинениях нужно говорить правду. За это он вылетел бы из гимназии, если бы сам, в срочном порядке, не вызвался пойти на фронт. Несколько месяцев спустя он был убит.

Willy is reading over his notes on Natural History:

Вилли читает вслух свою работу по естествознанию:

"The Windflower and its rooting system!" he exclaims, and looks about him with a grin.

"Лесная ветреница и ее корневища". Скаля зубы, обводит нас глазами:

"Well, I think the gentlemen will agree that that little matter has lapsed-no?"

- С этим мы, пожалуй, покончили, а?

"Agreed!" says Westerholt.

- Начисто! - кричит Вестерхольт.

Yes, it has lapsed, indeed.

Да, в самом деле, покончили!

We have forgotten it all, and by that fact alone the whole system stands condemned.

Мы все перезабыли, и в этом приговор.

What Bethke and Kosole taught us, that we do not forget.

То, чему учили нас Бетке и Козоле, мы никогда не забудем.

During the afternoon Albert and Ludwig call round for me. We want to see how things are going with our old schoolmate, Giesecke.

После обеда Людвиг и Альберт зашли за мной, и все вместе мы отправляемся в больницу, навестить нашего товарища Гизекке.

On the way we meet Georg Rahe who accompanies us, as he also was a friend of Giesecke.

По дороге встречаем Георга Рахе. Он присоединяется к нам: он тоже знал Гизекке.

The day is clear, and from the hill-top, where the building stands, one can see far out across the fields to where the lunatics in their blue-and-white striped jackets are at work in gangs under the supervision of uniformed warders.

День выдался ясный. С холма, на котором стоит больничное здание, открывается далекий вид на поля. Там, под наблюдением санитаров в форменных куртках, группами работают больные, одетые в полосатые, белые с голубым. блузы.

From a window in the right wing of the building we hear a voice singing: On the lovely banks of Saale . . . That will be a patient. It sounds strangely from a window with iron bars: And the clouds go sailingby

Из окна правого флигеля доносится пение: "На берегах веселых Заале"... Поет, очевидно, больной... Как-то странно звучит сквозь железную решетку: "Тучи по небу плывут..."

Giesecke is lodged in a large, room with several other patients.

Г изекке и с ним еще несколько человек помещаются в просторной палате.

As we enter one cries out shrilly:

Когда мы входим, один из больных пронзительно кричит:

"Cover!

"Прикрытие!..

Cover!" and crawls under the table; but the others take no notice of him.

Прикрытие!.." - и лезет под стол. Остальные не обращают на него никакого внимания.

Giesecke comes at once to meet us.

Увидев нас, Гизекке тотчас же поднимается навстречу.

He has a narrow, yellow face; with his sharp chin and prominent ears he looks much younger than he used to do.

У него худое, желтое лицо; с заострившимся подбородком и торчащими ушами он кажется еще более юным, чем прежде.

Only his eyes are restless and old.

Только глаза беспокойные и постаревшие.

Before we can greet him, someone else buttonholes us:

Не успеваем поздороваться с ним, как другой больной отводит нас в сторону.

"Anything new out there?" he asks.

- Новости есть? - спрашивает он.

"New? no, nothing new," I reply.

- Нет, никаких, - отвечаю я.

"And what about the Front?

- А что на фронте?

Have we got Verdun yet?"

Наши, наконец, заняли Верден?

We look at each other.

Мы переглядываемся.

"But it's peace long ago," says Albert reassuringly.

- Давно заключен мир, - успокаивающе говорит Альберт.

The man laughs, an unpleasant, bleating laughter.

Больной смеется неприятным, блеющим смехом:

"Don't you kid yourself!

- Смотрите, не дайте себя околпачить.

They're only trying to fool you. They're just waiting for us to come out, and then tara, before you know where you are, they've nabbed you and you're off back up the line." And he adds slyly: "But they won't catch me again!"

Это они тумана напускают, а сами только и ждут, чтобы мы вышли отсюда. А как выйдем, они -хлоп! - и на фронт вас пошлют. - И таинственно прибавляет: - Меня-то им больше не видать!

Giesecke shakes hands with us.

Гизекке здоровается с нами за руку.

This rather takes us aback; we imagined he would be hopping about like a monkey, and raving and pulling faces, or at any rate, shivering all the time, like the shakers at the street corners. But instead he only smiles at us with a wry, poor mouth, saying:

Мы поражены его поведением: мы ждали, что он, как обезьяна, будет прыгать, беситься, гримасничать или, по меньшей мере, трястись, как контуженные, что просят милостыню на углах, но он только жалко улыбается, как-то странно кривя губы, и говорит:

"Didn't expect it to be like this, eh?"

- Что, небось, не думали, а?

"But you're quite fit!" I protest; "What's up with you, then?"

- Да ты совсем здоров, - отвечаю я. - У тебя разве что-нибудь болит?

He passes his hand over his brow.

Он проводит рукой по лбу:

"Head aches," says he."A sort of steel band round the back of my head.

- Голова. Затылок будто обручем сжимает.

Andthen Fleury--"

А потом - Флери...

He was buried during the fighting at Fleury, and for several hours he lay with another fellow, his face clamped by a beam against the other man's crutch that was ripped up as far as the belly.

Во время боев под Флери Гизекке разрывом снаряда засыпало, и, придавленный балкой, он долго пролежал, прижатый лицом к вспоротому до самого бедра животу другого солдата.

The other had his head free and kept crying out, again and again, and each time he yelled a stream of blood would well out over Giesecke's face.

У того голова не была засыпана; он все время кричал, и с каждым его стоном волна крови заливала лицо Гизекке.

Then gradually the intestines pressed themselves out of the belly and threatened to suffocate Giesecke, so that he had to squash them back to get air, and each time, as he dug into them, he would hear the other man bellow.

Постепенно у раненого стали выпирать наружу внутренности, и это грозило Гизекке удушьем. Чтобы не задохнуться, он то и дело втискивал их обратно в живот раненого. И всякий раз слышал при этом глухой рев несчастного.

He tells us all this quite clearly and consequently.

Все это Гизекке рассказывает вполне гладко и последовательно.

"And now every night it comes again, and I suffocate, and the room is full of slimy white snakes and of blood."

- Так вот каждую ночь, - говорит он. - Я задыхаюсь, и комната наполняется скользкими белыми змеями и кровью.

"But when you know what it is, can't you fight against it?" asks Albert.

- Но раз ты знаешь, что все тебе только кажется, неужели ты не можешь побороть себя? -спрашивает Альберт.

Giesecke shakes his head.

Гизекке мотает головой:

"It's no good, even though I may be wide awake.

- Ничего не помогает. Даже если я не сплю.

As soon as it gets dark, they are there." He shudders. "You don't see them, but I see them. I jumped out of a window at home and broke my leg.

Как только стемнеет, они тут как тут. - Он весь дрожит. - Дома я выпрыгнул из окна и сломал ногу.

Then they brought me here."

Тогда они привезли меня сюда. Он молчит.

"But how about you? what are you doing now?" asks Giesecke.

Потом обращается к нам: - Что же вы теперь делаете?

"Had your exams, yet?"

Выпускной экзамен уже сдали?

"Soon," says Ludwig.

- Скоро будем сдавать, - говорит Людвиг.

"I suppose that's all over for me," says Giesecke sadly.

- У меня, наверное, уж ничего не выйдет, -печально произносит Гизекке.

"They wouldn't let a chap like me loose among children!"

- Такого к детям не пустят.

The man who had cried

Больной, кричавший:

"Cover" as we entered now sneaks up behind Albert and digs him in the back of the neck.

"Прикрытие!", тихонько подкрался сзади к Альберту и хлопнул его по затылку.

Albert swings round, but he remembers in time.

Альберт вспыхнул, но тут же опомнился.

"A.I.," sniggers the man, "A.I.," and he roars with laughter. Then suddenly he is solemn again and goes softly into a corner.

- Годен, - хихикает больной, - годен! - Он смеется с какими-то взвизгами, но вдруг умолкает и тихо отходит в угол.

"Couldn't you write to the major?" asks Giesecke.

- Слушайте, не можете ли вы написать майору? -говорит Гизекке.

"What major?" I ask mystified.

- Какому майору? - удивленно переспрашиваю я.

Ludwig gives me a prod.

Людвиг подталкивает меня.

"What should we say to him?" I add hastily.

- О чем же ему написать? - быстро говорю я, спохватившись.

"Tell him he should let me go back to Fleury again," answers Giesecke excitedly. "That would help me, I'm sure it would.

- Чтобы он разрешил мне отправиться во Флери, -возбужденно отвечает Гизекке. - Мне это непременно помогло бы.

It is all quiet there now; but I only know it as it was then, when everything was going up.

Сейчас там должно быть тихо, а я помню это место, когда там все грохотало и взлетало на воздух.

You see, I'd go down by Death Valley, past Cold Earth, and so to Fleury; and not a shot would fall and everything would be over.

Я пошел бы пешком через Ущелье Смерти, мимо Холодной Земли, прямо к Флери; если бы я не услышал ни одного выстрела, у меня бы все прошло.

Then, I believe, I couldn't help but get peace and quiet again. Don't you think so yourself, too?"

И я наверное успокоился бы, вы как думаете?

"It will pass all right, anyway," says Ludwig, putting his hand on Giesecke's arm. "You've only to make it all perfectly clear to yourself."

- И так все уляжется, - уговаривает его Людвиг и кладет ему руку на плечо. - Тебе только надо ясно отдать себе во всем отчет.

Giesecke stares ahead gloomily.

Гизекке грустно смотрит перед собой:

"But you will write to the major?

-Так напишите же майору.

Gerhard Giesecke, that's my name, spelled withck." His eyes are fixed and blind. "Couldn't you bring me some apple sauce though?

Меня зовут Герхардт Гизекке. Через два "к". -Глаза его помутнели и словно ослепли. -Принесите мне немного яблочного мусса.

I should so like to taste apple sauce again."

Я бы с таким удовольствием поел сейчас мусса.

We promise him everything, but he hears us no longer, he has suddenly lost all interest.

Мы обещаем ему все, что он просит, но он уже нас не слышит, он уже ко всему безучастен.

As we go he stands up and clicks his heels to Ludwig.

Мы прощаемся. Он встает и отдает Людвигу честь.

Then with vacant eyes he sits down again at the table.

Потом с отсутствующим взором садится за стол.

At the door I look toward him once again.

Выходя, я еще раз оглядываюсь на Гизекке.

He jumps up suddenly as if he had just waked, and runs after us.

Вдруг он, точно проснувшись, вскакивает и бежит за нами.

"Take me with you," he says in a queer, high-pitched voice. "They are coming again!"

- Возьмите меня с собой, - просит он каким-то высоким, странным голосом, - они опять ползут сюда...

He huddles against us in terror.

Он испуганно жмется к нам.

We don't know quite what to do.

Мы не знаем, что делать.

But then the doctor comes in, and seeing us, puts a hand cautiously on Giesecke's shoulder.

В эту минуту появляется врач, оглядывает нас и осторожно берет Гизекке за плечи.

"Now we'll go into the garden," he says to him gently. And submissively Giesecke allows himself to be led away.

- Пойдемте в сад, - говорит он, и Гизекке послушно дает себя увести. Мы выходим из больницы.

Outside the evening sun lies over the fields.

Вечернее солнце низко стоит над полями.

From the barred window the voice sounds singing still-"The castles are in ruin-but the clouds-go sailing by--"

Из решетчатого окна все еще доносится пение: "Но тех замков нет уж больше. Тучи по небу плывут..."

We walk out in silence, side by side.

Мы молча шагаем.

There is a splendour on the furrowed fields.

Поблескивают борозды на пашнях.

Slender and pale the sickle moon hangs among the branches of the trees.

Узкий и бледный серп луны повис между ветвями деревьев.

"I believe," says Ludwig after a while, "I believe we all have a touch of it--"

- По-моему, - говорит Людвиг, - у каждого из нас кое-что в этом роде...

I look at him.

Я гляжу на него.

His face is lit with the glow of sunset.

Лицо его освещено закатом.

He is solemn and pensive.

Оно серьезно и задумчиво.

I am about to answer, but a light shudder suddenly creeps over my skin-whence I know not, nor why.

Я хочу ответить Людвигу и вдруг начинаю дрожать, сам не зная отчего.

"Let's not talk of it," says Albert.

- Не нужно об этом говорить, - прерывает его Альберт.

We go on.

Мы продолжаем наш путь.

The sunset fades and twilight begins.

Закат бледнеет, надвигаются сумерки.

The crescent moon shows clearer.

Ярче светит месяц.

The night wind blows up from the fields and in the windows of the houses first lights are appearing.

Ночной ветер поднимается с полей, и в окнах домов вспыхивают первые огни.

We re-enter the town.

Мы подходим к городу.

Georg Rahe has not said a word the whole way.

Георг Рахе за всю дорогу не сказал ни слова.

Not until we stop to take leave of each other does he appear towaken out of his thoughts.

Только когда мы остановились и стали прощаться, он словно очнулся:

"Did you hear what he wanted?"he says.

- Вы слышали, чего он хочет?

"To go to Fleury-back to Fleury--"

Во Флери - назад во флери...

I do not want to go home yet.

Домой мне еще не хочется.

Nor does Albert.

И Альберту тоже.

So we stroll along the embankment, the river flowing softly below.

Мы медленно бредем по обрыву. Внизу шумит река.

We halt by the mill and lean over the railing of the bridge.

У мельницы мы останавливаемся и перегибаемся через перила моста.

"It's queer that we can't bear to be alone, Ernst, isn't it?" says Albert.

- Как странно, Эрнст, что у нас теперь никогда не появляйся желание побыть одному, правда? -говорит Альберт.

"Yes," I say. "One doesn't seem to have any idea where one belongs here."

- Да, - соглашаюсь я. - Не знаешь толком, куда девать себя.

He nods.

Он кивает:

"Yes, that's it.

-Вот именно.

But one just has to belong somewhere."

Но ведь, в конце концов, надо себя куда-нибудь деть.

"Perhapslf we had a job," I hazard.

- Если бы в руках у нас была уже какая-нибудь специальность! - говорю я.

He does not agree.

Он пренебрежительно отмахивается:

"That's no good either.

- И это ничего не даст.

What we needis something living, Ernst. A human being, you know--"

Живой человек нужен, Эрнст. - И, отвернувшись, тихо прибавляет: - Близкий человек, понимаешь?

"A human being!" I protest. "Why, that's the least sure thing in the world.

- Ах, человек! - возражаю я. - Это самая ненадежная штука в мире.

God knows we've seen often enough how easily they can snuff it.

Мы немало насмотрелись, как легко его отправить к праотцам.

You'd need ten or a dozen at least to be sure there would still be one left at roll-call."

Придется тебе обзавестись десятком-другим друзей, чтобы хоть кто-нибудь уцелел, когда пули начнут их косить.

Albert studies the silhouette of the cathedral attentively.

Альберт внимательно смотрит да силуэт собора:

"I don't mean that way," says he. "I mean a human being to whom one really belongs.

-Я не то хочу сказать... Я говорю о человеке, который целиком принадлежит тебе.

Sometimes I think-well, a wife--"

Иногда мне кажется, что это должна быть женщина...

"Good Lord!" I exclaim, and cannot help thinking of Bethke.

- О господи! - восклицаю я, вспоминая Бетке.

"Oh, don't be funny now!" he fires at me suddenly. "A man has to have something he can put faith in. Can't you see that?

- Дурень! - сердится он вдруг. - В жизни совершенно необходимо иметь какую-то опору, неужели ты этого не понимаешь?

What I want is someone that will love me; she would have me and I her.

Я хочу быть любимым, и тогда я буду опорой для того человека, а он для меня.

Otherwise a man may just as well go hang himself!"

А то хоть в петлю лезь! - Он вздрагивает и отворачивается.

"But, Albert," I say soothingly, "you've got us, haven't you?"

- Но послушай, Альберт, - тихо говорю я, - а мы-то для тебя что-нибудь значим?

"Yes, yes, but this is different--" and after a while he whispers, almost as if he were in tears: "Children, that'swhat a man needs-children, who know nothing about it--"

-Да, да, но это совсем другое... - И, помолчав, шепчет: - Надо иметь детей, детей, которые ни о чем не знают...

I do not quite follow his meaning; but I cannot ask him more questions.

Мне не совсем ясно, что он хочет сказать. Но я не расспрашиваю больше.

PART IV

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

1.

1

We had pictured it all otherwise.

Мы представляли себе все иначе.

We thought that with one accord a rich, intense existence must now set in, one full of the joy of life regained-and so we had meant to begin.

Мы думали: мощным аккордом начнется сильное, яркое существование, полновесная радость вновь обретенной жизни. Таким рисовалось нам начало.

But the days and the weeks fly away under our hands, we squander them on inconsiderable and vain things, and when we look round nothing is done.

Но дни и недели скользят как-то мимо, они проходят в каких-то безразличных, поверхностных делах, и на поверку оказывается, что ничего не сделано.

We were accustomed to think swiftly, to act on the instant-another minute and all might be out for ever.

Война приучила нас действовать почти не размышляя, ибо каждая минута промедления чревата была смертью.

So life now is too slow for us; we jump at it, shake it, and before it can speak or resound we have already let go again.

Поэтому жизнь здесь кажется нам очень уж медлительной. Мы берем ее наскоком, но прежде, чем она откликнется и зазвучит, мы отворачиваемся от нее.

We had Death too long for companion; he was a swift player, and every second the stakes touched the limit.

Слишком долго была нашим неизменным спутником смерть; она была лихим игроком, и ежесекундно на карту ставилась высшая ставка.

It is this that has made us so fickle, so impatient, so bent upon the things of the moment; this that now leaves us so empty, because here it has no place.

Это выработало в нас какую-то напряженность, лихорадочность, научило жить лишь настоящим мгновением, и теперь мы чувствуем себя опустошенными, потому что здесь это все не нужно.

And this emptiness makes us restless; we feel that people do not understand us, that mere love cannot help us.

А пустота родит тревогу: мы чувствуем, что нас не понимают и что даже любовь не может нам помочь.

For there is an unbridged gulf fixed between soldiers and non-soldiers.

Между солдатами и несолдатами разверзлась непроходимая пропасть.

We must fend for ourselves.

Помочь себе можем лишь мы сами.

But occasionally into our restless days there intrudes something, a strangely growling, muttering something, like the distant menace of gun-fire, some indistinct warning from beyond the horizon which we do not know how to interpret; which we do not wish to hear; from which we turn away always in a curious fear lest we may miss something-as if something were trying to escape us.

В наши беспокойные дни нередко врывается странный рокот, точно отдаленный гром орудий, точно глухой призыв откуда-то из-за горизонта, призыв, который мы не умеем разгадать, которого мы не хотим слышать, от которого мы отворачиваемся, словно боясь упустить что-то, словно что-то убегает от нас.

Too much has escaped us already-and for not a few it was no less than life itself.

Слишком часто что-то убегало от нас, и для многих это была сама жизнь...

Karl Br?ger's lodgings are in a terrible mess.

В берлоге Карла Брегера все вверх дном.

The bookcases are all empty and piles of books are strewn over the tables and floor.

Книжные полки опустошены. Книги, целыми пачками, валяются кругом - на столах и на полу.

Karl was a bibliomaniac before the war; he collected books as we did butterflies and postage stamps.

Когда-то Карл был форменным библиоманом. Он собирал книги так, как мы собирали бабочек или почтовые марки.

Eichendorff was his special weakness.

Особенно любил он Эйхендорфа.

He had three separate editions of his works, and knew most of his poetry by heart.

У Карла три различных издания его сочинений. Многие из стихотворений Эйхендорфа он знает наизусть.

But now he means to sell up his library, to get enough capital to set up in the schnapps business.

А сейчас он собирается распродать всю свою библиотеку и на вырученный капитал открыть торговлю водкой.

According to him there is a lot of money to be made in such things.

Он утверждает, что на таком деле можно теперь хорошо заработать.

So far he has merely been agent for Ledderhose, but now he proposes to start on his own account.

До сих пор Карл был только агентом у Леддерхозе, а сейчас хочет обзавестись самостоятельным предприятием.

I turn the pages of the first volume of one of the editionsof Eichendorff that is bound in a beautiful, soft, blueleather.

Перелистываю первый том одного из изданий Эйхендорфа в мягком переплете синего цвета.

Sunset, Woods and Dreams-Summer Nights, Desire, Exile--What a time that was!

Вечерняя заря, леса и грезы... Летние ночи, томление, тоска по родине... Какое это было время!..

Willy has the second volume.

Вилли держит в руках второй том.

He looks at it appraisingly.

Он задумчиво рассматривает его.

"You ought to offer them to a shoemaker," he suggests.

- Это надо бы предложить сапожнику, - советует он Карлу.

"How so?" asks Ludwig smiling.

- Почему? - улыбаясь спрашивает Людвиг.

"The leather!" answers Willy.

- Кожа.

"The shoemakers haven't a square inch of decent leather these days.

Понятно? - отвечает Вилли. - У сапожников сейчас острый голод на кожу.

Here"-he takes up the Works of Goethe-"Twenty volumes!

Вот, - он поднимает с пола собрание сочинений Гете, - двадцать томов.

They would make at least six pairs of topping leather shoes.

Это по меньшей мере шесть пар великолепной кожаной обуви.

A shoemaker would give a sight more for them than a bookseller, believe me.

За этого Гете сапожники наверняка дадут тебе гораздо больше любого букиниста.

They're absolutely crazy for real leather!"

Они с ума сходят по настоящей коже.

"Would any of you like some yourselves, perhaps?" says Karl. "I'll let you have them at reduced prices."

- Хотите? - спрашивает Карл, указывая на книги. -Для вас со скидкой!

But nobody wants them.

Мы дружно отказываемся.

"Think it over though, Karl," says Ludwig. "It won't be so easy to buy them back again later."

- Ты бы все-таки еще раз подумал, - говорит Людвиг, - потом ведь не купишь.

"What's it matter?" laughs Karl. "Live first, that's more important than reading.

- Чепуха, - смеется Карл. - Прежде всего надо жить; жить лучше, чем читать.

As for the exam., well, to hell with it!

И на экзамены я плюю.

It's all bunk, anyway.

Все это ерунда!

Tomorrow I start in with the schnapps samples.

Завтра начнется проба различных сортов водок.

Ten bob on a bottle of smuggled brandy -not much wrong with that, eh, my lads?

Десять марок заработка на бутылке контрабандного коньяка, это заманчиво, дружище.

Money's what you want, then you can get everything else."

Деньги - единственное, что вообще нужно. С деньгами все можно иметь.

He ropes up the books in great bundles.

Он увязывает книги в пачки.

There was a time, I remember, when he would have gone without food rather than sell one of them.

Я вспоминаю, что в былое время Карл предпочел бы голодать, но не продал бы ни одной книги.

"What are you pulling such a face about?" he says scornfully. "One must be practical!

- Почему у вас такие ошалелые лица? - смеется он над нами. - Надо уметь из всего извлечь пользу.

Dump all the old stuff and start in afresh."

За борт. старый балласт! Пора начать новую жизнь!

"Yes, that's right," agrees Willy. "I'd sell mine too-if I had any."

- Это верно, - соглашается Вилли. - Будь у меня книги, я бы их тоже спустил.

Karl pats him on the shoulder:

Карл хлопает его по плечу:

"Half an inch of business is better than a mile of culture, Willy.

- От сантиметра торговли больше толку, чем от километра учености, Вилли.

I sat in the muck out there long enough-I mean to see a bit of life now."

Я вдосталь повалялся в окопной грязи, с меня хватит. Хочу взять от жизни все, что можно.

"He's right, you know," I say. "What are we going to doabout it, lads? a little bit of schooling-what does it amount to, anyway? Damn all "

- В сущности, он прав, - говорю я. - Чем мы тут, на самом деле, занимаемся? Щепотка школьных знаний - ведь это ровным счетом ничего...

"Yes, you pull out too, boys," advises Karl. "What do you want with pen-pushing?"

- Ребята, смывайтесь и вы, - говорит Карл. - Чего вы не видели в этой дурацкой школе?

"God knows; it is a lot of tripe," replies Willy. "But at least we are all together still.

- Да, все это ерунда, конечно, - откликается Вилли. - Но мы по крайней мере вместе.

And then, its only a couple of months now to the examination, it would be a pity not to go through with it. One can always have a look round afterwards."

А кроме того, до экзаменов осталось каких-нибудь два-три месяца. Бросить все-таки жалко. Аттестат не помешает. А дальше видно будет...

Karl shears off some brown paper from a roll.

Карл нарезает листы упаковочной бумаги:

"Get away with you!-you'll always have some coupleof months or other about which it would be a pity-and inthe end you will wake up and find yourself an old man "

- Знаешь, Вилли, так будет всю жизнь. Всегда найдутся два-три месяца, из-за которых что-либо жалко бросить. Так и не заметишь, как подойдет старость...

Willy grins.

Вилли усмехается:

"Yes, and won't you have a cup of tea while you're waiting, Mr. Homeyer, eh?"-Ludwig stands up.

-Поживем - чаю попьем, а там поглядим... Людвиг встает.

"What does your father say about it?"

- Ну, а отец твой что говорит?

Karl laughs.

Карл смеется:

"What all the frightened old people say.

- То, что обычно говорят в таких случаях старые, трусливые люди.

But one can't take that seriously.

Принимать это всерьез нельзя.

Parents always overlook the fact that one has been a soldier...."

Родители все время забывают, что мы были солдатами.

"What would you have been if you hadn't been a soldier?" I ask.

- Какую бы ты профессию выбрал, если бы не был солдатом? - спрашиваю я.

"Bookseller probably, poor fool," answers Karl.

- Стал бы сдуру книгами торговать, вероятно, -отвечает Карл.

Karl's decision has made a profound impression on Willy.

На Вилли решение Карла произвело сильное впечатление.

He is in favour of our giving up all this useless grind and taking joy where it is to be had.

Он уговаривает нас забросить к черту весь школьный хлам и заняться стоящим делом.

But man easiest tastes the joys of life eating.

Жратва - одно из самых доступных наслаждений жизнью.

So we settle on a scrounging expedition.

Поэтому мы решаем устроить мешочный поход.

The ration-cards allow only half a pound of meat, three-quarters of an ounce of butter, an ounce and a half of margarine, three ounces of pearl-barley and some bread each week per person.-No man can get a square feed off that.

На продовольственные карточки выдают еженедельно по двести пятьдесят граммов мяса, двадцать граммов масла, пятьдесят граммов маргарина, сто граммов крупы и немного хлеба. Этим ни один человек сыт не будет.

The foragers begin to assemble at the station in the evening and during the night, in readiness to go out into the villages first thing in the morning, so we must set off by the first train if they are not to be there before us.

Мешочники собираются на вокзалах уже с вечера, чтобы спозаранку отправиться по деревням. Поэтому нам надо поспеть к первому поезду; иначе нас опередят.

Grey misery sits sullen in the compartment as we move off.

В нашем купе сидит сплошь серая угрюмая нищета.

We fix on an outlying spot and there leave the train, separating, always in pairs, to scrounge systematically over the countryside.

Мы выбираем деревню подальше от дороги и, прибыв туда, расходимся по двое, чтобы снимать жатву организованно.

We have sufficiently studied this art of patrolling.

Патрулировать-то мы научились!

Albert and I are together.

Я в паре с Альбертом.

We come on a large farmstead; the dung-heap is steaming in the yard and cows stand in long rows in the stalls.

Подходим к большому двору. Дымится навозная куча. Под навесом длинным рядом стоят коровы.

A warm odour of cattle and of milk comes out to greet us.

В лицо нам веет теплым духом коровника и парного молока.

There are hens cackling too.

Клохчут куры.

We look at them covetously, but restrain ourselves as there are people in the barn.

Мы с вожделением смотрим на них, но сдерживаемся, так как на гумне люди.

"Good day," we say.

Здороваемся.

No one takes any notice.

Никто не обращает на нас внимания.

We continue to stand about.

Стоим и ждем.

At last a woman shrieks at us:

Наконец одна из женщин кричит:

"Get out of the yard, you damned gypsies!"

- Прочь отсюда, попрошайки проклятые!

The next place.

Следующий дом.

The farmer is standing outside.

На дворе как раз сам хозяин.

He has a long military greatcoat and is lightly flicking a whip.

Он в длиннополой солдатской шинели. Пощелкивая кнутом, он говорит:

"Like to know how many have been here already?" says he.

- Знаете, сколько до вас уже перебывало сегодня?

"Just a dozen!"

С десяток наверное.

We are surprised, after all we came out with the first train.

Мы поражены: ведь мы выехали первым поездом.

They must have come last evening and passed the night in barns or out in the open.

Наши предшественники приехали, должно быть, с вечера и ночевали где-нибудь в сараях или под открытым небом.

"A hundred come in a day sometimes," the fanner persists.

- А знаете, сколько проходит тут за день вашего брата? - спрашивает крестьянин. - Чуть не сотня.

"What can a man do? I ask you."

Что тут сделаешь?

We see his point.

Мы соглашаемся с ним.

Then his eye suddenly fastens on Albert's uniform.

Взгляд его останавливается на солдатской шинели Альберта.

"Flanders?" he" asks.

- Фландрия? - спрашивает он.

"Flanders," replies Albert.

- Фландрия, - отвечает Альберт.

"Me too," says he, and goes within. He comes back with two eggs apiece for us.

- Был и я там, - говорит крестьянин, идет в дом и выносит нам по два яйца.

We fumble with our pocket-books.

Мы роемся в бумажниках.

He shakes his head. "You can keep that.

Он машет рукой. - Бросьте.

We'll call it a bargain, eh?"

И так ладно.

"Well, thanks, mate."

- Ну спасибо, друг.

"Not at all--But don't spread it about, or half Germany will be here tomorrow."

- Не на чем. Только никому не рассказывайте. Не то завтра сюда явится пол-Германии.

The next house.

Следующий двор.

A notice plastered with cow-dung on the hedge.

На заборе - металлическая дощечка:

"No scroungers.

"Мешочничать запрещается.

Beware of the dog."

Злые собаки".

That is practical.

Предусмотрительно.

We push on.

Идем дальше.

A spacious field and a large farmhouse.

Дубовая рощица и большой двор.

We go into the kitchen.

Мы пробираемся к самой кухне.

In the middle is a cooking-range of the latest model that would more than serve an hotel.

Посреди кухни - плита новейшей конструкции, которой хватило бы на целый ресторан.

On the right a piano, on the left a piano.

Справа - пианино, слева - пианино.

Facing the cooking-range is a superb bookcase with flutted columns and books with gilt bindings.

Против плиты стоит великолепный книжный шкаф: витые колонки, книги в роскошных переплетах с золотым обрезом.

And in front the same old table and three-legged wooden stools.

Перед шкафом старый простой стол и деревянные табуретки.

It looks comical. Especially the two pianos.

Все это выглядит комично, особенно два пианино.

The farmer's wife appears.

Появляется хозяйка:

"Have you got any yarn?

- Нитки есть?

But it must be real." We look at each other.

Только настоящие.

"Yarn?

- Нитки?

No!"

Нет.

"Silk then?

- А шелк?

Silk stockings?"

Или шелковые чулки?

I look at the woman's massive calves.

Я смотрю на ее толстые икры.

Slowly it dawns on us-she, wants to exchange, not to sell.

Мы смекаем: она не хочет продавать, она хочет менять продукты.

"No, we haven't any silk," I said. "But we will gladly pay you for anything."

- Шелка у нас нет, но мы хорошо заплатим.

She dismisses the idea.

Она отказывается:

"Money!

- Что ваши деньги!

Pooh!

Тряпье.

It's not good even to wipe the floor with! It's worth less every day."

С каждым днем им цена все меньше.

She ambles off.

Она поворачивается и уплывает.

Two buttons are missing from the back of her flaming red, silk blouse.

На ярко-пунцовой шелковой блузе не хватает сзади двух пуговиц.

"May we have a drink of water, anyway?" Albert calls after her.

- Нельзя ли у вас хоть напиться? - кричит ей вдогонку Альберт.

She turns round ungraciously and pours us out one glass.

Она возвращается и сердито ставит перед нами кринку с водой.

"Now, be off!

- Ну, живей!

I haven't time to waste standing about," she snaps. "You ought to be at work instead of stealing other people's time."

Некогда мне стоять тут с вами, - брюзжит она. -Шли бы лучше работать, чем время у людей отнимать.

Albert takes the glass from her and smashes it down oa the floor.

Альберт берет кринку и швыряет ее на пол.

He is speechless with rage.

Он задыхается от бешенства и не может произнести ни звука.

So I speak for him.

Зато я могу.

"May you get cancer, you old slut!" I roar.

- Рак тебе в печенку, старая карга! - реву я.

But now the woman turns on us and lets fly, hammer and tongs, like a tinsmith in full swing.

В ответ она поворачивается к нам спиной и грохочет, точно мастерская жестянщика на полном ходу.

We take to our heels.

Мы пускаемся в бегство.

The strongest man could not stand up to that.

Такой штуки даже самый крепкий мужчина не выдержит.

We trudge on.

Продолжаем наш путь.

As we go we meet whole hordes of scroungers.

По дороге нам попадаются целые партии мешочников.

They circle about the farmsteads like hungry wasps round a piece of plum-tart.

Как проголодавшиеся осы вокруг сладкого пирога, кружатся они по деревне.

We begin to see now how the farmers must be driven almost mad by it, and why they become so abusive.

Глядя на них, мы начинаем понимать, отчего крестьяне выходят из себя и встречают нас так грубо.

But we persist all the same, get fired out here, perhaps score something there, are cursed by other foragers and curse again in return.

Но мы все же идем дальше: то нас гонят, то нам кое-что перепадает; то другие мешочники ругают нас, то мы их.

During the afternoon we all foregather at the pub.

Под вечер вся наша компания сходится в пивной.

Our booty is not much-a few pounds of potatoes, some meal, a few eggs, apples, a couple of head of cabbage and some meat.

Добыча невелика. Несколько фунтов картофеля, немного муки, несколько яиц, яблоки, капуста и немного мяса.

Only Willy is sweating. He comes in last of all with half a pig's head under his arm. Other packages are bulging from his pockets.

Вилли является последним. Он весь в поту. Под мышкой у него половина свиной головы, из всех карманов торчат свертки.

But as against that, he no longer has any greatcoat.

Правда, на нем нет шинели.

He has exchanged it, because he has another at home that Karl gave him, and then, he thinks that after all Spring must come again sometime.

Он обменял ее, так как дома у него есть еще одна, полученная у Карла, и кроме того, рассуждает Вилли, весна когда-нибудь несомненно наступит.

We have still two hours before the train leaves, and they bring me luck.

До отхода поезда остается два часа. Они приносят нам счастье.

In the bar-room is a piano of sorts, on which I give a performance of The Maiden's Prayer, all pedals down.

В зале стоит пианино. Я сажусь за него и, нажимая на педали, шпарю вовсю "Молитву девы".

This brings out the landlady, who listens a while and then beckons me to go outside with her.

Появляется трактирщица. Некоторое время она молча слушает, затем, подмигивая, вызывает меня в коридор.

I elbow my way into the lobby, where she explains to me that she is very fond of music, but unfortunately no one who can play ever comes there.

Я незаметно выхожу. Она поверяет мне, что очень любит музыку, но, к сожалению, здесь редко кто играет.

Then she asks me if I would not be willing to come again, and passes me half a pound of butter, saying that there is more where that came from.

Не хочу ли я приезжать сюда почаще, спрашивает она. При этом она сует мне полфунта масла, обещая и впредь снабжать всякими хорошими вещами.

I fall in with the proposal of course, and undertake to play two hours each time for as much.

Я, конечно, соглашаюсь и обязуюсь в каждый приезд играть по два часа.

I return to the piano and as the next item do my best with the Heidegrab and Stolzenfels am Rhein.

На прощание исполняю следующие номера своего репертуара: "Одинокий курган" и "Замок на Рейне".

Then we set off for the station.

И вот мы отправляемся на вокзал.

On the way we meet a lot more foragers, all intending to return by the same train as ourselves.

По пути встречаем множество мешочников. Они едут тем же поездом, что и мы.

But they are frightened of the gendarmes.

Все боятся жандармов.

At last a whole troop has collected and they stand outside in the windy darkness, hiding in a corner some little distance from the station so as to escape observation before the train shall arrive.

Собирается большой отряд; до прихода поезда все прячутся подальше от платформы, в темном закоулке, на самом сквозняке.

Once aboard there is less risk of being caught.

Так безопасней.

But we are out of luck.

Но нам не везет.

Two gendarmes with bicycles suddenly appear before us.

Неожиданно около нас останавливаются два жандарма.

They have ridden up silently from behind.

Они бесшумно подкатили сзади на велосипедах.

"Halt!

- Стой!

All remain where you are!"

Не расходись!

There is a terrible commotion.

Страшное волнение.

Everyone begging and praying.

Просьбы и мольбы:

"Let us go, quick!

- Отпустите нас!

We have to catch the train!"

Нам к поезду!

"The train won't be here for a good quarter of an hour yet," says the fatter of the two, unperturbed. "This way, all of you."

- Поезд будет только через четверть часа, -невозмутимо объявляет жандарм, тот, что потолще. - Все подходи сюда!

He indicates a street lamp. They will be able to see better there.

Жандармы показывают на фонарь, под которым им будет лучше видно.

One stands guard to see that nobody sneaks off, while the other conducts the examination.

Один из них следит, чтобы никто не удрал, другой проверяет мешочников.

Nearly all are women, children or old folk; most of them stand silent and resigned--They are used to being treated so, and never dared really to hope they might have the luck to get home with a half-pound of butter.

А мешочники почти сплошь женщины, дети и старики; большинство стоит молча и покорно: они привыкли к такому обращению, да никто, в сущности, и не надеется по-настоящему, что удастся хоть раз беспрепятственно довезти полфунта масла домой.

I take a good look at the gendarmes-yes, there they are, just the same, just as notty and superior in their green uniforms, their red faces, their swords and their revolvers as they used to be up the line--Might!

Я разглядываю жандармов. Они стоят с сознанием собственного достоинства, спесивые, красномордые, в зеленых мундирах, с шашками и кобурами, - точно такие же, как их собратья на фронте.

I I say to myself, Might, always Might-and be it no more than an inch it is merciless.

Власть, думаю я; всегда, всегда одно и то же: одного грамма ее достаточно, чтобы сделать человека жестоким.

One woman has some eggs taken from her.

У одной женщины жандармы отбирают несколько яиц.

Just as she is about to make off, the fat fellow calls her back.

Когда она, крадучись, уже отходит прочь, ее подзывает толстый жандарм.

"Hey! what have you got there?" He points to her skirt. "Out with it!"

- Стой! А здесь что? - Он показывает на юбку. -Выкладывай!

She is obstinate and squats on the ground.

Женщина остолбенела. Силы покидают ее.

"Quick, out with it!"

- Ну, живей!

From under her skirt she produces a piece of bacon.

Она вытаскивает из-под юбки кусок сала.

He puts it with the rest.

Жандарм откладывает его в сторону:

"Thought you'd get away with it, did you?"

- Думала, сойдет, а?

She can hardly believe what has happened and keeps on making grabs to get it again.

Женщина все еще не понимает, что происходит, и хочет взять обратно отобранное у нее сало:

"But I paid for it!-every bit of my money it cost me!"

-Но ведь я уплатила за него... Я отдала за него последние гроши...

He shoves her hand away, at the same time hauling out a length of sausage from inside a woman's blouse.

Он отталкивает ее руку и уже вытаскивает из блузки у другой женщины колбасу:

"Scrounging's forbidden, you know that yourself."

- Мешочничать запрещено. Это всем известно.

The woman is quite willing to forgo the eggs, but she pleads to have back the bacon,

Женщина готова отказаться от яиц, но она молит вернуть ей сало:

"Well, give, me the bacon, at least.

- По крайней мере сало отдайте.

Whatever shall I say when I get home?

Что я скажу дома?

It's for my children!" She kneels in the mud.

Ведь это для детей!

"Go to the Food Office and see about getting extra ration-cards!" snarls the gendarme. "That's none of our business.

- Обратитесь в министерство продовольствия с ходатайством о получении добавочных карточек, -скрипучим голосом говорит жандарм. - Нас это не касается.

Next!"

Следующий!

The woman staggers away, vomits and shrieks:

Женщина спотыкается, падает, ее рвет, и она кричит:

"Is that what my man was killed for!-that my children should starve!"

- За это умирал мой муж, чтобы дети наши голодали?!

A young girl who is next, crams, gulps, chokes down her butter; her face is smothered in grease, her eyes goggle, she wolfs and gorges, so as to have at least a little before it is taken away from her.

Девушка, до которой дошла очередь, глотает, давится, торопится запихать в себя масло; рот у нее весь в жиру, глаза вылезают на лоб, а она все давится и глотает, глотает, - пусть хоть что-нибудь достанется ей, прежде чем жандарм отберет все.

But it is small comfort-she will only be sick after and probably get diarrhoea as well.

Достанется ей, впрочем, очень мало: ее стошнит, и понос ей, конечно, обеспечен.

"Next!"

- Следующий!

No one moves.

Никто не шевелится.

The gendarme, who is stooping down, calls again:

Жандарм, который стоит нагнувшись, повторяет:

"Next!" He straightens up wrathfully and meets Willy's eyes. Perceptibly calmer, "Are you next?" he asks.

- Следующий! - Обозлившись, он выпрямляется во весь рост и встречается глазами с Вилли. - Вы следующий? - говорит он уже гораздо спокойнее.

"Am I hell?" answers Willy unamiably.

- Я никакой, - недружелюбно отвечает Вилли.

"What have you got in that parcel?"

- Что у вас под мышкой?

"Half a pig's head," explains Willy frankly.

- Половина свиной головы, - откровенно заявляет Вилли.

"Well, hand it over."

- Вы обязаны ее отдать.

Willy does not move.

Вилл" не: трогается с места.

The gendarme hesitates, and then gives a glance at his colleague who promptly takes up a station beside him-That is a bad mistake.

Жандарм колеблется и бросает взгляд на своего коллегу. Тот становится рядом, Это грубая ошибка.

Neither of them seems to have had much experience in these things, nor to be used to any resistance.

Видно, у них мало опыта в таких делах, они не привыкли к сопротивлению.

The second fellow ought to have seen long ago that we are together, even though we have not spoken a word to one another.

Будь они опытнее, они сразу бы заметили, что мы - одна компания, хотя и не разговариваем друг с другом.

He should have stood off to one side and covered us with his gun.

Второму жандарму следовало бы стать сбоку и держать нас под угрозой наведенного револьвера.

Not that that would have troubled us much-what's a revolver, after all?

Правда, нас бы это не особенно обеспокоило: велика важность - револьвер!

But instead of that, he goes and plants himself right alongside his colleague, lest Willy should cut up rough.

Вместо этого жандарм становится рядом с коллегой на случай, если бы Вилли вздумал погорячиться.

The consequence becomes clear immediately.

Последствия тактической ошибки жандармов сказываются тотчас же.

Like a lamb Willy passes up his half, a pig's head.

Вилли отдает свиную голову.

The astonished gendarme takes it from him, and so becomes as good as unarmed, "both hands being full.

Изумленный жандарм берет ее и тем самым лишает себя возможности защищаться, так как теперь обе руки у него заняты.

At the same instant Willy calmly lands him one on the mouth, and knocks him over.

В то же мгновение Вилли с полным спокойствием наносит ему такой удар по зубам, что жандарм падает.

Before the second can collect himself Kosole butts him upward under the chin with his bony skull, and Valentin is already behind him, squeezing so hard on his wind-pipe that his mouth comes wide open. Kosole swiftly rams a newspaper into it.

Прежде чем второй успевает шевельнуться, Козоле головой ударяет его под подбородок, а Валентин, подскочив сзади, так сжимает ему зоб, что жандарм широко разевает рот, и Козоле живо запихивает туда газету.

Both the gendarmes are now gurgling and gulping and spitting, but it is no good; there is paper in their throats, and their arms are being twisted behind them and made fast with their own cross-straps.

Оба жандарма хрипят, глотают и плюются, но все напрасно, - рты у них заткнуты бумагой, руки скручены за спину и крепко-накрепко связаны их же собственными ремнями.

It was quick business. Now, where to put them?

Все это быстро сработано, но куда девать обоих?

Albert has the idea-fifty yards off he has found a lonely little house, in the door of which a heart has been cut-the station privy.

Альберт знает. В пятнадцати шагах отсюда стоит уединенный домик с вырезанным в двери сердечком, - уборная.

We set off at a trot.

Несемся туда галопом.

We shove the two in.

Втискиваем внутрь обоих жандармов.

The door is oak, and the bolts thick and strong. It will be a good hour before they are out again.

Дверь этого помещения дубовая, задвижки широкие и крепкие; пройдет не меньше часа, пока они выберутся.

Kosole is most considerate-he has even piled their bicycles in front of the door.

Козоле благороден: он даже ставит перед дверью оба жандармских велосипеда.

The other foragers have watched us apprehensively.

Окончательно оробевшие мешочники с трепетом следят за всей этой сценой.

"Grab your things!" says Ferdinand grinning.

- Разбирайте свои вещи, - с усмешкой предлагает им Фердинанд.

Already the train is whistling in the distance.

Вдали уже слышен паровозный свисток.

They look at us timidly, but do not need telling twice.

Пугливо озираясь, люди не заставляют дважды повторять себе предложение Козоле.

One old woman is quite panic-stricken.

Но какая-то полоумная старуха грозят испортить все дело.

"Oh, God," she wails, "you have assaulted the gendarmes-that's terrible-terrible!"

- О боже, - убивается она, - они поколотили жандармов... Какой ужас... Какой ужас...

Apparently she thinks it is a capital offence.

По-видимому, ей кажется это преступлением, достойным смертной казни.

The others, too, are rather worried about it-Fear of uniforms and policemen is in their very bones.

Остальные тоже напуганы. Страх перед полицейским мундиром проник им в плоть и кровь.

Willy grins. "Don't carry on, mother-even though the whole government were here, we wouldn't let them take anything from us!

- Не вой, матушка, - ухмыляется Вилли. - И пусть бы все правительство стояло тут, мы все равно не отдали бы им ни крошки!

Old soldiers and their mess-mates hand over their grub?-A nice state of affairs that would be!"

Вот еще: у старых служак отнимать жратву! Только этого не хватало!

It is fortunate that village railway stations so often lie far from the houses, for no one has seen anything of what we have done.

Счастье, что деревенские вокзалы расположены обычно вдали от жилищ. Никто ничего не заметил.

The station-master now comes out of his office, yawning and scratching his head.

Начальник станции только теперь выходит из станционного домика, зевает и почесывает затылок.

We march up to the barrier, Willy with his half a pig's head again under his arm.

Мы уже на перроне. Вилли держит под мышкой свиную голову.

"Me give you up?" he murmurs, stroking it fondly.

-Чтобы я тебя да отдал... - бормочет он, нежно поглаживая ее.

The trains starts.

Поезд трогается.

We wave from the window.

Мы машем руками из окон.

The astonished station-master thinks it is intended for him and waves back.

Начальник станции, полагая, что это относится к нему, приветливо козыряет нам в ответ.

But we mean the privy.

Но мы имеем в виду уборную.

Willy leans far out, watching the red cap of the station-master.

Вилли наполовину высовывается из окна, наблюдая за красной шапкой станционного начальника.

"He's gone back into the office!" he announces triumphantly. "The gendarmes will be able to keep themselves busy a long time, now."

- Вернулся в свою будочку, - победоносно возглашает он. - Ну, теперь жандармы хорошенько попотеют, прежде чем выберутся.

The tension relaxes in the faces of the foragers.

Мало-помалу мешочники успокаиваются.

They venture to talk again.

Люди приободрились и начинают разговаривать.

The woman with the bacon laughs with tears in her eyes, so grateful is she.

Женщина, вновь обретшая свой кусок сала, от благодарности смеется со слезами на глазах.

Only the girl who swallowed the butter is still weeping inconsolably.

Только девушка, съевшая масло, воет навзрыд: она слишком поторопилась.

She was too hasty; and besides, she is already beginning to feel sick.

Вдобавок ее уже начинает тошнить.

But now Kosole shows what he is made of. He gives her the half of his sausage which she tucks away in her stocking.

Но тут Козоле проявляет себя. Он отдает ей половину своей колбасы. Девушка затыкает колбасу за чулок.

As a precaution we dismount at a station well without the town, and cut across the fields to gain the road.

Предосторожности ради, мы вылезаем за одну остановку до города и полями выходим на шоссе.

We had meant to do the last stretch on foot but encounter a motor-lorry loaded with cans.

Последний пролет мы намерены пройти пешком. Но нас нагоняет грузовик с молочными бидонами.

The driver is wearing an army greatcoat.

Шофер - в солдатской шинели.

He lets us ride with him, and so we tear along through the darkness.

Он берет нас к себе в машину. Мы мчимся, рассекая вечерний воздух.

The stars are shining.

Мерцают звезды.

We squat one beside the other and from our parcels there is issuing a rare smell of pork.

Мы сидим рядышком. Свертки наши аппетитно пахнут свининой.

2.

2

The High Street is under a wet, silvery, evening mist.

Главная улица погружена в вечерний туман, влажный и серебристый.

The street lamps have big yellow courtyards of light about them and the people are walking on cotton-wool.

Вокруг фонарей большие желтые круги. Люди ступают, как по вате.

Shop windows show up to right and left like mysterious fires. Wolf swims up through the fog and dives into it again.

Витрины слева и справа - словно волшебные огни; Волк подплывает к нам и снова ныряет куда-то в глубину.

The trees gleam black and wet under the street lamps.

Возле фонарей блестят черные и сырые деревья.

With me is Valentin Laher.

За мной зашел Валентин Лагер.

He is not complaining exactly, but he cannot forget the famous acrobatic turn with which he made such a hit in Paris and Budapest.

Хотя сегодня он, против обыкновения, и не жалуется, но все еще не может забыть акробатического номера, с которым выступал в Париже и Будапеште.

"That's all finished now, Ernst," he says. "My joints creak like a stiff shirt and I've got rheumatism, too.

- Над этим надо поставить крест, Эрнст, - говорит он. - Кости трещат, ревматизм мучает.

I've rehearsed and rehearsed till I've dropped.

Уж я пытался, пытался, до потери сил.

It is no use trying it any more."

Все равно бесполезно.

"What will you do, then, Valentin?" I ask. "The State should give you a pension really, the same as it does retired officers."

- Что же ты собираешься предпринять, Валентин? - спрашиваю я. - В сущности, государство обязано было бы платить тебе такую же пенсию, как и офицерам в отставке.

"Ach, the State!" answers Valentin contemptuously. "The State only gives those anything that open their mouths wide enough.

- Ах, государство! - пренебрежительно роняет Валентин. - Государство дает только тем, кто умеет драть глотку.

I'm working up a couple of turns with a dancer just now, a bit of a leg-show, you know.

Сейчас я разучиваю с одной танцовщицей несколько номеров. Такие, знаешь ли, эстрадные.

It promises well enough as regards a public, but it's not much-a decent artist ought to be ashamed of doing such a thing really.

Публике нравится, но это настоящая ерунда, и порядочному акробату стыдно заниматься такими вещами.

But then what's a man to do? he must live."

Что поделаешь: жить-то ведь нужно...

Valentin is going for a rehearsal now, so I decide to accompany him.

Валентин зовет меня на репетицию, и я принимаю приглашение.

At the corner of Hamken Street a black bowler hat goes trundling past us in the fog, and beneath it a canary-yellow mackintosh and a portfolio.-"Arthur!" I shout.

На углу Хомкенштрассе мимо нас проплывает в тумане черный котелок, а под ним -канареечно-желтый плащ и портфель. - Артур! -кричу я.

Ledderhose stops.

Леддерхозе останавливается.

"My hat!" exclaims Valentin, "But you have got yourself up swell!" With the air of a connoisseur he fingers Arthur's tie, a handsome affair in artificial silk with lilac spots.

- Черт возьми, - восклицает в восторге Валентин, -каким же ты франтом вырядился! - С видом знатока он щупает галстук Артура - великолепное изделие из искусственного шелка в лиловых разводах.

"Oh yes, not so bad, not so bad," says Ledderhose flattered and in haste.

- Дела идут недурно, - торопливо говорит польщенный Леддерхозе.

"And the lovely Sunday-go-to-meeting lid, too!" says Valentin with renewed astonishment, examining the bowler.

- А ермолка-то какая, - все изумляется Валентин, разглядывая черный котелок Артура.

Ledderhose is in a hurry. He taps his portfolio.

Леддерхозе, порываясь уйти, похлопывает по портфелю:

"Business! Business--"

- Дела, дела...

"Don't you run the cigar shop any more?" I ask.

- А что твой табачный магазин? Ты уже простился с ним? - осведомляюсь я.

"Sure," he replies. "But one extends gradually.

- Никак нет, - отвечает Артур. - Но у-меня сейчас только оптовая торговля.

You don't happen to know of any offices to let, I suppose?

Кстати, не знаете ли вы какого-нибудь помещения под контору?

I pay any price."

Заплачу любую цену.

"Offices? Can't say we do," says Valentin. "We haven't got so far yet.

- Помещений под контору не знаем, - отвечает Валентин. - До этого нам пока далеко.

But how does the missus suit you these days?"

А как поживает жена?

"How do you mean?" asks Ledderhose cautiously.

- Почему это тебя интересует? - настораживается Леддерхозе.

"Well, you used to moan about it out there enough. She was grown too scraggy for you, so you said, and now you were all out for fat ones."

- В окопах, помнится, ты очень сокрушался, что она у тебя худа слишком. Ты ведь больше насчет дебелых...

Arthur shakes his head.

Артур качает головой:

"I don't remember to have said that." And he vanishes.

- Не припомню что-то. - Он убегает.

Valentin laughs.

Валентин смеется.

"How they do change, eh, Ernst?

- До чего может измениться человек, Эрнст, верно?

What a miserable poor worm he was up the line; and now look, what a swell business man!

В окопах это был жалкий червь, а теперь вон какой делец!

Remember how the blighter used to pig it out there?

Как он похабничал на фронте!

But he won't hear of it any more!

А сейчас и слышать об этом не хочет.

He'll be President of some League or other for the Promotion of Pure Morals yet, you see!"

Того и гляди, еще заделается председателем какого-нибудь общества "Добродетель и мораль".

"Things do seem to be going bloody well with him though," I say meditatively.

- Ему, видно, чертовски хорошо живется, -задумчиво говорю я.

We stroll on.

Мы бредем дальше.

The fog drifts and Wolf plays with it.

Плывет туман. Волк забавляется, скачет.

Faces come and go.

Лица то приближаются, то исчезают.

Suddenly in the white-clear light I see a glistening, red patent-leather hat, and beneath it a face softly bloomed with the dampness that makes the eyes shine the more brightly.

Вдруг, в белом луче света, блеснула красная кожаная шляпка и под ней лицо, нежно оттененное налетом влаги, отчего глаза блестят больше обычного.

I stand still.

Я останавливаюсь.

My heart is beating fast.

Сердце забилось.

That was Adele!

Адель!

Swiftly memories spring up of other evenings when we sixteen-year-olds would hide outside the doors of the gymnasium, waiting till the girls should come out in their white sweaters; and then we would run after them down the streets, and overtake them, only to stand before them, breathing hard, silent, staring at them-till they would break away and the chase start all over again-And the afternoons when, if we happened to meet them somewhere, we would walk shyly and stolidly after them, always a few paces behind them, much too embarrassed to speak to them, and only as they turned in at some house, would we suddenly summon up all our courage and shout after them, "See you again!" and run away.

Вспыхнуло воспоминание о вечерах, когда мы, шестнадцатилетние мальчики, прячась в полумраке у дверей гимнастического зала, ожидали появления девочек в белых свитерах, а потом бежали за ними по улицам и, догнав, молча, едва переводя дыхание, пожирали их глазами где-нибудь под фонарем; но девочки быстро убегали от нас, и погоня возобновлялась. А иной раз, завидев их на улице, мы робко и упорно шли за ними, шага на два позади, от смущения не решаясь заговорить, и лишь в последнюю минуту, когда они скрывались в подъезде какого-нибудь дома, мы набирались храбрости, кричали им вдогонку "до свидания" и убегали.

Valentin looks round.

Валентин оглядывается.

"I have to go back for a moment," I say hastily.

- Я должен вернуться, - торопливо говорю я, - мне надо тут кое с кем поговорить.

"I want to speak to someone.

Сейчас же буду обратно.

I'll be here again in a minute." and I run off in search of the red hat, the red glow in the mist, the bright days of my youth before uniforms and trenches.

И я бегу назад, бегу искать красную шляпку, красное сияние в тумане, дни моей юности - до солдатской шинели и окопов.

"Adele--"

- Адель!

She looks round.

Она оглядывается:

"Ernst!

- Эрнст!..

You back again!"

Ты вернулся?

We walk side by side.

Мы идем рядом.

The mist flows between us. Wolf jumps about us and barks, the trams are ringing, and the world is warm and soft.

Туман ползет между нами, Волк с лаем прыгает вокруг нас, трамваи звенят, и мир тепел и мягок.

The old feeling is there once again, full, tremulous, wavering; the years are blotted out, an arch has flung over into the past, a rainbow, a bright bridge through the mist-

Вернулось прежнее чувство, полнозвучное, трепетное, парящее, годы стерты, взметнулась дуга к прошлому, - это радуга, светлый мост в тумане.

I have no idea what we are talking about-what does it matter?-the point is that we are walking side by side; that this sweet, inaudible music of other days is here again, a cascade of dreams and desire, beyond which shimmers silken the green of meadows; beyond which sings the silver chatter of the poplar trees and the smooth horizon of youth shows clear like the dawn.

Я не знаю, о чем мы говорим, да это и безразлично, важно то, что мы рядом, что снова звучит нежная, чуть слышная музыка прежних времен, эти летучие каскады предчувствий и томлений, за которыми шелком переливается зелень лугов, поет серебряный шелест тополей и темнеют мягкие очертания горизонта юности.

Were we walking long?-I do not know.

Долго ли мы так бродили? Не знаю.

I run back alone. Adele has said Good-bye. But still like a big, many-coloured banner there waves within me joy, and hope and fullness; the little room where I was once a boy, Summer, the greenspires and the open wide world.

Я возвращаюсь назад один - Адель ушла, но словно большое яркое знамя веет во мне радость и надежда, полнота жизни. Я вновь вижу свою мальчишескую комнатку, зеленые башни и необъятные дали.

As I run back I bump into Willy and we go on together in search of Valentin.

По дороге домой встречаю Вилли, и мы вместе отправляемся искать Валентина.

We overtake him. With every appearance of joy, he is darting off after some fellow whom he gives a resounding slap on the back.

Мы уже почти нагнали его и видим, как он вдруг радостно бросается к какому-то незнакомому нам человеку и с размаху крепко хлопает его по плечу.

"Hullo, Kuckhoff, old son! where have you sprung from?" He holds out his hand.

- Кукхоф, старина, ты как сюда попал? - Валентин протягивает ему руку.

"This is a bit of luck, eh?

- Вот так встреча!

Fancy meeting again like this."

Где довелось увидеться!

The other looks at him a while deprecatingly.

Кукхоф некоторое время смотрит на Валентина, точно оценивая его:

"Ah, Laher, I think?"

- А, Лагер, не правда ли?

"Sure, why we were together on the Somme, don't you remember? and how, right in the middle of the bloody stunt, we polished off those fritters Lilly sent me?

- Ну ясно. Вместе воевали на Сомме. Помнишь, как мы с тобой среди всей этой мерзости лопали пирожки, которые мне прислала Лили?

It was Georg brought them up, with the mail.

Еще Георг принес их нам на передовые вместе с почтой?

A damned risky thing to do, you know, what?"

Чертовски рискованно было с его стороны, верно?

"Yes, indeed," says the other.

- Еще бы, конечно, - говорит Кукхоф.

Valentin is quite excited by his memories.

Валентин взволнован от нахлынувших воспоминаний.

"He got it properly later on, though," he continues-"You'd gone then of course.

- А Георга так-таки настигла пуля, - рассказывает он. - Тебя тогда уже не было.

Lost his right arm, he did.

Пришлось ему расстаться с правой рукой.

Stiff luck on a coachman like him.

Нелегкая штука для него, - он ведь кучер.

I suppose he's had to start something else now too.-And where have you been hiding all this time, eh?"

Верно, занялся чем-нибудь другим. А тебя куда потом занесло?

The other makes an evasive answer, then says patronisingly:

Кукхоф бормочет в ответ что-то невнятное. Затем говорит:

"Nice to have met you.-And how are you getting along now, my man?"

- Очень приятно встретиться. Как же вы поживаете, Лагер?

"Eh?" retorts Valentin in astonishment.

- Что? - оторопев спрашивает Валентин.

"How are you getting along? What are you doing now?"

- Как вы поживаете, говорю, что поделываете?

Valentin has still not recovered. "My man?"

- "Вы"? - Валентина словно обухом по голове хватили.

For a moment he continues to stare, at the other as he stands there before him in his elegant raincoat.

С минуту он смотрит на Кукхофа, одетого в элегантное коверкотовое пальто.

Then he glances down at his own things, goes fiery red and pushes off. "Skunk!"

Потом оглядывает себя, краснеет, как рак, отходит. - Обезьяна! - только и говорит он.

I feel sorry for Valentin.

Мне тяжело за Валентина.

It is the first time apparently that the idea of a difference has struck him.

Вероятно, впервые он сталкивается с мыслью о неравенстве.

Until now in his mind we had all been just plain soldiers.

До сих пор мы все были солдатами.

And with one single "My man," this conceited puppy has now shattered bis simple faith.

А теперь этакий вот самонадеянный малый одним-единственным "вы" вдребезги разбивает всю его непосредственность.

"Don't let that worry you, Valentin," I say. "It's the likes of him that pride themselves on how much their fathers earn.

- Не стоит о нем думать, Валентин, - говорю я. -Такие, как он, гордятся папашиным капиталом.

That's their business."

Тоже, понимаешь, занятие.

And Willy supplements with a few forceful expressions.

Вилли со своей стороны прибавляет несколько крепких словечек.

"Fine sort of pal he is, anyway," says Valentin at last sullenly.-But that does not take the taste away.-It works on chokingly within him.

- Нечего сказать - боевые товарищи! - говорит со злостью Валентин. Видно, что от этой встречи у него остался тяжелый осадок.

Fortunately at that moment we run into Tjaden.

К счастью, навстречу идет Тьяден.

He is as grey as a floor-cloth.

Он грязен, как половая тряпка.

"Say!" says Willy. "The war's over now, you know! Couldn't you give yourself a good wash once in a while?"

- Послушай-ка, Тьяден, - говорит Вилли, -война-то ведь кончена, не мешало бы и помыться.

"Not just now," explains Tjaden solemnly. "But next Saturday I will.

- Нет, сегодня еще не стоит, - важно отвечает Тьяден, - вот уж в субботу.

I'm even going to have a bath then, and to get deloused, too, what's more."

Тогда я даже искупаюсь.

We start in surprise.

Мы поражены.

Tjaden have a bath!

Тьяден - и купаться?

What ever's the matter with the man? He must have stopped something, surely, that time he was buried last August.

Неужели он еще не оправился от августовской контузии?

Willy, who is quite floored, puts a hand to his ear.

Вилли с сомнением прикладывает ладонь к уху:

"I'm afraid I haven't understood you properly.

- Мне кажется, я ослышался.

What did you say you are going to do on Saturday?"

Что ты собираешься делать в субботу?

"Have a bath!" says Tjaden proudly. "I'm getting engaged next Saturday night."

- Купаться, - гордо говорит Тьяден. - В субботу вечером, видите ли, моя помолвка.

Willy stares at him as if he were some strange kind of parrot, then gently he puts his great paw on Tjaden's shoulder and says in a fatherly tone:

Вилли смотрит на него, точно перед ним заморский попугай. Затем он осторожно кладет свою лапищу ему на плечо и отечески спрашивает:

"Say, Tjaden, do you sometimes have a stabbing pain in the back of the head?

- Скажи, Тьяден, у тебя не бывает иногда колотья в затылке?

Or a funny buzzing sort of noise in yours ears?"

И этакого странного шума в ушах?

"Only when I'm half starved," Tjaden reassures him; "and then I have a regular bombardment in my belly, too- an awful feeling that is, I tell you I But to come back to my fiancee: she isn't beautiful, mind you, she has two left legs and she squints a bit; but she makes up for it with a heart, and then, you see, her father's a butcher."

- Только когда жрать охота, - признается Тьяден, -тогда у меня еще и в желудке нечто вроде ураганного огня. Препротивное ощущение. Но послушайте о моей невесте. Красивой ее назвать нельзя: обе ноги смотрят а левую сторону, и она слегка косит. Но зато сердце золотое, и папаша мясник.

A butcher!

Мясник!

The light begins to dawn.

Мы начинаем смекать.

Tjaden volunteers yet more information.

Тьяден с готовностью дает дальнейшие объяснения:

"You'd be surprised, she's just crazy about me.

- Она без ума от меня.

And, well, it's catch as catch can these days.

Что поделаешь, нельзя упускать случая.

Times are bad, you know, so a man has to make some sacrifices.

Времена нынче тяжелые, приходится кое-чем жертвовать.

But a butcher will be the last man to starve.

Мясник последним помрет с голоду.

And anyway, engaged is after all still a long way from married."

А помолвка - ведь это еще далеко не женитьба.

Willy listens with growing interest.

Вилли слушает Тьядена с возрастающим интересом.

"Tjaden," he begins,"you know we have always been good friends--"

- Тьяден, - начинает он, - ты знаешь, мы всегда были с тобой друзьями...

"Certainly, Willy," interrupts Tjaden, "you may have a few sausages.

-Ясно, Вилли,- перебивает его Тьяден,-получишь несколько колбас.

And chops too, to go with them, for mine.

И, пожалуй, еще кусок корейки.

Come round next Monday.

Приходи в понедельник.

We are having a white sale on Monday."

У нас как раз начнется "белая неделя".

"White sale? What do you mean?" I ask mystified. "Have you a drapery business, as well?"

- Как так? - удивляюсь я. - Разве у вас еще и бельевой магазин?

"No, not that, but you see, we are killing a white horse."

- Нет, какой там магазин! Мы, видишь ли, заколем белую кобылу.

We promise faithfully to be there, and go on our way.

Мы твердо обещаем прийти и бредем дальше.

Valentin turns in at the Altst?dter Hof, where the artists put up.

Валентин сворачивает к гостинице "Альтштедтер Хоф". Здесь обычно останавливаются заезжие актеры.

A group of Lilliputians are already sitting at supper as we enter.

Мы входим. За столом сидят лилипуты.

There is turnip soup on the table and beside each is a piece of bread.

На столе суп из репы. Возле каждого прибора ломоть хлеба.

"Let's hope they at least can get a square meal off their ration-cards," growls Willy. "They'll have smaller bellies, I suppose, wouldn't you think?"

- Надо надеяться, что эти-то хоть сыты своим пайковым месивом, - ворчит Вилли, - у них желудки поменьше наших.

Pasted on the walls there are play-bills and photographs -vari-coloured patches, some of them half-torn, and pictures of weight-lifters, and female lion-tamers, and clowns.

Стены оклеены афишами и фотографиями. Рваные, ярко раскрашенные плакаты с изображениями атлетов, клоунов, укротительниц львов.

They are old and faded. The front-line has been the arena for weight-lifters, crack riders and acrobats during the past few years, and there they had no need of placards.

От времени бумага пожелтела, - долгие годы окопы заменяли всем этим тяжеловесам, наездникам и акробатам арену. Там афиш не требовалось.

Valentin points to one of them.

Валентин показывает на одну афишу.

"That was me once."

- Вот каким я был, - говорит он.

In the picture is a fellow with a pouter's chest turning a somersault from a horizontal bar away up the dome of a circus.

На афише человек геркулесовского телосложения делает сальто с трапеции, укрепленной под самым куполом.

But with the best will in the world one could not recognise Valentin in it any more.

Но Валентина в нем при всем желании узнать нельзя.

The dancer with whom he proposes to work is already waiting.

Танцовщица, с которой Валентин собирается работать, уже ждет его.

We pass on into the little hall at the back of the restaurant.

Мы проходим в малый зал ресторана.

Some stage scenery is leaning in a corner. It belongs to the farce; Fly Little Pineapple, a humorous piece from the lives of our lads in field-grey, with songs for all, which had a great run for over two years.

В углу стоит несколько театральных декораций к остроумному фарсу из жизни фронтовиков "Лети, моя голубка"; куплеты из этого фарса целых два года пользовались колоссальным успехом.

Valentin sets a gramophone on a chair and looks out some records.

Валентин ставит на стул граммофон и достает пластинки.

A hoarse melody issues croaking from the horn.

Хриплая мелодия квакает и шипит в рупоре.

The thing has been played to death, but one can still detect in it a vestige of wildness, like the used-up voice of a disconsolate woman who once was beautiful.

Мелодия заиграна, но в ней еще прорывается огонь, она - словно пропитый голос истасканной, но некогда красивой женщины.

"Tango!" Willy whispers to me with the air of an adept that does not betray the fact that he has just read the inscription on the record.

- Танго, - шепотом, с видом знатока, сообщает мне Вилли. По лицу его никак нельзя догадаться, что он только что прочел надпись на пластинке.

Valentin is wearing blue pants and a shirt, the woman is in tights.

На Валентине синие штаны и рубашка, женщина -в трико.

They practise an apache dance, and a fancy number where the girl finally hangs by the legs about Valentin's neck, while he gyrates as fast as he can.

Они разучивают танец апашей и еще какой-то эксцентрический номер, в заключение которого девушка висит вниз головой, обвив ногами шею Валентина, а он вертится изо всех сил.

The two rehearse in silence with grim faces. Only occasionally is a half-audible word spoken.

Оба работают молча, с серьезными лицами, лишь изредка роняя вполголоса два-три коротких слова.

The dim light of the lamp flickers.

Мигает белый свет лампы.

The gas hisses softly.

Тихо шипит газ.

The shadows of the dancers move immense across the scenery for the Pineapple.

Огромные тени танцующих колышутся на декорациях к "Голубке".

Willy ambles back and forth like a bear, to wind up the gramophone.

Вилли неуклюже, как медведь, топчется вокруг граммофона, подкручивая его.

Valentin finishes.

Валентин окончил.

Willy claps his applause.

Вилли аплодирует.

Valentin, ill-satisfied, makes a gesture to desist.

Валентин с досадой отмахивается.

The girl changes without even noticing us.

Девушка переодевается, не обращая на нас никакого внимания.

Deliberately she unbinds her dancing shoes beneath the gas-light.

Стоя под газовым рожком, она медленно расшнуровывает туфли.

The back arches lithely under the faded tights.

Ее спина в выцветшем трико грациозно изогнута.

She straightens up and raises her arms to draw over some garment.

Выпрямившись, девушка поднимает руки, чтобы натянуть на себя платье.

Lights and shadows play on her shoulders.

На плечах ее играют свет и тени.

She has beautiful, long legs.

У нее красивые стройные ноги.

Willy goes nosing round the room.

Вилли рыщет по залу.

He discovers a programme for the Pineapple.

Он находит где-то либретто к "Голубке".

On the back are some advertisements.

В конце помещены объявления.

A confectioner, for instance, recommends bombs and shells made of chocolate, all ready packed to send off to the trenches.

В одном некий кондитер предлагает для посылки на фронт шоколадные бомбы и гранаты в оригинальной упаковке.

And a Saxon firm is offering paper knives made from shell-splinters, and closet paper with sayings of great men about the war-also two sets of picture postcards:-The Soldier's Farewell and I stand in the Darkest Midnight.

В другом какая-то саксонская фирма рекламирует ножи для вскрывания конвертов, сделанные из осколков снарядов, клозетную бумагу с изречениями великих людей о войне и две серии открыток: "Прощание солдата" и "Во тьме полнощной я стою".

The dancer has dressed.

Танцовщица оделась.

In cloak and hat she looks quite strange.

В пальто и шляпе она совсем другая.

Before she was a lithe animal; now she is like all the others again.

Только что она была как гибкое животное, а теперь такая же, как все.

One would hardly believe that it is necessary only to put on a few bits of clothing to make so much difference.

С трудом верится, что каких-нибудь несколько тряпок могли так изменить ее.

Most strange it is, how clothes do change people!

Удивительно, как даже обыкновенное платье меняет человека!

And uniforms more than all.

Что ж сказать о солдатской шинели!

3.

3

Willy goes every evening to Waldman's-That is a resort not far from the town where there is dancing in the afternoons and evenings.-I am going tonight, too, for Karl Br?ger has told me that Adele is there sometimes.

Вилли каждый вечер бывает у Вальдмана. Это загородный ресторан с садом, где по вечерам танцуют. Я отправляюсь туда, - Карл Брегер как-то сказал мне, что там бывает Адель.

I should like to see her again.

А ее мне хочется встретить.

All the windows of the garden ballroom at Waldman's are lit up.

Все окна ресторанного зала ярко освещены.

The shadows of the dancers move lightly across the drawn curtains.

По опущенным шторам скользят тени танцующих.

I take up a position at the bar and look round for Willy.

Стоя у буфета, ищу глазами Вилли.

Every table is occupied, there is not a chair free.-There has been a perfect frenzy for amusement these last few months since the war.

Все столики заняты, даже стула свободного нет. В эти первые послевоенные месяцы жажда развлечений принимает положительно чудовищные размеры.

My eye suddenly lights on a dazzling white belly and the majestical claw-hammer of a swallow-tailed coat. Willy in his new cut-away!

Вдруг вижу чей-то сверкающий белизной живот и величественно развевающийся ласточкин хвост: это Вилли во фраке.

I stand there and blink. The coat is black, the vest white, and the hair red-a living flag-pole.

Ослепленный, я не в силах отвести очарованного взора: фрак черный, жилет белый, волосы рыжие -ни дать ни взять германский флаг на двух ногах.

Willy receives my astonishment affably as admiration.

Вилли снисходительно принимает дань моего восхищения.

"You might well stare!" says he, turning himself round like a peacock. "My Kaiser-William-Memorial Cut-away!

- Удивлен, а? - говорит он, поворачиваясь, как павлин. - Этот фрак я сшил в память о кайзере Вильгельме.

How do you like it? You never would have thought that could come out of an army greatcoat, now, would you?"

Чего только не сделаешь из солдатской шинели!

He pats me on the shoulder. "But it's grand that you've come.

Верно? - Он хлопает меня по плечу. - Кстати, Эрнст, ты хорошо сделал, что пришел.

There's a dance tournament to-night, we're all in for it, topping prizes!

Сегодня здесь танцевальный конкурс, и мы все собираемся принять участие. Призы первоклассные.

It starts in half an hour."

Через полчаса начало.

Until then one may still try out one's paces.

Есть, следовательно, время еще потренироваться.

Willy has a sort of female pugilist for a partner, a great hefty creature, as powerful as a shire stallion.

Его дама похожа на борца. Это - крепко сколоченное существо, здоровенное, как ломовая лошадь.

At the moment he is practising a one-step with her in which speed is the most noticeable feature.

Вилли упражняется с ней в уанстепе, где самое главное - быстрота движений.

Karl, on the other hand, is dancing with a girl from the Food Office, all tricked out with rings and chains like a sleigh-horse.

Карл танцует с девицей из продовольственного управления; она, как лошадка в праздничной сбруе, взнуздана всякими цепочками и колечками.

In this way he combines business and pleasure most agreeably.

Он соединяет таким образом приятное с полезным.

But Albert-Albert is not at our table.

Но где же Альберт? У нашего столика его нет.

A trifle shyly he salutes us from a corner where he is sitting with a fair-haired girl.

Слегка смущенно он приветствует нас из дальнего угла. Он сидит там с какой-то светловолосой девушкой.

"We've seen the last of him," says Willy prophetically.

- Этот от нас отшился, - пророчески изрекает Вилли.

I take a stroll around in the hope of picking up a good dancer.

Я присматриваюсь к публике, выискивая для себя хорошую партнершу.

That is no simple matter. Many who at table appear light-footed as a doe, turn out afterwards to dance no better than an elephant in pup.

Задача эта далеко не из простых: иная девица, сидя за столиком, кажется грациозной ланью, а танцует как беременная слониха.

And good dancers are much coveted, of course.-However, I do at last succeed in bespeaking a little seamstress.

Да кроме того, хорошо танцующие дамы -нарасхват. Но мне все-таки удается сговориться с тоненькой белошвейкой.

The orchestra sounds a flourish.

Раздается туш.

A chap with a chrysanthemum in his buttonhole comes to the front and explains that a couple will now give a demonstration of the latest thing from Berlin-a Fox-trot!

Некто с хризантемой в петлице выходит и объявляет, что прибывшие из Берлина артисты продемонстрируют сейчас новинку: фокстрот.

That is unknown here as yet; we have only heard tell of it.

Этого танца мы еще не знаем, только слышали о нем краем уха.

We gather round curiously.

Мы с любопытством обступаем танцоров.

The orchestra strikes up a syncopated measure and the pair begin to skip round each other like a couple of spring lambs.

Оркестр играет отрывистую мелодию. Под эту музыку оба танцора словно ягнята прыгают друг подле друга.

Sometimes they will retreat from one another; then they will link arms again and twirl limping in a circle.

Временами они расходятся, затем снова сцепляются руками и, прихрамывая, скользят по кругу.

Willy is craning his neck, his eyes as big as saucers.

Вилли вытягивает шею и широко раскрывает глаза.

Here at last is a dance after his own heart.

Танец ему, видно, по вкусу.

The table with the prizes is brought in. We barge across.

Вносят стол, на котором расставлены призы, бросаемся туда.

There are three prizes each for the One-step, the Boston, and the Fox-trot.

На каждый танец - уанстеп, бостон и фокстрот -имеется по три приза.

The Fox-trot rules us out, we cannot do that; but like old Bl?cher, we mean to knock, off the other two.

Фокстрот для нас отпадает. Мы его не танцуем. Но в уанстепе и бостоне мы себя покажем -только держись!

The first prize in each case is ten gull's eggs or a bottle of schnapps.

Во всех трех случаях первый приз на выбор: десяток яиц чайки либо бутылка водки.

Willy inquires suspiciously whether gull's eggs are edible.

Вилли с недоверчивой миной осведомляется, съедобны ли яйца чайки.

Reassured he comes back.

Успокоенный, он возвращается к нам.

The second prize is six gull's eggs, or an all-wool Balaclava cap; the third, four eggs, or two packets of Germany's Heroic Fame cigarettes.

Второй приз - полдюжины таких же яиц или шапочка из чистой шерсти. Третий приз - четыре яйца или коробка сигарет "Слава Германии".

"We're not having them anyhow," says Karl, who knows about such things.

- Уж сигарет-то мы этих ни в коем случае не возьмем, - говорит Карл, который знает толк в куреве.

The competition begins.

Конкурс начинается.

We have entered Karl and Albert for the Boston; Willy and me for the One-step.

На бостон мы намечаем Карла и Альберта, на уанстеп Вилли и меня.

But we have not very high hopes of Willy.

На Вилли мы, правду сказать, мало надеемся.

He can win only if the judges have a sense of humour.

Он может победить лишь в том случае, если члены жюри обладают чувством юмора. Но где это видано, чтобы судьи, пусть даже присуждающие призы за танец, обладали этим бесценным качеством!

In the Boston, Karl and Albert with three other couples reach the final round.

В бостоне Карл и Альберт и еще три пары выходят в последний, решающий тур.

Karl has the advantage-the high collar of his swagger uniform, his new patent-leather shoes, the chains and rings of his sleigh-horse make a picture of dazzling elegance that none could hope to rival.

Карл идет первым. Высокий воротник его парадного мундира, его лаковые сапоги в сочетании с цепочками и колечками его лошадки создают картину такой умопомрачительной элегантности, против которой никто не может устоять.

In style and deportment he is matchless, but in rhythm and sympathy Albert is at least as good.

По манере держаться, по стилю танца Карл единственный в своем роде, но изяществом движений Альберт по меньшей мере не уступит ему.

The judges are making notes solemnly, as though the elimination rounds for the Last Judgment were in progress at Waldman's.

Члены жюри делают заметки, точно у Вальдмана происходит решительная схватка перед страшным судом.

Karl wins and takes the ten gull's eggs-he knows the brand of schnapps too well, having sold it to the house himself.

Карл выходит победителем и берет десяток яиц чайки, а не водку. Ему слишком хорошо известна ее марка: эту водку он сам поставлял сюда.

He very nobly presents us with the booty-he has better at home.

Великодушно дарит он нам свою добычу, - дома у него есть вещи получше.

Albert takes second prize.

Альберт получает второй приз.

With an embarrassed glance in our direction he carries off his six gull's eggs to the fair-headed girl.

Смущенно поглядев на нас, он относит шесть яиц светловолосой девушке.

Willy whistles.

Вилли многозначительно посвистывает.

With my little seamstress I sail away on the one-step, and also come to the final round.

В уанстепе я вихрем вылетаю в круг с моей тоненькой белошвейкой и тоже прохожу в заключительный тур.

To my surprise I see that Willy has just remained seated, he will not even try.

К моему удивлению, Вилли просто остался за столиком и даже не записался на уанстеп.

I distinguish myself with a peculiar variant of the knee-bend and backward chass? that I have not shown off before, and the little girl is dancing like thistle-down. We carry off the second prize and share it between us.

В последнем туре я блеснул собственным особым вариантом с приседаниями и попятным движением, чего я прежде не показывал. Малютка танцевала как перышко, и мы с ней заработали второй приз, который и поделили между собой.

Full of pride I go back to our table with the silver medal of the National Union for Dancing pinned on my chest.

Г ордо, с почетным серебряным значком Всегерманского союза танцевального спорта, возвращаюсь я к нашему столику.

"Willy, you old putty-head!" I say, "why didn't you have a cut at it, anyway?

- Эх, Вилли, голова баранья, - говорю я, - и чего ты сидел?

You might even have got the bronze medal!"

Ну, попытался бы. Может, и получил бы бронзовую медаль!

"Yes, that's right," says Karl supporting me, "why didn't you, now?"

- Да, в самом деле, Вилли, почему ты не танцевал? - присоединяется ко мне Карл.

Willy stands up, stretches himself, adjusts his swallowtail coat, looks down on us loftily and answers only the one word-"Because!"

Вилли встает, расправляет плечи, одергивает свой фрак и, глядя на нас свысока, бросает: - Потому!

The chap with the chrysanthemum then calls for competitors in the fox-trot.

Человек с хризантемой в петлице вызывает участников конкурса на фокстрот.

Only a few couples enter.

Выходит всего несколько пар.

Willy does not go, he strides out on to the floor.

Вилли не идет, а можно сказать, выступает, направляясь к танцевальной площадке.

"But he hasn't the faintest notion of it!" snorts Karl.

- Он ведь ни черта не смыслит в фокстроте, -прыскает Карл.

Fascinated, we hang over the backs of our chairs to see what he will do.

Облокотившись о спинки наших стульев, с любопытством ждем мы, что будет.

The female lion-tamer is coming out to meet him.

Навстречу Вилли выходит укротительница львов.

With a sweeping gesture he offers his arm.

Широким жестом он подает ей руку.

The orchestra begins.

Оркестр начинает играть.

On the instant Willy is transfigured.

Вилли мгновенно преображается.

He has turned into a runaway camel with an attack of St. Vitus's dance.

Теперь это уже настоящий взбесившийся верблюд.

He leaps in the air and he limps; he skips and he circles; he lashes out with his legs and tosses his lady to and fro; then with a sort of pig's gallop he goes careering down the room, the lion-tamer not before, but beside him, so that she is giving an exhibition of the bent-arm hang from his outstretched right arm, while he has full liberty on his other side to do his worst, without having to worry lest he tread on her feet.

Он подскакивает, прихрамывает, прыгает, кружится, далеко выбрасывает ноги и немилосердно швыряет во все стороны свою даму, потом мелкими прыжками, как галопирующая свинья, мчится через весь зал, держа цирковую наездницу не перед собой, а рядом, так что она словно карабкается по его вытянутой правой руке, он же, имея полную свободу действий с левой стороны, может выделывать все что угодно, без риска отдавить ей ноги.

Then he is an impersonation of a round-about, till his coat-tails stand off at right angles; next moment he sets off with fancy skippings slantwise across the dance floor, bucking like a billy-goat with pepper under its tail; he thunders and spins and rages, and finally winds up with a weird pirouette in which he whirls his lady high through the air.

Он вертится на одном месте, изображая карусель, отчего фалды его фрака горизонтально распластываются в воздухе; в следующее мгновение Вилли уже несется по залу, грациозно подпрыгивая, как козел, которому подложили перцу под хвост, топочет и кружится словно одержимый и заканчивает наконец свой танец жутким пируэтом, высоко кружа в воздухе свою даму.

Not a soul in the hall doubts but that he is watching a hitherto unknown, professional exponent of some super foxtrot.

Никто из присутствующих не сомневается, что перед ними неизвестный дотоле мастер показывает свое искусство в сверхфокстроте.

Willy had seen his chance and made the most of it.

Вилли понял, в чем заключается успех, и не зевает.

His victory is so convincing that after him there is a long pause, and then the second prize.

Победа его настолько убедительна, что после него долго никому не присуждают призов, и только спустя некоторое время кто-то получает второй приз.

He holds up the bottle of schnapps to us in triumph.

С триумфом подносит нам Вилли свою бутылку водки.

But he has sweated to such an extent that the dye in his cut-away has run badly; his shirt and waistcoat are quite black, while his swallow-tail seems decidedly paler.

Победа, правда, не далась ему даром: он до того вспотел, что рубашка и жилет почернели, а фрак, пожалуй, посветлел.

The competition is over, but the dancing continues.

Конкурс кончился, но танцы продолжаются.

We sit round the table and drink up Willy's win.

Мы сидим у своего столика, распивая приз, полученный Вилли.

Only Albert is missing-wild horses would not drag him from his fair-headed girl.

В нашей компании не хватает только Альберта, Его не оторвать от светловолосой девушки.

Willy gives me a prod:

Вилли толкает меня в бок:

"Say, you, there's Adele."

- Смотри, вон Адель.

"Where?" I ask quickly.

- Где? - живо спрашиваю я.

He points with his thumb toward the throng on the dance floor.

Большим пальцем Вилли указывает в "самую сутолоку зала.

And sure enough there she is, waltzing with a tall, dark fellow.

Да, это Адель. Она танцует вальс с каким-то долговязым брюнетом.

"Has she been here long?" I ask-I should like to think she had witnessed our triumph.

- Давно она здесь? - Меня интересует, видела ли она наш триумф.

"Came about five minutes ago," answers Willy.

- Минут пять как пришла, - отвечает Вилли.

"With the stork?"

- С этим дылдой?

"With the stork."

- С этим дылдой.

Adele, as she dances, carries her head tilted backward a little.

Танцуя, Адель слегка откидывает голову.

One hand is on the dark fellow's shoulder.

Одну руку она положила на плечо своему брюнету.

As I catch a glimpse of her face from the side my breath catches, so like is she under the shaded lights of the ballroom to my memory of those evenings of before the war.

Когда я смотрю на нее в профиль, у меня захватывает дыхание: так она похожа в свете занавешенных ламп на образ из моих воспоминаний о тех далеких вечерах.

But from the front her face is fuller, and when she laughs it is quite strange to me.

Но если смотреть на нее прямо, видно, что она пополнела, а когда она смеется, лицо у нее совсем чужое.

I take a long pull from Willy's bottle.

Я отпиваю большой глоток из бутылки Вилли.

The little seamstress is just dancing by.

В эту минуту мимо меня проходит в вальсе тоненькая белошвейка.

She is slimmer and neater than Adele.

Она тоньше и грациознее Адели.

I did not notice it in the fog the other night on the High Street, but Adele has grown now to a woman, with full breasts and stalwart legs.

Тогда, на улице, в тумане, я этого не заметил, но Адель стала настоящей женщиной, с полной грудью и крепкими ногами.

I cannot recall if she was like that before; probably I did not give it any attention then.

Я не могу вспомнить, была ли она и раньше такой; вероятно, я не обращал на это внимания.

"Grown to a proper tough little bit, what?" says Willy, as if he had read my thoughts.

- Налилось яблочко, а? - словно угадав мои мысли, говорит Вилли.

"Ach, you shut up!" I retort sourly.

- Заткни глотку! - огрызаюсь я.

The waltz is over.

Вальс окончен.

Adele is leaning against the door.

Адель стоит, прислонившись к двери.

I go over to her.

Я направляюсь к ней.

She greets me, and goes on talking and laughing with her dark-haired chap.

Она здоровается со мной кивком головы, продолжая смеяться и болтать со своим брюнетом.

I stand there and look at her.

Я останавливаюсь и смотрю на нее.

My heart is beating fast, as if I were about to make a great decision.

Сердце бьется, как перед каким-то важным решением.

"What are you looking at me like that for?" she asks.

- Что ты так смотришь на меня? - спрашивает она.

"Oh, nothing," I say. "What about a dance?"

- Так, ничего, - говорю я. - Потанцуем?

"Not this, the next one," she replies and goes off with her partner to the dance floor.

- Ближайший танец - нет, а следующий -пожалуйста, - отвечает она и выходит со своим спутником в круг танцующих.

I wait for her and we dance a Boston together.

Я жду, пока они освободятся, и мы танцуем с ней бостон.

I do my utmost and she smiles appreciatively:

Я очень стараюсь, и она улыбкой выражает свое одобрение.

"You learned to dance at the Front, of course."

- Это ты на фронте научился так хорошо танцевать?

"Not there exactly," I answer. "But we' won a prize just now."

- Пожалуй, там этому не научишься, - говорю я. -А знаешь, мы только что взяли приз.

She looks up quickly.

Она метнула в меня быстрым взглядом:

"Oh! what a pity! we might have done that together-What was it?"

- Жаль. Мы могли вдвоем с тобой взять его. А какой приз?

"Six gull's eggs and a medal," I reply, and the colour mounts into my hair.

- Яйца чайки, шесть штук, и медаль, - отвечаю я. Меня вдруг бросает в жар.

The violins are playing so softly that the shuffle of many footsteps can be heard. "Anyway, we're dancing together now," I say. "Do you remember the evenings when we used to race along here one after the other from the Gym. Club?"

Скрипки играют так тихо, что слышно шарканье ног по паркету. - Сейчас вот мы с тобой здесь танцуем, а помнишь, как по вечерам мы бегали друг за другом после гимнастики?

She nods.

Она кивает:

"Yes, we were rather childish in those days.

- Мы тогда были еще совсем детьми.

But just look over there! the girl with the red dress-those loose blouses are the latest thing.

Эрнст, посмотри-ка на ту девушку в красном. Видишь? Эти блузы с напуском сейчас последний крик моды.

Chic, don't you think?"

Шикарно, а?

The violins relinquish the melody to the cello.

Мелодия переходит от скрипок к виолончели.

Tremulous, like suppressed weeping, they quiver above the golden brown tones.

Дрожа, как сдерживаемое рыдание, льются густо-золотые звуки.

"The first time I spoke to you we both ran away," I say."

- Когда я в первый раз заговорил с тобой, мы убежали друг от друга.

June it was, on the old wall of the town-I remember it as if it were yesterday--"

Это было в июне, на городском валу, я помню, как сейчас...

Adele is waving to someone. Now she turns to me again.

Адель машет кому-то, затем поворачивается ко мне:

"Yes, weren't we silly?

- Да, какие мы были глупые!..

And can you really dance the tango?

А ты танцуешь танго?

The dark boy over there is a gorgeous tango dancer!"

У этого брюнета оно замечательно получается.

I do not reply.

Я не отвечаю.

The music is silent.

Оркестр умолк.

"Would you care to come to our table for a bit?" I ask.

- Не хочешь ли присесть к нашему столику?

She looks across.

Она бросает туда взгляд:

"Who's the slim boy with the patent-leather shoes?"

- А кто этот стройный молодой человек в лаковых сапогах?

"Karl Br?ger," I answer.

- Карл Брегер, - говорю я.

She sits down with us.

Она присаживается к нам.

Willy offers her a glass and makes some joke or other.

Вилли наливает, ей стакан вина и при этом отпускает остроту.

She laughs and looks across at Karl.

Она смеется и посматривает на Карла.

Off and on she shoots a glance at Karl's sleigh-horse-that is the girl with the latest-fashioned blouse.

Временами взгляд ее скользит по его нарядной лошадке. Это и есть та самая девушка в модном платье.

I observe her in astonishment, she is so changed- Has memory played me false here too, then?

Я с изумлением смотрю на Адель: как она изменилась! Может быть, и здесь меня обмануло воспоминание?

Did it grow and grow too, until it has outgrown the reality?-This rather loud girl sitting here at the table and talking much too much, is a stranger to me.

Может быть, оно так махрово разрослось, что заслонило собой действительность? Здесь у столика сидит чужая, несколько шумная девушка, которая много, слишком много говорит.

But concealed under that manner must there not be, perhaps, someone that I do know better?

Но не скрывается ли под этим внешним обликом другое существо, более знакомое мне?

Does a thing become so distorted then, just because one gets older?-Perhaps it is the years, I say to myself.

Возможна ли такая перемена в человеке оттого, что он стал старше? Может быть, действительно виновато время, думаю я.

It is more than three years now-she was sixteen then and a child; now she is nineteen and grown up--And suddenly I am conscious of the nameless sadness of Time that runs and runs on and changes, and when a man returns he shall find nothing again-Yes, it is a hard thing to part; but to come back again, that is sometimes far harder.

С тех пор прошло больше трех лет; ей было шестнадцать, когда мы расстались, она была ребенком, теперь ей - девятнадцать, и она взрослая женщина. И вдруг меня охватывает несказанная печаль, которую несет в себе время; оно течет и течет, и меняется, а когда оглянешься, ничего от прежнего уже не осталось. Да, прощание всегда тяжело, но возвращение иной раз еще тяжелее.

"What are you making such a long face about, Ernst?" asks Willy. "Got the gripes?"

- Что у тебя за лицо, Эрнст? В животе урчит, что ли? - спрашивает Вилли.

"He is dull, isn't he?" says Adele laughing. "But then he was always like that.

- Он скучный, - смеется Адель, - он всегда был таким.

Why don't you be a bit frisky, Ernst?

Ну, будь же немного побойчее!

The girls like that much better than sitting around there like a sad pudding."

Девушкам это больше нравится. Сидишь как надгробный памятник.

"So that is over," think I to myself; "so that is over too!"

Ушло безвозвратно, думаю я, и это тоже ушло безвозвратно.

Not because she thinks me dull; not because she has altered-no, not for any of these things, but because I see now that it has all been in vain-I have been running about and about, I have knocked again at all the doors of my youth and desired to enter in there; I thought, surely it must admit me again, for I am still young and have wished so much to forget-but it fled always before me like a will-o'-the-wisp, it fell away without sound, it crumbled like tinder at my lightest touch. And I could not understand-Surely here at least something of it must remain? I attempted it again and again, and as a result made myself merely ridiculous and wretched. But now I know, I know now that a still, silent war has ravaged this country of my memories also; I know now it would be useless for me to look farther.

Не потому, что Адель флиртует с брюнетом и с Карлом Брегером, не потому, что она находит меня скучным, не потому, что она стала иной, -нет! Я попросту увидел, что все бесполезно. Я бродил и бродил кругом, я стучался во все двери моей юности, я вновь хотел проникнуть туда, я думал: почему бы ей, моей юности, не впустить меня, - ведь я еще молод, и мне так хотелось бы забыть эти страшные годы. Но она, моя юность, ускользала от меня, как фата-моргана, она беззвучно разбивалась, распадалась, как тлен, стоило мне прикоснуться к ней; я никак не мог этого постичь, мне все думалось, что хоть здесь, по крайней мере, что-нибудь да осталось, и я вновь и вновь стучался во все двери, но был жалок и смешон в своих попытках, и тоска овладевала мной; теперь я знаю, что и в мире воспоминаний свирепствовала война, неслышная, безмолвная, и что бессмысленно продолжать поиски.

Time lies between like a great gulf; I cannot get back. There is nothing for it; I must go forward, march onward, anywhere, it matters nothing, I have no goal.

Время зияющей пропастью легло между мной и моей юностью, мне нет пути назад, мне остается одно: вперед, куда-нибудь, куда - не знаю, цели у меня пока еще нет.

I grip my schnapps glass tightly and look up.

Рука судорожно сжимает рюмку; я поднимаю глаза.

Yes, there is Adele still questioning Karl as to where one may best buy smuggled silk stockings-and the dance goes on as before, the orchestra is still playing the same waltz from the House of the Three Maidens-and here I sit too, just as before on the same chair, and I breathe and am alive still. Was there no flash of lightning then that tore me away? Did no country suddenly founder and go down about me, leaving me only surviving, all else this moment perished and lost to me for ever?

Адель сидит и настойчиво расспрашивает Карла, где бы раздобыть несколько пар шелковых чулок; танцы все еще продолжаются, и оркестр играет все тот же шубертовский вальс, и сам я все так же сижу на стуле и дышу, и живу, как прежде, но разве не ударила молния, сразив меня, разве только что не рассыпался в прах целый мир, а я выжил, на этот раз безвозвратно потеряв все...

Adele gets up and takes leave of Karl.

Адель встает и прощается с Карлом.

"At Meyer and Nickel's then?" she says pleasantly; "You're sure they do deal on the quiet in all sorts of oddments?

- Итак, значит, у "Майера и Никеля", - весело говорит она. - Это верно: они действительно торгуют из-под полы всякой всячиной.

Then I'll go along there first thing in the morning.

Завтра же зайду туда.

Good-bye, Ernst!"

До свидания, Эрнст.

"I'll come with you a little way," I answer.

- Я провожу тебя немного, - говорю я.

Outside she shakes hands.

На улице она подает мне руку:

"You mustn't come any farther, I'm being waited for here."

- Дальше со мной нельзя. Меня ждут.

I know it is foolish and sentimental, but I cannot help it-I take off my cap and bow low to her, as if to take a long farewell-not of her, but of all the things that were before.

Я отлично понимаю, что это глупо и сентиментально, но ничего не могу с собой поделать: я снимаю фуражку и кланяюсь низко-низко, будто прощаюсь навеки - не с Аделью, а со своим прошлым.

She looks at me searchingly a moment.

С секунду она пристально смотрит на меня:

"You are really quite funny sometimes!"

-Ты действительно иногда чудной какой-то...

Humming she runs down the path.

И, напевая, она бегом спускается вниз по дороге.

The clouds have gone and night is standing clear over the town.

Облака рассеялись, и ясная ночь лежит над городом.

For a long time I stand looking at it.

Я долго гляжу вдаль, затем возвращаюсь в ресторан.

Then I go back.

4

4. The first regimental reunion since we returned from the war is to take place in the main hall at Konersmann's.

Сегодня в ресторане Конерсмана, в большом зале, первая встреча наших однополчан.

All the boys have been invited.

Приглашены решительно все.

It should be a great show.

Предстоит большое торжество.

Karl, Albert, Jupp and I arrive an hour too soon.

Карл, Альберт, Юпп и я пришли на целый час раньше назначенного времени.

We were so impatient to see all the old faces again.

Так хочется повидать знакомые лица, что мы едва дождались этого дня.

In the meantime we sit in the lounge outside the main room and wait for the arrival of Willy and the others.

В ожидании Вилли и всех остальных усаживаемся в кабинете, смежном с большим залом.

We are just tossing for a round of Steinh?ger gin, when the door opens and Ferdinand Kosole comes in.

Только что мы собрались было сыграть партию в кости, как хлопнула дверь и вошел Фердинанд Козоле.

We are so taken aback at his appearance that the coin drops from our hands.

Кости выпадают у нас из рук - до того мы поражены его видом.

He's in civvies!

Он - в штатском.

Like most of us, he has till now been wearing his old uniform, but today in honour of the occasion he, has turned out in civvies, and now there he stands in a blue overcoat with velvet collar, a green hat on his head, and a butterfly collar and tie.

До сих пор он, как почти все мы, продолжал носить старую солдатскую форму, сегодня же, по случаю торжества, впервые вырядился в штатское платье и теперь красуется перед нами в синем пальто с бархатным воротником, в зеленой шляпе и в крахмальном воротничке с галстуком.

It makes an utterly different man of him.

Совсем другой человек.

We have hardly recovered from our astonishment when Tjaden appears.

Не успеваем мы прийти в себя от удивления, как появляется Тьяден.

He too is in civvies, also for the first time-a striped waistcoat, bright yellow shoes and a walking-stick with a silvered crook.

Его тоже мы в первый раз видим в штатском: полосатый пиджак, желтые полуботинки, в руках тросточка с серебряным набалдашником.

With chin well up he comes strutting down the room.

Высоко подняв голову, он важно шествует по залу.

As he encounters Kosole he draws back.

Натолкнувшись на Козоле, он в удивлении останавливается.

Kosole balks likewise.

Козоле изумлен не меньше.

Neither has ever seen the other except in uniform.

И тот и другой иначе себе друг друга даже не представляли, как только в солдатской форме.

They look one another up and down for a second, then burst into roars of laughter.

С секунду они разглядывают друг друга, потом разражаются хохотом.

Each thinks the other in civilian togs too damned funny for anything.

В штатском они кажутся друг другу невероятно смешными.

"Why, Ferdinand, I always thought you were one of the toffs!" grins Tjaden.

- Послушай, Фердинанд, я всегда думал, что ты человек порядочный, - зубоскалит Тьяден.

"How do you mean?" says Kosole ceasing to laugh.

- А что такое? - Козоле, сразу насторожившись, перестает смеяться.

"Why, here!" Tjaden points to Kosole's overcoat. "Looks to me as if you'd bought it off a rag-and-bone merchant."

-Да вот...- Тьяден тычет пальцем в пальто Фердинанда. - Сразу видно, что куплено у старьевщика.

"Ass!" growls Ferdinand fiercely, turning away-but I see that he slowly turns red.

- Осел! - свирепо шипит Козоле и отворачивается; но мне видно, как он краснеет.

I can hardly believe my eyes-he is actually upset! And when he thinks himself unobserved he surreptitiously examines the ridiculed coat.

Глазам своим не верю: Козоле и впрямь смущен и украдкой оглядывает свое пальто.

In uniform he would never have thought of such a thing; but now he is actually polishing out a couple of stains with the shiny cuff of his sleeve! Then he looks a long time across at Karl Br?ger who has on a swagger new suit.

Будь он в солдатской шинели, он никогда не обратил бы на это внимания; теперь же он потертым рукавом счищает с пальто несколько пятнышек и долго смотрит на Карла, одетого в новенький превосходный костюм.

He does not know I have been watching him.

Он не замечает, что я слежу за ним.

After a while he asks me:

Через некоторое время он обращается ко мне:

"What's Karl's father, do you know?"

- Скажи, кто отец Карла?

"District judge," I answer.

- Судья, - отвечаю я.

"So-district judge, eh?" he repeats meditatively. "And Ludwig, what's his?"

- Так, так... - тянет он задумчиво. - А Людвига?

"Income tax inspector."

- Податной инспектор.

He is silent a while. Then he says: "Well, I suppose youwon't be having anything more to do with me soon--"

- Боюсь, вы скоро не захотите знаться с нами -говорит он, помолчав.

"You're potty, Ferdinand," I reply.

-Ты с ума сошел, Фердинанд! - восклицаю я.

He shrugs his shoulders doubtfully.

Он пожимает плечами.

I cannot get over my surprise.

Я удивляюсь все больше и больше.

It is not merely that he looks different in these damned civilian clothes, but he has actually changed in himself, too.

Он не только внешне изменился в этом проклятом штатском барахле, но и в самом деле стал другим.

He wouldn't have cared a brass tack about it before-but now he is even taking the thing off and hanging it up in the darkest corner of the place.

До сих пор ему наплевать было на всякую такую ерунду, теперь же он даже снимает пальто и вешает его в самый темный угол зала.

"Too hot in here," he says sourly, when he sees me watching him.

- Что-то жарко здесь, - с досадой говорит он, поймав мой взгляд.

I nod.

Я киваю.

"And your father?" he asks gloomily after a time.

Помолчав, он спрашивает угрюмо: - Ну, а твой отец кто?

"Bookbinder," I reply.

- Переплетчик, - говорю я.

"Really?" He begins to revive. "And Albert's, what's his?"

- В самом деле? - Козоле оживляется. - А Альберта?

"He's dead.

- У него отец умер.

But he used to be a locksmith."

Слесарем был.

"Locksmith!" he repeats joyfully, as though that were as much as to say the Pope himself. "Locksmith, eh? Why, that's grand.

- Слесарем! - радостно повторяет Козоле, как будто это по крайней мере папа римский. -Слесарь, это замечательно!

I'm a fitter myself.

А я токарь.

We will have been near colleagues then, as you might say, no?"

Мы были бы коллегами.

"That's so," I say.

- Совершенно верно, - подтверждаю я.

The blood of the old army Kosole is mounting again in Kosole the civilian.

Я вижу, как кровь Козоле-солдата начинает возвращаться к Козоле-штатскому.

He takes colour and force again.

Он словно свежеет и крепнет.

"It would have been a pity otherwise," he assures me energetically, and now, just as Tjaden strolls by to make another wry face, without a word and without shifting on his seat Kosole plants one superbly aimed kick.

- Да, жаль, что он умер. Бедный Альберт, -говорит Козоле, и когда Тьяден, проходя мимо, опять корчит презрительную мину, он, ни слова не говоря и не поднимаясь с места, ловко награждает его пинком.

He is his old self again.

Это опять прежний Козоле.

The door into the main hall has started banging.

Дверь в большой зал хлопает все чаще.

The first of the boys are coming.

Народ понемногу собирается.

We go in.

Мы идем туда.

The empty room with the paper garlands and tables still unset, gives a disagreeable impression.

Пустое помещение, украшенное гирляндами бумажных цветов, уставленное пока еще не занятыми столиками, кажется холодным и неуютным.

A few groups are standing about in corners.

Наши однополчане собираются группками по углам.

I discover Julius Weddekamp in his faded old military tunic and hastily push aside a few chairs and go to greet him.

Вон Юлиус Ведекамп в своей старой прострелянной солдатской куртке. Отодвигая стоящие на дороге стулья, быстро пробираюсь к нему.

"How goes it, Julius?" I say. "Haven't forgotten you oweme a mahogany cross, I hope, have you?

- Как живешь, Юлиус? - спрашиваю я. - А за тобой должок, не забыл? Крест из красного дерева!

You wanted to make me one out of a piano lid, remember?

Помнишь, ты обещал смастерить для меня из крышки от рояля ладный крестик?

Bear it in mind, old turnip--"

Пока что можно отложить, старина!

"I might have done with it myself, Ernst," he said gloomily. "You know my wife died?"

- Он бы мне самому пригодился, Эрнст, -печально говорит Юлиус. - У меня жена умерла.

"Damn it, Julius, but I'm sorry to hear that," I say. "What was the trouble?"

- Черт возьми, Юлиус, а что с ней было?

He shrugs his shoulders.

Он пожимает плечами:

"Knocked herself out with the everlasting standing about in queues outside the shops all the winter. Then a baby came, and that finished her."

- Извелась, верно, постоянным стоянием в очередях зимой, тут подоспели роды, а у нее уж не хватило сил перенести их.

"And the baby?" I ask.

- А ребенок?

"Died too." He hunches his drooping shoulders as if he were freezing. "Yes, and Scheffler's dead too, Ernst-you knew that, I suppose?"

- И ребенок умер. - Юлиус подергивает своими искривленными плечами, словно его лихорадит. -Да, Эрнст, и Шефлер умер. Слышал?

I shake my head.

Я отрицательно качаю головой.

"How did that happen?"

-А с ним что случилось?

Weddekamp lights his pipe.

Ведекамп закуривает трубку:

"He got a crack in the head, you know; 1917, wasn't it?

- Он ведь в семнадцатом был ранен в голову, так?

Anyway, it healed up all right at the time.

Тогда все это великолепно зажило.

Then about six weeks ago he suddenly developed such awful bloody pains that he kept running his head against the wall.

А месяца полтора назад у него вдруг начались такие отчаянные боли, что он головой об стенку бился.

It took four of us to get him off to the hospital.

Мы вчетвером едва с ним сладили, отвезли в больницу.

Inflammation or something.

Воспаление там какое-то нашли или что-то в этом роде.

He pegged out the next day."

На следующий день кончился.

He takes a second match.

Юлиус подносит спичку к погасшей трубке:

"Yes, and now they don't want to give his wife a pension!"

- А жене его даже и пенсию не хотят платить...

"And Gerhard Pohl?" I inquire.

- Ну, а как Герхард Поль? - продолжаю я расспрашивать.

"He can't come-Fassbender and Fritsch neither.

- Ему не на что было приехать. Фасбендеру и Фриче - тоже.

Out of work.

Без работы сидят.

Not even enough money for the grub.

Даже на жратву не хватает.

They would like to have come, too, the old boys."

А им очень хотелось поехать, беднягам.

The room has about half filled in the meantime.

Зал тем временем заполняется.

We meet many others of our old pals, but it is strange-the old spirit is missing.

Пришло много наших товарищей по роте, но странно: настроение почему-то не поднимается.

And we have been looking forward to this reunion for weeks, hoping it would clear up for us all sorts of worries, and uncertainties and misunderstandings.

А между тем мы давно с радостным нетерпением ждали этой встречи. Мы надеялись, что она освободит нас от какого-то чувства неуверенности и гнета, что она поможет нам разрешить наши недоумения.

Perhaps it is because of the civilian clothes sprinkled about everywhere among the military togs-or maybe that profession, and family, and social standing, like so many wedges, have split us asunder; but certain it is, the old feeling of comradeship has gone.

Возможно, что во всем виноваты штатские костюмы, вкрапленные то тут, то там в гущу солдатских курток, возможно, что клиньями уже втесались между нами разные профессии, семья, социальное неравенство, - так или иначе, а товарищеской спайки, прежней, настоящей, больше нет.

Everything is topsy-turvy.

Роли переменились.

There is Bosse, for instance, the standing joke of the whole company, who was always having japes played on him because he was such a poor fool.

Вот сидит Боссе, ротный шут. На фронте был общим посмешищем, всегда строил из себя дурачка.

Out there he used to be so filthy dirty and rotten, that more than once we had to put him under the pump.

Ходил вечно грязный и оборванный и не раз попадал у нас под насос.

And now here he is sitting among us in a flash, worsted suit, with a pearl tie-pin and spats, quite a well-to-do fellow with a big line of talk. And beside him is Adolf Bethke, who towered above him so out there that he was glad if Bethke would so much as speak to him.

А теперь на нем безупречный шевиотовый костюм, жемчужная булавка в галстуке и щегольские гетры. Это - зажиточный человек, к слову которого прислушиваются... А рядом -Адольф Бетке, который на фронте был на две головы выше Боссе, и тот бывал счастлив, если Бетке вообще с ним заговаривал.

And yet Bethke is now suddenly nothing but a poor village cobbler with a bit of farm-holding.

Теперь же Бетке лишь бедный маленький сапожник с крохотным крестьянским хозяйством.

And Ludwig Breyer, instead of a lieutenant's uniform he now wears a shiny, too tight-fitting school-suit with a boy's knitted cravat tied askew round his neck; and his former batman is slapping him familiarly on the back, once more the plumber in a large way of business in water-closet fittings, and owner of fine premises on the main business street.

На Людвиге Брайере вместо лейтенантской формы потертый гимназический мундир, из которого он вырос, и сдвинувшийся набок вязаный школьный галстучек. А бывший денщик Людвига покровительственно похлопывает его по плечу, - он опять владелец крупной мастерской по установке клозетов, контора его - на бойкой торговой улице, в самом центре города.

Then there is Valentin-under his ragged, open tunic is an old blue-and-white sweater. He looks like a tramp, but, my God, what a soldier!-and Ledderhose, the dirty dog, sitting there alongside him, full of importance in a shiny top hat, and a canary-yellow mackintosh, and smoking English cigarettes.-It is all turned bottom up!

У Валентина под рваной и незастегнутой солдатской курткой синий в белую полоску свитер; вид самого настоящего бродяги. А что это был за солдат! Леддерхозе, гнусная морда, - до чего важно он, попыхивая английской сигаретой, развалился на стуле в своей ермолке и желтом канареечном. плаще! Как все перевернулось!

Still, that might pass.

Но это было бы еще сносно.

But even the talk is different, and that derives from the clothes too.

Плохо то, что и тон стал совсем другим. И всему виной эти штатские костюмы.

Fellows who formerly wouldn't have said booh to a goose are now playing the heavy uncle.

Люди, которые прежде пискнуть не осмеливались, говорят теперь начальственным басом.

The men with good clothes have a patronising air, and those with shabby ones are for the most part silent.

Те, что в хороших костюмах, усвоили себе какой-то покровительственный тон, а кто победнее - как-то притих.

A schoolmaster, who was formerly a corporal and a bad one at that, condescends to ask Karl and Ludwig about their examination.

Преподаватель гимназии, бывший на фронте унтер-офицером, да вдобавок плохим, с видом превосходства осведомляется у Людвига и Карла, как у них обстоит дело с выпускным экзаменом.

If I were Ludwig I'd pour my beer down his neck.

Людвигу следовало бы вылить ему за это его же кружку пива за воротник.

Karl, thank Heaven! makes a few unflattering remarks about education and examinations and the rest of it, and extols business and trade, instead.

К счастью, Карл говорит что-то весьма пренебрежительное насчет экзаменов и образования вообще, превознося зато коммерцию и торговлю.

The talk here makes me quite ill.

Я чувствую, что сейчас заболею от всей этой болтовни.

I would rather we had never come together again-then at least we might still have preserved a memory.

Лучше бы нам совсем не встречаться: сохранили бы, по крайней мере, хорошие воспоминания.

In vain do I try to picture all these fellows in dirty uniforms again, and this Konersmann's Restaurant as a canteen in the rest area.

Напрасно я стараюсь представить себе этих людей в замызганных, заскорузлых шинелях, а ресторан Конерсмана - трактиром в прифронтовой полосе.

It cannot be done.

Мне это не удается.

The things here are stronger-the things that differentiate us from one another are too powerful.

Факты сильнее. Чуждое побеждает.

The common interest is no longer decisive. It has broken up already, and given place to the interest of the individual.

Все, что связывало нас, потеряло силу, распалось на мелкие индивидуальные интересишки.

Now and then something still will shine through from that other time when we all wore the same rig, but already it is diminished and dim.

Порой как будто и мелькнет что-то от прошлого, когда на всех нас была одинаковая одежда, но мелькнет уже неясно, смутно.

These others here are still our comrades, and yet our comrades no longer-that is what is so sad.

Вот передо мной мои боевые товарищи, но они уже и не товарищи, и оттого так грустно.

All else went west in the war, but comradeship we did believe, in; now only to find that what death could not do, life is achieving-it is driving us asunder.

Война все разрушила, но в солдатскую дружбу мы верили. А теперь видим: чего не сделала смерть, то довершает жизнь, - она разлучает нас.

But we are unwilling to believe it.

Но мы не хотим верить этому.

We all sit down at one table together-Ludwig, Albert, Karl, Adolf, Willy, Tjaden, Valentin.

Усаживаемся за один столик: Людвиг, Альберт, Карл, Адольф, Валентин, Вилли.

A feeling of gloom is over us.

Настроение подавленное.

"Anyway, we'll stick together," says Albert glancing toward the big room.

- Давайте хоть мы-то будем крепко держаться друг друга, - говорит Альберт, обводя взглядом просторный зал.

We agree and shake hands on it, whilst over yonder the good clothes are already beginning to draw their chairs closer together.

Мы горячо откликаемся на слова Альберта и рукопожатиями скрепляем обещание, а в это время в другом конце зала происходит такое же объединение хороших костюмов.

We do not mean to be party to this reclassification.

Мы не принимаем намечающегося здесь нового порядка отношений.

We will start with what the others are discarding.

Мы кладем в основу то, что другие отвергают.

"Come on, Adolf," I say to Bethke, "join in too."

-Руку, Адольф! Давай, старина! - обращаюсь я к Бетке.

He lays his great paw on our hands and for the first time in many a day he is smiling again.

Он улыбается, впервые за долгое время, и кладет свою лапищу на наши руки.

We sit there together a while, but Adolf Bethke soon goes.

Некоторое время мы еще сидим своей компанией. Только Адольф Бетке ушел.

He looks rather bad.

У него был плохой вид.

I remind myself that I must go and see him one of these days.

Я решаю непременно навестить его в ближайшие же дни.

A waiter appears and whispers something to Tjaden.

Появляется кельнер и о чем-то шепчется с Тьяденом.

He dismisses him with a shake of the head-"Ladies have no business here."

Тот отмахивается: - Дамам здесь делать нечего.

We look up in surprise.

Мы с удивлением смотрим на него.

Tjaden smiles, flattered.

На лице у него самодовольная улыбка.

The waiter returns, and behind him, with quick strides, comes a great, strapping wench.

Кельнер возвращается. За ним быстрой походкой входит цветущая девушка.

Tjaden is taken aback.

Тьяден сконфужен.

We grin.

Мы усмехаемся.

But no, he knows how to look after himself.

Но Тьяден не теряется.

He makes a grand gesture:

Он делает широкий жест и представляет:

"My fianc?e."

- Моя невеста.

For Tjaden that ends the matter, so Willy undertakes the further introductions.

На этом" он ставит точку. Дальнейшие заботы сразу берет на себя Вилли.

He begins with Ludwig and ends up with himself.

Он представляет невесте Тьядена всех нас, начиная с Людвига и кончая собой.

Then he invites the girl to be seated.

Затем приглашает гостью присесть.

She does so.

Она садится.

Willy sits down beside her and rests his arm along the back of her chair.

Вилли садится рядом и кладет руку на спинку ее стула.

"Your father is the famous butcher at Neuengraben, I believe?" he says by way of opening the conversation.

- Так ваш папаша владелец знаменитого магазина конского мяса на Новом канале? - завязывает он разговор.

The girl nods.

Девушка молча кивает.

Willy draws up closer.

Вилли придвигается ближе.

That does not worry Tjaden in the slightest.

Тьяден не обращает на это никакого внимания.

He laps up his beer contentedly.

Он невозмутимо прихлебывает свое пиво.

But under Willy's gay and insistent talk the young lady begins to thaw.

От остроумных и проникновенных речей Вилли девушка быстро тает.

"I've so much wanted to meet you gentlemen," she tells us. "Dearie has told me so often about you, but whenever I asked him to bring you out he never would."

- Мне так хотелось познакомиться с вами, -щебечет она. - Котик так много рассказывал мне о вас, но сколько я ни просила привести вас, он всегда отказывался.

"What?" says Willy, annihilating Tjaden with a glance, "bring us out?

- Что? - Вилли бросает на Тьядена уничтожающие взгляды. - Привести нас?

But of course, we should be awfully pleased, really most extraordinarily pleased to come.

Да мы с удовольствием придем; право, с превеликим удовольствием.

The old rascal, he never said a word of it to us!"

А он, мошенник, и словечком не обмолвился.

Tjaden begins to show signs of uneasiness.

Тьяден несколько обеспокоен.

Kosole leans forward.

Козоле в свою очередь наклоняется к девушке:

"So Dearie, has often told you about us, has he?

-Так он часто говорил вам о нас, ваш котик?

And what has he told you exactly, I wonder?"

А что, собственно, он рассказывал?

"We must be going now, Mariechen," Tjaden breaks in, making to rise.

- Нам пора идти, Марихен, - перебивает его Тьяден и встает.

But Kosole pushes him down again into his chair.

Козоле силой усаживает его на место:

"Pray, be seated, Dearie.

- Посиди, котик.

What did he tell you, now, Fr?ulein?"

Что же он рассказывал вам, фройляйн?

Mariechen is utterly confiding.

Марихен - само доверие.

She looks at Willy coyly:

Она кокетливо поглядывает на Вилли.

"Would you be Herr Homeyer?" Willy bows to the Butchery. "Then it was you that he saved?" she prattles on, while Tjaden fidgets in his chair as if he were seated on an ant-heap. "But you haven't forgotten, surely?"

- Вы ведь господин Хомайер? - Вилли раскланивается перед колбасным магазином. - Так это, значит, вас он спасал? - болтает она. Тьяден начинает ерзать на своем стуле, точно он сидит на муравьиной куче. - Неужели вы успели забыть?

Willy holds bis head.

Вилли щупает себе голову:

"I was buried afterwards, you know," he explains. "And that plays the very deuce with a man's memory I It was most unfortunate.

- У меня, знаете ли, была после этого контузия, а это ведь страшно действует на память.

Such a lot of things slipped my memory then."

Я, к сожалению, многое забыл.

"Saved?" asked Kosole eagerly.

- Спас? - затаив дыхание, переспрашивает Козоле.

"I'm going, Mariechen; are you coming or aren't you?" says Tjaden.

- Марихен, я пошел! Ты идешь или остаешься? -говорит Тьяден.

Kosole holds him fast.

Козоле крепко держит его.

"He is so shy," giggles Mariechen beaming. "And first he had to kill three negroes who wanted to butcher Herr Homeyer with their tomahawks!

- Он такой скромный, - хихикает Марихен и при этом вся сияет, - а ведь он один убил трех негров, когда они топорами собирались зарубить господина Хомайера.

One of them with his fist, too--"

Одного - кулаком...

"With his fist," repeats Kosole in a hollow voice.

- Кулаком, - глухо повторяет Козоле.

"Yes, and the rest with their own tomahawks!

- Остальных - их же собственными топорами.

And then afterwards he carried you back." Mariechen surveys Willy's six feet five and a half inches and nods approbation of her fianc?. "There's no harm in telling for once of what you did, Dearie."

И после этого он на себе принес вас обратно. -Марихен взглядом оценивает сто девяносто сантиметров роста Вилли и энергично кивает своему жениху: - Не стесняйся, котик, отчего бы когда-нибудь и не вспомнить о твоем подвиге.

"No, indeed!" agreed Kosole. "It's a thing that ought to be told, once."

- В самом деле, - поддакивает Козоле, - отчего бы когда-нибудь и не вспомнить...

For a moment Willy gazes deliciously into Mariechen's eyes.

С минуту Вилли задумчиво смотрит Марихен в глаза:

"Yes, he's a wonderful fellow!" he assures her. Then he nods across at Tjaden. "Just come outside with me a moment."

- Да, он замечательный человек... - И он кивает Тьядену: - А ну-ка, выйдем на минутку.

Tjaden rises dubiously.

Тьяден нерешительно встает.

But Willy means no harm.

Но Вилли ничего дурного не имеет в виду.

A few minutes later the two reappear arm in arm.

Через некоторое время они, рука об руку, возвращаются обратно.

Willy stoops down to Mariechen:

Вилли наклоняется к Марихен:

"Well, so that's settled-I'll be calling round tomorrow evening.

- Итак, решено, завтра вечером я у вас в гостях.

I have still to thank him for rescuing me from those negroes-- But, you know, I saved your fianc? once, too."

Ведь я должен еще отблагодарить вашего жениха за то, что он спас меня от негров. Но и я однажды спас его, был такой случай.

"No! Did you really?" says Mariechen astonished.

- Неужели? - удивленно протягивает Марихен.

"Perhaps he'll tell you about that, too, some day," grins Willy.

- Когда-нибудь он, может быть, вам об этом расскажет. Вилли ухмыляется.

With a sigh of relief Tjaden now steams out with his lady.

Облегченно вздохнув, Тьяден отчаливает вместе со своей Марихен.

"You see, they're slaughtering to-morrow," says Willy.- But nobody is listening.

- Дело в том, что у них завтра убой, - начинает Вилли, но его никто не слушает.

We have had to control ourselves too long already, and we burst into shrieks of laughter, whinneying like a stableful of starved horses.

Мы слишком долго сдерживались и теперь ржем, как целая конюшня голодных лошадей.

Kosole almost makes himself sick, he shakes so.

Фердинанда едва не рвет от хохота.

It is long before Willy can tell us what a very advantageous contract he has been able to make with Tjaden for a steady supply of horse-sausage.

Только через некоторое время Вилли удается наконец рассказать нам, какие выгодные условия выговорил он у Тьядена на получение конской колбасы.

"I've got the old man in the hollow of my hand," he grins.

- Малый теперь в моих руках, - говорит он с самодовольной улыбкой.

5.

5

I sat at home all the afternoon and tried to do something, but nothing has come of it.

Я целый день сидел дома, пытаясь взяться за какую-нибудь работу.

For an hour already I have been roaming aimlessly through the streets.

Но из этого так-таки ничего не вышло, и вот уже целый час я бесцельно брожу по улицам.

In the course of my patrolling I go past the new restaurant, the Holl?ndische Diele.

Прохожу мимо "Голландии".

This is the third gin shop to go up within the last three weeks.

"Голландия" - третий ресторан с подачей спиртных напитков, открытый за последние три недели.

These things with their gay placards are springing up like mushrooms everywhere among the houses.

Точно мухоморы, на каждом шагу вырастают среди серых фасадов домов эти заведения со своими ярко раскрашенными вывесками.

The Holl?ndische Diele is the largest and flashiest.

"Голландия" - самое большое и изысканное из них.

Before the illuminated glass door stands a porter, looking like a cross between a bishop and a colonel of the hussars, an enormous fellow with a gilded baton in his hand.

У освещенных стеклянных дверей стоит швейцар, похожий не то на гусарского полковника, не то на епископа, огромный детина с позолоченным жезлом в руках.

I catch his eye-suddenly his dignity deserts him, and he prods me in the stomach with his club and grins:

Я всматриваюсь пристальней, и тут вдруг вся важная осанка епископа покидает его, он тычет мне в живот своей булавой и смеется:

"Hullo, Ernst, you old scarecrow!

- Здорово, Эрнст, чучело гороховое!

Commong sa va, as the Frenchman says."

Коман са ва, как говорят французы?

It is Corporal Anton Demuth, some time our sergeant-cook.

Это унтер-офицер Антон Демут, наш бывший кашевар.

I salute smartly; in the army we were always being told that salutes should be given to the uniform, not to the wearer.

Я по всем правилам отдаю ему честь, ибо в казарме нам вдолбили, что честь отдается мундиру, а не тому, кто его носит.

But this trick uniform here is very high class indeed, it calls for a bow at the least.

Фантастическое же одеяние Демута очень высокой марки и стоит того, чтобы по меньшей мере вытянуться перед ним во фронт.

"Hullo, Anton!" I laugh. "But to get down to business, have you got anything to eat?"

- Мое почтение, Антон, - смеюсь я. - Скажи-ка сразу, дабы не болтать о пустяках: жратва есть?

"Bet your life," he answers affirmatively. "Franz Elstermann, remember Franz? lie's here in this syrup-shop too.

- Есть, малютка! - отвечает Антон. - Видишь ли, в этом злачном местечке работает и Франц Эльстерман.

He's the cook!"

Поваром!

"And what time did you say I should call?" I ask, for that in itself is sufficient recommendation.

- Когда зайти? - спрашиваю я; последнего сообщения вполне достаточно, чтобы уяснить себе ситуацию.

Elstermann and Demuth were the prize scroungers of all France.

На всем французском фронте никто не мог так "проводить реквизицию", как Эльстерман и Демут.

"Some time after one, tonight," says Anton, giving me a wink. "We've just scored a dozen or so geese off a Food Officer Inspector-hush goods, you know.

- Сегодня, после часа ночи, - отвечает, подмигивая, Антон. - Через одного инспектора интендантского управления мы получили дюжину гусей. Краденый товар.

You can bet your life Elstermann will amputate a few of them first.

Можешь не сомневаться, Франц Эльстерман подвергнет их небольшой предварительной операции.

After all, who's to say geese don't have wars where they might lose a leg or so, eh?"

Кто может сказать, что у гусей не бывает войны, на которой они, скажем, лишаются ног?

"Nobody," I say. "Get much business here?"

- Никто, - соглашаюсь я и спрашиваю: - Ну, а как здесь дела?

"Packed to the doors every night.

- Каждый вечер битком набито.

Take a look in."

Желаешь взглянуть?

He pulls the curtain a little to one side and through a chink I peer into the room.

Он чуть-чуть отодвигает портьеру. Я заглядываю в щелку.

Soft, warm light over the tables, long trailers of bluish cigar smoke floating through it, carpets glowing, shining porcelain, gleaming silver.

Мягкий, теплый свет разлит над столами, синеватый сигарный дым лентами стелется в воздухе, мерцают ковры, блестит фарфор, сверкает серебро.

Women seated at the tables, surrounded by waiters, and men beside them who do not appear to be sweating in the least, nor are they even embarrassed. With what wonderful self-possession they give their orders!

У столиков, окруженных толпой кельнеров, сидят женщины и рядом с ними мужчины, которые не потеют, не смущаются и с завидной самоуверенностью отдают распоряжения.

"Well, my lad, how would you like to have one of them on the switchback, eh?" asks Anton prodding me again in the ribs.

- Да, брат, невредно повозиться с такой, а? -говорит Антон, игриво ткнув меня в бок.

I do not answer; this rich, colourful glimpse of life touches me strangely.

Я не отвечаю; этот многокрасочный, в легком облаке дыма, осколок жизни странно взбудоражил меня.

There is something almost unreal in it, as if I only dreamed that I stood here on the dark street in the slushing snow and saw through the chink of a door this strange scene.

Мне кажется чем-то нереальным, почти сном, что я стою здесь, на темной улице, в слякоти, под мокрым снегом, и смотрю в щелку на эту картину.

It enchants me-though of course it is nothing, merely a few profiteers disgorging their money.

Я пленен ею, нисколько не забывая, что это, вероятно, просто кучка спекулянтов сорит деньгами.

But we lay too long out there in filthy holes under the ground not to feel sometimes a passionate, almost insane craving for luxury and elegance surge up in us-for does not luxury mean to be sheltered, to be cared for?-and that is the one thing we have had no knowledge of.

Но мы слишком долго валялись в окопной грязи, и в нас невольно вспыхивает порой лихорадочная, почти безумная жажда роскоши и блеска, - ведь роскошь - это беззаботная жизнь, а ее-то мы никогда и не знали.

"Well, lad, what d'you think?" asks Anton again. "Nice soft little pussies to go to bed with, what?"

- Ну что? - спрашивает меня Антон. - Недурны кошечки, верно? Таких бы в постельку, а?

I feel rather foolish, but at the moment I cannot think what to say.

Я чувствую, как это глупо, но в эту минуту не нахожу, что ответить.

All this talk I have been using for years suddenly seems to me crude and repul sive-Fortunately Anton has now to resume his poise and dignity; a car is coming.

Этот тон, который сам я, не задумываясь, поддерживаю вот уже несколько лет, представляется мне вдруг грубым и отвратительным. На мое счастье, Антон неожиданно застывает, приосанившийся и важный: к ресторану подкатил автомобиль.

A slim creature steps out and goes in through the door; she is stooping forward a little; she holds her fur to her breast with one hand, and her hair shows gleaming under a close-fitting golden toque; her knees close together, little feet, and a small face.

Из машины выпорхнула стройная женская фигурка; слегка наклонившись вперед и придерживая на груди шубку, женщина направляется к двери; на блестящих волосах -плотно прилегающий золотой шлем, колени тесно сдвинуты, ножки маленькие, лицо тонкое.

With light, springy ankles she trips by me, wafting a faint, bitter smell, and I am filled with a wild desire to be able to go in with this lovely creature through the revolving doors, in to the tables there, into that pampered, prosperous atmosphere of colour and light, and so to saunter on through a benign, carefree existence, surrounded by waiters and servants, well wrapped in a protective, insulating layer of wealth-rid for ever of all the poverty and filth that for years have been our daily portion.

Легкая и гибкая, она проходит мимо меня, овеянная нежным, терпким ароматом. И вдруг меня охватывает бешеное желание пройти вместе с этим полуребенком через вращающуюся дверь, очутиться в ласкающей холеной атмосфере красок и света и двигаться беззаботно в этом мире, защищенном стеной кельнеров, лакеев и непроницаемым слоем денег, вдали от нужды и грязи, которые в течение многих лет были нашим хлебом насущным.

I suppose I look rather school-boyish, for suddenly Anton looses a peal of laughter from under his beard, and with a sly look and another prod, he says:

В эту минуту я, вероятно, похож на школьника, потому что у Антона Демута вырывается смешок и он, подмигнув, подталкивает меня в бок:

"Though they go in silks and satins, in bed they're all the same."

- Кругом в шелку и бархате, а в постели все едино.

"Naturally," I say, and follow up with a smutty joke so that he won't see through me. "Till one o'clock then, Anton!"

- Конечно, - говорю я и отпускаю какую-то сальность, чтобы скрыть от Антона свое состояние. - Итак, до часу, Антон!

"Why not?" he responds solemnly, "or Bongsoahr, as the Frenchman says."

- Есть, малютка, - важно отвечает Антон, - или бон суар, как говорят французы.

I wander on, my hands thrust deep into my pockets.

Бреду дальше, глубоко засунув руки в карманы.

The snow mashes under my shoes.

Под ногами хлюпает мокрый снег.

I kick it off angrily.

С раздражением разбрасываю его.

What could I do anyway, even supposing I might dine with a woman like that?

Что бы я делал, очутись я на самом деле рядом с такой женщиной за столиком?

I should only be able to stare at her, that's all.

Лишь молча пожирал бы ее глазами, и только.

I couldn't even eat without getting into a mess.

Я даже не мог бы есть от смущения.

And how difficult, I think to myself, how difficult to pass a whole day with such a being!

Как трудно, должно быть, провести с таким созданием целый день!

Always on the watch, always on the alert.

Все время, все время быть начеку!

And then at night-but I wouldn't have even the faintest notion how to begin!

А ночью... Тут я уж совсем растерялся бы.

Not that I am altogether ignorant of women, of course, but what I do know I learned from Jupp and from Valentin. With such ladies as these that would clearly never do.

Правда, мне приходилось иметь дело с женщинами, но я учился этой науке у Юппа и Валентина, а с такими дамами, наверно, совсем не то нужно...

June 1917, was the first time I was with a woman.

В июне 1917 года я впервые был у женщины.

Our company was back resting in the huts at the time.

Рота наша квартировала тогда в бараках.

It was midday and we were fooling about in the meadow with a couple of dogs that had run up to us.

Был полдень; мы кубарем катались по лугу, играя с двумя приставшими к нам по дороге щенками.

With flying ears and glistening coats the beasts would go bounding through the tall, summer grasses, and the sky was blue and the war far away.

Навострив уши и поблескивая шелковистой шерстью, собаки резвились в летней высокой траве, небо синело, и война, казалось, отодвинулась далеко.

Then Jupp came trotting across from the orderly-room.

Вдруг из канцелярии примчался Юпп.

The dogs ran toward him and jumped up on him, but he shook them off and called out:

Собаки бросились к нему навстречу, высоко подпрыгивая.

"An order's just come through.

Он отпихнул их и крикнул нам:

We're to hop over tonight!"

- Получен приказ: сегодня ночью выступаем!

We knew all that that meant.

Мы знали, чем это пахнет.

Day after day the rumble of the drum-fire of the Big Offensive had come rolling back to us over the western horizon; day after day we had seen the spent regiments returning, and if we asked any man what it was like, he would merely respond with a gesture and continue to stare straight ahead; day after day truck-loads of wounded had been streaming past; and day after day, today for to-morrow, we had been digging long ditches for graves.

День за днем с запада доносился грохот ураганного огня; там шло большое наступление; день за днем мимо нас проходили возвращавшиеся с передовых позиций полки, и когда мы пытались расспросить какого-нибудь солдата, как там, он молча махал рукой, угрюмо глядя вперед: день за днем по утрам катились мимо нас повозки с ранеными, и день за днем мы рыли по утрам длинные ряды могил...

We got up.

Мы поднялись.

Bethke and Wessling went to their packs for writing-paper; Willy and Tjaden walked over to the cookhouse; and Franz Wagner and Jupp persuaded me to go with them to the brothel.

Бетке и Веслинг направились к своим ранцам взять почтовой бумаги. Вилли и Тьяден побрели к походной кухне, а Франц Вагнер и Юпп принялись уговаривать меня сходить с ними в бордель.

"Why, Ernst lad," said Wagner, "you don't mean to say you're never going to know what a woman is?

- Послушай, Эрнст, - говорил Вагнер, - должен же ты наконец узнать, что такое женщина!

Who can say but we may all be dead before morning? Looks to me as if they've a heap of new artillery up there.

Завтра, может быть, от нас ничего не останется: там, говорят, подсыпали гору артиллерийских припасов.

It would be just too absurd to die virgin."

Глупо отправляться на тот свет целомудренной девственницей.

The Field Brothel was in a small town, distant about an hour's walk.

Прифронтовой публичный дом находился в маленьком городишке, на расстоянии часа ходьбы.

We got permits, though not without waiting a long time-other regiments were also going up the line, so they were many that came there in haste to snatch whatever of life they might still get.

Мы получили пропуска, но довольно долго еще прождали, так как на передовые отправлялись еще и другие полки и всем хотелось урвать напоследок от жизни все, что можно.

In a small office we had to give up our permits and unbutton our flies.

В маленькой тесной каморке мы сдали наши пропуска.

Then an A.M.C. corporal examined us to see that we were fit, and we received an injection of a few drops of protargol, while a sergeant-major was explaining that the fee was three marks and that on account of the crush ten minutes was all the time that could be allowed us.

Фельдшер освидетельствовал нас, впрыснул нам по нескольку капель протаргола, дежурный фельдфебель сообщил, что удовольствие это стоит три марки и что, ввиду большого наплыва, больше десяти минут задерживаться нельзя.

Then we queued up on the stairs.

Затем мы выстроились в очередь на лестнице.

The line moved slowly forward.

Очередь подвигалась медленно.

At the top of the stairs the doors kept banging, and each time a man would come out; then "NextI" would be called.

Наверху хлопали двери. Как только кто-нибудь выходил, раздавалось: "Следующий!"

"How many cows are there?" inquired Franz Wagner of a sapper.

- Сколько там коров? - спросил Франц Вагнер у одного сапера.

"Three," said he. "But you don't get any choice.

- Три, - ответил тот, - но выбирать не приходится.

It's a lottery-if your luck's out, then you fall for a grandmother."

Если повезет тебе, получишь старушенцию.

Stewing there in the heat and sweat and stinking breath of the famished soldiers on the frowsy staircase, I began to feel sick.

Мне едва не сделалось дурно на этой лестнице, в накаленной, затхлой атмосфере, насыщенной испарениями изголодавшихся солдат.

I would have been glad to get out of it-my curiosity had gone, but I was afraid the others would make fun of me, so I waited.

Я охотно удрал бы, - все мое любопытство улетучилось. Но из опасения, что меня засмеют, я остался и продолжал ждать.

At last came my turn.

Наконец подошла моя очередь.

The man who had been before me stumbled out and I stepped into the room. It was low and dark, and reeked so of carbolic and sweat that I thought it strange to see the branches of a lime tree just outside the window, and the sun and wind playing in the fresh, green leaves-so withered and used up did everything in the room appear.

Мимо, спотыкаясь, прошел мой предшественник, и я очутился в низкой и мрачной комнате, такой убогой и так пропахшей карболкой и потом, что меня почти удивила молодая листва липы за окном, в которой играли солнце и ветер.

There was a dish with pink water on a chair and in the corner a sort of camp-bed on which was spread a torn sheet.

На стуле стоял таз с розовой водой, в углу - нечто вроде походной койки, покрытой рваным одеялом.

The woman was fat and had on a short, transparent chemise.

Женщина была толстая, в одной коротенькой прозрачной рубашке.

She did not look at me at all, but straightway lay down.

Она легла, даже не посмотрев в мою сторону.

Only when I still did not come, did she look up impatiently; then a flicker of comprehension showed in her spongey face.

Но так как я продолжал стоять, она нетерпеливо оглянулась, и тогда на ее дряблом лице мелькнула тень понимания.

She perceived that I was still quite young.

Она увидела, что перед ней мальчик.

I simply could not; horror seized me and a choking nausea.

Я просто не мог, меня всего трясло, я задыхался от отвращения.

The woman made a few gestures to rouse me, gross, repulsive gestures; she tried to pull me to her and even smiled as she did so, sweetly and coyly, that I should have compassion on her-what was she, after all, but a poor, army mattress, that must bed twenty and more fellows every day?-but I laid down only the money beside her and went out hastily and down the stairs.

Женщина сделала несколько жестов, чтобы расшевелить меня, несколько безобразных, омерзительных жестов, хотела притянуть меня к себе и даже улыбнулась приторно и манерно. Она могла внушить лишь жалость: в конце концов, она была ведь только жалкой солдатской подстилкой. Были дни, когда она принимала по двадцать -тридцать солдат за день, а то и больше. Положив деньги на стол, я быстро вышел вон и пустился бегом по лестнице.

Jupp gave me a wink.

Юпп подмигнул мне:

"Well, how was it?"

- Ну, как?

"So, so," I answered like an old hand, and we turned to go.

- Вещь, скажу я тебе! - ответил я тоном заправского развратника, и мы собрались уходить.

But no, we must first go before the A.M.C. corporal again and make water under his eyes. Then we received a further injection of protargol.

Но нам пришлось предварительно снова побывать у фельдшера и получить еще одну порцию протаргола.

"So that is love," thought I dumbly, despairingly, as we packed up our things; "so that is the love my books at home were so full of-of which I had expected so much in the vague dreams of my youth!"

И это называется любовью, думал я, потрясенный и обессиленный, собирая вещи в поход, -любовью, которой полны все мои книги дома и от которой я столько ждал в своих неясных юношеских грезах!

I rolled up my greatcoat and packed my ground-sheet, I received my ammunition and we marched out.

Я скатал шинель, свернул плащ-палатку, получил патроны, и мы двинулись.

I was silent and sorrowful, and I thought upon it: how now nothing was left me of those high-flying dreams of life .and of love, but a rifle, a fat whore and the dull rumble out there on the sky-line whither we were now slowly marching.

Я шел молча и с грустью думал о том, что от всей моей крылатой мечты о любви и жизни не осталось ничего, кроме винтовки, жирной девки да глухих раскатов на горизонте, к которым мы медленно приближались.

Then came darkness, and the trenches and death.-Franz Wagner fell that night, and we lost besides twenty-three men.

Потом все поглотила тьма, пришли окопы, пришла смерть; Франц Вагнер пал в ту же ночь, и кроме него мы потеряли еще двадцать три человека.

Drops of rain fall glittering from the trees; I turn up my collar.

С деревьев брызжет дождь, и я поднимаю воротник пальто.

I often long for affection even now, for shy words, for warm, generous emotions; I would like to escape the crude monotony of these last years.

Я часто теперь тоскую по нежности, по робко сказанному слову, по волнующему большому чувству; мне хочется вырваться из ужасающего однообразия последних лет.

But what if it actually came to pass?-what if all the gentleness and variety of those other days drew round me again? if someone actually did love me, some slim, delicate woman, such as the one there with the golden toque and the slim ankles-how would it be? even though the ecstasy of some blue, silver night should gather about us, endless, self-forgotten, in darkness.-Would not the vision of the fat whore come between us at the last moment?

Но что было бы, если бы пришло все это, если бы вновь слились воедино былая мягкость и дали прошлого, если бы меня полюбил кто-нибудь, какая-нибудь стройная нежная женщина, как то гибкое юное создание в золотом шлеме; что было бы, если бы в самом деле беспредельное, самозабвенное упоение серебристого синего вечера увлекло нас в свой чудесный сумрак?

Would not the voices of the drill-sergeants suddenly shout their obscenities?

Не всплывет ли в последний миг образ жирной девки, не загогочут ли голоса наших унтеров с казарменного плаца, орущих непристойности?

Would not memory, scraps of talk, army jokes, at once riddle and destroy every decent emotion?

Не изорвут ли, не искромсают ли чистое чувство вот такие воспоминания, обрывки разговоров, солдатские вольности?

Even now we are still chaste in ourselves, but our imagination has been debauched without our being aware of it-before we knew anything of love at all we were already being lined up and examined for sexual diseases.

Мы почти еще девственны, но воображение наше растлено, и мы даже не заметили, как это совершилось: прежде чем мы узнали что-либо о любви, нас уже публично всех подряд подвергали медицинскому обследованию, чтобы установить, не страдаем ли мы венерическими болезнями.

The breathless wonder, the impetuousness, the night wind, the darkness, the questionings-all those things that were still with us when, as sixteen-year-old boys, we would race along after Adele and the other girls through the flickering, gas-lit wind-they never came back. Though the time was when the woman was not a whore, yet it did not come back-though I believed it might still be otherwise, and though she embraced me and I trembled with desire, yet it did not come back.

А затаенное дыхание, безудержный порыв, вольный ветер, сумрак, неизведанность, все, что было, когда мы шестнадцатилетними мальчиками в мигающем, неверном свете фонарей гнались за Аделью и другими школьницами, - все это никогда не повторится, даже если бы я и не побывал у проститутки и думал, что любовь нечто совсем другое, даже если бы эта женщина не вцепилась в меня и я не изведал бы судороги желания.

Afterwards I was always wretched.

С тех пор я всегда был подавлен.

Unconsciously I begin to walk faster, breathe deeper.

Тяжело дыша, ускоряю шаг.

I will have it again-I must have it again.

Я хочу, я должен вернуть себе утраченное.

It shall come again, else what reason is there to live?

Оно должно вернуться - иначе не стоит жить...

I make my way to Ludwig's.

Я иду к Людвигу Брайеру.

There is still a light in his room.

В комнате его еще горит свет.

I fling pebbles up at his window, and he comes down and opens the door for me.

Бросаю в окно камешки. Людвиг спускается вниз и отпирает дверь.

Up in the room Georg Rahe is standing in front of Ludwig's case of geological specimens, holding a large rock crystal and making it sparkle.

В его комнате перед ящиком с коллекцией минералов стоит Георг Рахе. Он держит в руках небольшой горный кристалл, любуясь его игрой.

"I'm glad I've seen you after all, Ernst," he smiles. "Just been round at your place.

- Хорошо, что мы встретились, Эрнст, - говорит Георг, улыбаясь, - я уж и домой к тебе заходил.

I'm leaving to-morrow."

Завтра еду.

He is in uniform.

Он в военном.

"But, Georg," I say haltingly, "you don't mean--"

- Г еорг, - голос мой прерывается, - но ты ведь не собираешься?..

"Yes," he nods. "That's it. Going to be a soldier again.

- Именно. - Он кивает. - Снова в солдаты! Ты не ошибся.

It's all fixed.

Все уже оформлено.

I start tomorrow."

Завтра уезжаю.

"Can you understand that?" I say to Ludwig.

-Ты можешь его понять? - спрашиваю я Людвига.

"Yes," he replies, "I think I understand.

- Да, - отвечает Людвиг, - я понимаю Георга.

But it won'thelp him." He turns to Rahe. "You're disillusioned, Georg,that's your trouble. But just think a moment, after all, isn'tit only natural?

Но это не выход. - Он поворачивается к Рахе: - Ты разочарован, Георг, но подумай и увидишь, что это естественно.

Up at the Front there our nerves werealways strained to the utmost, any minute it might be amatter of life and death.

На фронте наши нервы были напряжены до крайности, ибо дело всегда шло о жизни и смерти.

So now, of course, they flap about like sails when the wind has dropped; and for the simplereason that here everything is a matter of small, painful advances--"

А теперь они треплются, как паруса в затишье, ибо здесь дело идет лишь о мелких успехах...

"Exactly," agrees Rahe. "This petty pushing and shoving for grub and for place, with an odd ideal or two thrown in to make weight, it just nauseates me; I mean to clear out of it."

- Правильно, - перебивает его Рахе, - вот как раз эта мелочная грызня вокруг кормежки, карьер и нескольких на живую нитку сшитых идеалов, она-то и вызывает во мне невыносимую тошноту, от нее-то я и хочу куда-нибудь подальше.

"Well, if you must do something of that sort, why not join the Revolution?" I say. "You might even be War Minister."

- Если тебе уж обязательно хочется что-то предпринять, почему ты не примкнешь к революции? - спрашиваю я Георга. - Того и гляди, еще станешь военным министром.

"Bah! this Revolution!" answers Georg scornfully. "It was made by a bunch of Party Secretaries, with their thumbs in line with the seam of their trousers. They've taken fright again already at the mere thought of their own audacity.

- Ах, эта революция! - пренебрежительно отмахивается Георг. - Ее делали держа руки по швам, ее делали секретари различных партий, которые успели уже испугаться своей собственной храбрости.

Look at the way they are at one another's throats-Social Democrats, Independents, Spartacists, Communists!

Ты только посмотри, как они вцепились друг другу в волосы, все эти социал-демократы, независимые, спартаковцы, коммунисты.

And in the meantime the other fellows are quietly potting off what few real brains they have among them, and they don't even see it!"

Тем временем кое-кто под шумок снимает головы тем действительно ценным людям, которых у них, может быть, всего-то раз, два и обчелся, а они и не замечают ничего.

"No, Georg," says Ludwig, "that's not it.

- Нет, Георг, - говорит Людвиг, - это не так.

We made revolution with too little hate, that's the whole fact of the matter; we wanted to be just to everybody from the very jump, and with the result that the whole thing has fizzled out.

В нашей революции было слишком мало ненависти, это правда, и мы с самого начала хотели во всем соблюдать справедливость, оттого все и захирело.

A revolution must first rage like a bush fire; then afterwards one can start in with the sowing. But we wanted to destroy nothing and yet to start afresh.

Революция должна полыхнуть, как лесной пожар, и только после него можно начать сеять; а мы захотели обновлять, не разрушая.

We hadn't enough strength left to hate, we were so weary and burned up with the war.

У нас не было сил даже для ненависти, - так утомила, так опустошила нас война.

One can sleep for weariness even through a bombardment, you know that yourself. But even now it may not be too late to achieve by work what was missed in the assault."

А ты прекрасно знаешь, что от усталости можно и в ураганном огне уснуть... Но, быть может, еще не поздно упорным трудом наверстать то, что упущено при нападении.

"Work!" answers Georg contemputuously and the rock crystal flashes under the lamp. "We can fight, if you like, but not work."

-Трудом!- презрительно говорит Георг и подставляет кристалл под лампу, отчего тот начинает играть; - Мы умеем драться, но трудиться не умеем.

"Then we must learn again," says Ludwig quietly from the corner of his sofa.

- Мы должны учиться работать, - спокойным голосом говорит Людвиг, забившийся в угол дивана.

"We're too demoralised for that," objects Georg.

- Мы слишком исковерканы для этого, - возражает Георг.

For a while neither speaks.

Наступает молчание.

The wind drones outside the windows.

За окнами шумит ветер.

Rahe walks with great strides about Ludwig's little room, and it really does seem as if he did not belong here within these walls of books, and quietness and work-his clean-cut, keen features seem to be in place only over a field-grey uniform, as though he belonged to trenches and fighting and war.

Рахе большими шагами ходит взад и вперед по маленькой комнате, и кажется, что ему действительно не место в этих четырех стенах, уставленных книгами, в этой обстановке тишины и труда, что его резко очерченное лицо над серым мундиром только и можно представить себе в окопах, в битве, на войне.

He props his arms on the table and leans over toward Ludwig.

Опершись руками о стол, он наклоняется к Людвигу.

The lamplight falls on his shoulder-straps and behind him glitter the quartzes in the collection of stones.

Свет лампы падает на его погоны, за спиной у него поблескивает коллекция камней.

"What are we doing here, Ludwig?" he says deliberately.

- Людвиг, - осторожно начинает он, - что мы здесь, в сущности, делаем?

"Look about you. How slack I how hopeless it all isl We are a burden to ourselves and to everyone else.

Оглянись по сторонам, и ты увидишь, как все немощно и безнадежно. Мы и себе и другим в тягость.

Our ideals are bankrupt, our dreams shattered; and we just run about in this world of earnest, purposeful people and profit-mongers, like so many Don Quixotes loose in a strange land."

Наши идеалы потерпели крах, наши мечты разбиты, и мы движемся в этом мире добродетельных людишек и спекулянтов, точно донкихоты, попавшие в чужеземную страну.

Ludwig looks at him a while.

Людвиг долго смотрит на него:

"It's my idea that we're sick, Georg.

- Я думаю, Георг, что мы больны.

We have the war in our bones still."

Война еще слишком глубоко сидит в нас.

Rahe nods.

Рахе кивает:

"Yes, and we'll never get it out again!"

- Мы от нее никогда не избавимся.

"Don't you believe it!" retorts Ludwig, "else it will all have been in vain."

- Избавимся, - говорит Людвиг, - иначе все было бы напрасно.

Rahe crashes his fist down on the table.

Рахе выпрямляется и ударяет кулаком по столу:

"It was in vain, Ludwig!-that's just what makes me mad!

- Все напрасно и было, Людвиг! Вот это-то и сводит меня с ума!

Think what men we were when we marched away in that storm of enthusiasm!

Вспомни, как мы шли на фронт, что это была за буря энтузиазма!

It seemed as if a new age had dawned-all the old things, the rotten, the compromising, the partisan, all swept away.

Казалось, восходит заря новой жизни, казалось, все старое, гнилое, половинчатое, разрозненное сметено.

We were young then, as men were never young before!"

Мы были такой молодежью, какой до нас никогда не бывало!

He takes a lump of crystal from Ludwig's stone collection and holds it like a hand-grenade.

Он сжимает в кулаке кристалл, как гранату.

His hands are trembling.

Руки его дрожат.

"I have been in many dugouts, Ludwig," he goes on, "and we were all young men who sat there around one miserable slush lamp, waiting, while the barrage raged overhead like an earthquake. We were none of your inexperienced recruits either; we knew well enough what we were waiting for, and we knew what would come.-But there was more in those faces down in the gloom there than mere calm, more than good humour, more than just readiness to die.-There was the will to another future in those hard, set faces; and it was there when they charged, and still there when they died.

- Людвиг, - продолжает он, - я много валялся по окопам, и все мы, кто в напряженном ожидании сидел вокруг жалкого огарка, когда наверху, точно землетрясение, бушевал заградительный огонь, все мы были молоды; мы, однако, не были новобранцами и знали, что нас ждет. Но, Людвиг, в этих лицах в полумраке подземелья было больше, чем самообладание, чем мужество, и больше, чем готовность умереть. Воля к иному будущему жила в застывших, твердых чертах, воля эта жила в них и тогда, когда мы шли в наступление, и даже тогда, когда мы умирали!

We had less to say for ourselves year by year, we shed many things, but that one thing still remained.

С каждым годом мы затихали все больше, многое ушло, и только одна эта воля осталась.

And now, Ludwig, where is it now?

А теперь, Людвиг, где она?

Can't you see how it is perishing in all the pig's-wash of order, duty, women, routine, punctuality and the rest of what they call life here?

Разве ты не видишь, что она погрязла в трясине из порядка, долга, женщин, размеренности и черт его знает, чего еще, что они здесь называют жизнью?

No, Ludwig, we lived thenl And though you tell me a thousand times that you hate war, yet I still say, we lived then. We lived, because we were together, and because something burned in us that was more than this whole muck-heap here!"

Нет, жили мы именно тогда, и, тверди ты мне хоть тысячу раз, что ты ненавидишь войну, я все-таки скажу: жили мы тогда, потому что были вместе, потому что в нас горел огонь, означавший больше, чем вся эта мерзость здесь, вместе взятая!

He is breathing hard,

Он тяжело дышит.

"It must have been for something, Ludwig!

- Ведь было же нечто, Людвиг, ради чего все это совершалось!

When I first heard there was revolution, for one brief moment I thought: Now the time will be redeemed-now the flood will pour back, tearing down the old things, digging new banks for itself-and by God, I would have been in it!

Однажды, на одно мгновение, когда раздался клич: "Революция!", я подумал: вот оно, наконец, - освобождение, теперь поток повернет вспять и в своем мощном движении снесет старые и выроет новые берега, и - клянусь! - я не был бы в стороне!

But the flood broke up into a thousand runnels; the revolution became a mere scramble for jobs, for big jobs and little jobs. It has trickled away, it has been damned up, it has been drained off into business, into family, and party.

Но поток разбился на тысячу ручьев, революция превратилась в яблоко раздора вокруг карьер и карьеришек; ее загрязнили, замарали, лишили силы все эти высокие посты, интриги, склоки, семейные и партийные дела.

But that will not do me.

В этом я не желаю участвовать.

I'm going where comradeship is still to be found."

Я иду туда, где снова смогу найти товарищескую среду.

Ludwig stands up.

Людвиг встает.

His brow is flaming, his eyes blaze.

Лоб у него покраснел. Глаза горят.

He looks Rahe in the face.

Он подходит вплотную к Рахе:

"And why is it, Georg? why is it?

- А почему все это так, Георг, почему?

Because we were duped, I tell you, duped as even yet we hardly realise; because we were misused, hideously misused!-They told us it was for the Fatherland, and meant the schemes of annexation of a greedy industry.-They told us it was for honour, and meant the quarrels and the will to power of a handful of ambitious diplomats and princes.-They told us it was for the Nation, and meant the need for activity on the part of out-of-work generals! "-He takes Rahe by the shoulders and shakes him. "Can't you see?

Потому что "нас обманули, обманули так, что мы и сейчас еще не раскусили всего этого обмана! Нас просто предали. Говорилось: отечество, а в виду имелись захватнические планы алчной индустрии; говорилось: честь, а в виду имелась жажда власти и грызня среди горсточки тщеславных дипломатов и князей; говорилось: нация, а в виду имелся зуд деятельности у господ генералов, оставшихся не у дел. - Людвиг трясет Рахе за плечи: - Разве ты этого не понимаешь?

They stuffed out the word Patriotism with all the twaddle of their fine phrases, with their desire for glory, their will to power, their false romanticism, their stupidity, their greed of business, and then paraded it before us as a shining ideal!

Слово "патриотизм" они начинили своим фразерством, жаждой славы, властолюбием, лживой романтикой, своей глупостью и торгашеской жадностью, а нам преподнесли его как лучезарный идеал.

And we thought they were sounding a bugle summoning us to a new, a more strenuous, a larger life.

И мы восприняли все это как звуки фанфар, возвещающие новое, прекрасное, мощное бытие!

Can't you see, man?

Разве ты этого не понимаешь?

But we were making war against ourselves without knowing it!

Мы, сами того не ведая, вели войну против самих себя!

Every shot that struck home, struck one of us!-Can't you see?-Then listen and I will bawl it into your ears. The youth of the world rose up in every land believing that it was fighting for freedom!

И каждый меткий выстрел попадал в одного из нас! Так слушай, - я кричу тебе в самые уши: молодежь всего мира поднялась на борьбу и в каждой стране она верила, что борется за свободу!

And in every land they were duped, and misused; in every land they have been shot down, they have exterminated each other!

И в каждой стране ее обманывали и предавали, и в каждой стране она билась за чьи-то материальные интересы, а не за идеалы; и в каждой стране ее косили пули, и она собственными руками губила самое себя!

Don't you see now?-There is only one fight, the fight against the lie, the half-truth, compromise, against the old order.

Разве ты не понимаешь? Есть только один вид борьбы: это борьба против лжи, половинчатости, компромиссов, пережитков!

But we let ourselves be taken in by their phrases; and instead of fighting against them, we fought for them.

А мы попались в сети их фраз, и вместо того, чтобы бороться против них, боролись за них.

We thought it was for the Future. It was against the Future.

Мы думали, что воюем за будущее, а воевали против него.

Our future is dead; for the youth is dead that carried it.

Наше будущее мертво, ибо молодежь, которая была его носительницей, умерла.

We are merely the survivors, the ruins.

Мы лишь уцелевшие остатки ее!

But the other is alive still-the fat, the full, the well content-that lives on, fatter and fuller, more contented than ever! And why?

Но зато живет и процветает другое - сытое, довольное, и оно еще сытее и довольнее, чем когда бы то ни было!

Because the unsatisfied, the eager, the storm-troops have died for it.

Ибо недовольные, бунтующие, мятежные умерли за него!

But think of it!

Подумай об этом!

A generation annihilated!

Целое поколение уничтожено!

A generation of hope, of faith, of will, strength, ability, so hypnotised that they have shot down one another, though over the whole world they all had the same purpose!"

Целое поколение надежд, веры, воли, силы, таланта поддалось гипнозу взаимного уничтожения, хотя во всем мире у этого поколения были одни и те же цели!

His voice breaks.

Голос Людвига срывается.

His eyes are full of passion and sobs.

В горящих глазах - сдержанное рыдание.

We are all standing now.

Мы все вскакиваем.

"Ludwig," I say and put my arm about his shoulder.

- Людвиг! - говорю я, обнимая его за плечи.

Rahe takes up his cap and tosses the stone back into the case.

Рахе берет фуражку и бросает минерал в ящик:

"Good-bye, Ludwig, old comrade!"

- До свидания, Людвиг, до свидания, дружище!

Ludwig stands there facing him.

Людвиг стоит против него.

His lips are pressed together, his cheek bones stand out.

Губы у него крепко сжаты. Скулы выдаются.

"You are going, Georg," he stammers, "but I am staying.

- Ты уходишь, Георг, - с усилием говорит он, - а я пока остаюсь!

I'm not giving in yet!"

Я еще не сдамся!

Rahe looks at him a while.

Рахе долго смотрит на него.

"It is hopeless," he, says calmly, and adjusts the buckle of his belt.

Потом спокойно говорит: - Это безнадежно! - и поправляет ремень.

I go with Georg down the stairs.

Я провожаю Георга вниз.

The leaden dawn isalready showing through the door.

Через дверные щели уже просачивается свинцовый рассвет.

The stone steps re-echo and we come out into the open as from a dugout.

Наши шаги гулко отдаются на каменной лестнице.

The street is empty and grey.

Мы выходим, словно из блиндажа.

It drags away into the distance.

Длинная серая улица пустынна.

Rahe points along it.

Рахе показывает на ряды домов:

"All one long fire-trench, Ernst-" He indicates the houses: "Dugouts, every one-the war still goes on-but a dirty, low-down war-every man against his fellow "

-Все это окопы, Эрнст, траншеи, а не жилища... Война продолжается, но война гнусная, в одиночку...

We shake hands.

Мы подаем друг другу руки.

I cannot speak.

Я не в состоянии слово вымолвить.

Rahe smiles:

Рахе улыбается:

"What's troubling you, Ernst?

- Что с тобой, Эрнст?

It's not a war at all out East, you know.

Да там, на востоке, и настоящего фронта-то нет!

Cheer up, we're soldiers still.

Голов не вешать, мы же солдаты.

And this isn't the first time we have parted--"

Не в первый раз расстаемся...

"I think it's the first time we have really parted, Georg," I say hastily.

- В первый, Георг, - живо возражаю я, - мне кажется, что мы расстаемся в первый раз...

He stands there a moment longer before me.

С минуту еще он стоит передо мной.

Then he nods slowly and goes off down the street, spare, calm, without once looking round. And for a space I still hear the clatter of his steps when he has already disappeared.

Затем медленно кивает мне и уходит. Г еорг идет по ведущей под гору улице, не оглядываясь, стройный, спокойный, и еще долго после того, как он скрывается, я слышу его шаги.

PART V

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

1.

1

Instructions have aerived requiring that Returned Men shall be treated with indulgence in the examination.

Относительно выпускного экзамена есть распоряжение: фронтовиков спрашивать со всей возможной снисходительностью.

They are to be allowed to submit subjects in which they are specially interested, and in those are to be examined. Unfortunately the subjects in which we are specially interested do not figure in the syllabus, so we simplify matters after our own fashion. Every man is to submit two questions in each subject and to undertake to be able to answer them. Westerholt has seated himself at the master's desk, and before him are several large, blank sheets of paper with our names. We begin to dictate to him the questions that we wish to be asked. Willy is

uncommonly fastidious. He turns over and over the pages of his history book, and only after long searching up and down does he plump at last for the two questions following: "When was the battle of

Zama?" and "When was the reign of Otto the Lazy?" Westerholt and Albert take the lists of questions and subjects to the several masters. They go first to the Principal, who eyes them with some apprehension; he has not been led to expect any good at our hands. He studies the lists and then lays them aside with a gesture of disgust. "But, gentlemen, the Minister requires that you submit such fields as you may be specially interested in, that is to say, certain definite large sections from each course of study. But what you offer here is no more than bare, simple questions." "The fields of our interest are no

greater," answers Albert. "But then, don't we

make up for it, by knowing them so very tr?s bon?" adds Westerholt. The Principal hands the lists

back. "No, I cannot agree to that. It would merely be to make a farce of the whole examination!" "Well, isn't it so, anyway!" retorts Westerholt, beaming. The Principal shrugs his shoulders, but eventually. accepts the lists. Willy unfortunately

turns up two hours late for the essay, having got drunk with Karl the night before. Hollermann is greatly perturbed, and asks Willy if he thinks he can now finish in time. Willy nods confidently, sits down in his place, takes from the pocket of his cut-away the essay written already for him by Ludwig, spreads it out in front of him and then gratefully lays down his heavy head for a short nap. He is still so befuddled during the Divinity test that he nearly gives up his answers in Nature Study by mistake. He has brought the whole lot along all in one envelope. Albert just prevented it at the last moment. We profit by the intervals during the oral examinations to have a last game of skat. That is one of the few things we really did learn to some purpose in the army. Whenever one of the players is summoned for examination, he either puts down his cars for the moment and resumes the play afterwards, or else gives his hand to someone he can trust to get everything out of it that is in it. Willy has such incredible luck that he forgets everything else in the excitement of the play. Just as he is beginning to bid on a wonderful hand-a solo

Распоряжение это действительно выполняется. Поэтому мы все до единого выдерживаем.

grand, without two, and with Schneider-he is called up for examination in Literature. He looks at the cards in despair. "I'd rather fail than not play out this hand!" he declares. But finally he puts his cards into his pocket, making the other two promise over a handshake to wait until he returns, and not to monkey with the hands in the meantime. The consequence is that he has forgotten the answer to one of his questions in Literature. "Literature is the crucial subject, you know," says Hollermann, full of concern-"if you get below three, you fail." Willy brightens up. "What will you bet I don't make it?" answers Willy, his head still full of the solo grand in his pocket, and persuaded that a Returned Man could not possibly fail. The form-master shakes his head. He is used to taking a lot from Willy. He waits patiently. Then all at once Willy pulls it off, and comes back in hot haste to take Reinersmann's and Westerholt's scalps. "Ninety-one!" says he triumphantly, and collects the money. We all pass, of course. The Principal, taking heart again a little now that he is about to get rid of the worst of the blackguards, cannot deny himself this opportunity of addressing to us yet a few golden words. He would like to make this leaving school a solemn sacrament, and begins to explain to us that having been so straightened by our arduous experience, we are now to pass out into life with high hope and good will. "'Pass out' is not good," interrupts Willy. "We've damned near passed out too often already in the other direction." The Principal draws in his horns. He sees that we are not amenable to soft soap. Even now reconciliation is not possible with such unprofitable, ungrateful material. We go our ways.

The next draft take their examination in three months' time. Ludwig has to wait till then, though it was he who wrote the answers for at least four of our fellows. But it is the primary law of this world where the old rule the young, that one must serve one's time. It is no question of ability. Else what would become of the old dodderers who cling to their power?

Для следующей группы, куда входят Альберт и Людвиг, экзамен будет через три месяца. Им придется еще торчать в школе, хотя и тот и другой написали за четырех из нас все письменные работы.

A few days after the examination we are sent out on probation to teach in the neighbouring villages.

Через несколько дней после окончания нам дали назначение в окрестные деревни в качестве временных заместителей на свободные учительские должности.

I am glad.

Я рад работе.

I am fed up with this aimless loafing around.

Мне надоело бесцельно слоняться целыми днями.

It has produced only brooding, and melancholy, and senseless noisy riot.

Безделие приводило лишь к вечному самокопанию, к тоске или к шумливой бессмысленной распущенности.

Now I will work.

Теперь я буду работать.

I pack my trunk and set off with Willy.

Уложив чемоданы, мы вместе с Вилли отправляемся к месту службы.

We have the good luck to be neighbours, our villages being barely an hour apart.

Нам повезло: мы с ним оказались соседями. Деревни, где нам предстоит учительствовать, находятся меньше чем в часе ходьбы одна от другой.

I get lodgings in an old farmhouse.

Меня поселили в старой крестьянской усадьбе.

There are oak trees just outside the window and the mild bleating of sheepcomes in from the stalls.

Перед окнами - огромные дубы, из хлева доносится кроткое блеяние овец.

The farmer's wife at once settles me into a big armchair and begins to lay the table.

Хозяйка усаживает меня в кресло с высокой спинкой и первым делом накрывает на стол.

She has a fixed idea that all townsmen are half starved, and indeed, she is not so far wrong.

Она убеждена, что все горожане чуть ли не умирают с голоду, и в сущности она недалека от истины.

With suppressed emotion I watch things almost forgotten make their appearance on the table-an enormous ham, sausages as long as your arm, snow-white wheaten bread and those buckwheat cakes with big lumps of ham in the middle, so beloved by Tjaden.

С тихим умилением смотрю я, как на столе появляются давно забытые вещи: огромный окорок, почти метровые колбасы, белоснежный пшеничный хлеб и столь почитаемые Тьяденом гречневые плюшки с большим глазком сала посредине.

There is a supply enough to feed a whole company.

Плюшек навалена здесь такая гора, что их хватило бы на целую роту.

I begin to hoe in. The farmer's wife stands by smiling broadly, hands on hips, obviously delighted.

Я начинаю уплетать все подряд, а крестьянка, упершись руками в бока и широко улыбаясь, стоит тут же и не нарадуется, глядя на меня.

At the end of an hour I have to stop with a sigh, though Mother Schomaker still urges me on.

Через час, охая и вздыхая, я вынужден закончить, как ни уговаривает меня тетушка Шомакер продолжать.

At that moment Willy comes in to visit me.

В эту минуту появляется Вилли, который зашел меня проведать.

"Now you can have your wish," I say to my hostess. "Now you will see something!

- Ну, тетушка Шомакер, теперь откройте глаза, да пошире, - говорю я, - вот это будет достойное зрелище.

I'm not a patch on him."

По сравнению с этим парнем я просто младенец.

Willy does as a soldier should do.

Вилли знает, что ему, как солдату, следует делать.

He wastes no time in ceremony, but gets on with the job.

Он долго не размышляет, он действует сразу.

At the invitation of Mother Schomaker he begins with the buck-wheat cakes.

После немногословного приглашения тетушки Шомакер Вилли начинает с плюшек.

By the time he has reached the cheese, the farmer's wife is leaning back against the cupboard and looking at Willy with admiration and astonishment, as if he were the eighth wonder of the world.

Когда он добирается до сыра, хозяйка, прислонившись к шкафу и широко раскрыв глаза, смотрит на Вилли, как на восьмое чудо света.

Highly flattered she produces yet another great dish of pudding, and Willy puts that away too.

В восторге тащит она на стол еще большое блюдо с пудингом; Вилли справляется и с ним.

"Well," says he taking a breather, but retaining his spoon when she clears away the dish, "that has given me a real appetite. What about a good square meal now?"

-Так, - говорит он, отдуваясь, - а вот теперь я бы с удовольствием как следует поужинал.

With this remark he wins Mother Schomaker's heart for ever.

Этой фразой Вилли навсегда покорил сердце тетушки Шомакер.

Embarrassed and unsure of myself I perch at the Teacher's desk.

Смущенно и несколько неуверенно сижу я на кафедре.

Before me forty children are seated.

Передо мной сорок ребят.

These are the youngest.

Это самые младшие.

There they sit all in perfect alignment, their fat little fists folded over their boxes of slate-pencils and pens, their slates and note-books before them. The school has only three classes, so that in each there are children of varying ages. The smallest are seven, the oldest ten years of age.

Точно выровненные под одну линейку, сидят они на восьми скамьях, ряд за рядом, держа в пухлых ручонках грифели и пеналы и разложив перед собой тетради и аспидные доски. Самым маленьким - семь лет, самым старшим - десять. В школе всего три классные комнаты, поэтому в каждой из них соединено по нескольку возрастов.

The wooden shoes are scraping on the floor.

Деревянные башмаки шаркают по полу.

There is a peat fire crackling in the stove.

В печке потрескивает торф.

Some of the children with their woollen scarves and hairy, cow-hide satchels, have had to walk two hours to school.

Многие ребята живут в двух часах ходьбы от школы и приходят закутанные в шерстяные шарфы, с кожаными ранцами на плечах.

Their things have become wet and are now beginning to steam in the dry air of the room.

Вещи их промокли, и теперь, в перегретом, сухом воздухе класса, от них идет пар.

The smallest ones with their round apple cheeks stare up at me.

Круглые, как яблоки, лица малышей обращены ко мне.

A couple of girls are giggling secretly.

Несколько девочек украдкой хихикают.

One fair-headed child is absorbed in picking his nose.

Белокурый мальчуган самозабвенно ковыряет в носу.

Another, under cover of the back of the boy in front of him, is stuffing down a thick slice of bread and butter.

Другой, спрятавшись за спину сидящего впереди товарища, засовывает в рот толстый ломоть хлеба с маслом.

But every one of them watches my least movement with closest attentiveness.

Но все внимательно следят за каждым моим движением.

I shift uncomfortably on my stool.

С неприятным чувством ерзаю я на своем стуле за кафедрой.

It is only a week since I too was sitting on a form even as they, watching Hollermann's florid, hackneyed gestures while he talked about the poets of the Wars of Liberation.

Неделю назад я еще сам сидел на школьной скамье и созерцал плавные затасканные жесты Холлермана, рассказывавшего о поэтах эпохи освободительных войн.

Now I am a Hollermann myself.

А теперь я сам стал таким же Холлерманом.

At least to the youngsters down there.

Но крайней мере для тех, кто сидит передо мной.

"Children, now we shall try to write a capital letter L," I say, and go to the blackboard. "Ten lines of L's, then five lines of Lina, and five lines of Larch."

- Дети, - говорю я, подходя к доске, - мы сейчас напишем большое латинское "Л". Десять строчек "Л", затем пять строчек "Лина" и пять строчек "Ласточка".

I write out the words slowly with chalk.

Я медленно вывожу мелом буквы и слова на доске.

A shuffling and rustling begins behind me.

За спиной слышу шорохи и шуршание.

I expect to find that they are laughing at me and turn round.

Я жду, что меня поднимут на смех, и оборачиваюсь.

But it is only the notebooks being opened and the slates put in readiness.

Но это ребята открыли свои тетради и приладили аспидные доски - ничего больше.

The forty heads are bent obediently over their task.-I am almost surprised.

Сорок детских головок послушно склонилось над заданием. Я прямо-таки поражен.

The slate-pencils are squeaking, the pens scratching.

Скрипят грифели, царапают перья.

I pass to and fro between the forms.

Я хожу взад и вперед между скамьями.

On the wall hangs a crucifix, a stuffed barn-owl and a map of Germany.

На стене висят распятие, чучело совы и карта Германии.

Outside the windows the clouds drive steadily by, swift and low.

За окнами без конца проносятся низкие тучи.

The map of Germany is coloured in brown and green. I stop before it.

Карта Германии раскрашена двумя красками: зеленой и коричневой.

The frontiers are hatched in red, and make a curious zig-zag from top to bottom.

Границы заштрихованы красным; странной зигзагообразной линией бегут они сверху вниз.

Cologne-Aachen, there are the thin black lines marking the railways-Herbesthal, Li?ge, Brussels, Lille-I stand on tiptoe-Roubaix -Arras-Ostend-where is Mount Kemmel, then?

Кельн - Ахен, вот и тонкие черные нити железных дорог... Гербесталь, Льеж, Брюссель, Лилль. Я становлюсь на цыпочки... Рубе... Аррас, Остенде. А где же Кеммель?

It isn't marked at all-but there is Langemarck, Ypres, Bixschoote, Staden-how small they are on the map! tiny points only, secluded, tiny points-and yet how the heavens thundered and the earth raged there on the 31st July when the Big Offensive began, and before nightfall we had lost every officer.

Он вовсе и не обозначен... Но вот Лангемарк, Ипр, Биксшоте, Стаден... Какие они крохотные на карте, малюсенькие точки, тихие, малюсенькие точки... А как там гремело небо и сотрясалась земля тридцать первого июля при попытке большого прорыва, когда мы за один день потеряли всех наших офицеров...

I turn away and survey the fair and dark heads bending zealously over the words, Lina and Larch.

Отворачиваюсь от карты и оглядываю светлые и темные головки, усердно склоненные над словами "Лина" и "Ласточка".

Strange-for them those tiny points on the map will be no more than just so much stuff to be learnt-a few new place names, and a number of dates to be learned by rote in the history lesson -like the Seven Years' War or some battle against the Romans.

Не странно ли: для них эти крохотные точки на карте будут лишь заданными уроками, несколькими новыми названиями местностей и несколькими новыми датами для зубрежки на уроках всеобщей истории, вроде дат Семилетней войны или битвы в Тевтобургском лесу.

A little Tom Thumb in the second row jumps up and waves his notebook in the air.

Во втором ряду вскакивает карапуз и высоко поднимает над головой тетрадь.

He has done his twenty lines.

У него готовы все двадцать строчек.

I go over and point out that he has made the bottom stroke of the L a trifle too long.

Я подходу к нему и показываю, что нижний завиток буквы "Л" у него чересчур широк.

He looks up at me so radiantly with his liquid blue eyes that I must drop my gaze a moment.

Взгляд влажных детских глаз так лучезарен, что на мгновение я опускаю глаза.

I go hastily to the blackboard to write two more words with another capital letter.

Быстро иду я к доске и пишу опять два слова, уже с новой заглавной буквой:

Karl and-I pause for a second; but I can do no other, an invisible hand guides the chalk-Mount Kemmel.

"Карл" и... рука моя на секунду задерживается, но я не в силах побороть себя, словно другая, невидимая рука выводит за меня: "Кеммель".

"'Karl,' what is that?" I ask.

- Что такое "Карл?" - спрашиваю я.

Every hand goes up.

Поднимается лес рук.

"A man," shouts the little Tom Thumb of before.

- Человек! - кричит тот самый карапуз.

"And Mount Kemmel?" I ask after a short pause, almost choking.

- А Кеммель? - спрашиваю я, помолчав, и тоска сжимает сердце.

Silence.

Молчание.

At last a little girl puts up her hand.

Наконец одна девочка поднимает руку.

"Out of the Bible," she says, hesitatingly.

- Это из библии, - нерешительно произносит она.

I look at her a while.

Некоторое время я не спускаю с нее глаз.

"No," I then say, "that is not right.

- Нет, - отвечаю я, - ты ошиблась.

You mean the Mount of Olives, or Lebanon, perhaps, do you?" The girl nods, crestfallen. I stroke her hair.

Ты, наверно, думала Кедрон или Ливан, не правда ли?

"Then we shall write that this time. Lebanon is a very pretty word."

-Ну, тогда напишем лучше "Ливан". Это очень красивое слово.

Thoughtfully I resume my patrolling to and fro between the benches.

Я опять задумчиво хожу взад и вперед между скамьями.

Now and again I catch a searching glance above the edge of a copy-book.

По временам чувствую на себе пытливый взгляд, направленный из-за тетрадки.

I stand still near the stove and look at the young faces.

Останавливаюсь у печки и оглядываю детские лица.

Most of them are good-natured and ordinary, some are sly, others stupid-but in a few there is a flicker of something brighter.

Большинство выражает благонравие и посредственность, некоторые плутоваты, другие глупы, но попадаются лица, в которых светится что-то яркое.

For these life will not be so obvious, and all things will not go so smoothly.

Этим в жизни не все будет казаться само собой понятным, у них не все будет идти гладко...

Suddenly a great sense of despondency comes over me.-Tomorrow we shall take the prepositions, I think to myself-and next week we shall have a dictation-In a year's time you will have by heart fifty questions from the Catechism-in four years you will start the larger multiplication tables.-And so you will grow up, and Time will take you in bis pincers-one dumbly, another savagely, or gently or shatteringly.-Each will have his own destiny, and thus or thus it will overtake you. What help shall I be to you then with my conjugations and enumeration of all the rivers of Germany?

Внезапно чувствую приступ душевной слабости. Вот завтра мы пройдем местоимения, думаю я, а на следующей неделе напишем диктант; через год вы будете знать наизусть пятьдесят вопросов из катехизиса, через четыре года начнете таблицу умножения второго десятка; вы вырастете, и жизнь возьмет вас в свои тиски; у одних она потечет глуше, у других порывистей, у одних - ровно, у Других - ломая и круша; каждого из вас постигнет своя судьба, судьба та или иная, помимо вашей воли... Чем уж я могу помочь вам? Своими спряжениями или перечислением немецких рек?

Forty of you-forty different lives are standing behind you and waiting.

Сорок вас, сорок разных жизней стоят за вашими плечами и ждут вас.

How gladly would I help you, if I could.-But who can really help another here?

Если бы я мог помочь вам, с какой радостью я это сделал бы! Но разве у нас человек может поддержать человека?

Разве мог я чем-нибудь помочь хотя бы Адольфу Бетке? На фронте это было просто: там дело шло об осязаемых, конкретных вещах. А здесь? Не жду ли я помощи от вас? Усаживаюсь на кафедре и просматриваю учебный план - серую книжонку с пожелтевшими страницами, План, очевидно, составлен добросовестным педагогом; весь учебный материал распределен на точные дозы по неделям. Медленно листаю.

"Семнадцатая неделя - Тридцатилетняя война; октябрь - Семилетняя война, битвы под Росбахом, Куннерсдорфом и Лейтеном; ноябрь -освободительные войны, декабрь - поход 1864 года и осада Дюппеля; январь - война с Австрией 1866 года и победа под Кенигретцем; февраль -франко-германская война 1870-1871 года, бои под Мецем и Седаном, вступление в Париж". Покачивая головой, открываю учебник всеобщей истории, - опять войны, бои, сражения; тут воюют сообща, там против прежних союзников; под Лейпцигом и Ватерлоо - в союзе с русскими и англичанами, в 1914 году - против них, в Семилетнюю войну и в 1866 году - против Австрии. в 1914 году - в союзе с ней. Я захлопываю книжку. Это не всеобщая история, а история войн. Где имена великих мыслителей, физиков, медиков, изыскателей, ученых? Где описание великих боев, в которых мужи эти бились за благо человечества? Где изложение их мыслей, их деяний, ставивших их перед большими опасностями, чем всех полководцев вместе взятых? Где имена тех, кто шел за свои убеждения на пытки, кого жгли на кострах и заточали в подземелья? Я тщетно ищу их. Зато всякий хотя бы самый ничтожный поход описан обстоятельно, подробно. Однако, может быть, хрестоматия даст что-нибудь другое. Открываю наугад: стихотворения "Молитва перед боем", "Охота Лютцова", "Вечер под Лейтеном", "Барабанщик Бионвиля", "Наш кайзер - славный воин", "Скачут гусары". Читаю дальше: "День из жизни нашего монарха", "Как взяли в плен Наполеона III". Попасть в плен, думаю я, все-таки лучше, чем дезертировать... И дальше: "Как мы

под Гравелотом побили француза" -юмористический рассказ очевидца. Все это перемежается с несколькими рассказами и очерками о родине, а там опять подслащенные, сентиментальные, пышно разукрашенные военные эпизоды, жизнеописания полководцев, гимн войне. Мне становится дурно

от-одностороннего, фальшивого толкования, в котором здесь преподносится слово "отечество" Где биографии великих поэтов, художников, музыкантов? Когда жертвы этого учебного плана окончат школу, они будут знать время царствования любых, даже самых

незначительных, князьков и даты всех войн, которые те вели; детям внушат, что это чрезвычайно важные мировые факты, но о Бахе, Бетховене, Гете, Эйхендорфе, Дюрере, Роберте Кохе они вряд ли будут что-либо знать. Я швыряю книги на кафедру. Что это за система? Что мне нужно здесь? Что мне здесь делать? Поддерживать ее? Усердно царапают грифели и перья, сорок головок склонилось над тетрадками и аспидными досками. Открываю окно. Ветер приносит ароматы влажных лугов, лесов, весны. Жадно вдыхаю напоенный ими воздух. Все еще торопливо бегут тучи. У меня такое чувство, будто прошли целые столетия, будто пожелтевшие страницы там, на кафедре, протащили меня сквозь века ограниченности, тупой покорности и ханжества. - Дети! - в волнении говорю я, чувствуя, как по спине у меня бежит холодок от мартовского ветра. Сорок пар глаз смотрят на меня. Но я уже не помню, что хотел сказать. Да я и не мог бы выразить в словах все то, что меня волнует. Мне хотелось бы, чтобы дети ощутили ветер и вечную тревогу туч. Но об этом в учебном плане ничего не сказано...

The bell rings.

Пронзительно звенит звонок.

The first lesson is over.

Первый урок окончен.

Next day we don our swallow-tailed coats. Mine was only just ready in time-and go to call on the parson.

На следующий день мы с Вилли надеваем наши визитки - моя как раз вовремя подоспела - и отправляемся с визитом к пастору.

This is matter of breviary.

Это входит в наши обязанности.

We are quite well received, though with a certain reserve-our insubordination at college having won for us a rather doubtful reputation in respectable circles.

Пастор принимает нас любезно, но сдержанно: после нашего бунта в семинарии о нас пошла дурная слава в солидных кругах.

In the evening we propose to visit the Mayor, that also being part of our duties.

Вечером нам еще предстоит посетить общинного старосту - это тоже входит в наши обязанности.

We encounter him, however, in the village pub, which does service also as post office.

Но со старостой мы встречаемся в трактире, который одновременно является и почтовым отделением.

He is a shrewd-looking old farmer with a wrinkled face, who at once invites us to a round of double schnapps.

Староста - хитрый крестьянин с морщинистым лицом; первым делом он предлагает нам несколько стаканов водки.

We accept.

Мы не отказываемся.

Then two or three more farmers come in, wink at one another, greet us, and also invite us to a glass.-They are winking and mouthing at each other behind their hands, the poor fools.

Подмигивая, подходят еще несколько крестьян. Они кланяются, и каждый в свою очередь предлагает нам по стаканчику. Мы вежливо чокаемся. Они исподтишка подмигивают друг другу и подталкивают один другого локтем, -бедные, мол, цыплята.

We realise at once what they would be at-they mean to try and get us tight, by way of having a little joke among themselves.

Мы, конечно, тотчас смекаем, что им, потехи ради, хочется нас напоить.

They have worked it often before, so it would seem, for with a knowing smirk they now begin to tell us of certain other young teachers who have been here.

По-видимому, они проделывали такие шутки не раз: с усмешкой рассказывают они о прежних молодых учителях, преподававших в здешней школе.

There are three reasons why they think they should soon get the better of us: First, because, so they imagine, no townsman could possibly carry so much liquor as they; second, because schoolmasters are educated and therefore must a priori be weaker than they; and third, because lads so young as ourselves cannot really have had any practice.

Они уверены, что мы скоро сдадим; на то есть три причины: во-первых, горожане несомненно не столь выносливы; во-вторых, учителя люди образованные и потому по части выпивки ничего не стоят; в-третьих, у таких молодых парней, ясно, и опыта нет в этом деле.

And that may well have been so with the other probationers who have been here, but in our case they are reckoning without one thing, namely, that we have been soldiers for a few years, and so understand very well how to drink schnapps by the mess-tin-full.

Возможно, что по отношению к прежним семинаристам это было так, но в данном случае они упустили из виду немаловажное обстоятельство: что мы несколько лет были солдатами и водку дули кастрюлями.

We accept the challenge.

Мы принимаем вызов.

The farmers merely want to make us look a little bit foolish-but we, on the other hand, are undertaking to uphold a threefold honour, which, of course, multiplies our strength.

Крестьяне хотят лишь слегка подшутить над нами, мы же троекратно защищаем свою честь, и это усиливает нашу отвагу.

The Mayor, the Village Clerk and a couple more tough-looking farmers sit down over against us.

С нами за столом сидят староста, писарь и несколько дюжих крестьян.

These are apparently their most confirmed topers.

По всей вероятности, из здешних пьянчуг это самые крепкие.

With a faintly sly farmers' grin they touch glasses with us.

С легкой, по-крестьянски хитрой усмешкой они чокаются с нами.

Willy is already acting as if he were a bit merry.

Вилли делает вид, что он уже навеселе.

The grin broadens.

Смешки вокруг усиливаются.

Willy and I stand a round of beer-with-schnapps.

Мы от себя ставим по круговой пива и водки.

That draws a broadside of seven more rounds from the others.

Затем, без передышки, следует еще семь круговых, от каждого из остальных.

They count on that to see us under.

Крестьяне полагают, что тут-то нам и будет крышка.

A little astonished, they watch us empty our glasses.

Несколько оторопело смотрят они, как мы, глазом не моргнув, осушаем стаканы.

A certain mild approbation is discernible in the way that they eye us.

Во взглядах, которыми они окидывают нас, мелькает некоторое уважение.

Willy imperturbably orders a fresh round.

Вилли с невозмутимым видом заказывает еще одну круговую.

"But no beer this time, mind you; only double schnapps!" he calls to the barman.

- Пива не нужно, гони горячее! - кричит он хозяину. - Одну водку?

"'Struth! neat schnapps?" says the Mayor.

Вот черт! - говорит староста.

"Why, sure," says Willy calmly, "else we'll be sitting here till early morning-Beer only makes a man sober."

- Не сидеть же нам до утра, - спокойно замечает Вилли, - от пива ведь с каждой кружкой только трезвеешь!

The astonishment in the eyes of the Mayor is waxing visibly.

В глазах у старосты растет изумление.

One of the farmers admits in an unsteady voice that we certainly can swill pretty well.

Едва ворочая языком, один из наших собутыльников признает, что мы горазды закладывать за галстук.

Two others rise up silently and go off.

Двое молча встают из-за стола и исчезают.

Already one or two of our antagonists are trying to empty out their glasses furtively under the table.

Кое-кто из наших противников пытается украдкой вылить содержимое стаканов под стол.

But Willy watches that none gets away with it.

Но Вилли следит, как бы кто не уклонился.

"Hands above the table!" he insists, forcing the glasses to their lips.

Он требует, чтобы руки у всех лежали на столе, а стаканы опрокидывались в глотки.

The smile has vanished.

Смех прекратился.

We are gaining ground.

Мы явно выигрываем.

Within an hour most of them are lying about the room with cheese-like faces, or else have staggered out humiliated.

Через час большинство крестьян с позеленевшими лицами валяется по разным углам комнаты или, пошатываясь, бредет во двор.

The group about the table has dwindled to the Mayor and the Village Clerk.

Группа за столом все убывает, остаются, кроме нас, только староста да писарь.

Now begins a duel between these two and ourselves.

Начинается поединок между этой парой и нами.

Already we are seeing double, but the others have been lisping for some time now, and that renews our heart.

Правда, и у нас двоится в глазах, но те уже давно лопочут что-то нечленораздельное. Это придает нам свежих сил.

After another half-hour, when we are all as red as turkeys, Willy delivers the coup de gr?ce.

Еще через полчаса, когда лица у нас уже стали багрово-синими, Вилли наносит главный удар.

"Four beer-mugs of cognac!" he booms across the counter.

- Четыре чайных стакана коньяку! - кричит он трактирщику.

The Mayor starts back in his chair.

Староста отшатывается.

The glasses come.

Приносят коньяк.

Willy pushes two into their hands.

Вилли всовывает стаканы им в руки:

"Cheero!"

- Ваше здоровье!

They stare at us.

Они только таращат на нас глаза.

"Now, all in one go!" cries Willy, his face glowing. The Village Clerk tries to back out, but Willy is inflexible.

- Вылакать! - орет Вилли. Огненная шевелюра его полыхает. - Ну, единым духом! - Писарь пытается уклониться, но Вилли не отстает.

"In four gulps!" pleads the Mayor, much humbled.

- В четыре глотка! - смиренно молит староста.

"In one gulp!" insists Willy, getting up and touching glasses with the Clerk.

- Нет! Единым духом! - настаивает Вилли. Он встает и чокается с писарем.

I stand up likewise.

Я тоже вскакиваю.

"Well!

- Пей!

Cheero!

Ваше здоровье!

To your very good healths! Here goes!" we shout at our two befuddled opponents.

Ваше драгоценнейшее! - ревем мы ошеломленным крестьянам.

They look at us like a couple of calves about to be slaughtered, and take a gulp.

Как телята, ведомые на заклание, они смотрят на нас и отпивают глоток.

"No, on with it!

- До дна!

Or do you want to go down?" yells Willy. "Stand up to it!"

Не сметь жульничать! - рявкает Вилли. - Встать!

They stagger to their feet and drink.

Шатаясь, те встают и пьют.

In various ways they try to take a breather, but we jeer at them and show our empty glasses.

Они всячески пытаются не допить, но мы, крякая, показываем на свои стаканы:

"Your very best health!"

- Ваше здоровье!

"No, all of it!"

Допить остатки!

"Mop it up!"

Досуха!

They gulp it down.

И они проглатывают все до дна.

Then slowly, but surely, they sink to the floor.

С остекленевшими глазами, медленно, но верно соскальзывают они на пол.

We have won.-At slow drinking they might perhaps have seen us out; but we have had special training in the express method, and to make them take it at our pace was our salvation.

Мы победили; при медленных темпах они, верно, уложили бы нас, но в быстром опрокидывании рюмок у нас большой опыт. Мы хорошо сделали, навязав им свой темп.

Swaying and tottering we survey the field with pride.

Плохо держась на ногах, но с гордым сознанием победы, оглядываем мы поле битвы.

Beside ourselves not a man is left standing.

Лежат все, кроме нас.

The postman, who at the same time is the bartender, is resting his head on the counter and wailing intermittently for a wife who died in child-bed while he was away at the war.

Почтальон, он же хозяин трактира, опустив голову на стойку, плачет по жене, которая умерла от родов, когда он был на фронте.

"Martha, Martha," he sobs in a weird, high-pitched voice.

- Марта, Марта... - всхлипывает он неестественно высоким голосом.

"Don't mind him," says the barmaid, "he always does that at these times."

- В этот час он всегда такой, - рассказывает служанка.

The lamentation offends our ears; and anyway, it is time to be going.

Вой хозяина неприятно режет слух. Да и пора уже идти.

Willy picks up the Mayor, and I take the lighter, more wizened Village Clerk, and so we trundle them home.

Вилли сгребает старосту, я обхватываю более легкого писаря, и мы тащим их по домам.

That is the final touch to our triumph.

Это венец нашего триумфа.

We deposit the Clerk outside his own door and knock until a light appears.

Писаря мы укладываем у крыльца и стучим, пока в окне не показывается свет.

But someone is awaiting the Mayor.

Старосту ждут.

His wife is already standing in the door.

Жена его стоит в дверях.

"Herr Jesus!" she cries. "The new school teachers!

- Господи Исусе, - визжит она, - да это наши новые учителя!

So young, and such topers!

Такие молодые и такие пропойцы!

A nice beginning, I must say!"

Что же дальше будет!

Willy tries to explain that it was an affair of honour, but gets sadly mixed.

Вилли пытается объяснить ей, что это было делом чести, но запутывается.

"Where would you like us to put him?" I ask at last.

- Куда его девать? - спрашиваю я наконец.

"Let the old pig lie!" she snaps.

- Положите вы этого пьянчугу пока сюда, -решительно говорит она.

We dump him down on a sofa.

Мы валим его на диван.

Then Willy, with a smile like a child, asks if we might have some coffee.

Улыбаясь как-то совсем по-детски, Вилли просит у хозяйки кофе.

The woman looks at him as if he were a Hottentot.

Та смотрит на него, как на готтентота.

"But we brought your husband home for you!" explains Willy beaming.

- Ведь мы вам доставили вашего супруга, -говорит он, весь сияя.

Not even this hard-baked old body can withstand such sublimely unwitting impudence.

Перед таким невероятным, но беззлобным нахальством капитулирует даже эта суровая старуха.

Shaking her head solemnly, she pours out a couple of large cups of coffee, meantime giving us a good scolding.

Покачивая головой и читая нам длинные нравоучения, она наливает две большие чашки кофе.

We say "Yes" to everything. It is always best at such times.

На все ее речи мы неизменно отвечаем: "да", что в такой момент самое правильное.

From this day on we are regarded as men of standing in the village and everywhere are saluted with respect.

С этого дня мы слывем в деревне настоящими мужчинами и при встрече с нами крестьяне кланяются с особым почтением.

2.

2

Uniformly, monotonously the days follow each other-in the morning four hours' teaching, in the afternoon two. But between, all the hours of sitting about, running around, alone with oneself and one's thoughts.

Однообразно и размеренно идут дни за днями. Четыре часа школьных занятий утром, два часа -после обеда; а в промежутках бесконечно длинные часы сидений или хождений наедине с собой и со своими думами.

Sundays are worst of all.

Хуже всего воскресные дни.

When one does not want merely to sit in the pub, it is simply unbearable.

Если не сидишь в трактире, то дни эти прямо-таки невыносимы.

The headmaster, the only other male teacher besides myself, has been here thirty years, and has made use of his time to become an expert breeder of pigs. He has won many prizes.

Старший учитель - кроме меня есть еще и такой -живет здесь тридцать лет. За это время он стал прекрасным свиноводом, за что получил несколько премий.

But beyond that there is nothing one can talk to him about.

Кроме свиноводства, с ним ни о чем нельзя говорить.

When I look at him I want to clear out at once; so dreadful is the thought that some day I shall be like him.

Когда я смотрю на него, мне хочется немедленно удрать отсюда: одна мысль о возможности превратиться в нечто подобное приводит меня в содрогание.

There is one woman teacher as well, a worthy, middle-aged creature, but she would have a fit if one were to say "Damn and blast!"

Есть еще и учительница - немолодое добродетельное создание; она вздрагивает, если при ней скажешь: "к чертовой матери".

Also not exactly inspiriting.

Тоже не очень весело.

Willy has settled in much better.

Вилли приспособился лучше меня.

He goes as an official personage to all weddings and christenings.

Его зовут в качестве почетного гостя на все свадьбы и крестины.

When the horses get colic or the cows won't calve, he helps the farmers with his advice and support.

Когда у кого-нибудь заболевает лошадь или не может отелиться корова, Вилли помогает словом и делом.

And in the evenings he will sit with them in the taverns and fleece them at skat.

А по вечерам сидит с крестьянами в трактире и режется в скат, сдирая со своих партнеров по три шкуры.

But I have no wish now to lounge in the pubs, I preferto stay in my room.

А мне наскучили пивнушки, и я предпочитаю оставаться у себя в комнате.

But the hours are long, and strangethoughts often creep out of the corners-pale, wasted hands,beckoning, threatening; ghostly shadows of things past,but strangely changed; memories that rise up again, grey,sightless faces, cries and accusations--

Но в одиночестве время тянется невыносимо медленно, и часто, когда сидишь один, из углов выползают странные мысли; как бледные безжизненные руки, машут они и грозят. Это тени призрачного вчерашнего дня, причудливо преображенные, снова всплывающие воспоминания, серые, бесплотные лица, жалобы и обвинения...

One dismal Sunday morning I get up early, put on my things and go to the station to visit Adolf Bethke.

В одно ненастное воскресенье я поднялся рано, оделся и пошел на станцию. Мне захотелось навестить Адольфа Бетке.

This is a good idea-for so I shall sit again with a human being really dear to me, and by the time I get back the dreary Sunday will be over.

Это хорошая идея: я хоть немного побуду с близким, по-настоящему близким человеком, а когда приеду обратно, томительный воскресный день будет кончен.

I arrive there in the afternoon.

К Адольфу попадаю во вторую половину дня.

The gate creaks, and the dog in his kennel begins to bark.

Скрипит калитка. В конуре лает собака.

I walk quickly down the path between the fruit trees.

Быстро прохожу по фруктовой аллее.

Adolf is at home.

Адольф дома.

His wife is there too, but as I enter and shake hands with Adolf she leaves the room.

И жена тут же. Когда я вхожу и протягиваю ему руку, она выходит.

I sit down.

Сажусь.

We talk, and after a while Adolf says:

Помолчав, Адольф спрашивает:

"You're surprised, I suppose, Ernst, eh?"

-Ты удивлен, Эрнст, а?

"How do you mean, Adolf?"

- Чем, Адольф?

"Finding her back again."

- Тем, что она здесь.

"No-seems to me that's your affair, Adolf."

- Нисколько. Тебе виднее.

He pushes a dish of fruit toward me.

Он подвигает ко мне блюдо с фруктами:

"Have an apple?"I take one and offer him a cigar.

- Яблок хочешь? Выбираю себе яблоко и протягиваю Адольфу сигару.

He bites off the end, and goes on:

Он откусывает кончик и говорит:

"Well, it was this way, Ernst-I sat and sathere, and pretty soon I began to go crazy.

- Видишь ли, Эрнст, я все сидел здесь и сидел, и чуть с ума не спятил от этого сидения.

When you're alone as I was alone, a house is an awful place.

Одному в таком доме прямо пытка.

You go around the room. There is one of her blouses still hanging-those are her sewing things-that's the chair she used to sit in and sew-And then at night, the other bed, so whiteand deserted beside you; you look across there every few minutes, you toss and turn over and over, you can't get to sleep-all kinds of things begin to go through your head,Ernst--"

Проходишь по комнатам - тут висит ее кофточка, там - корзинка с иголками и нитками, тут стул, на котором она всегда сидела, когда шила; а ночами -эта белая кровать рядом, пустая; каждую минуту глядишь туда, и ворочаешься, и не можешь уснуть... В такие минуты, Эрнст, многое передумаешь...

"I can well believe it, Adolf "

- Представляю себе, Адольф!

"And then at last you clear out and get tight and do something silly--"

- А потом выбегаешь из дому и напиваешься и творишь всякую чепуху...

I nod.

Я киваю.

The clock is ticking.

Часы тикают.

The stove crackles.

В печке потрескивают дрова.

His wife comes in quietly, puts bread and butter on the table, and goes away again.

Женщина неслышно входит, ставит на стол хлеб и масло и снова выходит.

Bethke smooths his hand over the tablecloth.

Бетке разглаживает скатерть:

"Yes, Ernst. And that's how it was here for her, too. She had to sit about here just like that, all those years. She would lie there, in fear and uncertainty, she brooded and listened-then at last it came.

- Да, Эрнст, и она, конечно, тоже так мучилась, тоже так сидела да сидела все эти годы... Ложась спать, все чего-то боялась, пугалась неизвестности, без конца обо всем раздумывала, к каждому шороху прислушивалась. Так, в конце концов, это и случилось.

She didn't want it at first, no doubt, but then when once it was there-well, she didn't know how to help herself any more, and so one thing led on to another."

Я уверен, что сначала она вовсе не хотела, а когда уж случилось, не сумела справиться с собой. Так и пошло.

His wife enters bringing coffee.

Женщина приносит кофе.

I would like to say Good-day to her, but she does not look at me.

Я хочу с ней поздороваться, но она не смотрит на меня.

"Won't you bring a cup for yourself, too?" asks Adolf.

- Почему ты не ставишь чашку для себя? -спрашивает ее Адольф.

"There is something I must do in the kitchen," she says.

- Мне еще на кухне нужно кой-чего поделать, -говорит она.

She has a soft, deep voice.

Голос у нее тихий и глубокий.

"I sat here," resumes Adolf, "and said to myself: 'Well, you've fired her out. You've vindicated your honour.'

- Я сидел здесь и говорил себе: ты охранял свою честь и выгнал свою жену.

Then I would think: 'And what comfort does your honour bring you?-You know it's only a tag. You're alone; and honour or no honour, it doesn't make that any better.'-So then I told her she could come back-What the hell does it all matter, anyway? A man is tired and will only live a few years. If he'd never known, things would have gone on as before.

Но от этой чести тебе ни тепло, ни холодно, ты одинок, и с честью или без чести так и так тебе не легче. И я сказал ей: оставайся. Кому, в самом деле, нужна вся эта дребедень, ведь устал до черта и живешь, в конце концов, какой-нибудь десяток-другой лет, а если бы я не узнал того, что было, все оставалось бы по-старому.

And who can say what would happen if one always knew everything?"

Кто знает, что стали бы делать люди, если бы они всегда все знали.

Adolf plays nervously with his fingers on the arm of his chair.

Адольф нервно постукивает по спинке стула:

"Have some coffee, Ernst; and there's butter too."

- Пей кофе, Эрнст, и масло бери.

I fill the cups and we drink.

Я наливаю себе и ему по чашке, и мы пьем.

"You see, Ernst," he says gently, "it's so much easier for you.-You've your books and your education and all therest of it. But I-I have nothing else, only my wife--"

- Ты понимаешь, Эрнст, - тихо говорит Бетке, -вам легче: у вас есть ваши книги, ваше образование и всякое такое, а у меня ничего и никого в целом свете, кроме жены.

I say nothing to that, I could not explain it to him. He is no longer the man he was at the Front-nor am I.

Я не отвечаю, - он меня все равно не поймет сейчас: он не тот, что на фронте, да и я изменился.

"And what does she say about it?" I ask after a pause.

- А что она говорит? - спрашиваю я, помолчав.

Adolf lets his hands fall.

Адольф беспомощно роняет руку:

"She says very little, and one can't get much out of her either-she just sits there and looks at you.

- Она говорит мало, от нее трудно чего-нибудь добиться, она все только сидит, молчит и смотрит на меня.

At most she only cries. She hardly ever speaks." He pushes his cup aside. "Once she said it was just to have somebody here.

Разве что заплачет. - Он отставляет свою чашку. -Иногда она говорит, будто все это случилось потому, что ей хотелось, чтобы кто-нибудь был рядом.

And then again, she says she did not realise-she didn't know she was doing me any harm by it; it was as if I were there-But one can't believe that- Surely it must be possible to discriminate in things of that sort-She's quite all right otherwise."

А в другой раз говорит, что она сама себя не понимает, она не думала, что причиняет мне зло, ей будто бы казалось, что это я и был. Не очень-то понятно все это, Эрнст; в таких вещах Надо уметь разобраться. А вообще-то она рассудительная.

I think a while.

Я задумываюсь.

"Perhaps she means she wasn't quite sure what she was doing at the time-as if she dreamed it, you know. One does dream queer things sometimes, Adolf."

- Может быть, Адольф, она хочет сказать, что все эти годы была словно сама не своя, жила как во сне?

"Maybe," he replies, "but I don't understand it.-It certainly did not go on for long."

- Может быть, - отвечает Адольф, - но я этого не понимаю. Да все, верно, не так долго и продолжалось.

"And she doesn't want to have anything more to do with the other fellow?" I ask.

- А того она теперь, верно, и знать не хочет? -спрашиваю я.

"She belongs here, that's what she says."

- Она говорит, что ее дом здесь.

I think it over awhile.

Я опять задумываюсь.

What else should one ask?

О чем еще расспрашивать?

"And are things any better with you now, Adolf?"

-Так ведь тебе лучше, Адольф?

He looks at me.

Он смотрит на меня:

"Not much, Ernst-but then that's not to be wondered at-not as yet.

- Не сказал бы, Эрнст! Пока нет.

That will all come in time, don't you think so, too?"

Но, думаю, наладится. А по-твоему?

He doesn't look as if he quite believes it himself.

Вид у него такой, точно он не очень в этом уверен.

"Sure, it'll all come right again some day," I say, and put a few more cigars on the table.

- Конечно, наладится, - говорю я и кладу на стол несколько сигар, которые припас для него.

We continue to talk a while still, then I go.

Некоторое время мы разговариваем. Наконец я собираюсь домой.

In the passage I encounter his wife, who makes to pass by me hastily.

В сенях сталкиваюсь с Марией. Она норовит незаметно проскользнуть мимо.

"Good-bye, Frau Bethke," I say offering to shake hands.

- До свидания, фрау Бетке, - говорю я, протягивая ей руку.

"Good-bye," she answers, turning her face away as she gives me her hand.

- До свидания, - произносит она, отвернувшись, и пожимает мне руку.

Adolf comes with me to the station.

Адольф идет со мной на станцию.

The wind is blustering.

Завывает ветер.

I steal sidelong glances at him as we walk, and remember how he would smile wistfully to himself whenever we would speak of peace out in the trenches there.

Я искоса поглядываю на Адольфа и вспоминаю его улыбку, когда мы в окопах заговаривали, бывало, о мире.

Now what has come of it all?

К чему все это свелось!

The train starts.

Поезд трогается.

"Adolf," I say quickly from the window, "I understand you all right-you don't know how well I do understand."

- Адольф, - поспешно говорю я из окна, - Адольф, поверь мне, я тебя очень хорошо понимаю, ты даже не знаешь, как хорошо...

He is going back alone over the fields to his house.

Одиноко бредет он по полю домой.

The bell sounds for the ten o'clock play interval.

Десять часов. Звонок на большую перемену.

I have just given an hour's lesson to the upper form.

Я только что окончил урок в старшем классе.

The fourteen-year-olds are now charging past me out into the open.

И вот четырнадцатилетние ребята стремительно бегут мимо меня на волю.

I watch them from the window.

Я наблюдаю за ними из окна.

Within a few seconds they have altered completely; they have stripped off the discipline of the schoolroom and put on again the freshness and untamedness of their youth.

В течение нескольких секунд они совершенно преображаются, стряхивают с себя гнет школы и вновь обретают свежесть и непосредственность, свойственные их возрасту.

Seated here on their forms in front of me they are not true to themselves; there is something either of sneaks and suckers about them, or of shammers and rebels.

Когда они сидят передо мной на своих скамьях, они не настоящие. Это или тихони и подлизы, или лицемеры, или бунтари.

Seven years of teaching it has needed to bring them to this.

Такими сделали их семь лет школы.

Unspoiled by education, frank and unsuspecting as young animals, they came up to school from their meadows, their games and their dreams.

Они пришли сюда неиспорченные, искренние, ни о чем не ведающие, прямо от своих лугов, игр, грез.

The simple law of life was alone valid for them; the most vital, the most forceful among them was leader, the rest followed him.

Ими управлял еще простой закон всего живого: самый живой, самый сильный становился у них вожаком, вел за собой остальных.

But little by little with the weekly portions of tuition another, artificial set of values was foisted upon them-he who knew his lesson best was termed excellent and ranked foremost, and the rest must emulate him.

Но недельные порции образования постепенно прививали им другой, искусственный закон: того, кто выхлебывал их аккуратнее всех, удостаивали отличия, объявляли лучшим. Его товарищам рекомендовали брать с него пример.

Little wonder indeed, if the more vital of them resist it!

Неудивительно, что самые живые дети сопротивлялись.

But they have to knuckle under, for the ideal of the school is the good scholar.

Но они вынуждены были покориться, ибо хороший ученик - это раз навсегда идеал школы.

But what an ideal I What ever came of the good scholars in the world?

Но что это за жалкий идеал! Во что превращаются с годами хорошие ученики!

In the hot-house of the school they do enjoy a short semblance of life, but only the more surely to sink back afterwards into mediocrity and insignificance.

В оранжерейной атмосфере школы они цвели коротким цветением пустоцвета и тем вернее погрязали в болоте посредственности и раболепствующей бездарности.

The world has been bettered only by the bad scholars.

Своим движением вперед мир обязан лишь плохим ученикам.

I watch them at their games.

Я смотрю на играющих.

With vigorous, supple movements they are led on by the curly-headed Dammholt, ruling the whole playground with his energy.

Верховодит сильный и ловкий мальчик, кудрявый Дамхольт; своей энергией он держит в руках всю площадку.

His eyes are flashing with courage and eagerness for the assault, all his muscles, his sinews tense, his glance keen, and the rest follow him unhesitatingly.

Глаза искрятся воинственным задором и удовольствием, все мускулы напряжены, и ребята беспрекословно подчиняются ему.

Yet in ten minutes' time, when he is sitting here on the form again, from this same boy will emerge an obdurate, pig-headed little devil who never can do his tasks, and who will surely be left behind again at the next Easter promotions.

А через десять минут на школьной скамье этот самый мальчуган превратится в упрямого, строптивого ученика, никогда не знающего, заданных уроков, и весной его наверное оставят на второй год.

He will put on a pious face when I look at him, and as soon as my back is turned he will be making grimaces. He will he like a knave when I ask him if he did his own homework; and if he gets half a chance he will spit on my breeches or put a drawing-pin on my chair.

Когда я взгляну на него, он сделает постное лицо, а как только отвернусь, скорчит гримасу; он без запинки соврет, если спросишь, переписал ли он сочинение, и при первом удобном случае плюнет мне на брюки или вставит булавку в сиденье стула.

But the Top Boy, who now cuts such a sorry figure out there on the playground, will swell visibly here in the classroom. Full of conceit and knowledgeableness he will shoot up his hand at every question, while Dammholt sits there and knows nothing, hopeless and furious, awaiting his plucking.

А Первый ученик (на воле весьма жалкая фигура) здесь, в классной комнате, сразу вырастает; когда Дамхольт не сумеет ответить и, ожесточенный, скрепя сердце будет ждать обычной своей двойки, первый ученик самоуверенно поднимет руку.

The Top Boy knows everything, and even knows that.

Первый ученик все знает, знает он и это.

Yet Dammholt, whom I really should punish, is a thousand times more to my liking than this pale-faced, model boy.

Но Дамхольт, которого, собственно, следовало бы наказать, мне в тысячу раз милей бледненького образцового ученика.

I shrug my shoulders.

Я пожимаю плечами.

Haven't I seen something like it before? At that regimental reunion at Konersmann's?

Разве на встрече полка в ресторане Конерсмана не было того же самого?

There also did not the man suddenly count for nothing and his occupation for everything, though before, out at the Front, it had been the other way?

Разве там человек не потерял вдруг своего значения, а профессия не поднялась надо всем, хотя раньше все было наоборот?

I shake my head.

Я качаю головой.

What a world to come back to!

Что же это за мир, в который мы вернулись?

Dammholt's voice goes yelling through the playground.

Голос Дамхольта звенит на всю площадку.

I wonder to myself whether a more comradely attitude on the part of the teacher towards the pupil might not help matters.

А что если бы учителю подойти к ученику по-товарищески, думаю я, может быть, это дало бы лучшие результаты?

It might possibly improve the relationship a little and get over a few of the difficulties-but at bottom it would merely be an illusion.

Не знаю, не знаю... Такой подход, возможно, улучшил бы отношения, позволил бы избежать того или иного. Но, по существу, это был бы самообман.

Youth is sharp-sighted and incorruptible.

Я по собственному опыту знаю: молодежь проницательна и неподкупна.

It hangs together, and presents an impenetrable front against the grown-ups.

Она держится сплоченно, она образует единый фронт против взрослых.

It is not sentimental; one may approach to it, but one cannot enter in to it.

Она не знает сентиментальности; к ней можно приблизиться, но влиться в ее ряды нельзя.

Who has once been evicted from that paradise can never get back.

Изгнанный из рая в рай не вернется.

There is a law of the years.

Существует закон возрастов.

Dammholt with his sharp eyes would cold-bloodedly turn any such cameraderie to his own advantage.

Зоркий Дамхольт хладнокровно принял бы товарищеское отношение учителя и извлек бы из него выгоду.

He might show even a certain affection, yet that would not prevent him looking to his own interest.

Не исключено, что он и привязался бы к учителю, но это не помешало бы ему использовать выгодность своего положения.

Educationalists who think they can understand the young are enthusiasts.

Наставники, которым кажется, что они понимают молодежь, - чистейшие мечтатели.

Youth does not want to be understood; it wants only to be let alone. It preserves itself immune against the insidious bacillus of being understood.

Юность вовсе не хочет быть понятой, она хочет одного: оставаться самой собой.

The grown-up who would approach it too importunately, is as ridiculous in its eyes as if he had put on children's clothes.

Взрослый, слишком упорно навязывающий ей свою дружбу, так же смешон в ее глазах, как если бы он нацепил на себя детское платьице.

We may feel with youth, but youth does not feel with us.

Мы можем чувствовать заодно с молодежью, но молодежь заодно с нами не чувствует.

That is its salvation.

В этом ее спасение.

The bell rings.

Звонок.

The break is over.

Перемена кончилась.

Reluctantly Dammholt falls into line before the, door.

Дамхольт нехотя становится с кем-то в пару перед дверью класса.

I stroll out through the village on my way to the moors. Wolf is running ahead of me.

Я бреду через деревню в степь; Волк бежит впереди.

A bulldog suddenly rushes out from a neighbouring farm-yard and goes for him.

Вдруг из какого-то двора пулей вылетает собака и кидается на Волка.

Wolf has not seen it, so that in the first onset the dog manages to get him down.

Волк не заметил ее приближения, поэтому ей удается при первом натиске свалить его.

The next instant all is lost in a wild m?l?e of dust, threshing bodies and fearsome growls.

В следующее мгновение по земле катается с глухим рычанием клубок из пыли и сцепившихся тел.

The farmer, armed with a cudgel, comes running out of the house.

Со двора с дубинкой в руках выбегает крестьянин и еще издали кричит:

"For God's sake, teacher," he shouts out of the distance, "call your dog off!

- Ради бога, учитель, кликните вашу собаку!

Pluto will tear him to pieces."

Плутон растерзает ее в клочья!

I take no notice.

Я отмахиваюсь.

"Pluto! Pluto! You butcher, damn you! come here!" he yells excitedly and dashes up all out of breath to beat them apart.

- Плутон, Плутон, ах ты стервец, ах ты проклятый, сюда! - взволнованно кричит крестьянин; запыхавшись, подбегает он к собакам и пытается разнять их.

But the whirlwind now sweeps off with wild yelpings for another hundred yards, and there the coil begins again.

Но вихри пыли с отчаянным лаем уносятся метров на сто дальше и снова свиваются в клубок.

"He's lost," gasps the farmer lowering his cudgel. "But I tell you right now, I don't pay a farthing.

- Погиб ваш пес, - стонет крестьянин и опускает руку с дубинкой. - Но я заявляю вам наперед: платить за него я не стану.

You ought to have called him off!"

Вы могли позвать его.

"Who is lost?" I ask.

- Кто погиб? - переспрашиваю я.

"Your dog," returns the farmer respectfully. "That rapscallion of a bulldog has already made cold meat of a dozen of them."

- Ваш пес, - упавшим голосом повторяет крестьянин. - Треклятый дог прикончил уже с дюжину собак.

"Well, I don't think we need worry about Wolf," I say. "That's no ordinary sheep dog, I tell you, old timer. He's a war-dog, an old soldier, you know!"

- Ну, что касается Волка, то мы еще посмотрим, -говорю я. - Это не просто овчарка, любезный; это фронтовой пес, старый солдат, понятно?

The dust clears.

Столб пыли рассеивается.

The dogs have shifted to a grassy patch.

Собаки выкатились на луг.

I see the bulldog trying to drag Wolf down, so as to get its teeth into the nape of his neck.

Я вижу, как Плутон норовит насесть на Волка и укусить его в спину.

If he succeeds Wolf is certainly lost, for then it will be a simple matter for the bulldog to break his neck.

Если это ему удастся, собака моя погибла, - дог раздавит ей позвонки.

But now like an eel the sheep dog glides swiftly over the ground, clears the fangs by half an inch, whips round and immediately attacks again.

Но овчарка, увертливая как уж, на расстоянии сантиметра ускользает от своего противника и, перекувырнувшись, опять набрасывается на дога.

The bulldog is growling and yelping-but Wolf fights without a sound.

Тот рычит и тявкает. Волк же нападает беззвучно.

"Damn!" exclaims the farmer.

- Ах, черт! - бормочет крестьянин.

The bulldog shakes itself, makes a spring, but snaps the empty air-it turns again furiously, springs again, and again shoots by, wide of the mark-one might almost think it was alone, so little is the sheep dog visible.

Дог отряхивается, подскакивает, хватает воздух, яростно поворачивается, снова подскакивает -опять мимо, и кажется, будто дог там один, так незаметна овчарка.

He flies like a cat close over the ground-he learned that as a messenger dog-he slips between the bulldog's legs and goes for It from below. He encircles it, spins round; then suddenly has his teeth into its belly and holds fast.

Как кошка, прыгает она, почти вровень с землей (навык связной собаки), проскальзывает у дога между ног, хватает его снизу, кружит вокруг него, гонится за ним, вдруг впивается зубами ему в живот и крепко, не выпуская, держит.

The bulldog howls like mad and throws itself on the ground to get him that way.

С бешеным воем припадает дог к земле, пытаясь таким же образом схватить Волка.

But quick as lightning, with a sudden jerk Wolf lets go and takes his chance to go for its throat.

Но, воспользовавшись этим, овчарка уже отпустила своего противника и, мелькнув как Тень, рывком впивается догу в глотку.

Now for the first time I hear him growl, muffled and dangerous. Now he has his opponent, and holds fast, indifferent to the way the bulldog struggles and rolls about on the ground.

И лишь теперь, когда Волк крепко держит дога, который отчаянно бьется и катается по земле, я в первый раз за время этой схватки слышу глухое, злобное рычание своей собаки.

"For God's sake, teacher," shouts the farmer, "call your dog off!

- Ради бога, учитель, - кричит крестьянин, -позовите своего пса!

He will tear Pluto to pieces!"

Он растерзает Плутона в клочья!

"I might call till the cows came home, but he wouldn't listen now," I tell him. "And a good thing too!

- Я могу звать его сколько угодно, он теперь все равно не подойдет, - говорю я. - И вполне правильно поступит.

It's high time your bloody Pluto was shown something."

Пусть сначала справится с этим паршивым Плутоном.

The bulldog yelps and howls.

Дог скулит и повизгивает.

The farmer raises his cudgel to go to his help.

Крестьянин поднимает дубину, чтобы отогнать Волка.

I wrench the thing from him, seize him by the front of his jacket, and shout angrily:

Я вырываю ее у него из рук, хватаю его за грудь и реву:

"What the hell!

- Не сметь!

Your damned mongrel started it!"

Ваш ублюдок первый начал!

It would not need much and I should be going for the farmer myself.

Я готов избить его.

But from where I stand I see that Wolf has suddenly let go the bulldog and is rushing toward us, imagining that I am being attacked.

К счастью, мне видно, как Волк внезапно оставляет бульдога и мчится к нам: ему показалось, что на меня нападают.

So I am luckily able to intercept him, else the farmer would soon be needing a new coat, to say the least of it.

Мне удается перехватить его, иначе крестьянин остался бы по меньшей мере без куртки.

Pluto in the meantime has made off.

Плутон между тем незаметно скрылся.

I pat Wolf on the neck and soothe him down.

Я похлопываю Волка по шее, успокаивая его.

"He's a devil, no mistake!" stammers the farmer, quite crestfallen.

- Да это сущий дьявол! - бормочет перепуганный крестьянин.

"Too right he is," I say with pride, "that's the old soldier in him.

- Правильно, - с гордостью говорю я, - это старый солдат.

It doesn't do to make trouble with that breed."

Такого задирать нельзя.

We go on our way.

Мы двинулись дальше.

Beyond the village are a few meadows, then begins the moor with its junipers and ancient burial mounds.

За деревней идут сначала луга, а потом начинается степь, покрытая можжевельником и курганами.

Near the birch wood a flock of sheep is grazing, and their woolly backs glow golden under the light of the descending sun.

На опушке березовой рощицы пасется стадо овец. В лучах заходящего солнца их пушистые спины отливают блеклым золотом.

Suddenly I see Wolf make off at full tilt toward the flock.

Вдруг Волк, вытянувшись в струнку" скачками несется к стаду.

Imagining that the fight with the bulldog has made him wild, I dash after him to prevent a massacre among the sheep.

Боясь, что он еще разъярен после стычки с догом, бегу за ним, чтобы предотвратить кровавую бойню.

"Hey!

- Берегись!

Look out for the dog!" I shout to the shepherd.

Следи за собакой! - кричу я пастуху.

He laughs.

Пастух смеется:

"He's only a sheep dog, he won't do anything!"

- Да ведь это овчарка, она не тронет овец.

"Won't he though!" I shout back. "You don't know him.

- Нет, нет, вы не знаете, - волнуюсь я, - она таких вещей не понимает.

He's a war-dog!"

Это фронтовая собака!

"What's it matter?" says the shepherd. "War-dog or no war-dog, he's all right."

- Да чего там толковать, - говорит пастух, -овчарка что фронтовая, что не фронтовая, - все равно. Она ничего им не сделает.

"There, see!-just look at him!

Вот глядите, ну, глядите же!

Good! good dog! go for 'em.

Хорошо, псина, молодчага!

Fetch 'em in!"

Лови их, лови!

I can hardly believe my eyes.

Я не верю глазам своим.

Wolf-Wolf, who has never seen a sheep in his life before, is now driving the flock as if he had never done anything else!

Волк, Волк, который в жизни своей овцы не видел, сгоняет в кучу стадо, будто никогда ничем другим не занимался.

With long bounds he sweeps off barking after two straggling lambs and drives them back.

Большими прыжками носится он с лаем за двумя ягнятами, отбившимися от стада, и загоняет их назад.

Every time they want to stand still or to go off at a tangent, he bars their way and snaps at their heels so that they run on again straight ahead.

Всякий раз, как какая-нибудь овечка отбегает или останавливается, он загораживает ей дорогу и щиплет за ноги, так что она волей-неволей бежит к стаду.

"Tip top!" says the shepherd, "he's only nipping them, couldn't be better!"

- Пес что надо! - восхищается пастух. - Видите, он только пощипывает их. Ах, молодчина!

The dog seems transfigured.

Собаки не узнать.

His eyes sparkle, his tattered ear flaps as he circles watchfully round the flock, and I can see he is immensely excited.

Глаза сверкают, разорванное ухо болтается. Она бдительно обегает стадо, и я вижу, как она необыкновенно возбуждена.

"I'll buy him from you right now," says the shepherd. "My own can't do it better than that.

- Куплю вашу собаку без торга, - говорит пастух. -Она справляется со стадом не хуже моей.

Just look now, how he is heading them home to the village!

Вы смотрите, как она гонит овец к деревне!

He hasn't a thing to learn."

Ее и обучать не надо.

I am quite beside myself.

Я не знаю, что со мной происходит.

"Wolf," I cry, "Wolf," and could shout for joy to see him.

- Волк, - зову я, - Волк! - и чувствую, что сейчас зареву, глядя на него.

He grew up out there, among the shells and yet now, without anyone ever having shown him a thing, he knows what his job is!

Ведь вот он тоже вырос под пулями, а теперь, хотя никто никогда не учил его, он все-таки сразу находит свое призвание.

"I'll give you five pounds down for him, and a sheep ready killed into the bargain," says the shepherd.

- Сто марок наличными и в придачу овцу заколю, - предлагает пастух.

I shake my head.

Я мотаю головой:

"You couldn't have him for a million, man," I retort.

- Ни за какие миллионы. Понял?

Now it is the shepherd who is shaking his head.

Пастух недоуменно пожимает плечами.

The harsh spikes of the heather tickle my face.

Жесткие метелки вереска щекочут лицо.

I bend them aside and rest my head on my arm.

Я отгибаю их и кладу голову на руки.

The dog is breathing quietly beside me and out of the distance sounds faintly the tinkle of sheep bells. Otherwise all is still.

Собака спокойно дышит, улегшись рядом. Покой и тишина. И только издалека доносится слабое позванивание колокольцев: где-то пасутся стада.

Clouds float slowly over the evening sky.

По вечернему небу медленно плывут облака.

The sun goes down.

Солнце заходит.

The dark green of the juniper bushes turns to a deep brown and I perceive the night wind rise up lightly out of the distant woods.

Темная зелень можжевельника становится густо-коричневой, и я чувствую, как в дальних лесах рождается ночной ветер.

Within the hour it will be playing here among the birches.

Через час он зашумит и тут, в березовой рощице.

Soldiers are as famliar with the country as farmers and foresters; they have not lived in rooms. They know the times of the wind and the yellow-brown, cinnamon haze, of the gathering evening; they know the shadows that ride over the ground when clouds hide the sun, and the ways of the moon.

Солдатам природа так же близка, как крестьянам и жителям лесов, - солдаты живут под открытым небом, знают пору разных ветров и густой червонный аромат дымчатых вечеров, им знакомы тени, бегущие над землей, когда облака похищают свет, им известны пути светлого месяца...

Once in Flanders after a fierce bombardment, it was long before help could come up for one of our men who had been wounded.

Однажды, во Фландрии, после бешеной артиллерийской атаки, одному раненому пришлось долго ждать, пока подоспела помощь.

We put all our field-dressings on him and bandaged him up as best we could, but it was no use, he still bled on, just bled away to death.

Мы извели на него все свои перевязочные пакеты, перевязали его всем, чем могли, но рана по-прежнему кровоточила, он попросту истекал кровью.

And behind him all the while stood an immense cloud in the evening sky-a solitary cloud-but it was a great mountain of white, golden and red splendour.

А за ним, на вечернем небе, неподвижно стояло громадное облако, одно-единственное облако, но это была целая горная цепь из белизны, золота и пурпурного блеска.

Unsubstantial and lofty it towered up over the shattered brown of the landscape. It was quite still and it glowed, and the dying man was quite still and he bled, as if the two belonged together; and yet to me it was incomprehensible that the cloud should stand there so lovely andA unconcerned in the sky while a man died.

Оно стояло над растерзанной бурой землей, стояло неподвижно, излучая свет, а умирающий лежал неподвижно, истекая кровью; между ними было что-то родственное, и мне казалась непостижимой такая безучастная красота на небе, когда умирает человек.

The last light of the sun has tinged the heather to a dusky red.

Последние лучи солнца окрашивают степь зловещим алым отблеском.

Plovers rise complaining on unstable wing.

С жалобным криком взлетают чибисы.

The cry of a bittern sounds up from the lake.

Кричит выпь на озерах.

I still gaze out over the wide, purple-brown plain. There was a place near Houthoulet where so many poppies grew in the fields that they were entirely red with them.

Я гляжу на широкий пурпурно-золотистый простор... В одном месте под Хотхольстом росло столько мака, что луга были сплошь алыми.

We called them the Fields of Blood, because whenever there was a thunderstorm they would take on the pale colour of fresh, newly spilled blood. It was there K?hler went mad one clear night as we marched by, utterly wasted and weary.

Мы называли их кровавыми, потому что в грозу они приобретали тусклый оттенок только что пролитой, еще свежей крови... Там сошел с ума Келер, когда мы однажды, светлой ночью, измученные и усталые проходили мимо.

In the uncertain light of the moon he thought he saw whole lakes of blood and wanted to plunge in--

В неверном свете луны луга показались ему озерами крови, и он все рвался броситься туда...

I shiver and look up.

Меня знобит, и я поднимаю глаза.

But what does it mean?

Что это значит?

Why do these memories come so often now?

Почему эти воспоминания стали так часто возвращаться?

And so strangely, and so differently from out there; at the Front? Am I too much alone?

И какие-то они странные, на самом деле все было иначе... Не оттого ли это, что я слишком часто бываю один?

Wolf stirs and barks quite loudly, though gently, in his sleep.

Волк шевелится и лает во сне визгливо и глухо.

Is he dreaming of his flock, I wonder?

Может быть, ему снится стадо?

I look at him a long time.

Я долго смотрю на него.

Then I wake him and we go back.

Потом бужу, и мы медленно бредем обратно.

It is Saturday.

Сегодня суббота.

I go over to Willy and ask him if he will come into town with me over Sunday.

Я зашел к Вилли спросить, не поедет ли он со мной на воскресный день в город.

But he dismisses the idea altogether.

Но Вилли и слышать не хочет.

"We're having stuffed goose tomorrow," says he. "I can't possibly leave that in the lurch.

- Завтра у нас фаршированный гусь, - говорит он, - этого я никак не могу пропустить.

What do you want to go away for?"

А тебе в город зачем?

"I can't stick Sundays here," I say.

-Мне невмоготу эти воскресные дни здесь...-говорю я.

"I don't understand that," he objects, "not considering the grub!"

- Совершенно не понимаю тебя. При таких харчах!

So I set off alone.

Я еду один.

In the evening, vaguely hoping for something, I go out to Waldman's.

Вечером, с какой-то неопределенной надеждой, иду к Вальдману.

Here is immense activity.

Там веселье горой.

I stand about and look on for a while.

Некоторое время слоняюсь с места на место и присматриваюсь к публике.

A mob of young fellows who missed the war by a hair, is swilling about and about on the dance-floor.

Много совсем молодых парней, которых война не успела задеть, носятся по залу.

These are sure of themselves, they know what they want.

Они самоуверенны и знают, чего хотят.

Their world has had a clear beginning, it has a definite, goal-success.

Все для них с самого начала ясно, и цель у них одна: успех.

And though younger than we, they are much more accomplished.

Практичности у этих парней гораздо больше, чем у нас, хотя они и намного моложе.

I discover among the dancers the dainty little seamstress with whom I won the prize for the one-step.

Среди танцующих замечаю грациозную фигурку тоненькой белошвейки, с которой я получил приз за уанстеп.

I ask her to dance and after that we remain together.

Приглашаю ее на вальс и уже не расстаюсь с ней.

I had my pay only a few days ago, and on the strength of it I now order a couple of bottles of a sweet, red wine.

На днях я получил жалованье, поэтому заказываю несколько бутылок сладкого красного вина.

We drink it slowly, but the more I drink the more I sink into a strange moodiness-What was it Albert said about having somebody all to oneself?-I listen pensively to the chatter of the girl, as she twitters like a swallow of the other seamstresses, about the pay for making underclothing, about new dances and a thousand other nothings.

Мы медленно распиваем его, и чем больше я пью, тем сильнее овладевает мною какая-то странная грусть. Как это говорил тогда Альберт? Нужно иметь близкого человека, - так, кажется? Задумчиво прислушиваюсь к болтовне девушки; она щебечет, как ласточка, - о товарках, о поштучной оплате за белье, которое она шьет, о новых танцах и еще о тысяче всяких пустяков.

If only the pay would go up by a couple of pence a piece, she would be able to lunch in a restaurant and then she would be happy.

Если бы за штуку белья платили на двадцать пфеннигов больше, она могла бы обедать в ресторане и была бы вполне довольна.

I envy her her simple existence and ask her more and more questions.

Я завидую ясности и несложности ее существования и все расспрашиваю ее и расспрашиваю.

I should like to ask everyone who is here so laughing and gay, how he lives.

Мне хотелось бы каждого, кто здесь смеется и веселится, расспросить о его жизни.

Perhaps among them is one who could tell me something that would help me.

Может быть, я узнал бы что-нибудь такое, что помогло бы мне жить.

Afterwards I go home with the Swallow.

Потом я провожаю мою ласточку домой.

She lives in agrey block of tenements, high up under the roof.

Она живет под самой крышей серого, густо населенного дома.

We standa while at the door.

У подъезда мы останавливаемся.

I feel the warmth of her hand in mine.

В своей ладони я ощущаю тепло ее руки.

Her face glimmers uncertain in the darkness.

Смутно белеет во мраке ее лицо.

A humanface, a hand, wherein is warmth and life.

Человеческое лицо, рука, таящая в себе тепло и жизнь...

"Let me go with you!" I say hastily. "Let me come in--"

- Позволь мне пойти с тобой, - говорю я горячо, -позволь.

Cautiously we steal up the creaking stairs.

Мы осторожно крадемся по скрипучей лестнице наверх.

I strike a match but she blows it out immediately, and taking me by the hand, leads me after her.

Я зажигаю спичку, но девушка тотчас задувает ее, берет меня за руку и ведет за собой.

A little narrow room.

Узенькая комнатка.

A table, a brown sofa, a bed, a few pictures on the wall; in the corner a sewing-machine, a lay-figure of bamboo, and a basket of white linen to be sewn.

Стол, коричневый диван, кровать, несколько картинок на стенах, в углу швейная машина, камышовый манекен и корзина с недошитым бельем.

The little girl promptly produces a primus and brewstea of apple-peelings and tea-leaves that have been tentimes boiled and dried out again.

Малютка проворно достает спиртовку и приготовляет чай из яблочной кожуры и уже с десяток раз заваренных и высушенных чаинок.

Two cups, a laughing, slightly mischievous face, a disturbing little blue dress, the friendly poverty of lodgings, and a little Swallow, its youth its only possession-I sit down on the sofa.

Две чашки, смеющееся, чуть плутоватое личико, трогательно-голубое платьице, приветливая бедность комнаты, ласточка, единственное достояние которой - ее юность... Сажусь на диван.

Is this how love begins?

Неужели так начинается любовь?

So light and playfully?

Так легко, словно это игра?

Is that all it needs, just tojump over oneself and away?--

Для этого нужно, пожалуй, перескочить через самого себя.

The little Swallow is fond. It belongs, of course, to her life that someone should come here, take her in his arms, and then go away again. Then the sewing-machine drones, another comes, the Swallow laughs, the Swallow weeps, and sews away for ever-She casts a gay coverlet over the sewing-machine, thereby transforming it from a nickel and steel creature of toil into a hillock of red and blue silk flowers.

Ласточка мила, и, верно, так уж водится в ее маленькой жизни, что кто-нибудь приходит, берет ее в объятия и уходит; швейная машина жужжит, приходит другой, ласточка смеется, ласточка плачет, и все шьет и шьет... Она набрасывает на машину маленькую пеструю покрышку, и машина из рабочего стального животного превращается в горку красных и синих шелковых цветов.

She does not want to be reminded now of the day.

Ласточка не хочет, чтобы хоть что-нибудь напоминало ей день.

In her light, soft dress she nestles down in my arms, she chatters, she whispers and murmurs and sings. So slender and pale-half-starved she is, too-and so light that one can easily carry her to the bed, the iron camp-bed. Such a sweet air of surrender as she clings about one's neck! She sighs and she smiles-a child with closed eyes, sighs and trembles and stammers a little bit. She breathes deep and she utters small cries. I look at her. I look again and again. I too would be so. Silently I ask: Is this it?

Она сворачивается клубочком у меня на груди и болтает, и мурлычет, и лепечет, и поет; в своем легком платьице она так худа и бледна, - голод, видно, здесь нередкий гость; она так легка, что ее можно на руках перенести на кровать, на железную походную койку; лицо ее так трогательно, когда она, отдаваясь, крепко обвивает мою шею руками и вздыхает и улыбается, дитя с закрытыми глазами, и вновь вздыхает, и дрожит, и лепечет что-то, и дышит глубоко, и слегка вскрикивает; я не отрываясь смотрю на нее, я бы хотел быть таким же, и я молча спрашиваю себя: "То ли это, то ли это?.."

Is this it?- And the Swallow names me with all kinds of fair names, and is embarrassed and tender and nestles close to me. And as I leave her I ask:

А потом ласточка осыпает меня множеством ласковых имен и со стыдливой нежностью льнет ко мне, а когда я ухожу и спрашиваю:

"Are you happy, little Swallow?" Then she kisses me many times and makes faces and waves and nods and nods--

"Ты счастлива, ласточка?" - она целует меня много-много раз, и корчит гримаску, и машет мне, и кивает, кивает, кивает...

But I go down the stairs and am full of wonder.

А я спускаюсь с лестницы бесконечно изумленный.

She is happy!-How easily!

Она счастлива; как мало ей нужно!

I cannot understand.

Этого я не могу понять.

For is she not still another being, a life unto herself, to whom I can never come?

А может быть, она, как и до нашей встречи, существо недоступное мне, жизнь в себе, в которую я не могу проникнуть?

Would she not still be so, though I came with all the fires of love?

И разве она не осталась бы такой же, даже если бы я пламенно любил ее?

Ach, love-it is a torch falling into an abyss, revealing nothing but only how deep it is!

Ах, любовь - факел, летящий в бездну, и только в это мгновение озаряющий всю глубину ее!

I set off down the street to the station.

Я миную улицу за улицей, направляюсь к вокзалу.

This is not it; no,this is not it either.

Нет, все это не то, не то.

One is only more alone there than ever--

Чувствуешь себя еще более одиноким...

3.

3

The lamp casts a circle of light upon the table.

Круг света, падающий от лампы, освещает стол.

Before me is a pile of blue exercise books, and alongside a bottle of red ink.

Передо мной пачка синих тетрадей. Рядом -пузырек с красными чернилами.

I look through the note-books, mark the mistakes, lay the blotting-papers inside and clap them to.

Я просматриваю тетрадь, подчеркиваю ошибки, вкладываю промокательную бумагу и беру следующую.

I stand up.

Потом встаю из-за стола.

Is this life, then?

И это жизнь?

This dreary uniformity of days and lessons?

Вот эта монотонная смена дней и часов?

But how empty it leaves all the background!

Как мало, в сущности, она заполняет мой мозг.

There is still left much too much time to think.

Слишком много времени остается для раздумий.

I hoped the routine would quiet me, but it only makes me more restless.

Я надеялся, что однообразие успокоит меня. Но от него только тревожней.

How long the evenings are here!

Как бесконечно тянутся здесь вечера!

I go across to the barn.

Я прохожу через сени.

The cows snuff and stamp in the gloom.

В полумраке фыркают и постукивают копытами коровы.

Beside them on low stools squat the milkmaids, each in a little room to herself, the walls formed by the black and white bodies of the animals.

Рядом, собираясь доить, согнулись на низеньких табуретках служанки. Каждая сидит как бы в отдельной клетушке, стены которой образуют темные пятнистые тела животных.

Small lanterns are flickering over them in the warm air of the stall, the milk spurts in thin streams into the bucket and the breasts of the girls joggle beneath their blue cotton blouses.

В теплых испарениях коровника мигают слабые огоньки, тонкими струйками брызжет в ведра молоко, и груди девушек под голубыми ситцевыми платьями подпрыгивают в такт.

They lift their heads and smile and breathe and show sound, white teeth.

Доярки поднимают головы, улыбаются, вздыхают, показывая свои здоровые белые зубы.

Their eyes shine in the darkness, and there is a smell of cattle and hay.

Глаза их блестят в полумраке. Пахнет сеном и скотиной.

I stand a while at the door, then go back to my room.

Постояв немного у двери, поворачиваюсь и иду к себе.

The blue note-books still lie under the lamp.

Синие тетради лежат под лампой.

Will they always lie so?

Они всегда будут так лежать.

And I? Shall I always sit there, till little by little I grow old and at last die?

Неужели и я всегда буду сидеть здесь, и незаметно надвинется старость, а там и смерть?

I decide to go to bed.

Меня разбирает сон.

The red moon climbs slowly up over the roof of the barn and casts an image of the window on the floor, a diamond and a cross within it, that becomes gradually more and more askew the higher the moon rises. In an hour it has crept on to my bed, and the shadowed cross is moving over my breast.

Медленно плывет над крышей сарая красный диск луны, бросая на пол тень от оконной рамы - косой четырехугольник с крестом посредине; луна поднимается выше, и крест постепенно передвигается; через час тень вползет на кровать и покроет мне грудь.

I lie in the big, peasant bed with its cover of red and blue squares, and cannot sleep.

Я лежу на большой крестьянской перине в синих и красных клетках и тщетно силюсь уснуть.

Sometimes my eyes close, and I sink down whizzing through limitless space-but at the last moment a sudden, bounding fear jolts me back into wakefulness, and again I am listening to the church clock as it strikes the hours. I listen and wait and toss to and fro.

Порой веки мои смыкаются, и я мгновенно проваливаюсь в какую-то бездну, но в последний миг вздрагиваю от внезапного страха, просыпаюсь и опять слышу, как бьют часы на церковной башне, и жду, жду, и непрестанно ворочаюсь.

At last I get up and dress again. I climb through the window, lift out the dog and go off to the moor.

Кончается тем, что я встаю, одеваюсь, вскакиваю на подоконник, втаскиваю за собой собаку, прыгаю на землю и бегом пускаюсь в степь.

The moon is shining, the wind blows gently and the plain stretches away.

Луна светит, свистит в ушах воздух, и широко стелется впереди равнина.

The railway embankment cuts darkly across it.

Темнеет полотно железной дороги.

I sit down under a juniper bush.

Сажусь под кустом можжевельника.

After a time I see the chain of signal-lamps light up along the track.

Немного погодя на линии вспыхивает цепь сигнальных огней.

The night train is coming.

Подходит ночной поезд.

The rails begin to rumble softly, metallic.

Тихим металлическим звоном гудят рельсы.

The headlight of the locomotive leaps up over the skyline, driving a billow of light before it toward me.

Фары локомотива, блеснув на горизонте, гонят перед собой волну света.

The train roars past with bright windows; for one moment, scarce a breath, the compartments with their trunks and their fates are right close to me; they sweep onward; the rails gleam again with wet light and out of the distance now stares only the red rear-lamp of the train, like a glowing evil eye.

Поезд мчится мимо, все окна освещены, и на мгновение купе с заключенными в них чемоданами и человеческими судьбами пролетают совсем близко от меня, и вот их уже относит все дальше, дальше, опять поблескивают в ночной сырости рельсы, и только вдали, как огненный глаз, зловеще светит, не мигая, красный фонарь на последнем вагоне.

I watch the moon turn clear, then yellow. I walk throughthe blue twilight of the birch woods; raindrops spill downfrom the branches into my neck; I stumble over roots andon stones and when I return the leaden dawn has come.

Луна желтеет и светит все ярче, я бегу сквозь голубой сумрак березовой рощи, с ветвей на затылок мне брызжут дождевые капли, я спотыкаюсь о корни и камни; когда я возвращаюсь, уже брезжит свинцовый рассвет. Лампа все еще горит.

Thelamp is still burning-desperately I glance round the room-no, I cannot stick this!

Я с отчаянием оглядываю комнату. Нет, этого мне не вынести.

I should need to be twenty yearsolder to be so resigned--

Будь я лет на двадцать старше, я, может быть, смирился бы и свыкся, но сейчас...

Weary and spent I begin to undress.

Усталый и обессиленный, безуспешно пытаюсь раздеться.

It is too much trouble.

Сон валит меня с ног.

As I go off to sleep my hands are still pressed together-I will not give up-I will not give up yet--

И, засыпая, я все еще сжимаю кулаки, - нет я не сдамся, я еще не сдамся...

Then again I sink down through limitless space----and cautiously worm my way out.

И опять проваливаюсь куда-то в бездну... и осторожно пробираюсь вперед.

Slowly, one inch, and then another.

Медленно - сантиметр за сантиметром.

The sun is burning on the golden slopes, the broom is in flower, the air hot and still; observation balloons and white wind-clouds hang on the horizon.

Солнце горит на желтеющих склонах, цветет дрок, зной и тишина в воздухе, на горизонте аэростаты и белые облачка - разрывы зенитных снарядов.

The red petals of a poppy flower rock to and fro before my steel helmet.

На уровне моего шлема колышутся красные лепестки мака.

A very faint, hardly audible scratching comes across tome from beyond the brambles ahead.

Слабый, едва различимый шорох доносится из-за кустарника с противоположной стороны.

It is silent again.

И опять - тихо.

I wait on.

Я жду.

A beetle with greenish-gold wings crawls up acamomile stalk in front of me.

Жучок с золотисто-зелеными крылышками ползет по стеблю ромашки.

His feelers are groping overthe jagged leaves.

Щупальцами перебирает он зубчатые лепестки.

Again a light rustling in the noonday silence.

И снова в тишине полдня - чуть слышный шелест.

The rim of a helmet shows over the bushes.

Вот из-за кустарника вынырнул край шлема.

Aforehead, clear eyes, a firm mouth-searchingly the eyes move over the landscape and return again to a pad ofwhite paper and some crayons.

Под ним лоб, светлые глаза, твердо очерченный рот; глаза внимательно оглядывают местность и возвращаются к белому листку блокнота.

Quite unsuspecting of danger, the man is making a pastel of the farm yonder and the dark copper-beeches in the quivering air--

Не подозревая опасности, человек делает набросок фермы, находящейся напротив.

I drag the hand-grenade toward me.

Я вытаскиваю гранату.

It takes a long time.

Медленно, очень медленно.

At last it is lying beside me.

Наконец она возле меня.

With my left hand I pull the button and count under my breath; then send the bomb flying in a low curve to the blackberry bushes and slip back swiftly into my hollow. I press my body close down on the earth, bury my face in the grass and open my mouth.

Левой рукой срываю кольцо, беззвучно считаю и мечу гранату туда, в кусты ежевики. Граната описывает плоскую дугу, а я соскальзываю обратно в яму, плотно прижимаюсь к земле, зарываюсь лицом в траву и открываю рот.

The crash of the explosion tears the air, splinters twanging-a cry goes up, long drawn; frantic with horror.

Грохот взрыва рвет воздух, вихрем кружатся осколки, взметнулся крик, протяжный, безумный, полный ужаса.

I hold the second bomb in my hand and peer out from my cover.

В руке у меня приготовлена вторая граната, и я наблюдаю из-за прикрытия.

The Englishman is lying clear in the open field; his two legs are blown off at the knee, the blood is pouring out; the bands of his puttees far unrolled trail out behind him like loose ribbons; he is lying on his belly, with his arms he paddles the grass; his mouth is wide open, shrieking.

Англичанин лежит на открытом месте, обе голени у него снесены, кровь так и хлещет. Размотавшись, свисают длинные обмотки, как распущенные ленты; он лежит ничком, руками словно гребет по траве, рот его широко раскрыт в крике.

He heaves himself round and sees me.

Англичанин мечется из стороны в сторону и вдруг замечает меня.

Then he props himself on his arms and rears his trunk like a seal, he shrieks at me and bleeds, bleeds. The red face grows pale and sinks in, the gaze snaps, and eyes and mouth are at last no more than black caverns in a swiftly decaying countenance, that slowly inclines to the earth, sags and sinks into the dandelions.

Упираясь руками в землю и вздыбившись, как тюлень, он кричит мне что-то и истекает, истекает кровью... Потом багровое лицо его бледнеет и словно западает, взгляд меркнет, глаза и рот превращаются в темные провалы мертвеющего человеческого лица, оно медленно склоняется к земле и падает в ромашки.

Finished.

Конец.

I worm myself off and begin to work my way back to our trenches.

Я отодвигаюсь, хочу поползти назад к нашим окопам, но оглядываюсь еще раз.

But I look round once more.

Что это?

The dead man has suddenly come to life again! he straightens up as if he meant to run after met I pull the string of the second hand-grenade and hurl it toward him.

Покойник ожил, он встает, собирается бежать за мной... Я вытаскиваю вторую гранату и бросаю ему наперерез.

It falls a yard short, rolls on, and lies still. I count, count-why doesn't it explode?

Граната падает в метре от него, откатывается в сторону, лежит... я считаю, считаю... Почему она не взрывается?

The dead man is standing upright; he is showing his teeth! I throw the next hand-grenade-it, too, misses fire. He has made a few steps already-he is running on his stumps, grinning, his arms stretched out toward me-I hurl my last hand-grenade. It goes flying to his chest, he wards it off. I jump up to run, but my knees refuse to work, they are soft as butter. Endlessly, painfully I drag them forward; I stick fast to the ground; I wrench, I hurl myself forward. Already I hear the panting of my pursuer. I dragmy failing legs with my hands. But from behind me two hands close round my neck, they bear me backwards, to the ground. The dead man is kneeling on my chest; he hauls in the puttees trailing out behind him over the grass; he twists them round my neck.

Покойник стоит, обнажив в страшной улыбке десны, я бросаю еще одну гранату... Опять нет взрыва... А тот уже сделал несколько шагов, он бежит на своих обрубках, ухмыляется, тянет ко мне руки... Я бросаю последнюю гранату... Она попадает ему в грудь, но он смахивает ее... Я вскакиваю, хочу бежать... но колени размякли, как масло, не слушаются, я волоку ноги бесконечно медленно, они точно прилипают к земле, я отрываю их, бросаюсь вперед, уже слышу за собой тяжелое дыхание преследователя, руками обхватываю подкашивающиеся ноги... Но сзади уже вцепились мне в шею две руки, прижимая меня к земле, покойник коленями становится мне на грудь, подбирает волочащиеся обмотки, наматывает их мне на шею.

I bend my head away, I brace all my muscles. I fling myself to the right to escape the noose-ah! a jerk, a strangling pain in the throat. The dead man is dragging me toward the precipitous edge of thechalk-pit. He is rolling me down into it, I lose balance, struggle to catch hold-I am slipping, I fall, cry out, fall endlessly, cry, hit something, cry--

Я верчу головой, напрягаю все мускулы, я бросаюсь вправо, стараясь избегнуть петли... Толчок, тупая душащая боль в горле, покойник тащит меня прямо к известковой яме, он толкает меня вниз, я теряю равновесие, но пытаюсь удержаться, я скольжу, падаю, кричу, падаю долго, бесконечно долго, кричу, бьюсь, кричу...

Darkness comes away in great clots under my clutching hands. With a crash something falls down beside me. I strike upon stones, on sharp corners, iron; I shriek uncontrollably, swift wild yelling, I cannot stop. Shoutings, clutching at my arms. I beat them off; somebody trips over me. I snatch a rifle, grope for cover; I wrench the weapon to my shoulder, pull the tigger, still yelling. Then suddenly, like a knife, it pierces the uproar.

Глыбами раскалывается мрак под моими скребущими руками, что-то с треском падает около меня, я натыкаюсь на камни, выступы, железо. Безудержно рвется из груди моей крик, дикий, пронзительный, я не могу остановить себя, в крик мой вплетаются какие-то возгласы, кто-то стискивает мне руки, я кого-то отталкиваю, кто-то наступает на меня, мне удается схватить винтовку, я нащупываю прикрытие, хватаю врага за плечи, пригибаю к земле и кричу, кричу; потом - точно острый нож сверкнул и разрубил узел: Биркхольц!

"Birkholz"- again-"Birkholz"-I jump up. That's help coming! I must cut my way through! I wrench free, I run. A blow on my knee, and I fall into a soft hollow, into light, shrill, stabbing light-"Birkholz"-"Birkholz"-now nothing but my own cry like a spear in space. Suddenly it breaks.

И опять: Биркхольц!.. Я вскакиваю; подоспела помощь, я должен пробиться во что бы то ни стало, я вырываюсь, бегу, получаю удар по коленям, проваливаюсь в мягкую яму, на свет, яркий трепетный свет... Биркхольц! Биркхольц! Только крик мой все еще гулко отдается в пространстве... Но вот оборвался и он...

The farmer and his wife are standing before me.

Около меня стоят хозяин и хозяйка.

I am lying half on the bed and half on the floor. The farmer beside me is picking himself up. I am desperately clutching a walking-stick in my hand, as if it were a rifle. I must be bleeding somewhere-then I see it is only the dog licking my hand.

Я лежу поперек кровати, ноги свесились на пол, работник крепко держит меня, я судорожно сжимаю в руке трость, словно винтовку; должно быть, я в крови; нет, это собака лижет мне руку.

"Teacher!" says the farmer's wife trembling. "Teacher! whatever is the matter?"

- Учитель, - дрожа говорит хозяйка, - что с вами?

I understand nothing.

Я ничего не понимаю.

"How have I come here?" I ask in a gruff voice.

- Как я попал сюда? - хрипло говорю я.

"But teacher-wake up-you've been dreaming."

- Учитель, послушайте, учитель! Проснитесь же! Вам что-то приснилось.

"Dreaming," I say. "You think I could have dreamed that!" Suddenly I burst out laughing, laughing, shrill, it racks me, shrieks of laughter, that it pains me, laughter-

- Приснилось? - говорю я. - По-вашему, все это мне приснилось? - Я начинаю хохотать, хохотать так, что меня всего трясет, так, что мне становится больно. Я хохочу, хохочу безостановочно.

Then the laughter in me suddenly dies.

И вдруг смех мой сразу иссякает.

"It was the English Captain," I whisper. "The one--"

- Это был английский капитан, - шепчу я, - тот самый, который тогда...

The farmer is busily rubbing his bruised arm.

Работник потирает оцарапанную руку.

"You were dreaming, teacher, and fell out of bed," he is saying. "You wouldn't listen to anything, and you nearly murdered me--"

- Вам что-то приснилось, учитель, и вы упали с кровати, - говорит он. - Вы ничего не слышали и чуть меня не убили...

I do not understand him. I am utterly spent and forlorn.

Я не понимаю, о чем он говорит, чувствую бесконечную слабость и полное изнеможение.

Then I see the stick in my hand.

Вдруг замечаю, что трость все еще у меня в руках.

I put it away and sit down on the bed.

Отставляю ее и сажусь на достели.

The dog pushes in between my knees.

Собака прижимается к моим ногам. - Дайте мне стакан воды, тетушка Шомакер, и ступайте, ложитесь спать.

But I do not lie down again. I wrap myself in a blanket and sit at the table.

Но сам я не ложусь больше, а закутываюсь в одеяло и усаживаюсь у стола.

The light I leave burning.

Огня я не гашу.

And so I sit a long while, motionless and with absent? gaze, as only soldiers can sit when they are alone.

Так я сижу долго-долго, неподвижно и с отсутствующим взглядом, - только солдаты могут так сидеть, когда они одни.

After a?time I begin to be disturbed and have a feeling as if some?one else were in the room.

Постепенно начинаю ощущать какое-то беспокойство, словно в комнате кто-то есть.

Slowly, how slowly! without? effort, I feel sight and perception returning to my eyes.

Я чувствую, как медленно, без малейшего усилия с моей стороны, ко мне возвращается способность смотреть и видеть.

I? raise my eyelids a trifle and see that I am sitting directly? opposite the mirror that hangs over the little wash-stand.

Слегка приоткрываю глаза и вижу, что сижу прямо против зеркала, висящего над умывальником.

? From its slightly wavy surface there looks out at me a face ?with dark shadows and black eye-hollows.

Из неровного стекла глядит на меня лицо, все в тенях, с темными впадинами глаз.

My face--

Мое лицо...

I get up and take down the mirror and put it away in a corner, glass to the wall.

Я встаю, снимаю зеркало с крюка и ставлю его в угол стеклом к стене.

Morning comes.

Наступает утро.

I go to my class.

Я иду к себе в класс.

There sit the little ones with folded arms.

Там, чинно сложив руки, уже сидят малыши.

In their eyes is still all the shy astonishment of the childish years.

В их больших глазах еще живет робкое удивление детства.

They look up at me so trustingly, so believingly-and suddenly I get a spasm over the heart.

Они глядят на меня так доверчиво, с такой верой, что меня словно ударяет что-то в сердце...

Here I stand before you, one of the hundreds of thousands of bankrupt men in whom the war destroyed every belief and almost every strength. Here I stand before you, and see how much more alive, how much more rooted in life you are than I. Here I stand and must now be your teacher and guide.

Вот стою я перед вами, один из сотен тысяч банкротов, чью веру и силы разрушила война... Вот стою я перед вами и чувствую, насколько больше в вас жизни, насколько больше нитей связывает вас с нею... Вот стою я перед вами, ваш учитель и наставник.

What should I teach you?

Чему же мне учить вас?

Should I tell you that in twenty years you will be dried-up and crippled, maimed in your freest impulses, all pressed mercilessly into the selfsame mould?

Рассказать вам, что в двадцать лет вы превратитесь в калек с опустошенными душами, что все ваши свободные устремления будут безжалостно вытравлять, пока вас не доведут до уровня серой посредственности?

Should I tell you that all learning, all culture, all science is nothing but hideous mockery, so long as mankind makes war in the name of God and humanity with gas, iron, explosive and fire?

Рассказать вам, что все образование, вся культура, вся наука - не что иное, как жестокая насмешка, пока люди именем господа бога и человечности будут истреблять друг друга ядовитыми газами, железом, порохом и огнем?

What should I teach you then, you little creatures who alone have remained unspotted by the terrible years?

Чему же мне учить вас, маленькие создания, вас, которые только и остались чистыми в эти ужасные годы?

What am I able to teach you then?

Чему я могу научить вас?

Should I tell you how to pull the string of a hand-grenade, how best to throw it at a human being?

Показать вам, как срывают кольцо с ручной гранаты и мечут ее в человека?

Should I show you how to stab a man with a bayonet, how to fell him with a club, how to slaughter him with a spade?

Показать вам, как закалывают человека штыком, убивают прикладом или саперной лопатой?

Should I demonstrate how best to aim a rifle at such an incomprehensible miracle as a breathing breast, a living heart?

Показать, как направляют дуло винтовки на такое непостижимое чудо, как дышащая грудь, пульсирующие легкие, бьющееся сердце?

Should I explain to you what tetanus is, what a broken spine is, and what a shattered skull?

Рассказать, что такое столбняк, вскрытый спинной мозг, сорванный череп?

Should I describe to you how brains look when they spatter about, what crushed bones are like, and intestines when they pour out?

Описать вам, как выглядят разбрызганный мозг, размозженные кости, вылезающие наружу внутренности?

Should I mimic how a man with a stomach-wound will groan, how one with a lung-wound gurgles and one with a head-wound whistles?

Изобразить, как стонут, когда пуля попадает в живот, как хрипят, когда прострелены легкие, и какой свист вырывается из горла у раненных в голову?

More I do not know.

Кроме этого я ничего не знаю!

More I have not learned.

Кроме этого я ничему не научился!

Should I take you to the green-and-grey map there, move my finger across it and tell you that here love was murdered?

Или подвести мне вас к зелено-серой географической карте, провести по ней пальцем и сказать, что здесь была убита любовь?

Should I explain to you that the books you hold in your hands are but nets with which men design to snare your simple souls, to entangle you in the undergrowth of fine phrases, and in the barbed wire of falsified ideas?

Объяснить вам, что книги, которые вы держите в руках, - это сети, которыми улавливают ваши доверчивые души в густые заросли фраз, в колючую проволоку фальшивых понятий?

I stand here before you, a polluted, a guilty man and can only implore you ever to remain as you are, never to suffer the bright light of your childhood to be misused as a blow-flame of hate.

Вот стою я перед вами, запятнанный, виновный, и не учить, а молить вас хотелось бы мне: оставайтесь такими, какие вы есть, и не позволяйте раздувать теплое сияние вашего детства в острое пламя ненависти!

About your brows still blows the breath of innocence. How then should I presume to teach you?

Ваше чело еще овеяно дыханием непорочности -мне ли учить вас!

Behind me, still pursuing, are the bloody years. How then can I venture among you?

За мной еще гонятся кровавые тени прошлого -смею ли я даже приблизиться к вам?

Must I not first become a man again myself?

Не должен ли сам я сначала вновь стать человеком?

I feel a cramp begin to spread through me, as if I were turning to stone, as if I were crumbling away.

Я чувствую, как сжимаюсь весь, превращаюсь в камень, готовый рассыпаться в песок.

I lower myself slowly into the chair, and realise that I cannot stay here any longer.

Медленно опускаюсь на стул и ясно сознаю: я больше не могу здесь оставаться.

I try to take hold of something but cannot.

Пытаюсь собраться с мыслями, но тщетно.

Then after a time that has seemed to me endless, the catalepsy relaxes.

Лишь через несколько минут оцепенение проходит.

I stand up.

Я встаю.

"Children," I say with difficulty, "you may go now.

- Дети, - с трудом говорю я, - дети, вы можете идти.

There will be no school today."

Сегодня занятий не будет.

The little ones look at me to make sure I am not joking.

Малыши смотрят на меня: не шучу ли?

? I nod once again. "Yes, that is right-go and play today?-the whole day-go and play in the wood-or with your? dogs and your cats-you need not come back till tomor?row--"

-Да, да, дети, это правда... Идите играть... Вы можете играть сегодня целый день... Бегите в лес или играйте дома со своими собаками и кошками... В школу придете только завтра...

With a clatter they toss their pencil-boxes into their stachels, and twittering and breathless they scurry off.

И дети с шумом бросают свои пеналы в ранцы и теснятся к выходу, щебеча и не помня себя от радости.

I pack up my things and go over to the neighbouring village to take leave of Willy.

Я иду к себе, укладываю чемодан и отправляюсь в соседнюю деревню, проститься с Вилли.

He is leaning out of the window in his shirt-sleeves, practising In the merry month of May, all things are renewed, on the fiddle.

Он сидит у окна без куртки и разучивает на скрипке пьесу: "Все обновляет чудный май".

A huge supper is spread out on the table.

На столе - обильный завтрак.

"My third today," he says gaily. "You know, I find I can eat like a camel, from pure foresight."

- Это сегодня третий, - с удовлетворением сообщает Вилли. - Я заметил, что могу есть про запас, как верблюд.

I tell him that I mean to quit this evening.

Говорю ему, что собираюсь сегодня вечером уехать.

Willy is not a man to ask questions.

Вилли не из тех, кто много расспрашивает.

"Well, Ernst," he says thoughtfully, "it certainly is slow here, I admit-but so long as they keep feeding me like this," he points to the table, "not ten horses will drag me out of this Pestalozzi horse-box."

- Знаешь, Эрнст, что я тебе скажу, - задумчиво произносит он, - скучно здесь, это верно, но пока так кормят, - он показывает на накрытый стол, -меня из этой песталоцциевой конюшни и десятком лошадей не вытащить.

Thereupon he hauls out from under the sofa a large case of bottled beer.

Он лезет под диван и достает оттуда ящик с пивом.

"High frequency," he beams, and holds the labels up to the lamp.

- Ток высокого напряжения, - улыбается он, держа этикетку на свету.

I look at him a long while.

Я долго смотрю на Вилли.

"Ah, Willy, I wish I were like you!"

- Эх, брат, хотел бы я быть таким, как ты! -говорю я.

"I can believe it," he grins and a cork pops.

- Ну еще бы! - Он ухмыляется и с треском откупоривает бутылку.

As I go to the station, a couple of little girls with smeary mouths and flying hair-ribbons come running out from the neighbouring house.

Когда я выхожу из дому, чтобы идти на вокзал, из соседнего двора выбегает несколько девочек с вымазанными мордочками и торчащими в косичках бантиками.

They have just been burying a dead mole in the garden, so they tell me, and have said a prayer for him. Then they curtsy and shake hands with me.

Они только что похоронили в саду крота и помолились за него, Делая книксен, они суют мне на прощание руки:

"Goodbye, Herr Teacher."

- До свидания, господин учитель!

PART VI

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

1.

1

Ernst, I must speak with you a moment," says my father.

- Эрнст, мне надо поговорить с тобой, -обращается ко мне отец.

I can guess what is coming.

Легко представить себе, что за этим последует.

For days he has been going about with an anxious air dropping hints.

Уже несколько дней он ходит вокруг меня с озабоченным лицом, роняя многозначительные намеки.

But I have always escaped him until now, for I am not often at home.

Но до сих пор мне удавалось увиливать от разговора, - я мало бываю дома.

We go to my room.

Мы проходим в мою комнату.

He sits down on the sofa and looks uncomfortable.

Отец усаживается на диван и внимательно рассматривает обивку.

"We are worried about your future, Ernst."

- Нас беспокоит твое будущее, Эрнст.

I produce a box of cigars from the bookcase and offer them to him.

Я снимаю с книжной полки ящик сигар и предлагаю ему закурить.

His face brightens a little, they are good cigars. I had them from Karl, and Karl smokes no beech-leaf.

Лицо у него несколько проясняется: сигары хорошей марки, мне дал их Карл, а Карл букового листа не курит.

"Have you really given up your position as a teacher?" he asks.

- Ты действительно отказался от места учителя? -спрашивает отец.

I nod.

Я киваю.

"And why did you do that, may I ask?"

- Почему же ты это сделал?

I shrug my shoulders.

Я пожимаю плечами.

How should I even begin to explain it to him?

Как объяснить ему?

We are two utterly different men and have got along well together thus far only because we have not understood one another at all.

Мы с ним совершенно разные люди, и у нас только потому сохранились хорошие отношения, что вообще никаких отношений не было.

"And what do you propose doing now?" he goes on.

- Что же будет дальше? - продолжает он допытываться.

"Oh, anything," I say. "It's all one to me."

- Что-нибудь да будет, - говорю я, - ведь это так безразлично.

He looks at me shocked, and begins to talk about a good and respected calling, about getting on and making a place in life for myself.

Он испуганно смотрит на меня и начинает говорить о хорошей, достойной профессии, о продвижении вперед на избранном поприще, о месте в жизни.

I listen to him sympathetically but am bored. How strange that this man on the sofa here should be the father who formerly regulated my life!

Я слушаю его с чувством умиления и скуки и думаю: как странно, что этот вот человек - мой отец, который некогда распоряжался моей жизнью.

Yet he was not able to look after me in the years out there; he could not even have helped me in the barracks-any N.C.O. there carried more weight than he.

Но защитить меня от ужасов войны он не мог, он даже не мог помочь мне в казарме, где любой унтер был сильнее его.

I had to get through as best as I could by myself, and it was a matter of entire indifference whether he existed or not.

Мне пришлось самому все преодолевать, и было совершенно безразлично, есть у меня отец или нет.

When he has finished I pour him out a glass of cognac.

Отец кончил. Я наливаю ему рюмку коньяку.

"Now listen, father," I say, and sit down over against him, "you may be right in what you say.

- Видишь ли, отец, - говорю я, садясь рядом с ним на диван, - ты, может быть, и прав.

But you see, I have learned how to live in a hole in the ground on a crust of bread and a little drop of thin soup.

Но я научился жить в пещере, вырытой под землей, и довольствоваться коркой хлеба с пустой похлебкой.

And so long as there was no shelling I was quite content.

Мне нужно было только, чтобы не стреляли, и я уже был доволен.

An old hut seemed to me to be positive luxury, and a straw mattress in the rest area was paradise.

Какой-нибудь полуразвалившийся барак казался мне дворцом, а мешок, набитый соломой, -райским ложем.

So you see, the mere fact that I am still alive and that there is no shelling, is enough for me for the moment.

Пойми! Одно то, что я жив и вокруг нет стрельбы, меня пока что вполне удовлетворяет.

What little I need to eat and drink I can rake together all right, for the rest there is my whole life before me."

На скромный кусок хлеба я как-нибудь заработаю, а для всего остального - целая жизнь впереди.

"Yes," he objects, "but that is no life, a bare hand tomouth existence like that--"

- Да, но ведь это не жизнь, - возражает отец, -такое бесцельное существование.

"Every man to his taste." I say. "To me it would seem no life to be able to say at the finish that I had entered every day for thirty years the same schoolroom or the same office."

- Как на чей взгляд, - говорю я. - А вот, по-моему, не жизнь, если в итоге только и можешь сказать, что ты тридцать лет подряд, изо дня в день, входил в одну и ту же классную комнату или в одну и ту же контору.

Rather astonished he replies:

С удивлением выслушав меня, отец говорит:

"It's twenty years now that I have been going to the carton factory, yet I have always contrived to be my own master."

- Однако я, например, двадцать лет хожу на картонажную фабрику и добился, как видишь, того, что стал самостоятельным мастером.

"I don't want to contrive to be anything, father, all I want is to live."

- А я ничего не хочу добиваться, отец, я просто хочу жить.

"And I have lived, and uprightly and respectably, too," he says with an accession of pride. "It wasn't for nothing I was elected to the Chamber of Commerce."

- И я прожил свою жизнь правильно и честно, -говорит он не без гордости, - недаром же меня выбрали в правление союза ремесленников.

"Then be thankful that you have had it so easy," I retort.

- Радуйся, что жизнь твоя прошла так гладко, -отвечаю я.

"But you must do something, you know," he complains.

- Но ведь что-нибудь ты должен делать, -настаивает отец.

"I can get a job for the present with one of my army pals; as a matter of fact he has already offered me one," I say. "That will bring in all I need."

- Сейчас я могу поступить на службу к одному моему товарищу по фронту, он предложил мне работать у него, - говорю я, чтобы успокоить отца. - На самое необходимое я заработаю.

He shakes his head.

Он укоризненно покачивает головой:

"And for that you would give up a good civil-service job!"

- И ради этого ты отказываешься от прекрасного казенного места?

"I have often had to give up things before now, father."

- Мне уже не раз приходилось кой от чего отказываться, отец.

He puffs away at his cigar distressfully.

Он грустно попыхивает сигарой:

"And even assured of a pension, too!"

-А к старости ты бы имел право на пенсию.

"Ach," I say laughing, "where's the soldier will live to see sixty?

- Ах, - говорю я, - кто из нас, солдат, доживет до шестидесяти лет?

There are things in our bones that will only show themselves later.

В наших костях засело столько всякой всячины, что это непременно даст себя когда-нибудь почувствовать.

We'll all have packed up before then, don't you worry."

Мы наверняка окочуримся раньше.

With the best will in the world I cannot believe I shall reach sixty.

При всем желании, не могу себе представить, что доживу до шестидесятилетнего возраста.

I have seen too many men die at twenty.

Я слишком часто видел, как умирают в двадцать лет.

I smoke away thoughtfully and look at my father.

В задумчивости, покуривая сигару, смотрю на отца.

I still see that this, is my father, but also I can see he is just a kindly, somewhat older man, rather cautious and pedantic, whose views have no longer any meaning for me.

Я понимаю, что он мой отец, но сейчас передо мной просто славный пожилой человек, осторожный и педантичный, и его взгляды не значат для меня ровно ничего.

I can quite well picture what he would have been at the Front-somebody would always have had to be looking after him one way or another, and he would certainly never have become an N.C.O.

Я легко могу вообразить себе его на фронте: за ним всегда нужен был бы глаз да глаз, и в унтер-офицеры его, конечно, никогда бы не произвели.

I go to see Ludwig.

После обеда я захожу к Людвигу.

He is sitting amid a pile of pamphletsand books.

Он сидит за ворохом всяких брошюр и книг.

I should like to talk with him about manythings that are troubling me; for I have a feeling that hemight perhaps be able to show me a way.

Мне хочется поговорить с ним о многом, что меня гнетет, мне кажется, что он поможет мне найти какой-то путь.

But he himself isdisturbed and agitated today.

Но сегодня он сам какой-то неспокойный, взволнованный.

We talk a while aimlesslyof this and of that, then at last he says:

Мы болтаем некоторое время о том о сем.

"I must go to thedoctor now--"

- Я собираюсь сейчас к врачу... - говорит Людвиг.

"The dysentery still?" I ask.

- Неужели все еще дизентерия? - спрашиваю я.

"No-something else."

- Да нет... Тут другое...

"Why, what's the matter now, Ludwig," I ask in surprise.

- Что же, Людвиг? - удивленно говорю я.

He is silent a while.

Он молчит.

His lips quiver.

Губы у него дрожат.

Then he says: "I don't know."

- Не знаю, - произносит он наконец.

"Like me to come with you?

- Я провожу тебя, можно?

I haven't anything particular to do--"

Мне все равно делать нечего...

He hunts for his cap.

Он ищет фуражку:

"Yes, do come."

- Ладно. Пойдем.

As we walk he takes occasional stealthy, sidelong looks at me.

По дороге Людвиг украдкой поглядывает на меня. Он как-то необычно подавлен и молчалив.

We turn down Linden Street and go in at a house that has a small cheerless front garden with a few miserable shrubs in it.

Сворачиваем на Линденштрассе и подходим к дому, перед которым в маленьком унылом палисаднике торчит несколько кустов.

I read the white enamel plate on the door: Dr.

На двери, на белой эмалевой дощечке, читаю:

Friedrich Schultz, Specialist in Skin, Urinary and Sexual Diseases.

"Доктор Фридрих Шульц - кожные, мочеполовые и венерические болезни".

I stand still.

Останавливаюсь пораженный.

"What's up, then, Ludwig?"

- Что случилось, Людвиг?

He turns a pale face toward me.

Он смотрит на меня невидящими глазами:

"Nothing much, Ernst.

- Пока ничего, Эрнст.

I had a sort of a boil out there once, and it's come back again now."

Был какой-то нарыв, прошел, а теперь опять.

"Oh, why if that's all it is, Ludwig," I say relieved, "you should have seen some of the carbuncles I've had! As big as a baby's head, some of them.

- Пустяки, - говорю я с облегчением. - У меня каких только фурункулов не выскакивало: величиной прямо с детскую головку.

Comes from all this substitute food muck we've had."

Это все от суррогатов, которыми нас пичкали.

We ring the bell.

Мы звоним.

A sister in a white overall opens to us.

Отворяет сестра - вся в белом.

We are both terribly embarrassed and with faces like beetroots go into the waiting-room.

Оба мы страшно смущены и, красные до ушей, входим в приемную.

There, God be thanked! we are alone.

Слава тебе господи, - мы одни.

On the table is a litter of numbers of the magazine, Die Wocke.

На столе пачка журналов. Это "Ди Вохе".

We turn the pages.

Начинаем перелистывать.

They are rather ancient.

Номера довольно старые.

They have only just reached the Peace of Brest-Litowsk, here.

Они возвращают нас к Брест-Литовскому миру.

The doctor comes in, spectacles flashing.

Появляется врач. Очки его поблескивают.

The door into the consulting-room stands half open behind him, and one can see a chair there made of nickel piping and leather, dreadfully practical and painful looking.

Дверь в кабинет полуоткрыта. Видно металлическое, обтянутое кожей кресло, подавляюще солидное и мрачное.

It's queer that so many doctors should have a preference for treating their patients as if they were children!

Смешная есть черта у врачей: обращаться с пациентами, как с маленькими детьми.

With dentists of course it is part of the regular training; it would appear to be so with this sort here, too.

У зубодеров это так уж и принято, в программу их курса вошло, но, по-видимому, это и здесь практикуется.

"Well, Mr. Breyer," says the bespectacled cobra playfully, "so we are to become a little better acquainted shortly!"

- Ну, господин Брайер, - начинает, балагуря, очковая змея, - придется нам с вами покороче познакомиться.

Ludwig stands there, like a ghost and swallows hard."Is it--"

Людвиг стоит как неживой. У него перехватывает дыхание: -Так это?..

The doctor nods encouragingly.

Врач сочувственно кивает:

"Yes, the blood test is back.

- Да, анализ крови готов.

Positive.

Результат положительный.

Now we must really begin to talk to the old rascal severely."

Ну-с, а теперь мы хорошенько примемся за этих маленьких негодяев.

"Postive," stammers Ludwig, "then that means--"

-Положительный... - запинается Людвиг.- Так, значит...

"Yes," answers the doctor, "we must make a little cure."

- Да, - говорит врач, - придется пройти небольшой курс лечения.

"Then that means, I've got syphilis?"

- Так, значит, у меня сифилис?

"Yes."

-Да.

A blow-fly buzzes through the room and bumps against the window.

Большая муха, жужжа, проносится по комнате и ударяется о стекло.

Time has stopped.

Время остановилось.

The soggy air sticks fast between the walls.

Воздух между этими стенами становится мучительно липким.

The world has changed.

Мир изменил свое лицо.

An awful fear has turned to an awful certainty.

Ужасное опасение сменилось ужасной уверенностью.

"Can there not be a mistake?" asks Ludwig. "Couldn't they make a second blood test?"

- Может быть, ошибка? - говорит Людвиг. -Нельзя ли повторить исследование?

The doctor shakes his head.

Врач качает головой:

"It is better we should start the cure soon.

- Лучше сразу приняться за лечение.

The stage is secondary."

У вас рецидив.

Ludwig gulps.

Людвиг глотает слюну:

"Is it curable?"

- Это излечимо?

The doctor becomes animated.

Врач оживляется.

His face is almost jovial with reassurance.

Лицо его прямо-таки расцветает надеждой:

"Absolutely!

- Безусловно.

These little tubes here, all we do is to in- ject them to start with, say, for a period of, let us say, six months to begin with. Then we shall see.

Прежде всего мы полгодика повпрыскиваем вот из этих ампулок, а там посмотрим.

Perhaps hardly anything more will be necessary.

Возможно, ничего больше и не понадобится.

Oh yes, syphilis is quite curable these days."

Люэс теперь излечим.

Syphilis-revolting word!-sounds as if it were a thin black snake.

Люэс - какое отвратительное слово: будто длинная черная змея.

"Did you get it out at the Front?" asks the doctor.

- На фронте подхватили? - спрашивает врач.

Ludwig nods.

Людвиг кивает.

"Why didn't you have it treated at once?"

- Почему же вы сразу не начали лечиться?

"I didn't know what it was.

-Я не знал, что я болен.

No one ever told us about these things before.

Нам раньше никогда ведь о таких вещах не говорили.

And it only showed itself a long time after, and seemed harmless enough.

Сразу не заметил, думал - пустяки.

Then it went away again of itself."

Потом все как-то само собой прошло.

The doctor shakes his head.

Врач покачивает головой.

"Yes, that is the reverse side of the medal," he says glibly.

- Да, вот она, оборотная сторона медали, -небрежно роняет он.

I would like to bash him one over the head with a chair.

С каким удовольствием я треснул бы его стулом по башке.

A lot he knows what it means to get three days' leave to Brussels, to come by the night train straight from shell-holes and slush and filth and blood into a city with streets, lamps, lights, shops and women; where there are fine hotel-rooms and white bath-tubs, and a man can soak himself and scour off all the dirt; where is soft music, and terraces and cool, rich wine! A lot he knows of the enchantment that is in the blue, misty twilight of such a little moment between horror and horror-a rift in the clouds it is, a wild outcry of life in the brief interval between death and death!

Откуда знать этому эскулапу, что значит получить трехдневный отпуск в Брюссель и, вырвавшись из воронок, блевотины, грязи и крови, приехать вечерним поездом в город с улицами, фонарями, светом, магазинами и женщинами; в город, где есть настоящие гостиницы с белыми ваннами, в которых можно плескаться, можно смыть с себя всю грязь; в город с вкрадчивой музыкой, кафе на террасах и прохладным крепким вином, откуда знать ему о чарах, таящихся в одной только голубой дымке сумерек в это узкое мгновение между ужасом и ужасом; оно как лазурь в прорыве туч, как исступленный вскрик жизни в короткий промежуток между смертью и смертью.

Who knows but that in a few days he may be hanging on the barbed-wire, with torn limbs, bellowing, thirsting, perishing? Yet one more swig of this heavy wine, yet one more breath, one glimpse more into this insubstantial world of moving colour, dreams, women, inflaming whispers, words, under whose spell the blood becomes like a black fountain; under whose touch the years of filth and madness and hopelessness resolve and change to sweet, singing eddies of memory and hope.

Кто знает, не повиснешь ли завтра с размозженными костями на колючей проволоке, ревя как зверь, издыхая; отпить еще глоток крепкого вина, вдохнуть еще раз этот воздух, взглянуть на этот сказочный мир переливчатых красок, грез, женщин, волнующего шепота, слов, от которых кровь вздымается черным фонтаном, от которых годы грязи, животной злобы и безнадежности тают, переходя в сладостный поющий вихрь воспоминаний и надежд.

To-morrow death will rush in again with his guns, hand-grenades, flame-throwers, blood and annihilation-but today, this soft skin, fragrant and calling as life itself. What intoxicating shadows upon the shoulders, what soft arms! It crackles and flashes and bursts and pours down, the sky burns. Who will think then that in such whispering charm, in such fragrance, such skin, that other thing, syphilis, may be in ambush, watching, hidden, crouching, waiting? Who knows, and who wants to know, who thinks then of anything but of today? tomorrow? why tomorrow it may all be over. Bloody war! that taught us to recognise only the moment and to have it.

Завтра опять смерть запляшет вокруг тебя, завтра - опять вой снарядов, ручные гранаты, огнеметы, кровь и уничтожение; но сегодня еще хоть раз ощутить нежную кожу, которая благоухает и манит, как сама жизнь, манит неуловимо... Дурманящие тени на затылке, мягкие руки, все ломается и сверкает, низвергается и клокочет, небо горит... Кто же в такие минуты станет думать, что в этом шепоте, в этом манящем зове, в этом аромате, в этой коже затаилось еще и другое, подстерегая, прячась, подкрадываясь и выжидая, -люэс; кто знает это, кто об этом хочет знать, кто вообще думает дальше сегодняшнего дня... Завтра все может быть кончено... Проклятая война, она научила нас брать и видеть лишь настоящее мгновенье.

"And now?" asks Ludwig.

- Что же теперь делать? - спрашивает Людвиг.

"Let us begin as soon as we can."

- Как можно скорей начать лечение.

"At once then," says Ludwig quietly.

- Тогда Давайте сейчас, - уже спокойно говорит Людвиг.

He goes with the doctor to the consulting-room.

Он проходит с врачом в кабинет.

I remain in the waiting-room, where I occupy myself tearing up a few numbers of Die Woche, in which is figured nothing but parades, and victories and pithy sayings of war-intoxicated clergymen.

Я остаюсь в приемной и рву в клочки несколько номеров "Ди Вохе", в которых так и пестрит парадами, победами и пышными речами пасторов, славящих войну.

Ludwig comes back.

Людвиг возвращается.

"Go and see another doctor, Ludwig," I whisper to him.

Я шепчу ему: - Пойди к другому врачу.

"I'm sure this fellow doesn't know his job.

Этот наверняка ничего не понимает.

He hasn't any brain."

Ни бельмеса не смыслит.

Ludwig makes a tired gesture and we go down the stairs in silence.

Он устало машет рукой, и мы молча спускаемся с лестницы.

At the bottom, with averted face he says suddenly:

Внизу он вдруг говорит, отвернувшись от меня:

"Well, good-bye "

- Ну, Эрнст, прощай, значит...

I look up.

Я поднимаю глаза.

He is leaning against the railing and his fists are clenched in his pockets.

Он стоит, прислонившись к перилам, и судорожно сжимает руки в карманах.

"What's wrong?" I ask, rather startled.

- Что с тобой? - испуганно спрашиваю я.

"I am going now," he answers.

- Я должен уйти, - отвечает он.

"Well, give us your paw, can't you?" I say mystified.

- Так дай по крайней мере лапу, - говорю я, удивленно глядя на него.

With trembling lips he protests:

Дрожащими губами он бормочет:

"But you mustn't touch me now, now I've--"

- Тебе, наверное, противно прикоснуться ко мне...

Shy and slim there he stands by the railing-just as he would lean against the parados, with sad face and lowered eyes.

Растерянный, жалкий, худой стоит он у перил в той же позе, в какой обычно стоял, прислонясь к насыпи окопа, и лицо у него такое же грустное, и глаза так же опущены.

"Ach, Ludwig! Ludwig! what rot will you say next?

- Ах, Людвиг, Людвиг, что они только с нами делают... Мне противно прикоснуться к тебе?

Not touch you! you old fathead, you silly ass! touch you? there, I touch you, a hundred times I touch you"-it has so hurt me, blast it! now I am blubbing, damned fooll and I put my arm about his shoulder and press him to me, and I feel how he is trembling-"Ach, Ludwig, that's all bunk, and anyway, I may have it myself, for all I know. You just keep calm now, and that goggle-eyed old snake up there will soon put you right again."

Ах ты дуралей, оболтус ты, вот я прикасаюсь к тебе, я сотни раз прикоснусь к тебе... - Слова вырываются у меня из груди какими-то толчками, я сам плачу, - черт меня возьми, осел я этакий, - и, обняв Людвига за плечи, прижимаю его к себе и чувствую, как он дрожит. - Ну, Людвиг, все ведь это чепуха, может быть, и у меня то же самое, ну успокойся же, эта очковая змея наверняка все уладит.

But he trembles and trembles, and I hold him fast.

А Людвиг дрожит и дрожит, и я крепко прижимаю его к себе.

2.

2

Demonstrations in the streets have been called for this afternoon.

На сегодня после полудня в городе назначена демонстрация.

Prices have been soaring everywhere for months past, and the poverty is greater even than it was during the war.

Уже несколько месяцев, как цены непрерывно растут, и нужда сейчас больше, чем во время войны.

Wages are insufficient to buy the bare necessities of life, and even though one may have the money it is often impossible to buy anything with it.

Заработной платы не хватает на самое необходимое, но, даже имея деньги, не всегда найдешь, что нужно.

But ever more and more gin-palaces and dance-halls go up, and ever more and more blatant is the profiteering and swindling.

Зато количество дансингов и ресторанов с горячительными напитками с каждым днем увеличивается, и махрово цветут спекуляция и жульничество.

Scattered groups of workers out on strike trail through the streets.

По улицам проходят отдельные группы бастующих рабочих.

Now and again there is a disturbance.

То тут, то там собираются толпы.

A rumour is going about that troops have been concentrated at the barracks.

Носятся слухи, будто войска стянуты к казармам.

But there is no sign of it as yet.

Но солдат пока нигде не видно.

Here and there one hears cries, and counter cries.

Слышны крики "Долой!" и "Да здравствует!".

Somebody is haranguing at a street corner.

На перекрестке выступает оратор.

Then suddenly everywhere is silence.

И вдруг все смолкает.

A procession of men in the faded uniforms of the frontline trenches is moving slowly toward us.

Медленно приближаются колонны демонстрантов в выцветших солдатских шинелях.

It is formed up by sections, marching in fours.

Идут по четыре человека в ряд.

Big white placards are carried before: Where is the Fatherland's gratitude?

Впереди - большие белые плакаты с надписями: "Где же благодарность отечества?" и

The War Cripples are starving.

"Инвалиды войны голодают!"

The men with one arm are carrying the placards, and they look round continually to see if the procession is still coming along properly behind them, for they are the fastest.

Плакаты несут однорукие. Они идут, то и дело оглядываясь, не отстают ли от них остальные демонстранты, - те не могут идти так быстро.

These are followed by men with sheep dogs on short, leather leads.

За однорукими следуют слепые с овчарками на коротких ремнях.

The animals have the red cross of the blind at their collars.

На ошейниках собак - красный крест.

Watchfully they walk along beside their masters. If the procession halts they sit down, and then the blind men stop.

С сосредоточенным видом шагает собака рядом с хозяином, Если шествие останавливается, собака мгновенно садится, и слепой останавливается.

Sometimes dogs off the street will rush in among the column, barking and wagging their tails, wanting to romp and play with them.

Иногда бегущие по улице собаки, виляя хвостом и подымая лай, бросаются к овчаркам-поводырям, чтобы поиграть и повозиться с ними.

But these merely turn their heads and take no notice of all the sniffing and yapping.

Но те лишь отворачивают головы, никак не реагируя на обнюхивание и лай.

Yet their ears are erect, pricked and alert, and their eyes are alive; but they walk as if they no longer wished to run and to jump, as if they understood for what they are there.

И хотя овчарки идут, чутко насторожив уши, и хотя глаза их полны жизни, но движутся они так, точно навеки зареклись бегать и резвиться, точно они понимают свое назначение.

They have separated themselves from their fellows, as Sisters of Mercy separate themselves from jolly shop girls.

Они отличаются от своих собратьев, как сестры милосердия от веселых продавщиц.

Nor do the other dogs persist long: after a few minutes they give up, and make off in such haste that it looks almost as if they were flying from something.

Пришлые собаки недолго заигрывают с поводырями; после нескольких неудачных попыток они поспешно убегают, как будто спасаются бегством.

Only a powerful mastiff stands still, and with front legs widely straddling, barks slowly, deep and hollow, till the procession is past.

Только какой-то огромный дворовый пес стоит, широко расставив лапы, и лает упорно и жалобно, пока шествие не исчезает из виду...

It is strange how a face without eyes alters-how in the upper half it becomes extinct, smooth and dead, and how odd the mouth is in comparison, when it speaks: only the lower half of the face lives. All these have been shot blind; and so they behave differently from men born blind. They are more violent, and at the same time more cautious, in their gestures that have not yet gained the sureness of many years of darkness.

Как странно: у этих слепцов, потерявших зрение на войне, движения другие, чем у слепорожденных, - стремительнее и в то же время осторожнее, эти люди еще не приобрели уверенности долгих темных лет.

The memory of colours, of sky, earth and twilight still lives with them.

В них еще живет воспоминание о красках неба, земле и сумерках.

They move still as if they had eyes, involuntarily they lift and turn their heads to see who it is that speaks to them.

Они держат себя еще как зрячие и, когда кто-нибудь обращается к ним, невольно поворачивают голову, словно хотят взглянуть на говорящего.

Some have black patches or bandages over their eyes, but most go without them, as if by that means they would stand nearer to colours and the light.

У некоторых на глазах черные повязки, но большинство повязок не носит, словно без них глаза ближе к свету и краскам.

Their eyelids are withered and closed-only the narrow strip of the lower lid still protrudes a little, blotched, wet and red like a dim, cheerless dawn. Many of them are healthy, powerful fellows with strong limbs that would like well to move freely and have play.

За опущенными головами слепых горит бледный закат. В витринах магазинов вспыхивают первые огни.

The pale sunset of the March sky gleams behind their bowed heads.

А эти люди едва ощущают у себя на лбу мягкий и нежный вечерний воздух.

In shop windows the first lamps are being lighted. But they hardly feel the mild, sweet air of evening on their brow. In their heavy boots they move slowly through the everlasting darkness that stretches about them like a cloud; and troubled and persistent, their thoughts clamber up and down the meagre scale of figures that would mean bread and comfort and life to them, and yet cannot be.

В тяжелых сапогах медленно бредут они сквозь вечную тьму, которая тучей обволокла их, и мысли их упорно и уныло вязнут в убогих цифрах, которые для них должны, но не могут, быть хлебом, кровом и жизнью.

Hunger and penury stir idly in the darkened rooms of their mind.

Медленно встают в потускневших клеточках мозга призраки голода и нужды.

Helpless and full of dull fear they sense their nearness; yet they cannot see them nor do aught against them but to walk slowly in their numbers through the streets, lifting up their dead faces from the darkness toward the light, in dumb appeal to others, who can still see, that they should see.

Беспомощные, полные глухого страха, чувствуют слепые их приближение, но не видят их и не могут сделать ничего другого, как только, сплотившись, медленно шагать по улицам, поднимая из тьмы к свету мертвенно-бледные лица, с немой мольбой устремленные к тем, кто еще может видеть: когда же вы увидите?!

Behind the blind come the men with one eye, the tattered faces of men with head-wounds, wry, bulbous mouths, faces without noses and without lower jaws, entire faces one great red scar with a couple of holes in it where formerly were a mouth and a nose.

За слепыми следуют одноглазые, раненные в голову, плывут изуродованные лица без носов и челюстей, перекошенные бугристые рты, сплошные красные рубцы с отверстиями на месте носа и рта.

But above this desolation quiet, questioning, sad human eyes.

А над этим опустошением светятся тихие, вопрошающие печальные человеческие глаза.

On these follow the long lines of men with legs amputated.

Дальше движутся длинные ряды калек с ампутированными ногами.

Some already have artificial limbs that spring forward obliquely as they walk and strike clanking on the pavement, as if the whole man were artificial, made up of iron and hinges. Others have their trouser-legs looped up and made fast with safety-pins. These go on crutches or sticks with black rubber pads.

Многие уже носят протезы, которые как-то торопливо стучат все вкось-вкось, со звоном ударяясь о мостовую, словно весь человек искусственный - железный и на шарнирах.

Then come the shakers, the shell-shocked.

За ними идут контуженные.

Their hands, their heads, their clothes, their bodies quake, as though they still shuddered with horror.

Их руки, их головы, их платье, все существо их трясется, словно они все еще дрожат от страха.

They no longer have control of themselves, the will has been extinguished, the muscles and nerves have revolted against the brain, the eyes become void and impotent.

Они не в силах овладеть этой дрожью, воля их сражена, их мускулы и нервы восстали против мозга, в глазах - отупение и бессилие.

One-eyed and one-armed men are pushing along wicker carriages with oilcloth covers, wherein are other men, so badly wounded that they can now only live in wheeled-chairs.

Одноглазые и однорукие катят в плетеных колясках с клеенчатыми фартуками инвалидов, которые отныне могут жить только в кресле, на колесах.

Among them a few men come trailing a flat handcart, such as carpenters use to transport bedsteads or coffins.

В этой же колонне несколько человек толкают плоскую ручную тележку, похожую на те, которыми пользуются столяры для перевозки кроватей и гробов.

On it there sits a torso.

На тележке человеческий обрубок.

The legs are gone from the hips.

Ног нет совсем.

It is the upper half of a powerful man, nothing more.

Это только верхняя половина тела рослого человека.

He has broad, stalwart shoulders, and a big, brave face with a heavy moustache. On his head he wears a peaked cap.

Плотный затылок, широкое славное лицо с густыми усами.

It may be that he was formerly a furniture remover.

Такие лица бывают у упаковщиков мебели.

Beside him is a placard with wobbly lettering that he has, no doubt, painted himself: I should like to walk too, mate.

Около калеки высится плакат, на котором он сам, вероятно, вывел косым почерком: "И я бы хотел ходить, братцы!"

With solemn face he sits there; now and then, supporting himself on his arms, he will swing a little farther up the wagon so as to change his seat. A young, pale fellow without arms, and legs amputated at the knees, follows after him. The knees stand in thick, leather wrappings like great hooves. It appears so odd that one involuntarily looks under the wagon, as if the legs must surely carry on there beneath it. In bis arm-stumps he carries a placard: Many thousands of us are still lying in the hospitals.

Взгляд у него сосредоточен и строг. Иногда, опираясь на руки, он чуть-чуть приподнимается на своей тележке, чтобы переменить положение.

The procession drags slowly along the streets.

Шествие медленно тянется по улицам.

Wherever it passes all is still.

Там, где оно показывается, сразу все смолкает.

Once, at the corner of Hook Street, it has to wait a long time. A new dance palace is being erected there, and the street is blocked with heaps of sand, cement-mixers and girders.

На углу Хакенштрассе происходит длительная заминка: тут строится новый ресторан с дансингом и вся улица запружена кучами песку, возами с цементом и лесами.

Between the streets over the entrance is the name in illuminated letters: Astoria Dance-Palace and Wine Saloon.

Между лесами, над будущим входом, уже светятся красные огни вывески: "Астория. Дансинг и бар".

The trolley with the torso stands directly beneath it, waiting until some iron girders have been shifted.

Тележка с безногим останавливается как раз напротив. Он ждет, пока не уберут с дороги несколько железных брусьев.

The dull glow of the lighted sign floods over him, colouring the silent face to an awful red, as if it were swelling with some terrible fury and must suddenly burst into a hideous cry.

Темные волны багряно-красных лучей падают на фигуру калеки и зловещей краской заливают его молчаливо поднятое к ним лицо; оно словно набухает дикой страстью и вот-вот разорвется в страшном вопле.

But then the column moves on, and again it is just the face of the furniture remover, pallid from the hospital in the pale evening, and smiling gratefully as a comrade puts a cigarette between his lips.

Шествие двигается дальше, и над тележкой опять лицо упаковщика мебели, бледное от долгого лежания в госпитале и от бледного вечернего света; сейчас он благодарно улыбается товарищу, сунувшему ему в рот сигарету.

Quietly the groups pass on through the streets, without cries, without indignation, resigned-a complaint, not an accusation. They know that those who can shoot no more need not expect over-much help.

Тихо движутся колонны по улицам, - ни криков, ни возмущения; просить идут они, а не требовать; они знают: кто лишен возможности стрелять, тому на многое рассчитывать не приходится.

They will go on to the Town Hall and stand there a while; some secretary or other will say something to them, then they will break up and return singly to their rooms, their narrow dwellings, their pale children and their awful misery, without much hope, prisoners of the destiny that others made for them.

Они пойдут к ратуше, там постоят, какой-нибудь секретаришка скажет им несколько слов; потом они разойдутся, и каждый вернется домой, в свое тесное жилище, к своим бледным детям и седой нужде; вернется без каких-либо надежд -невольник судьбы, которую ему уготовили другие.

The later it gets the more disturbed the city becomes.

Чем ближе к вечеру, тем в городе неспокойнее.

I go with Albert through the streets.

Я брожу с Альбертом по улицам.

Men are standing in groups at every corner.

На каждом углу - группки людей.

Rumours are flying.

Носятся всякие слухи.

It is said that the military have already fired on a procession of demonstrating workers.

Г оворят, что где-то произошло столкновение между войсками рейхсвера и рабочей демонстрацией.

From the neighbourhood of St. Mary's Church comes suddenly the sound of rifle shots, at first singly, then a whole volley.

Вдруг со стороны церкви св. Марии раздается несколько выстрелов: сначала - одиночные, потом сразу - залп.

Albert and I look at each other; without a word we set off in the direction of the shots.

Альберт и я смотрим друг на друга и тотчас же, не говоря ни слова, бросаемся туда, откуда доносятся выстрелы.

Ever more and more people come running toward us.

Навстречу нам попадается все больше и больше народу.

"Bring rifles! the bastards are shooting!" they shout.

- Добывайте оружие! Эта сволочь стреляет! -кричат в толпе.

We quicken our pace.

Мы прибавляем шагу.

We wind in and out of the groups, we shove our way through, we are running already-a grim, perilous excitement impels us forward.

Проталкиваемся сквозь толпу, и вот уже мчимся бегом; жестокое, опасное волнение влечет нас туда.

We are gasping.

Мы задыхаемся.

The racket of rifle-fire increases.

Трескотня усиливается.

"Ludwig!" I shout.

- Людвиг!

He is running beside us.

Он бежит рядом.

His lips are pressed tight, the jaw bones stand out, his eyes are cold and tense-once more he has the face of the trenches.

Губы его плотно сжаты, скулы выдаются, глаза холодны, и взгляд их напряжен - у него опять лицо окопа.

Albert too.

И у Альберта такое же.

I also.

И у меня.

We run toward the rifle shots, as if it were some mysterious, imperative summons.

Ружейные выстрелы притягивают нас, как жуткий тревожный сигнал.

The crowd, still shouting, gives way before us.

Толпа впереди с криком отпрянула назад.

We plough our way through.

Мы прорываемся вперед.

Women hold their aprons over their faces and go stumbling away.

Женщины, прикрывая фартуками лица, бросаются в разные стороны.

A roar of fury goes up.

Толпа ревет.

A wounded man is being carried off.

Выносят раненого.

We reach the Market Square.

Мы подбегаем к рыночной площади.

There the Reichwehr has taken up a position in front of the Town Hall.

Перед зданием ратуши укрепились войска рейхсвера.

The steel helmets gleam palely.

Тускло поблескивают стальные шлемы.

On the steps is a machine-gun ready for action.

У подъезда установлен пулемет. Он заряжен.

The square is empty; only the streets that lead into it are jammed with people.

На площади пусто, по улицам, прилегающим к ней, толпится народ.

It would be madness to go further-the machine-gun is covering the square.

Идти дальше - безумие. Пулемет властвует над площадью.

But one man is going out, all alone!

Но вот из толпы отделяется человек и выходит вперед.

Behind him the seething crowd surges on down the conduits of the streets; it boils out about the houses and gathers together in black clots.

За ним, в ущельях улиц, клокочет, бурлит и жмется к домам черная плотная масса.

But the man is far in advance.

Человек уже далеко.

In the middle of the square he steps out from the shadow thrown by the church and stands in the moonlight-"Back!" calls a clear, sharp voice.

На середине площади он выходит из тени, отбрасываемой церковью, в полосу лунного света. Ясный, резкий голос останавливает его: - Назад!

The man is lifting his hands.

Человек поднимает руки.

So bright is the moonlight that when he starts to speak his teeth show white and gleaming in the dark hole of his mouth.

Луна так ярко светит, что, когда он начинает говорить, в темном отверстии рта сверкает белый оскал зубов.

"Comrades--"

- Братья!

All is silence.

Все смолкает.

His voice is alone between the church, the great block of the Town Hall and the shadow. It is alone on the square, a fluttering dove.

И только один голос между церковью, массивом ратуши и тенью реет над площадью - одинокий голубь.

"Comrades, put up your weapons!.

- Бросайте оружие, друзья!

Would you shoot at your brothers?

Неужели вы будете стрелять в ваших братьев?

Put up your weapons and come over to us."

Бросайте оружие и идите к нам!

Never was the moon so bright.

Никогда еще луна не светила так ярко.

The uniforms on the Town Hall steps are like chalk.

Солдатские шинели у подъезда ратуши - точно меловые.

The windows glisten.

Мерцают стекла окон.

The moonlit half of the church tower is a mirror of green silk.

Освещенная половина колокольни - зеркало из зеленого шелка.

With gleaming helmets and visors the stone knights by the doorway spring forward from the wall of shadow.

В лунном свете каменные рыцари на воротах в шлемах с забралами отделяются от темной стены.

"Back! or we fire!" comes the command coldly.

-Назад! Буду стрелять! - раздается тот же властный, холодный голос.

I look around at Ludwig and Albert.

Я оглядываюсь на Людвига и Альберта.

It was our company commander!

Это голос командира нашей роты!

That was Heel's voice.

Это голос Хееля!

A choking tension grips me, as if I must now look on at an execution.

Я застываю в невыносимом напряжении, точно присутствую при казни.

Heel will fire -I know.

Я знаю: Хеель ни перед чем не остановится - он велит стрелять.

The dark mass of people moves within the shadow of the houses, it sways and murmurs.

Темная человеческая масса шевелится в тени домов, она колышется и ропщет.

An eternity goes by.

Проходит целая вечность.

Two soldiers with rifles detach themselves from the steps and make toward the solitary man in the midst of the square.

От ратуши отделяются два солдата с ружьями наперевес и идут на одинокого человека, стоящего посреди площади.

It seems endlessly long before they reach him-as though they marked time in some grey morass, glittering, tinselled rag puppets with loaded, lowered rifles.

Кажется, будто они движутся бесконечно медленно, они словно топчутся на месте в серой трясине - блестящие куклы с ружьями наизготовку.

The man awaits them quietly.

Человек спокойно ждет их приближения.

"Comrades--" he says again as they come, up.

Когда они подходят вплотную, он снова начинает: - Братья!..

They grab him by the arms and drag him forward.

Они хватают его под руки и тащат.

The man does not defend himself.

Человек не защищается.

They run him along so fast that he stumbles.

Они так быстро волокут его, что он чуть не падает.

Cries break out behind us. The mob is beginning to move, an entire street moving slowly, irregularly forward.

Сзади раздаются крики, масса приходит в движение, медленно, беспорядочно выдвигается на площадь.

The clear voice commands:

Ясный голос командует:

"Quick! back with him!

- Скорей ведите его!

I fire!"

Открываю огонь!

A warning volley crackles out upon the air.

Воздух оглашается предупреждающим залпом.

Suddenly the man wrenches himself free. But no, he is not saving himself! he is running toward the machine-gun!

Человек внезапно вырывается из рук солдат, но он не спасается бегством, а бежит наперерез, прямо на пулемет:

"Don't shoot, Comrades!"

- Не стреляйте, братцы!

Still nothing has happened. But when the mob sees the unarmed man run forward, it advances too.

Еще ничего не случилось, но, видя, что безоружный человек бросился вперед, толпа устремляется за ним.

In a thin stream it trickles along the side of the church.

Вот она уже бушует в узком проходе около церкви.

The next instant a command resounds over the square. Thundering the tick-tack of the machine-gun shatters into a thousand echoes from the houses, and the bullets, whistling and splintering, strike on the pavement.

В следующий миг над площадью проносится команда, с громом рвется "так-так-так" пулемета, повторенное многократным эхом от домов, и пули со свистом и звоном шлепаются о мостовую.

Quick as lightning we have flung ourselves behind a jutting corner of the houses.

С быстротой молнии бросаемся мы за выступ дома.

In the first moment a paralysing, cur-like fear seized me, quite different from any that ever I felt at the Front.

На одно мгновение меня охватывает парализующий, подлый страх - совсем иной, чем на фронте.

Then it changes into rage.

И тотчас же он переходит в ярость.

I have seen the solitary figure, how he spun round and fell forward.

Я видел, как одинокий человек на площади зашатался и упал лицом вперед.

Cautiously I peer round the corner.

Осторожно выглядываю из-за угла.

He is trying to rise again, but he cannot.

Как раз в это время он пытается встать, но это ему не удается.

He only props on his arms, lifts up his pale face and groans. Slowly the arms bend, the head sinks, and, as though exceeding weary, his body sags down upon the pavement--Then the lump loosens in my throat--"No!"

Медленно подгибаются руки, запрокидывается голова, и, точно в беспредельной усталости, вытягивается на площади человеческое тело. Ком, сдавливавший Горло, отпускает меня.

I cry, "No!"

- Нет! - вырывается у меня. - Нет!

The cry goes up shrill between the walls of the houses.

И крик мой пронзительным воплем повисает между стенами домов.

I feel myself pushed aside.

Я чувствую вдруг, как меня кто-то отталкивает.

Ludwig Breyer stands up and goes out over the square toward the dark lump of death.

Людвиг Брайер выходит на площадь и идет к темной глыбе смерти.

"Ludwig!" I shout.

- Людвиг! - кричу я.

But he still goes on-on-I stare after him in horror.

Но Людвиг идет вперед, вперед... Я с ужасом гляжу ему вслед.

"Back!" comes the command once again from the Town Hall steps.

- Назад! - опять раздается команда.

For a moment Ludwig stands still.

Людвиг на мгновение останавливается.

"Fire away, Lieutenant Heel!" he calls back to the Town Hall. Then he goes forward and stoops down to the thing lying there on the ground.

- Стреляйте, стреляйте, обер-лейтенант Хеель! -кричит он в сторону ратуши и, подойдя к лежащему на земле человеку, нагибается над ним.

We see an officer come down the steps.

Мы видим, как с лестницы ратуши спускается офицер.

Without knowing quite how, we are suddenly all standing there beside Ludwig, awaiting the coming figure that for a weapon carries only a walking-stick.

Не помня как, оказываемся мы возле Людвига и ждем приближающегося к нам человека, в руках у которого трость - единственное его оружие.

He does not hesitate an instant, though there are now three of us, and we could drag him off if we wanted to-his soldiers would not dare to shoot for fear of hitting him.

Человек этот ни минуты не колеблется, хотя нас теперь трое и при желании мы легко могли бы его схватить, - солдаты, из опасения попасть в него, не отважились бы открыть стрельбу.

Ludwig straightens up.

Людвиг выпрямляется:

"I congratulate you, Lieutenant Heel. The man is dead."

- Поздравляю вас, обер-лейтенант Хеель, этот человек мертв.

A stream of blood is running from under the dead man's tunic and trickling into the cracks between the cobblestones.

Струйка крови бежит из-под солдатской куртки убитого и стекает в выбоины мостовой.

Near his right hand that has thrust forward, thin and yellow, out of the sleeve, it is gathering to a pool of blood that reflects black in the moonlight.

Около выскользнувшей из рукава правой руки, тонкой и желтой, кровь собирается в лужу, черным зеркалом поблескивающую в лунном свете.

"Breyer," says Heel.

- Брайер! - восклицает Хеель.

"Do you know who it is?" asks Ludwig.

- Вы знаете, кто это? - спрашивает Людвиг.

Heel looks at him and shakes his head.

Хеель смотрит на него и качает головой.

"Max Weil."

- Макс Вайль!

"I wanted to let him get away," says Heel after a time, almost pensively.

- Я хотел спасти его, - помолчав, почти задумчиво говорит Хеель.

"He is dead," answers Ludwig.

- Он мертв, - отвечает Людвиг.

Heel shrugs his shoulders.

Хеель пожимает плечами.

"He was our comrade," Ludwig goes on.

- Он был нашим товарищем, - продолжает Людвиг.

Heel does not answer.

Хеель молчит.

Ludwig looks at him coldly.

Людвиг холодно смотрит на него:

"A nice piece of work!"

- Чистая работа!

Then Heel stirs.

Хеель словно просыпается.

"That does not enter into it," he says calmly. "Only the purpose-law and order."

- Не это важно, - спокойно говорит он, - важна цель: спокойствие и порядок.

"Purpose " replies Ludwig contemptuously. "Since when do you offer excuse for yourself?

- Цель! - презрительно бросает Людвиг. - С каких это пор вы ищете оправдания для ваших действий?

Purpose!

Цель!

Occupation-that is all that you ask.

Вы просто нашли себе занятие, вот и все.

Withdraw your men, so that there shall be no more shooting!"

Уведите ваших солдат. Надо прекратить стрельбу.

Heel makes a gesture of impatience.

Хеель делает нетерпеливое движение:

"My men stay where they are!

- Мои солдаты останутся.

If they withdrew they would be attacked to-morrow by a mob ten times as big- You know that yourself.

Если они сегодня отступят, завтра против них выступит в десять раз более сильный отряд. Вы сами это отлично знаете.

In five minutes I occupy all the road heads.

Через пять минут я займу входы в улицы.

I give you till then to take off this dead man."

Воспользуйтесь этим сроком и унесите убитого.

"Set to it," says Ludwig to us.

- Берите его! - обращается к нам Людвиг.

Then he turns to Heel once again. "If you withdraw now, no one will attack you.

Потом еще раз поворачивается к Хеелю: - Если вы сейчас отступите, вас никто не тронет.

If you stay more will be killed.

Если вы останетесь, будут новые жертвы.

And through you!

По вашей вине.

Do you realise that?"

Вам это ясно?

"I realise it," answers Heel coldly.

- Мне это ясно, - холодно отвечает Хеель.

For a second longer we stand face to face.

С минуту мы еще стоим друг против друга.

Heel looks at the row of us.

Хеель оглядывает нас всех по очереди.

It is a strange moment.

Напряженное, странное мгновение.

Then something snaps.

Словно что-то разбилось.

We take up the limp body of Max Weil and bear him away.

Мы поднимаем мертвое покорное тело Макса Вайля и уносим его.

The streets are again filled with people.

Улицы снова запружены народом.

A wide passage opens before us as we come.

Когда мы приближаемся, толпа расступается, образуя широкий проход.

Cries go up.

Несутся крики:

"Noske bloodhounds!"

- Свора Носке!

"Police thugs!"

Кровавая полиция!

"Murderers!"

Убийцы!

From Max Weil's back the blood drips.

Из спины Макса Вайля течет кровь.

We take him to the nearest house.

Мы вносим его в ближайший дом.

It is the restaurant, the Hollandische Diele.

Это, оказывается, "Голландия".

A couple of ambulance men are already there binding up two people who lie on the dance floor.

Там уже работают санитары, перевязывая двух раненых, положенных прямо на навощенный паркет.

A woman with a blood-stained apron is groaning and keeps asking to go home.

Женщина в забрызганном кровью фартуке стонет и рвется домой.

With difficulty they detain her till a stretcher is brought and a doctor arrives.

Санитарам стоит больших усилий удержать ее, пока принесут носилки и придет врач.

She has a wound in the stomach.

Она ранена в живот.

Beside her lies a man still wearing his old army tunic.

Рядом с ней лежит мужчина, еще не успевший расстаться со старой солдатской курткой.

Both his knees have been shot through.

У него прострелены оба колена.

His wife is kneeling beside him moaning:

Жена его, опустившись около него на пол, причитает:

"He didn't do anything!

- Ведь он ничего не сделал!

He was only walking by.

Он просто шел мимо!

I was just bringing him his supper--" She points to a grey enamel billy-can. "Just his supper--"

Я только что принесла ему обед, - она показывает на серую эмалированную кастрюлю с ручкой, -обед принесла.

The women dancers are huddled together in a corner.

Дамы, танцевавшие в "Голландии", жмутся в углу.

The manager is running to and fro excitedly, asking if the wounded cannot be taken elsewhere-His business will be ruined, if it gets about.

Управляющий растерянно мечется, спрашивая у всех, нельзя ли перевести раненых куда-нибудь в другое место. Дела его пойдут прахом, если в городе узнают об этой истории.

No guest will want to dance there again.-Anton Demuth in his gilded porter's uniform has fetched a bottle of brandy and is holding it to the wounded man's lips.

Никто не пойдет сюда танцевать. Антон Демут, не снимая своей раззолоченной ливреи, притащил бутылку коньяку и подносит ее ко рту раненого.

The manager looks on in horror and makes signs to him, but Anton takes no notice.

Управляющий в ужасе смотрит на Антона и делает ему знаки. Тот не обращает внимания.

"Do you think I'll lose my legs?" the wounded man asks. "I'm a chauffeur?"

- Как ты думаешь, мне не отнимут ног? -спрашивает раненый. - Я шофер, понимаешь?

The stretchers come.

Приносят носилки.

Again shots are heard outside.

На улице опять трещат выстрелы.

We spring up.

Мы вскакиваем.

Hoots, screams, and a clatter of broken glass.

Крики, вопли, звон стекол.

We run out.

Мы выбегаем. на улицу.

"Rip up the pavement," shouts someone, driving a pick into the cobbles.

- Разворачивай мостовую! - кричит кто-то, всаживая кирку под камни.

Mattresses are being thrown down from the houses, chairs, a perambulator.

Из окон летят матрацы, стулья, детская коляска.

Shots flash out from the square, and now are answered from the roofs.

С площади стреляют. Но теперь уже и отсюда, с крыш, стреляют по площади.

"Lights out!"

- Фонари гаси!

A man springs forward and throws a brick.

Из толпы кто-то выскакивает и запускает кирпичом в фонарь.

Immediately it is dark.

Сразу становится темно.

"Kosole!" shouts Albert. It is he.

- Козоле! Это Альберт кричит.

Valentin is beside him.

С ним Валентин.

Like a whirlpool the shots have drawn everyone in.

Все прибежали на выстрелы, словно водоворотом притянули они нас.

"Into 'em Ernst! Ludwig! Albert!" roars Kosole. "The swine are shooting at women!"

- Вперед, Эрнст, Людвиг, Альберт! - ревет Козоле. - Эти скоты стреляют в женщин!

We crouch in the doors of the houses, bullets lashing,men shouting; we are submerged, swept away, devastated, raging with hate; blood is spurting on the pavement, weare soldiers once more-it has us again, crashing and ragingwar roars above us, between us, within us-it is finished,comradeship riddled by machine-guns, soldiers shooting atsoldiers, comrades at comrades, ended, it is finished--

Мы залегли в воротах какого-то дома. Хлещут пули, люди кричат, мы захвачены потоком, увлечены им, опустошены, в нас клокочут ненависть, кровь брызжет на мостовую, мы снова солдаты, прошлое настигло нас, война, грохоча и беснуясь, бушует над нами, между нами, в нас. Все пошло прахом, - товарищеское единение изрешечено пулеметом, солдаты стреляют в солдат, товарищи в товарищей, все кончено, все кончено...

3.

3

Adolf Bethke has sold his house and come to live in the town.

Адольф Бетке продал свой дом и переехал в город.

After he took his wife back to live with him again all went well for a while.

Первое время после того, как жена вернулась к нему, все шло хорошо.

He did his work, she did hers, and it looked as if things would be all right again.

Адольф занимался своим делом, жена - своим, и казалось, жизнь налаживается, входит в свою колею.

Then the village began to whisper.

Но по деревне сплетничали и шушукались.

When his wife would go down the street in the evening voices would call after her; young men meeting her would laugh impudently to her face; women gathered up their skirts with pointed gestures.

Стоило жене Адольфа показаться на улице, как вдогонку ей неслись всякие шуточки; встречные парни нахально смеялись в лицо; женщины, проходя мимо, выразительным жестом подбирали юбки.

His wife never mentioned these things to Adolf. But she wilted under it and grew daily paler.

Она ничего не рассказывала Адольфу, а сама мучилась и с каждым днем бледнела все больше.

With Adolf it was the same.

Адольфу тоже приходилось несладко.

If he went to a pub, the conversation would immediately stop; if he visited anyone, he would be received with an embarrassed silence.

Не успевал он переступить порог трактира, как разговоры смолкали; зайдет к кому-нибудь в гости, и его встречает смущенное молчание хозяев.

Veiled hints and oblique questions were gradually ventured.

Кое-кто отваживался даже на двусмысленный вопрос.

Over the cups coarse innuendoes would be spoken, and after him would sound mocking laughter.

Если Адольф выпивал где-нибудь в компании, сейчас же начинались идиотские намеки, и частенько за его спиной раздавался насмешливый хохот.

He did not know quite what to do about it-Why, thought he, should he be accountable to the whole village for what was no man's affair but his own?-A thing that not even the parson appreciated, but eyed him disapprovingly through his gold spectacles whenever he passed him.

Он не знал, как ему бороться. Он думал: с какой стати давать деревне отчет о том, что касается только его одного, когда даже пастор не желает ничего понять? При встрече он с осуждением взглядывал на Адольфа поверх своих золотых очков.

It tormented him; but neither did Adolf speak of it to his wife.

Тяжело было все это терпеть, но и Адольф молчал, ничего не говорил жене.

And so they lived for some time, till one Sunday evening the pack of tormentors, grown venturesome, presumed to call after his wife in Adolfs presence.

Так вот и жили они друг подле друга, пока однажды, воскресным вечером, свора преследователей не обнаглела до того, что в присутствии Адольфа жене его крикнули какую-то непристойность.

Adolf flared up.

Адольф вспылил.

But she put her hand on his arm.

Но жена положила ему руку на плечо.

"Don't mind them, they do it so often that now I don't hear any more."

- Не надо, Адольф, - сказала она, - они так часто это делают, что я уже не слышу их.

"Often, do they?"

- Часто?

Now at last he understood why she had become so silent-In a fury he made a rush to catch one of the fellows that had called out, but he vanished behind his companions who presented a barricade with their backs.

Теперь ему стала понятна ее постоянная молчаливость. В ярости бросился он за обнаглевшим парнем, но тот спрятался за сомкнувшиеся спины товарищей.

They went home and in silence turned in to bed.

Бетке пошли домой и молча легли в постель.

Adolf stared into the darkness.

Адольф лежал, неподвижно уставившись в пространство.

Then he heard a hushed, subdued sound, his wife was weeping under the bedclothes-Probably she had often lain so, while he slept.

Вдруг до слуха его донеслось слабое, подавленное всхлипывание: жена, уткнувшись в одеяло, плакала. Не раз, верно, она так лежала и плакала, когда он спал...

"Don't worry, Marie," he said gently, "though they should all talk."

- Успокойся, Мария, - тихо сказал он, - ну их, пусть болтают...

But she cried on.

Но она продолжала плакать.

He felt helpless and alone.

Адольф чувствовал себя беспомощным и одиноким.

Darkness stood hostile at the window, and the trees outside whispered like gossiping crones.

За окнами враждебно сгустилась тьма, и деревья шептались, как старые сплетницы.

Gently he laid his hand on his wife's shoulder.

Он осторожно обнял жену за плечи.

She looked at him, her eyes filled with tears.

Она подняла к нему заплаканное лицо:

"Let me go away, Adolf; then they will stop."

-Адольф, знаешь, я лучше уйду... Они тогда перестанут...

She got up. The candle was still burning and her shadow staggered large through the room, it slid across the walls; and by contrast she was small and frail in the feeble light.

Она встала, свеча еще горела; огромная - во всю комнату - тень качнулась, скользнула по стенам, и по сравнению с ней женщина казалась маленькой и беспомощной.

She sat down on the edge of the bed and reached for her clothes.

Присев на край кровати, она протянула руку за чулками и кофточкой.

Weird and gigantic the shadow reached out also, like a noiseless fate that had stolen in through the window out of the watchful darkness, and now grotesque, distorted, and tittering, was mocking her every movement-Soon he would fall on his prey and drag her off into the outer, droning darkness.

Точно немая судьба, прорвавшись через окна из мрака, тень тоже протянула огромную руку и, гримасничая, кривляясь, хихикая, повторяла все движения женщины; казалось, она вот-вот бросится на свою добычу и утащит ее в воющую тьму.

Adolf jumped up and plucked the white muslin curtains across the windows, as if thereby to shut off the low room against the night that stared in through the black, rectangular panes with its lusting owl's eyes.

Адольф вскочил и задернул белые кисейные шторы на окнах, словно загораживая низенькую комнатку от ночи, глядевшей жадными совиными глазами через эти четырехугольные зияющие просветы.

The woman had already drawn on her stockings, and now reached for her bodice.

Жена, натянув чулки, взялась за лифчик.

Then Adolf stood beside her.

Адольф подошел к ней:

"But Marie--" She looked up, and her hands dropped.

-Брось, Мария!.. Она взглянула на него и опустила руки.

The bodice fell to the floor.

Лифчик упал на пол.

Adolf saw in her eyes the misery, the misery of dumb creation, the misery of a stricken animal, the forlorn, comfortless misery of those who cannot defend themselves.

Тоска глядела из глаз женщины, тоска загнанного существа, тоска побитого животного - вся беспредельная тоска тех, кто не в силах защитить себя. Адольф увидел эту тоску.

He put his arm about her shoulders. How soft and warm she was!

Он обнял жену, он ощутил ее всю - мягкую, теплую.

How could anyone throw stones at her?-Did they not both mean well?

И как только можно бросать в нее камнями? Разве они помирились не по доброй воле?

Why then, should men torment and hound them so mercilessly?-He drew her to him and she yielded herself, her arm was about his neck and her head was on his breast.

Почему же ее так безжалостно травят, так жестоко преследуют? Он притянул ее к себе, и она прильнула к нему, обвила руками его шею и положила голову к нему на грудь.

And so they both stood in their night-shirts, shivering, each sensible of the nearness of the other, each desiring to take comfort in the warmth of the other.

Так стояли они, дрожа от холода, в одних ночных рубашках, прильнув друг к другу, и каждый желал согреться теплом другого.

They squatted together on the edge of the bed and said little; and when the shadows on the wall before them again began to dance because the wick of the candle had fallen over and the flame was about to go out, Adolf with a gentle motion of his great hand drew his wife into bed with him, as much as to say: Let us stay together; Let us try again-and he said:

Потом они присели на край кровати, сгорбившись, изредка роняя слово-другое, и когда тени их опять заколебались на стене, потому что фитиль на свечке накренился набок и огонек начал, мигая, угасать, Адольф ласковым движением притянул жену в постель, и это означало: мы останемся вместе, мы попытаемся снова наладить нашу жизнь. И он сказал:

"We will go away from here, Marie."

- Мы уедем отсюда, Мария.

That was the only escape.

Это был единственный выход.

"Yes, let us go away, Adolf!"

- Да, да, Адольф, давай уедем!

She flung herself upon him, and for the first time she now wept aloud.

Она бросилась к нему и только теперь громко разрыдалась.

He held her close and kept repeating:

Крепко обнимая ее, он беспрестанно повторял:

"We'll look for a buyer tomorrow-tomorrow morning, first thing

- Завтра же поищем покупателя, завтра же...

"And in a storm of resolution, of hope, anger and misery he took her. So despair gave place to passion, until at last it was silenced; and the weeping grew feebler and feebler, until it succumbed at last like a child's, to exhaustion and quiet breathing.

Пламя надежд и ярости, горечи и отчаяния вспыхнуло в нем страстью, и жар ее заставил женщину умолкнуть, всхлипывания становились все тише, как у ребенка, и наконец замерли, перейдя в изнеможение и мирное дыхание.

The candle was extinguished, the shadows were gone, and the woman slept, but Adolf still lay awake brooding.

Свеча погасла, тени исчезли, жена уснула, но Адольф долго еще лежал без сна и думал, и думал.

During the night the woman awoke, and feeling that she was still wearing the stockings she had pulled on when she meant to go away, she took them off and smoothed them lightly before laying them on the chair beside the bed.

Поздно ночью жена проснулась и почувствовала на себе чулки, которые она надела, когда хотела уходить. Она сняла их и, расправив, положила на стул у кровати.

Two days later Adolf Bethke sold his house and his workshop.

Спустя два дня Адольф Бетке продал дом и мастерскую.

Soon after he found rooms in the town, and the furniture was moved in.

Вскоре он нашел квартиру в городе. Погрузили мебель.

The dog had to be left behind.

Собаку пришлось оставить.

But hardest of all was to say farewell to his garden, which was then just in flower.

Но тяжелей всего было расставаться с садом.

It was not easy to go away so, and Adolf did not know what might come of it.

Нелегко далось Адольфу прощание. Он знал, что ждет его впереди.

But his wife was ready and resigned.

А жена была покорна и тиха.

The apartment in the town is damp and dark; the stairway dirty and beset with an odour of washing, and the atmosphere heavy with neighbourly hate and stuffy rooms.

Городской дом оказался сырым и тесным. Лестница грязная, стоит запах прачечных, воздух густ от соседской ненависти и непроветренных комнат.

There is little work, but only the more time to brood.

Работы у Адольфа мало, и слишком много времени остается для всяких мыслей.

The two are not happy. It is as if all they had fled from had followed them here.

Обоим по-прежнему тяжело, словно все то, от чего они бежали, нагнало их и здесь.

Adolf squats in the kitchen and cannot understand why things do not get better.

Адольф часами просиживает на кухне и силится понять, почему они не могут зажить по-иному.

At night after the paper has been read and the food cleared from the table they sit down opposite each other, then the vacancy of gloom settles down over the place, until he is dazed with listening and brooding.

Когда вечерами они сидят друг против друга, когда газета прочитана и ужин убран со стола, их обступает все та же томительная пустота. Адольф чувствует, что задыхается от вечного вслушивания, от бесконечных раздумий.

His wife makes herself something to do, she polishes the stove perhaps, and when he says:

Жена берется за какую-нибудь работу, старательно чистит плиту. И когда он говорит:

"Come, Marie," then she puts away her cloths and her emery-paper and comes. And when, pitifully alone, he draws her down to him and whispers:

"Поди сюда, Мария", она откладывает тряпку и наждак и подходит, он притягивает ее к себе на колени и, жалкий в своем одиночестве, шепчет:

"We'll do it yet," then she nods. But she continues silent; she is not gay as he would like.

"Мы как-нибудь одолеем это", она кивает, все так же молча, а ему хочется видеть ее веселой.

He does not realise that it is as much his fault as hers-that they have grown away from one another during the four years they have been separated, and that now they are only a burden to each other.-" Say something, can't you?" he reproaches her.

Он не понимает, что это зависит не только от нее, но и от него, что за четыре года разлуки они отвыкли друг от друга и теперь действуют друг на друга угнетающе. "Да скажи же, наконец, что-нибудь!" - раздражается Адольф.

She looks scared, and, complying, she says something-"What can she talk about? when does anything ever happen here in this house, in her kitchen?"-But when things so stand between two people that they must talk, already it is beyond their power ever to say enough to mend them.

Она пугается и покорно начинает что-то говорить. Но о чем ей говорить? Что особенного происходит здесь, в этом доме или у нее на кухне? И если между двумя близкими людьми доходит до того, что они должны обязательно о чем-нибудь разговаривать, то, сколько бы они ни говорили, они никогда ни до чего не договорятся.

Talk is good only when happiness is behind it-then it runs easy and light; but where man is unhappy, what help is there then in such fickle, ambiguous things as words?

Г оворить хорошо, когда за словами счастье, когда слова льются легко и свободно. А когда человек несчастлив, могут ли помочь ему такие неверные, ненадежные вещи, как слова?

They can only make matters worse.

От них только тяжелее.

Adolf follows his wife's movements with his eyes, and behind them he sees another, a younger, light-hearted woman, the wife of his memory whom he cannot forget.

Адольф следит за каждым движением жены и представляет себе другую - молодую, веселую женщину, которая жила в его воспоминаниях и которую он не может забыть.

Then suspicion flares up, and in exasperation he says:

В нем вспыхивает досада, и он раздраженно бросает ей:

"Still thinking of him, are you?"

- Верно, все о нем думаешь, а?

And as she looks at him in surprise, he knows the injustice of what he has said; yet for that very reason he plunges in still deeper:

И оттого, что она смотрит на него широко открытыми глазами и он сознает свою несправедливость, он сверлит все глубже:

"You must be!

- Должно быть, так и есть.

You weren't like this before!

Ты ведь раньше такой не была!

What did you come back for, then?

Зачем ты вернулась ко мне?

You could have stayed with him, you know."

Могла у него остаться!

Every word does violence to himself-but who is silent for that?

Каждое слово ему самому причиняет страдание, но" кого это остановит!

He talks on until his wife retreats to the corner and stands up on the curb of the sink out of reach of the light; and again she is crying like a child who is lost-Ach, but we are all children, foolish, lost children, and ever the night stands round our house!

Он продолжает говорить, и женщина, забившись в угол возле крана, куда не достигает свет, плачет и плачет, как заблудившееся дитя. Ах, все мы дети, заблудившиеся, глупые дети, и ночь всегда подстерегает наш дом.

He can bear it no longer; he goes out and wanders aimlessly through the streets. He stands before shop windows but without seeing. He goes wherever there is light.

Ему становится невмоготу, он уходит и бесцельно бродит по улицам, останавливается, ничего не видя, у витрин магазинов и бежит туда, где светло.

Electric trams ringing, motor-cars hooting by; people bump into him, and within the yellow circle of the lamp-posts stand the whores.

Звенят трамваи, проносятся автомобили, прохожие толкают его, и в желтом свете фонарей стоят проститутки.

They rock their fat behinds, they laugh and prod one another-"Are you happy?" he asks, and goes with them, glad to see and to hear something fresh.

Вихляя здоровенными бедрами, они смеются и задирают друг дружку. - Ты веселая? -спрашивает он и идет с ними, довольный уж тем, что слышит и видит что-то такое, что может отвлечь его от самого себя.

But afterwards he mopes round again. He will not go home, and yet he would like to go.

Потом он снова слоняется без цели, домой идти не хочет, и вместе с тем домой его тянет.

He makes the round of the pubs and drinks himself tight.

Он переходит из пивной в пивную и напивается до бесчувствия.

So I find him, and listen to him and look at him as he sits there, blear-eyed, belching his words, and drinking still -Adolf Bethke, the wariest, best soldier! the most faithful comrade, that has helped so many and saved so many!

В таком состоянии я встретил его, и он все мне рассказал. Я смотрю на него: он сидит в каком-то оцепенении, глаза мутные, слова он точно выдавливает из себя и все время пьет. Я смотрю на Адольфа Бетке, самого находчивого, самого стойкого солдата, самого верного товарища, который многим помог и многих спас.

who was shelter and comfort, and mother and brother to me so often out there, when the parachute-stars hovered and the nerves were broken by long attack and threatening death.

Мне он был защитой и утешением, матерью и братом, там, на фронте, когда вспыхивали световые ракеты и нервы не выдерживали атак и смерти.

We slept side by side in the wet dugouts; and when I was sick, he would cover me. He could do everything, he was never at a loss-And now here he is, caught in the barbed-wire, tearing his hands and his face, and already his eyes have become bleared.

Бок о бок спали мы с ним в сырых окопах, и он укутывал меня, когда я заболевал; он все умел, он всегда знал, как выйти из беды, а здесь запутался в колючей проволоке и раздирает себе лицо и руки, и глаза у него уже помутнели...

"Ah, Ernst," he says cheerlessly, "if only we had stayed out there!-at least we were together there " I do not reply-I merely glance at my coat-sleeve where are a few washed-out, reddish blood stains.

- Эх, брат Эрнст, - говорит он голосом, полным безнадежности, - лучше бы нам не возвращаться с фронта, там, по крайней мере, мы были вместе... Я не отвечаю, я смотрю на свой рукав, на замытые бурые пятна.

It is Weil's blood. Weil shot down by Heel's order.

Это кровь Макса Вайля, убитого по приказу Хееля.

So far we have come.

Вот к чему мы пришли.

There is war again; but no comradeship--

Снова война, но товарищества уже больше нет.

4.

4

Tjaden is celebrating his marriage to the horse-butchery.

Тьяден празднует свою свадьбу с колбасным заведением.

The business has developed into a perfect gold mine and Tjaden's interest in Mariechen has increased proportionately.

Торговля конским мясом разрослась, стала золотым дном, и по мере того, как она разрасталась, росла склонность Тьядена к Марихен.

In the morning the bridal pair drive to the church in a black lacquered coach, bedecked in white silk-four-in-hand, of course, as is only proper for a union that owes its origin to horses.

Утром жених с невестой в черной лакированной карете, обитой изнутри белым шелком, отправляются в мэрию и в церковь; карета, конечно, запряжена четверкой, как оно и подобает дельцу, нажившемуся на конском мясе.

Willy and Kosole have been chosen as witnesses.

Свидетелями приглашены Вилли и Козоле.

For such a festive occasion Willy has bought himself a pair of white gloves, made of pure cotton.-That cost us a great deal of trouble.

Вилли для сего торжественного случая купил себе пару белых, чистобумажных, перчаток. Стоило это немалых усилий.

Karl had first to get for us half a dozen orders to purchase, and then for two whole days the search continued-nowhere did they stock Willy's size.

Карлу пришлось достать для него с полдюжины ордеров, и, несмотря на это, поиски перчаток продолжались целых два дня, - ни в одном магазине не оказалось нужного размера.

But it was worth all the trouble.

Но, надо сказать, труды даром не пропали.

The chalk-white sacks that he finally settled on, go so marvellously with his newly dyed swallow-tail.

Белые, как известка, мешки, которые Вилли наконец раздобыл, в значительной мере оживляют его заново выкрашенный фрак.

Tjaden has on a frock-coat, and Mariechen is in a wedding dress, all complete with veil and orange blossom.

Тьяден также во фраке, Марихен в подвенечном платье со шлейфом и в миртовом веночке.

Shortly before their departure for the registry office there is a slight mishap.

Перед самым отбытием в мэрию происходит заминка.

Kosole arrives, sees Tjaden in his frock-coat, and has an attack of hysteria.

Козоле, увидев Тьядена во фраке, начинает хохотать так, что с ним делаются колики.

No sooner has he more or less recovered himself, than he will glance again, in the direction where Tjaden's fly-away ears are gleaming over his stand-up collar, and the trouble starts all over again.

Стоит ему поглядеть в ту сторону, где оттопыренные уши Тьядена светятся над высоким крахмальным воротничком, как он, не успев прийти в себя от первого приступа, снова разражается хохотом.

There is no help for it-he would be sure to break down again in the middle of the church and endanger the whole ceremony-so at the last moment I am obliged to take his place as best man.

Дело плохо: он ведь и в церкви может так прыснуть, что испортит всю процедуру. Поэтому в самый последний момент мне приходится заменить Козоле.

The entire butchery has been decked out with garlands.

Колбасное заведение торжественно убрано.

At the entrance are flowers and young birch trees, and even the slaughter-house has a garland of fir branches, to which Willy, amid general acclamation, adds a placard with the word

У входа - цветы в горшках и молодые березки; даже на дверях помещения, где производят убой, гирлянды из еловых веток; Вилли, под громкое одобрение окружающих, прикрепляет к ним щит с надписью:

"Welcome!"

"Добро пожаловать!"

Of course there is not a skerrick of horse-flesh on the table; nothing but the best quality pork is steaming in the dishes and before us stands an enormous joint of roast veal ready carved.

Само собой разумеется, к столу не подается ни кусочка конины. На блюдах дымится первосортная свинина, а посреди стола стоит огромное блюдо телячьего жаркого, нарезанного ломтиками.

After the veal Tjaden removes his frock-coat and takes off his collar.

После жаркого Тьяден снимает фрак и воротничок.

This enables Kosole to go to work in more comfort, for until now he has not dared let his gaze wander without running the risk of bringing on a choking fit-We all follow Tjaden's example and things begin to be comfortable.

Это дает возможность Козоле энергичней приняться за дело, ибо до сих пор он не мог повернуть головы, боясь подавиться от смеха. Мы следуем примеру Тьядена, и сразу становится уютнее.

During the afternoon his father-in-law reads a document making Tjaden a partner in the butchery business.

После обеда тесть Тьядена зачитывает документ, в котором зять объявляется совладельцем мясной.

We all congratulate him, and then Willy in his white gloves solemnly bears in our wedding present-a brass tray with a set of twelve cut-crystal schnapps glasses.

Мы поздравляем Тьядена; Вилли в белых перчатках торжественно подносит наш свадебный дар: медный поднос и двенадцать граненых рюмок.

Also three bottles of cognac from Karl's stock. The father-in-law is so touched by it that he offers Willy a position as manager of a chop-house he is proposing to open during the next few weeks somewhere or other. Willy agrees to think over the matter.

В качестве приложения к сервизу три бутылки коньяка из запасов Карла.

Ludwig also looks in for a moment during the course of the evening.

Вечером ненадолго появляется Людвиг.

At Tjaden's special request he comes in uniform, for Tjaden is anxious to show his people that he had a real Lieutenant for his friend at the Front.

По настойчивой просьбе Тьядена он надел военную форму - Тьяден хочет показать своим, что в числе его друзей имеется настоящий лейтенант.

He soon goes again, but the rest of us stay until nothing is left on the table but bare bones and empty bottles.

Но Людвиг очень скоро уходит. Мы. же сидим до тех пор, пока на столе ничего не остается, кроме костей и пустых бутылок.

It is midnight when we turn out at last into the street.

Когда мы, наконец, выходим на улицу, бьет полночь.

Albert makes the suggestion that we now go to the Caf? Gr?ger.

Альберт предлагает еще зайти в кафе Грегера.

"That's all shut down long since," says Willy.

- Там уже давно все заперто, - говорит Вилли.

"We can get in round the back," persists Albert. "Karl knows how."

- Можно пройти со двора, - настаивает Альберт. -Карл знает там все ходы и выходы.

We none of us have any real desire to go now, but Albert insists so long, that at last we give in.

Ни у кого из нас нет особенного желания идти. Но Альберт так уговаривает, что мы уступаем.

It surprises me rather, because usually Albert is the first to want to go home.

Меня удивляет Альберт, - обычно его всегда первого тянет домой.

Although the front of the Caf? Gr?ger is all quiet and in darkness, when we cross the courtyard at the back we find everything there still in full swing-Gr?ger's is the profiteers' haunt, and every day business goes on there into the small hours of the morning.

С улицы кажется, что у Грегера темно и тихо, однако, войдя со двора, мы попадаем в самый разгар ресторанной жизни. Грегеровский ресторан - излюбленное место встречи спекулянтов; здесь каждый день кутеж до утра.

One part of the room is made up of little cubicles with red velvet curtains. That is the wine department.

Часть помещения отведена под маленькие ложи, занавешенные красными плюшевыми портьерами.

Most of the curtains are drawn.

Большая часть портьер задернута.

Squeals and laughter issue from behind them.

Из-за портьер доносятся взвизгивание и смех.

Willy grins from ear to ear:

Вилли ухмыляется во весь рот:

"Gr?ger's Private Moll-Shop, eh?"

- Грегеровские персональные бордельчики!

We find seats for ourselves well to the front.

Мы занимаем столик в глубине ресторана.

The cafe is chock full.

Все переполнено.

To the right are the tables for whores- Where business prospers gaiety flourishes, so twelve women are none too many here.

Справа столы проституток. Где процветают делишки, там цветет и радость жизни. Значит двенадцать женщин, которые сидят здесь за столиками, - это не так уж много.

But even they have competition, so it seems.

Впрочем, у них есть и конкурентки.

Karl points out Mrs. Nickel to us, a voluptuous, dark-eyed hussy.

Карл указывает нам на фрау Никель, пышную черноволосую особу.

Her husband is a profiteer in just a small way of business, who, but for her, might well have starved long ago.

Муж ее - мелкий спекулянт, и без нее он пропал бы с голоду.

She helps him out by treating alone with his business confreres at her flat, usually for one hour.

Ее помощь выражается в том, что она часок-другой ведет с его клиентами предварительные переговоры у себя дома, без посторонних свидетелей.

At every table there is an excited back and forth of mumblings, whispers, asides and confused din.

У всех столиков - возбужденное движение, перешептывание, шушуканье, сутолока.

Fellows wearing English-made suits and new hats are led aside into corners by others in swallow-tails and no collars; with an air of secrecy packets and samples are brought out of side-pockets, examined, handed back, proffered again; notebooks appear, pencils are in motion; every now and then somebody will get up and go off to the telephone, or outside; and the air is humming with talk of truck-loads, of tons, of butter, herrings, bacon, flasks, dollars, gulden, stocks and shares, and figures.

Мужчин в английских костюмах и новых шляпах зазывают в уголок людишки в куртках без воротничков и галстуков, из карманов таинственно вытаскиваются пакетики с образцами товаров, все это осматривается и ощупывается, отвергается и снова предлагается, на столах появляются записные книжки, карандаши приходят в движение, время от времени кто-нибудь бросается к телефону или на улицу, и кругом так и жужжит: вагоны, килограммы, масло, сельди, сало, ампулы, доллары, гульдены, акции и цифры, цифры, цифры...

Close beside us a particularly hot dispute is raging over a truck-load of coal.

Около нас с особой горячностью ведутся дебаты о каком-то вагоне угля.

But Karl dismisses it with a scornful gesture.

Но Карл пренебрежительно машет рукой.

"That's just hot-air business!

- Все это, - говорит он, - дутые дела.

Somebody has heard tell of something or other, a second passes it on, a third interests a fourth; they run up and down and make a great deal of fuss, but there's seldom anything in it really.

Один где-то что-то слышал, другой передает услышанное еще кому-то, третий заинтересовывает четвертого, все суетятся и напускают на себя важность, но за такой суетой почти всегда - пустое место.

They're just the hangers-on, who will be happy if they can pick up a little commission by the way.

Вся эта публика - лишь посредники, которым хочется урвать немного комиссионных.

The real profiteer-captains deal only with one or at most two middlemen, whom they know at first hand.

Настоящий же король спекуляции действует через одного, самое большее - через двух человек, хорошо ему известных.

That fat chap over there, for instance, bought two truck-loads of eggs in Poland yesterday.

Вон тот толстяк, который сидит против нас, закупил вчера в Польше два вагона яиц.

At the moment, they're ostensibly on their way to Holland, so I'm told; they'll be labelled afresh en route, and then come back again to be sold as Dutch new-laid eggs at three times the price.

Сейчас они будто бы отправлены в Голландию, а в дороге получат новый адрес, прибудут сюда как свежие голландские яйца, и он продаст их втридорога.

Those fellows ahead there are cocaine dealers; they make immense profits, of course.

Те вон, что сидят впереди нас, - торговцы кокаином. Зарабатывают колоссальные деньги.

That's Diederichs sitting over there on the left-he deals only in bacon.

Слева - Дидерихс. Он торгует только салом.

Also very good."

Тоже выгодно.

"And it's for these swine we have to go round with a bellyache!" growls Willy.

- Из-за этих скотов нам приходится животы подтягивать, - ворчит Вилли.

"You'd have to do that anyway," replies Karl. "Why, only last week there were ten kegs of butter sold off by the State, because they'd been let go rotten through long standing.

- Что с ними, что без них - один черт, - возражает Карл. - На прошлой неделе с государственного склада продали десять бочек испорченного масла, - прогоркло от долгого стояния.

And it's the same thing with corn.

То же самое и с хлебом.

Bartscher has just bought a couple of truck-loads for a few pence, because it had been allowed to get soaked with rain in some tumbledown State storehouse and was all mildewed."

Бартшер недавно за безделицу купил несколько вагонов казенного зерна; в развалившемся сарае оно отсырело и проросло грибком.

"Who did you say?" asks Albert.

- Как фамилия, ты сказал? - спрашивает Альберт.

"Bartscher.

- Бартшер.

Julius Bartscher."

Юлиус Бартшер.

"Is he here often?"

- Часто он здесь бывает? - интересуется Альберт.

"Oh, yes, I think so," says Karl.

- Кажется, довольно часто, - говорит Карл. - А на что он тебе?

"Want to make a deal with him?"

Хочешь дела завязать с ним?

Albert shakes his head:

Альберт отрицательно качает головой.

"Has he got much money?"

- А денег у него много?

"Like hay," replies Karl, with a certain tone of respect.

- Куры не клюют, - с оттенком почтительности отзывается Карл.

"I say! just look! there comes Arthur!" cries Willy, laughing.

- Глядите, вон Артур! - смеясь восклицает Вилли.

The canary-yellow mackintosh enters by the back door.

Из дверей, выходящих во двор, выплывает канареечно-желтый плащ.

A couple of people stand up and make toward him.

Несколько человек встают и бросаются к Леддерхозе.

He brushes them aside, salutes this one and that one patronisingly, and walks on down the tables like a general.

Он отстраняет их, кой-кому покровительственно кивает и проходит между столиками, словно генерал какой-нибудь.

I notice with surprise what a hard, unpleasant air his face has taken on, a look that is there even when he smiles.

Я с удивлением смотрю на незнакомое нам жесткое, неприятное выражение его лица; выражение это даже улыбка не смягчает.

He salutes us rather loftily.

Он здоровается с нами чуть ли не свысока.

"Sit down, Arthur," smirks Willy.

- Присядь, Артур, - ухмыляется Вилли.

Ledderhose hesitates, but he cannot resist the opportunity of showing us, in his own domain here, what a big noise he has become.

Леддерхозе колеблется, но не может устоять перед соблазном показать нам, какая он здесь, в своей сфере, персона.

"Just for a moment, then," says he, taking Albert's chair, who is now ranging through the room as if in search of somebody-I am about to go after him but refrain, supposing that he has merely to go into the yard a moment.

- Пожалуй, но на одну минутку, - говорит он и садится на стул Альберта. Альберт между тем бродит по кафе, разыскивая кого-то. Я хотел пойти вслед за ним, но раздумал, решив, что он ищет туалет.

Ledderhose calls for schnapps, and is already chaffering about five thousand pairs of army boots and twenty truck-loads of old stores with a fellow whose fingers are fairly flashing with diamonds.

Леддерхозе заказывает водку и начинает переговоры: десять тысяч пар сапог военного образца, двадцать вагонов сырья; у его собеседника пальцы так и сверкают бриллиантами.

With an occasional glance Arthur reassures himself every now and then that we are also listening.

Время от времени Леддерхозе взглядом проверяет, прислушиваемся ли мы к их разговору.

But Albert is going along the cubicles.

Альберт идет вдоль ряда лож.

Someone has said something to him that he cannot believe, but which, for all that, has stuck in his brain all the day like a thorn.

Ему что-то наговорили, чему он не может поверить, но что, вместе с тем, весь день сегодня не дает ему покоя.

When he peers through a chink into the last cubicle but one, it is as if an immense dagger were suddenly descending upon him.

Заглянув через щелку в предпоследнюю ложу, он останавливается: его словно обухом по голове хватили.

He reels a moment, then he rips the curtain aside.

Зашатавшись, он отдергивает портьеру.

On the table are champagne glasses, and beside them a bouquet of roses.

На столе бокалы с шампанским, цветы, скатерть наполовину сдвинута и свисает на пол.

The table-cloth is awry and hanging half on the floor. Beyond the table a fair-haired person is curled in a settle.

За столом, в кресле, свернувшись клубочком, сидит светловолосая девушка.

Her clothing is in disarray, her hair dishevelled, and her breasts are still bared.

Платье соскользнуло к ногам, волосы растрепаны, и грудь ее обнажена.

The girl's back is toward Albert, and she hums a tune as she combs her hair before a little mirror.

Девушка сидит спиной к Альберту, напевает модную песенку и, глядясь в карманное зеркальце, поправляет прическу.

"Lucie," says Albert hoarsely.

- Люси! - хрипло произносит Альберт.

She swings round and stares at him as if he were a ghost. She tries desperately to smile, but as she sees Albert's gazefixed on her naked breasts, the twitching dies in herface.

Вздрогнув, она быстро поворачивается и смотрит на Альберта, точно перед ней привидение. Судорожно пробует она улыбнуться, но лицо ее каменеет, когда она замечает взгляд Альберта, устремленный на ее голую грудь.

It is no use lying now.

Лгать уже не приходится.

Frightened she pushes in behind the settle.

В страхе жмется она к спинке кресла.

"Albert-it wasn't my fault-" she stammers-"he, it was he-" then all at once she gabblesquickly: "He made me drunk, Albert-and I wouldn't-and he kept on giving me more, and then I didn't knowwhat I was doing any more; Albert, I swear--"

-Альберт, я не виновата... Это он все...-запинается она и вдруг быстро-быстро начинает лопотать: - Он напоил меня, Альберт, я этого совсем не хотела, он все подливал мне, я уже ничего не понимала, клянусь тебе...

Albert does not answer.

Альберт молчит.

"What's the meaning of this?" demands someone behind him.

- Что здесь происходит? - раздается голос за его спиной.

Bartscher has come back from the yard and now stands there swaying slightly to and fro.

Бартшер вернулся из туалета и стоит у портьеры, покачиваясь из стороны в сторону.

He blows the smoke of his cigar into Albert's face.

Дым своей сигары он пускает прямо в лицо Альберту:

"Pimping, eh?

- Захотелось маленько на чужой счет поживиться, а?

Be off with you!

Марш отсюда!

Clear out!"

Отчаливай!

For a moment Albert stands there dumbly before him. Then suddenly, with awful vividness the protruding belly, the brown check suit, the gold watch-chain and the wide, red face of the other man stamps itself into his brain.

Мгновение Альберт, точно оглушенный, стоит перед ним, С невероятной четкостью отпечатываются в его мозгу округлый живот, клетчатый рисунок коричневого костюма, золотая цепочка от часов и широкое, красное лицо.

At that moment Willy looks over casually from our table. He leaps up, knocks over a couple of people and tears down the caf?.

В этот миг Вилли, случайно взглянув в ту сторону, вскакивает и, опрокинув на пути двух-трех человек, мчится через весь зал.

But too late.

Но поздно.

Before he can arrive Albert has drawn his field revolver and fired.

Альберт уже вытащил револьвер и стреляет.

We dash across.

Мы все бросаемся туда.

Bartscher tried to shield himself with a chair; but he had only time to raise it to the level of his eyes.

Бартшер попытался загородиться стулом, но успел поднять его только на уровень глаз.

Albert has planted his shot one inch above it, square in the forehead.

А пуля Альберта попадает двумя сантиметрами выше, в лоб.

He hardly even took aim-he was always the best shot in the company and with his service revolver he had no equal.

Он почти не целился, - он всегда считался лучшим стрелком в роте и всегда стреляет из своего револьвера только наверняка.

Bartscher fell crashing to the floor.

Бартшер падает.

His feet twitched.

Ноги у него подергиваются.

The shot was fatal.

Выстрел оказался смертельным.

The girl screams.

Девушка визжит.

"Out!" bawls Willy, holding back the onrushing guests.

- Прочь! - кричит Вилли, сдерживая натиск публики.

We run Albert, who is standing motionless staring at the girl, out through the courtyard, across the street, round the first corner to a dark square, where there are two furniture vans standing.

Мы хватаем Альберта, который стоит неподвижно и не спускает глаз с девушки, тащим его за руки и бежим через двор, на улицу, сворачиваем за угол и еще раз за угол и оказываемся на неосвещенной площади, где стоят два мебельных фургона.

Willy follows us.

Вилли прибегает вслед за нами.

"You must clear out at once! tonight I right now!" he says panting.

- Ты немедленно должен скрыться. Этой же ночью, - запыхавшись говорит он.

Albert looks at him as if he had only just waked up.

Альберт смотрит на него, будто только что проснулся.

Then he shakes himself free.

Потом высвобождается из наших рук.

"No, Willy, let me alone," he answers dully, "I know what I have to do."

- Брось, Вилли, - с трудом произносит он, - я знаю, что мне теперь делать.

"Are you mad?" snorts Kosole.

-Ты с ума сошел! - рявкает на него Козоле.

Albert sways a little.

Альберт слегка покачнулся.

We hold him.

Мы поддерживаем его.

Again he wards us off.

Он снова отстраняет нас.

"No, Ferdinand," he says quietly, as if he were very tired, "who does the one thing must do the other also."

- Нет, Фердинанд, - тихо говорит он, словно он до смерти устал, - кто идет на одно, должен идти и на другое.

He goes slowly back to the street.

И, повернувшись, Альберт медленно уходит от нас.

Willy runs after him and argues with him.

Вилли бежит за ним, уговаривает его.

But Albert only shakes his head and turns the corner into Mill Street.

Но Альберт только качает головой и, дойдя до Мюлленштрассе, сворачивает за угол.

Willy follows him.

Вилли идет следом за ним.

"Well have to take him by force!" cries Kosole. "Hell give himself up to the police!"

- Его нужно силой увести, он способен пойти в полицию! - волнуется Козоле.

"I don't think it's any good, Ferdinand," says Karl hopelessly, "I know Albert."

- Все это, по-моему, ни к чему, Фердинанд, -грустно говорит Карл. - Я знаю Альберта.

"Giving himself up won't bring the man back to lifel" cries Kosole. "What good will that do?

- Но ведь тот все равно не воскреснет! - кричит Фердинанд. - Какой ему от этого толк?

Albert must get away!"

Альберт должен скрыться!

We sit round in silence waiting for Willy.

Мы молча стоим в ожидании Вилли.

"But whatever can have made him do it?" Kosole asks after a while.

- И как только он мог это сделать? - через минуту говорит Козоле.

"He banked so much on the girl," I answer.

- Он очень любил эту девушку, - говорю я.

Willy comes back alone.

Вилли возвращается один.

Kosole jumps up.

Козоле подскакивает к нему:

"Is he away?"

- Скрылся?

Willy shakes his head.

Вилли отворачивается:

"Gone to the police!

- Пошел в полицию.

I couldn't do anything with him.

Ничего нельзя было сделать.

He almost fired on me too, when I tried to drag him off."

Чуть в меня не выстрелил, когда я хотел увести его.

"Oh, Christ!" Kosole rests his head on the shaft of the cart.

- Ах, черт! - Козоле кладет голову на оглобли фургона.

Willy sinks down on the grass.

Вилли бросается на траву.

Karl and I lean against the side of the furniture van.

Мы с Карлом прислоняемся к стенкам фургона.

Kosole, Ferdinand Kosole, is sobbing like a little child.

Козоле, Фердинанд Козоле, всхлипывает как малое дитя.

5.

5

A shot has been fired, a stone has been loosed, a dark hand has reached in among us.

Грянул выстрел, упал камень, чья-то темная рука легла между нами.

We fled before a shadow; but we have run in a circle and the shadow has overtaken us.

Мы убегали от неведомой тени, но мы кружили на месте, и тень настигла нас.

We have clamoured and searched; we steeled ourselves and yet have surrendered; we tried to elude it, yet it has sprung upon us; we lost our way, yet we still ran on further -but ever we felt the shadow at our heels and tried to escape it-We thought it was pursuing us-We did not know we were dragging it with us; that there where we were, it was also, silently standing-not behind us, but within us-in us ourselves.

Мы метались и искали, мы ожесточались и покорно шли на все, мы прятались и подвергались нападению, мы блуждали и шли дальше, и всегда, что бы мы ни делали, мы чувствовали за собой тень, от которой мы спасались, Мы думали, что она гонится за нами, и не знали, что тащим ее за собой, что там, где мы, безмолвно присутствует и она, что она была не за нами, а внутри нас, в нас самих.

We have thought to build us houses, we desired gardens with terraces, for we wanted to look out upon the sea and to feel the wind-but we did not think that a house needs foundations.

Мы хотели возводить здания, мы томились по садам и террасам, мы хотели видеть море и ощущать ветер. Но мы забыли, что дома нуждаются в фундаменте.

We are like those abandoned fields full of shell-holes in France, no less peaceful than the other ploughed lands about them, but in them are lying still the buried explosives-and until these shall have been dug out and cleared away, to plough will be a danger both to plougher and ploughed.

Мы походили на покинутые, изрытые воронками поля Франции: в них та же тишина, что и на пашнях вокруг, но они хранят в себе еще много невзорвавшихся мин, и плуг там до тех пор будет таить в себе опасность, пока все мины не выроют и не уберут.

We are soldiers still without having been aware of it.-Had Albert's youth been peaceful and without interruption, then he would have had many things familiar and dear to him, that would have grown up with him, and that now would have sustained and kept him.

Мы все еще солдаты, хотя и не осознали это. Если бы юность Альберта протекала мирно, без надлома, у него было бы многое, что доверчиво и тепло росло бы вместе с ним, поддерживало и охраняло его.

But all that was broken in pieces, and when he returned he had nothing-his repressed youth, his gagged desires, his hunger for home and affection then cast him blindly upon this one human being whom he supposed that he loved.

Придя с войны, он ничего не нашел: все было разбито, ничего не осталось у него в жизни, и вся его загнанная юность, все его подавленные желания, жажда ласки и тоска по теплу родины -все слепо устремилось на одно это существо, которое, казалось ему, он полюбил.

And when that was all shattered, he knew of nothing but to shoot-he had been taught nothing else.

И когда все рухнуло, он сумел только выстрелить, - ничему другому он не научился.

Had he never been a soldier he would have known many another way.

Если бы он не был столько лет солдатом, он нашел бы много иных путей.

As it was, his hand did not falter-for years he has been accustomed to shoot and not to miss.

А так - у него и не дрогнула рука, - он давно Привык метко попадать в цель.

In Albert, the dream-ridden adolescent, in Albert, the shy lover, there still sat Albert, the soldier.

В Альберте, в этом мечтательном юноше, в Альберте, в этом робком влюбленном, все еще жил Альберт-солдат.

The wrinkled old woman cannot realise it-"But howcould he have done it?

Подавленная горем старая женщина никак не может осмыслить свершившегося... -И как только мог он это сделать?

He was always such a quiet child!"

Он всегда был таким тихим ребенком...

The ribbons of her old-lady's cap are trembling, the handkerchief is trembling, the black mantilla is trembling-thewhole woman is one quivering piece of anguish.

Ленты на старушечьей шляпе дрожат, платочек дрожит, черная мантилья дрожит, вся женщина -один трепещущий клубок страдания.

"Perhaps it is because he has had no father.

- Может быть, это случилось потому, что он рос без отца.

He was only four when his father died-But then, he was always such a quiet, goodchild--"

Ему было всего четыре года, когда умер отец. Но ведь он всегда был таким тихим, славным ребенком...

"And so he is still, Frau Trosske," I say.

- Он и сейчас такой же, фрау Троске, - говорю я.

She graspsat the straw and begins to talk of Albert's childhood.

Она цепляется за мои слова и начинает рассказывать о детстве Альберта.

Shemust talk, she says, she can't bear it any more-the neighbours have been in, and acquaintances, two teachers, too-none of them could understand it--

Она должна говорить, ей больше невмоготу, соседи приходили, знакомые, даже двое учителей заходили, никто не может понять, как это случилось...

"What they should do is to hold their tongues," I say. "They're to blame for it, partly."

- Им бы следовало держать язык за зубами, -говорю я, - все они виноваты.

She looks at me uncomprehendingly. But then she runs on again and tells me how Albert first learned to walk, how he never cried like other children, indeed, how he was almost too quiet for a young boy-and now, to have done a thing like this!

Она смотрит на меня непонимающими глазами и опять рассказывает, как Альберт начинал ходить, как он никогда не шалил, - не то что другие дети, он, можно сказать, был даже слишком смирным для мальчика. И теперь вот такое!

But how could he have done it?

Как только он мог это сделать?

I look at her in wonder.

С удивлением смотрю я на нее.

She doesn't know anything about Albert!

Она ничего не знает об Альберте.

It would probably be the same with my mother-Mothers know only to love, that is their one understanding.

Так же, как и моя мать обо мне. Матери, должно быть, могут только любить, - в этом все их понимание своих детей.

"But, Frau Trosske," I say warily, "Albert has been at the war, you must remember."

- Не забудьте, фрау Троске, - осторожно говорю я, - что Альберт был на войне.

"Yes, yes," she replies.

- Да, - отвечает она, - да... да...

But she does not see the connection-"This Bartscher, was he a bad man?" she then asks quietly.

Но связи не улавливает. - Бартшер этот, верно, был очень плохим человеком? - помолчав, тихо спрашивает она.

"He was a blackguard," I affirm roundly, for I don't mind betting he was.

- Форменный негодяй, - подтверждаю я без обиняков: мне это ничего не стоит.

She nods in her tears.

Не переставая плакать, она кивает:

"I couldn't understand it otherwise.

- Я так и думала. Иначе и быть не могло.

He never hurt a fly in his life.

Альберт в жизни своей мухи не обидел.

Hans now, he did pull their wings off. But Albert never-What do you think they will do to him now?"

Ганс - тот всегда обдирал им крылышки, а Альберт - никогда. Что теперь с ним сделают?

"They can't do much," I say to comfort her; "he was very excited, you see, and that is almost the same as doing it in self-defence."

- Большого наказания ему не присудят, -успокаиваю я ее, - он был в сильном возбуждении, а это почти то же, что самооборона.

"Thank God," she sighs. "The tailor upstairs said he would be hanged for it."

- Слава богу, - вздыхает она, - а вот портной, который живет над нами, говорит, что его казнят.

"Then the tailor's mad," I retort.

- Портной ваш, наверное, спятил, - говорю я.

"Yes, and he said, Albert was a murderer, too!

- И потом он сказал еще, будто Альберт убийца... -Рыдания не дают ей говорить. - Какой же он убийца?..

And he isn't t never, never, never!" she bursts out.

Не был он убийцей, никогда... никогда...

"You leave that tailor to me, I'll fix him," I say savagely.

- С портным этим я как-нибудь посчитаюсь, - в бешенстве говорю я.

"I hardly dare to go outside the door, now," she sobs. "He is always standing there."

- Я даже боюсь теперь выходить из дому, -всхлипывает она, - он всегда стоит у подъезда.

"I'll come along with you, Frau Trosske," I say.

- Я провожу вас, тетушка Троске.

We reach the outer door of the house.

Мы подходим к ее дому.

"There he is again," whispers the old woman fearfully, and points to the door.

- Вот он опять стоит там, - боязливо шепчет старушка, указывая на подъезд.

I brace myself-If he says one word I will pound him to pulp, though it should cost me ten years in the clink-But he gives us a wide berth, as do the two women also who are loafing there with him.

Я выпрямляюсь. Если он сейчас пикнет, я его в порошок изотру, хотя бы меня потом на десять лет укатали. Но, как только мы подходим, он и две женщины, шушукавшиеся с ним, испаряются.Мы поднимаемся наверх.

Once inside the flat Albert's mother shows me a picture of Hans and Albert as boys, and then begins to weep anew. But she stops again almost at once, as if she were ashamed.-Old women are like children in that-tears come to them quickly; but they dry up quickly also-In the passage, as I am about to go, she asks me:

Мать Альберта показывает мне снимки Ганса и Альберта подростками. При этом она снова начинает плакать, но, будто чем-то пристыженная, сразу перестает. Старики в этом отношении как дети: слезы у них всегда наготове, но высыхают они тоже очень быстро. В коридоре она спрашивает меня:

"Do you think he gets enough to eat?"

- А еды-то у него там достаточно, как вы думаете?

"Yes, I'm sure he does," I reply.

- Конечно, достаточно.

"Karl Br?ger will see to that.

Во всяком случае. Карл Брегер позаботится на этот счет.

He can get plenty."

Он может достать все, что нужно.

"I have still a few pancakes left; he likes them so much.

- У меня еще осталось несколько сладких пирожков. Альберт их очень любит.

Do you think they would let me take him some?"

Как вы думаете, позволят мне передать их?

"There's no harm in trying," I answer; "And if they do let you, you just say this to him: I know you're not guilty, Albert.-Only that."

- Попробуйте, - отвечаю я. - И если вам удастся повидать Альберта, скажите ему только одно: Альберт, я знаю, что ты невиновен. Больше ничего.

She nods.

Она кивает.

"Perhaps I did not think of him enough. ButHans, you see Hans hasn't got any feet--"

- Может быть, я недостаточно заботилась о нем. Но ведь Ганс без ног.

I reassure her.

Я успокаиваю ее.

"The poor boy!" she says, "and now he issitting there all alone "

-Бедный мой мальчик... Сидит там теперь один-одинешенек...

I give her my hand.

Прощаясь, протягиваю старушке руку:

"Now I'll just have a word with that tailor-He won't trouble you next time, I promise."

- А с портным я сейчас потолкую. Он вас больше беспокоить не будет.

The tailor is still standing at the door.

Портной все еще стоит у подъезда.

A commonplace, stupid, little bourgeoise face.

Плоская физиономия, глупая, обывательская.

He leers at me maliciously, his mouth ready to start blabbing as soon as I am gone.

Он злобно таращит на меня глаза; по морде видно: как только я повернусь спиной, он сейчас же начнет сплетничать.

I take hold of him by the coat lapels.

Я дергаю его за полу пиджака.

"You bloody snip! if ever you say another word to the old lady up there, I'll knock bloody hell out of you, hear me? you pack-thread athlete, you washerwoman!" I shake him like a sackful of old rags and bump his backside against the knob of the door. "You lousy, stinking skunk! if I have to come again I'll break every bone in your body, you miserable, bloody scissor-grinder!"

- Слушай, козел паршивый, если ты еще хоть слово скажешь вон той старушке, - я показываю наверх, - я изуродую тебя, заруби это себе на носу, кукла тряпичная, сплетница старая, - при этом я трясу его, как мешок с тряпьем, я толкаю его так, что он ударяется поясницей о ручку двери, - я еще приду, я изломаю тебе все кости, вшивое отродье, гладильная доска, скотина проклятая!

Then I land him one on each cheek.

Для вящей убедительности я отвешиваю ему по здоровенной пощечине справа и слева.

I am already a long way off when he shrieks after me:

Я успеваю отойти на большое расстояние, когда он разражается визгом:

"I'll take you to court!

-Я на вас в суд подам!

It will cost you a hundred marks at the least."

Это вам обойдется в добрую сотню марок.

I turn round and walk back.

Я поворачиваюсь и иду обратно.

He disappears.

Он исчезает.

Dirty and travel-worn Georg Rahe is sitting in Ludwig's room.

Георг Рахе, грязный, измученный бессонницей, сидит у Людвига.

He read the report about Albert in the newspaper and has come back at once-"We must get him out," says he.

Он прочел об истории с Альбертом в газетах и тотчас же примчался. - Мы должны вызволить его оттуда, - говорит он.

Ludwig looks up.

Людвиг поднимает глаза.

"With half a dozen bright fellows and a motor car," Rahe continues, "it couldn't possibly miss.

- Если бы нам с полдюжины дельных ребят и автомобиль, - продолжает Рахе, - мы бы это дело сделали.

The best time would be when he is being taken across to the courthouse.

Самый благоприятный момент - когда его поведут в зал суда.

All we do is to jump in among them, make a bit of a shindy while two run with Albert to the car."

Прорываем цепь конвоя, поднимаем суматоху, и двое из нас бегут с Альбертом к машине.

Ludwig listens a moment, then he shakes his head.

Людвиг выслушивает его, с минуту молчит, потом, покачивая головой, возражает:

"It's no good, Georg. We would only make things worse for Albert, if it miscarried.

- Нет, Г еорг, мы только повредим Альберту, если побег не удастся.

As it is, he does at least stand a chance of getting off fairly lightly-Not that that's any argument-I'd be with you at once-But Albert-we wouldn't get Albert to come.

Так по крайней мере у него есть надежда выпутаться. Но дело не только в этом. Я-то сам, ни минуты не колеблясь, принял бы участие в организации побега.

He doesn't want to."

Но Альберт не захочет бежать.

"In that case we'll just have to make him," explains Rahe after a while-"He's got to get out-and if I once start--"

- Тогда его надо взять силой, - помолчав, заявляет Рахе, - его нужно освободить, чего бы это ни стоило...

Ludwig says nothing.

Людвиг молчит.

"I don't think it's any use either, Georg," I say-"even if we did get him away, he would only come straight back again.

- Я тоже думаю, Г еорг, что все это ни к чему не приведет, - говорю я. - Если мы даже его уведем, он все равно вернется назад.

He almost shot Willy, when he tried to lug him off."

Он чуть не выстрелил в Вилли, когда тот хотел его увести.

Rahe puts his head in his hands.

Рахе опускает голову на руки.

Ludwig looks grey and wasted.

Людвиг как-то весь посерел и осунулся.

"It's my idea we are all lost," says he hopelessly.

- Похоже, ребята, что мы все погибшие люди, -безнадежно говорит он.

No one answers.

Никто не отвечает.

Silence and trouble weigh like death in the room.

Мертвой тяжестью повисли между этими стенами молчание и тревога...

I continue to sit alone with Ludwig a long time.

Рахе уходит, а я еще долго сижу у Людвига.

Heprops his head in his hands.

Он подпер голову руками.

"It is all in vain, Ernst.

- Все наши усилия напрасны, Эрнст.

Weare finished, but the world goes on as if the war had neverbeen.

Мы люди конченые, а жизнь идет вперед, словно войны и не было.

It won't be long now before our successors on theschool benches will be listening, eager-eyed, to stories of thewar, and wishing they had been there too, rid of all the tedium of school-Even now they are trooping to join the Free Corps-at seventeen years guilty of political murder!-I'm so tired, Ernst--"

Пройдет немного времени, и наша смена на школьных скамьях будет жадно, с горящими глазами, слушать рассказы о войне, мальчики будут рваться прочь от школьной скуки и жалеть, что они не были участниками героических подвигов. Уже сейчас они бегут в добровольческие отряды; молокососы, которым едва исполнилось семнадцать лет, совершают политические убийства. Я так устал, Эрнст...

"Ludwig" I sit down beside him and put my arm about his slight shoulders.

- Людвиг... - Я сажусь рядом с ним и кладу руку на его узкие плечи.

He smiles cheerlessly.

На лице у него безутешная улыбка.

Then he says quietly:

Он тихо говорит:

"I had a schoolboy love affair once, Ernst, before the war.

- Когда-то, до войны, у меня была такая, знаешь, ученическая любовь.

I met the girl again a few weeks ago.

Несколько недель назад я встретил эту девушку.

She seemed to me to have grown even more beautiful; it felt as if those days had come to life again in one human being.

Мне показалось, что она стала еще красивее. В ней вдруг словно ожило для меня все наше прошлое.

We used to see one another fairly often afterwards-And then all at once I realised-" He rests his head on the table.

Мы стали часто встречаться, и вдруг я почувствовал... - Людвиг кладет голову на стол.

When he looks up again his eyes are dead from anguish-"such things are not for me, Ernst-I am terribly sick."

Когда он поднимает ее, глаза его кажутся помертвевшими от муки. - Все это не для меня теперь, Эрнст... Ведь я болен...

He gets up and opens the window.

Он встает и открывает окно.

Outside the night is warm, and many stars.

Там, "а окном, темная ночь и множество звезд.

I continue to stare before me gloomily.

Подавленный, не отрываясь, я смотрю в одну точку.

For a long time Ludwig stands there looking out.

Людвиг долго глядит вдаль.

Then he turns to me:

Потом поворачивается ко мне:

"Do you remember how as youngsters we used to go off at night with a volume of Eichendorff into the woods?"

- А помнишь, Эрнст, как мы с томиком Эйхендорфа целыми ночами бродили по лесам?

"Yes, Ludwig," I answer quickly, glad that he is now thinking of something else, "it was in late summer.

- Да, Людвиг, - живо отзываюсь я, обрадованный тем, что мысли его приняли другое направление, -это было поздним летом.

One time we caught a hedgehog!"

А помнишь, как мы поймали ежа?

His faces relaxes.

Лицо у Людвига разглаживается:

"And we imagined it might turn into a real adventure, with stage-coaches, and winding-horns and stare-remember that?-how we wanted to go off to Italy?"

-А потом мечтали о всяких приключениях... Помнишь, почтовые кареты, охотничьи рога, звезды... Мы еще хотели бежать в Италию.

"Yes, but the coach that was to take us never came! And we hadn't money for the train!"

- Да, но почтовая карета, которая должна была забрать нас, не пришла, а на поезд у нас не было денег.

Ludwig's face brightens, ever clearer and clearer, it looksalmost unearthly, so serene is it.

Лицо у Людвига проясняется, оно даже как-то загадочно светится радостью.

"And then we started toread Werther--" he says.

- А потом мы читали "Вертера"... - говорит он.

"And to drink wine," I prompt him.

- И пили вино, - подхватываю я.

He smiles:

Он улыбается:

"And Green Heinrich! Remember how we used to whisper together about Judith?"

-И еще читали "Зеленого Генриха"... Помнишь, как мы спорили о Юдифи?

I nod.

Я киваю:

"But afterwards you preferred H?lderlin to all the others."

- Но потом ты больше всего любил Гельдерлина.

A strange peace seems to have come over Ludwig.

Людвиг как-то странно спокоен и умиротворен.

He istalking easily and quietly.

Речь его тиха и мягка.

"What schemes we had! and how noble and good we were to be!

- Каких мы только планов не строили, какими благородными людьми хотели мы стать!

A nice mess we have made of it, Ernst-poor ninnies--"

А стали просто жалкими псами, Эрнст...

"Yes," I say meditatively. "What has come of it all "

- Да, - отвечаю я задумчиво, - куда все это девалось?

Side by side we lean out over the window-sill.

Мы стоим рядом, облокотившись о подоконник, и смотрим в окно.

The wind is asleep in the cherry trees.

Ветер запутался в вишневых деревьях.

They whisper softly.

Они тихо шумят.

A shooting star falls.

Звезда падает.

The clock strikes twelve.

Бьет полночь.

"We must be going to sleep." Ludwig gives me his hand. "Good night, Ernst."

- Надо спать, Эрнст. - Людвиг протягивает мне руку. - Спокойной ночи!

"Sleep well, Ludwig."

- Спокойной ночи, Людвиг!

Late in the night someone thunders on my door.

Поздно ночью вдруг раздается сильный стук в дверь.

With a sudden start I sit upright.

Я вскакиваю в испуге:

"Who's there?"

- Кто там?

"It's me! Karl!

-Я - Карл.

Open the door!"

Открой!

I spring out of bed.

Я вмиг на ногах.

He bursts in.

Карл врывается в комнату:

"Ludwig--"

- Людвиг...

I grab hold of him.

Я хватаю его за плечи:

"What's wrong with Ludwig?"

- Что с Людвигом?

"Dead--"

- Умер...

The room spins round.

Комната завертелась у меня перед глазами.

I fall back on the bed.

Я сажусь на кровать.

"Get a doctor!"

- Доктора!

Karl smashes a chair on to the floor so that itsplinters.

Карл ударяет стулом о пол, так что стул разлетается в щепки.

"Dead, Ernst-artery cut "

- Он умер, Эрнст... Вскрыл себе вены...

I do not know how I put on my clothes.

Не помню, как я оделся.

I do no tknow how I came here.

Не помню, как я попал туда.

But suddenly a room is there, piercing light, blood, and intolerable glitter and sparkle of quartzes and stones, and in a settle before it, an unutterably weary, thin, collapsed figure, a shockingly pale, sharpface with half-shut, extinguished eyes I do not know what is happening.

Внезапно передо мной - комната, яркий свет, кровь, невыносимое поблескивание и сверкание кварцев и камней, а перед ними в кресле -бесконечно усталая, тонкая, сгорбившаяся фигура, ужасающе бледное, заострившееся лицо и полузакрытые потухшие глаза... Я не понимаю, что происходит.

The landlady is there,Karl is there, noise is there-one of them is speaking tome: to stay here-I understand: they want to fetch someone-I nod; I crouch into the sofa, doors rattle, I cannot move, cannot speak. Suddenly I am alone with Ludwig and look at him--

Здесь его мать, здесь Карл, какой-то шум, кто-то громко о чем-то говорит; да, да, понял, мне надо остаться здесь, они хотят кого-то привести, я молча киваю, опускаюсь на диван, двери хлопают, я не в состоянии шевельнуться, не в состоянии слова вымолвить, я вдруг оказываюсь один на один с Людвигом и смотрю на него...

Karl was the last to be with him.

Последним у Людвига был Карл.

He found him calm and almost gay.

Людвиг был как-то странно тих и почти радостен.

After he had gone, Ludwig put his few things in order and wrote for some time.

Когда Карл ушел, Людвиг привел свои немногочисленные вещи в порядок и некоторое время писал.

Then he drew a chair to the window and set a basin with warm water on the table beside him.

Потом придвинул кресло к окну и поставил на стол миску с теплой водой.

He locked the door, sat himself in the settle, and with his arm in the water he cut the artery.

Он запер дверь на ключ, сел в кресло и, опустив руки в воду, вскрыл вены.

The pain was slight.

Боль ощущалась слабо.

He saw the blood flowing, a scene he had often thought on-to let this hateful, poisoned blood pour out of his body.

Он смотрел, как вытекает кровь - картина, которую он часто себе рисовал: из жил его выливается вся эта ненавистная, отравленная кровь.

His room became very clear.

В комнате все вдруг приняло необычайно отчетливые очертания.

He saw every book, every nail, every glint of the quartzes, the iridescence, the colours; he absorbed it: his room.

Он видел каждую книжку, каждый гвоздь, каждый блик на камнях коллекции, видел пестроту, краски, он чувствовал - это его комната.

It gathered about him, it passed in with his breath and was one with his life.

Она проникла в него, она вошла в его дыхание, она срослась с ним.

Then it receded.

Потом стала отодвигаться.

Uncertain.

Заволоклась туманом.

His youth began, in pictures.

Мелькнули видения юности.

Eichendorff, the woods, homesickness.

Эйхендорф, леса, тоска по родине.

Reconciled, without pain.

Примирение, без страдания.

Beyond the woods rose up barbed-wire entanglements, little white shrapnel clouds, the burst of heavier shells.

За лесами возникла колючая проволока, белые облачка шрапнели, взрывы тяжелых снарядов.

But they alarmed him no longer.

Но теперь страха не было.

They were muffled, almost like bells.

Взрывы - словно заглушенный звон колоколов.

The bells became louder, but the woods were still there.

Звон усилился, но леса не исчезали.

The bells pealed in his head so loudly that he felt it must burst.

Звон становился все сильней и сильней, словно в голове стоял этот звон, и голова, казалось, вот-вот расколется.

Then it grew darker.

Потом потемнело в глазах.

The pealing sounded fainter, and the evening came in at the window, clouds floated up under his feet.

Колокола начали затихать, и вечер вошел в окно, подплыли облака, расстилаясь у самых ног.

He had wished once in his life to see flamingoes; now he knew-these were flamingoes, with "broad, pinkish-grey wings, lots of them, a phalanx-did wild ducks not once fly so toward the very red moon, red as poppies in Flanders?-The landscape receded farther and farther, the woods sank deeper, rivers rose up, gleaming, silver, and islands; the pinkish-grey wings flew ever higher and higher, and the horizon became ever brighter-the sea-- Now, suddenly, a dark cry swelled in his throat, hot, insistent, a last thought spilled over out of the brain into the failing consciousness: Fear, rescue, bind it up!-he tried to rise, staggering, to lift his hand-the body jerked, but already it was too weak.

Он всегда мечтал увидеть когда-нибудь фламинго - теперь он знал: это фламинго с розово-серыми широкими крыльями, много их - целый клин... Не так ли летели когда-то дикие гуси, клином летели на красный диск луны, красный, как мак во Фландрии?.. Пейзаж все ширился, леса опускались ниже, ниже, сверкнули серебром реки и острова, розово-серые крылья поднимались все выше, и все светлел и ширился горизонт. А вот и море... Но вдруг, горячо распирая горло, рванулся ввысь черный крик, последняя мысль хлынула в уходящее сознание - страх... Спастись, перевязать руки! Он попробовал встать, быстро поднять руку... Пошатнулся. Тело содрогнулось в последнем усилии, но он уже был слишком слаб.

All spun round and spun round, then it vanished; and the giant bird with dark pinions came very gently with slow sweeps and the wings closed noiselessly over him.

В глазах что-то кружило и кружило, потом уплыло, и огромная птица очень тихо, медленными взмахами опускалась ниже, ниже, и наконец бесшумно сомкнула над ним свои темные крылья.

A hand pushes me away.

Чья-то рука отстраняет меня.

People are there again, they are taking up Ludwig, I pull the first one away, no one shall touch him! But then all at once his face is before me, bright and cold, changed, harsh, strange--I know him no more and stagger back, out.

Опять пришли люди, они наклоняются к Людвигу; я кого-то отшвыриваю: никто не смеет прикасаться к нему... Но тут я вдруг вижу его лицо, холодное, ясное, неузнаваемое, строгое, чужое - я не узнаю его и, шатаясь, отхожу прочь.

I do not know how I come to be in my room.

Не помню, как я пришел домой.

My mind is vacant, my arms lie limp along the rests of the chair.

В голове пустота, бессильно лежат руки на спинке стула.

I have done, Ludwig.

Людвиг, я больше не могу.

I, too, have done.

Я тоже больше не могу.

Why should Istay?

Что мне здесь делать?

We none of us belong here.

Мы все здесь чужие.

Uprooted, burned, ashes. Why did you go alone?

Оторванные от корней, сожженные, бесконечно усталые... Почему ты ушел один?

I stand up.

Я встаю.

My hands are hot, my eyes burning.

Руки - как в огне. Глаза горят.

I feel feverish.

Чувствую, что меня лихорадит.

My thoughts are confused.

Мысли путаются.

I do not know what I am doing.

Я не помню, что делаю.

"Take me," I whisper, "take me too!"

- Возьмите же и меня, - шепчу я, - меня тоже.

My teeth chatter with cold.

Зуб на зуб не попадает от озноба.

My hands are wet.

Руки влажны.

I stumble forward.

С трудом делаю несколько шагов.

Big black circles vibrate before my eyes.

Перед глазами плывут большие черные круги.

I stiffen suddenly-Was that a door? a window rattling?

И вдруг я застываю на месте. Открылась дверь? Стукнуло окно?

A shudder runs through me.

Дрожь пробегает по мне.

I stagger up. In the moonlight through the open door of my room I see my old tunic hanging on the wall beside the violin.

В открытую дверь я вижу в прихожей на стене, освещенной луной, подле скрипки, мою старую солдатскую куртку.

I move toward it stealthily, on tip-toe, so that it shall not observe me; I sneak on this grey tunic that has destroyed so much of us, our youth and our life-I pull it down and think to fling it away, but then I smooth it lightly with my hand, I put it on, I feel it taking possession of me through the skin, I shiver, my heart thuds heavily in my throat. A note twangs out in the silence! I start and turn round, I takefright, press back against the wall.

На цыпочках, чтобы она не заметила меня, осторожно выхожу туда, подкрадываюсь к этой серой куртке, которая все разбила - нашу юность, нашу жизнь, срываю ее с вешалки, хочу швырнуть прочь, но неожиданно натягиваю на себя, надеваю ее, чувствую, как она сквозь кожу овладевает мной, дрожу от нестерпимого холода, сердце бешено бьется... Внезапно что-то со звоном рвет тишину, я вздрагиваю, оборачиваюсь и в ужасе жмусь к стене...

In the pale light of the open door stands a shadow.

В дверях, тускло освещенная, стоит тень.

It sways and hovers, it comes nearer and beckons, a figure, a face with dark eye-sockets, between them a great cleft gaping, a mouth speaking without sound. Is that--?

Она колышется и зыблется, она приближается и кивает, принимает формы человека, лицо с темными провалами глазниц, с зияющей широкой щелью на месте рта, беззвучно шепчущего что-то... Постой, не он ли это?

"Walter--" I whisper. Walter Willenbrock, killed in August '17, at Passchendaele.

- Вальтер, - шепчу я, - Вальтер Вилленброк, убит в августе семнадцатого года под Пашенделем... Что это?

Am I mad then? am I dreaming? am I ill?-But behind him another is already pushing his way in, pale, crippled, bowed down-Friedrich Tom-berge, whose back was broken by a shell-splinter at Soissons, while he was sitting on the stairs of a dugout.

Безумие? Бред? Г орячка? Но за первой тенью протискивается вторая - бледная, уродливая, согбенная - Фридрих Томберге, ему под Суассоном осколком-раздробило спину, когда он сидел на ступеньках блиндажа.

And now they press in, with dead eyes, grey and ghastly, a swarm of shadows, they have come back again and are filling the room-Franz Kemmerich, with his eighteen summers, who had his leg amputated and died three days after-Stanislaus Katczinsky, with dragging feet and drooping head, whence trickles a thin, dark, stream-Gerhard Feldkamp, blown to pieces by a trench mortar bomb at Ypres. Paul Baumer, killed in October '18, Heinrich Wessling, Anton Heinzmann, Haie Westhus, Otto Matthes, Franz Wagner, shadows, shadows. A long procession, an unending line, they press in, they perch on the books, they clamber up to the window, they fill the room.

И вот здесь уже целый рой теней с мертвыми глазами; серые и призрачные, они теснятся тут, они вернулись, они наполняют мою комнату... Вот Франц Кеммерих, восемнадцатилетний юноша, скончавшийся через три дня после ампутации, и Станислав Катчинский - он волочит ноги, и голова у него опущена, а из нее, темнея, льется тоненькая струйка... И Герхардт Фельдкамп, которого миной разорвало под Ипром, и Пауль Боймер, убитый в октябре тысяча девятьсот восемнадцатого года, и Г енрих Веслинг, Антон Хайнцман, Хайе Вестхус, Отто Маттес, Франц Вагнер... Тени, тени, целое шествие, бесконечные ряды... Они врываются, они взбираются на подоконник, садятся на книги, заполняют всю комнату...

But suddenly the horror, the astonishment breaks inme-for slowly a stronger, a darker shadow has arisen.Propped on its arms it creeps in through the door, it takeson life, bones grow within it, a body drags itself in, teethgleam chalky-white out of the black face, eyes too nowflash in the deep sockets Rearing like a seal he crawls in, toward me-the English captain I and trailing behind him, rustling, the puttees.

Но вдруг ужас и оцепенение, овладевшие мной, отхлынули, ибо медленно вырастает более мощная тень. Она вползает в раскрытую дверь, опираясь на руки, она оживает, обрастает костяком, принимает образ человека, мелом белеют в черноте лица зубы. Вот в глазницах блеснули глаза, - вздыбившись, как тюлень, он ползет ко мне... это он, английский капитан, за ним, шурша, тянутся его обмотки.

With a slight lurch he flings himself upwards, reaches toward me with clutching hands-

Мягко оттолкнувшись, он делает прыжок и, растопырив скрюченные пальцы, протягивает ко мне руки...

"Ludwig! Ludwig!" I cry, "Ludwig, help me!"

- Людвиг, Людвиг! - кричу я. - Помоги, Людвиг!

I catch up piles of books and fling them at the hands.-"Bombs, Ludwig!"

Я хватаю книги и швыряю их в эти вытянутые руки...

I groan; I wrench the aquarium fromits stand and heave it toward the door, it crashes andshatters in pieces; I hurl the butterfly-case after it, theviolin; I seize a chair and strike at that grin:

- Гранату, Людвиг! - со стоном кричу я и швыряю аквариум в дверь, и он со звоном разбивается, но тень только оскаливает зубы и подбирается все ближе, ближе; за аквариумом летит коллекция бабочек, скрипка, я хватаю стул и замахиваюсь, хочу ударить им по этому оскаленному рту и все кричу:

"Ludwig!"I shout,

"Людвиг!

"Ludwig!"

Людвиг!"

I rush at him, I burst through the door, the chair crashes. I rush out-cries behind me, frightenedcries-but louder, nearer the gasping, panting-he is chasing me I I fly down the stairs, he stumps after me, I gainthe street, he is there, I run, the houses rock.-"Help!Help!"

Бросаюсь на эту проклятую тень, выскакиваю за дверь и бегу, мне вдогонку несутся испуганные крики - все явственнее, все ближе тяжелое дыхание, тень гонится за мной, я стремглав слетаю с лестницы. Тень грузно скатывается за мной, я выбегаю на улицу, я чувствую на затылке прерывистое дыхание, я мчусь, дома шатаются. "Помогите! Помогите!"

Squares, trees, a clutch at my shoulder, he has caught me! I roar, howl, stumble; uniforms, fists, raging, flashes and the full thunder of the gleaming axe that strikes me to the ground--

Площади, деревья, чьи-то когти вонзились мне в плечо, тень настигла меня, я реву, вою, спотыкаюсь, какие-то мундиры, кулаки, топот, молнии и глухой гром мягких топоров, бьющих меня по голове, пока я не сваливаюсь наземь...

PART VII

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

1.

1

Has it been years?

Годы ли прошли?

Or was it only weeks?

Или только дни?

Like a mist, like a distant thunderstorm the past hangs on the horizon.

Словно туман, словно отдаленная гроза тучей повисло на горизонте прошлое.

I have been ill a long time, and whenever the fever lessened the troubled face of my mother was always there.

Я долго был болен, и всякий раз, как сознание возвращалось ко мне, я неизменно видел над собой озабоченное лицо матери.

But then came an immense weariness that took away all obdurate-ness, a waking sleep in which all thoughts were resolved, a feeble surrender to the gentle singing of the blood and the warmth of the sun.

А потом пришла большая усталость и стерла, сгладила все. Это сон наяву-г когда нет никаких мыслей, когда только изнеможенно отдаешься слабой пульсации крови и солнечному теплу...

The meadows are glowing with the splendour of late summer.

Луга светятся в блеске позднего лета.

Just to lie in the grasses!-the spears are higher than one's face. They bend over, they are the world, nothing is here but gentle swaying to the rhythm of the wind.

Лежишь на лугу, голова утонула в высокой траве, травинки клонятся из стороны в сторону, они весь мир, ничего больше не существует, кроме легкого их покачивания в ритме ветра.

In places where grass alone grows the wind has a soft humming note like the sound of a distant scythe-there where sorrel is, its note is deeper, more sombre.

Там, где одна трава, ветер пробегает по ней, тихо звеня, точно коса вдали, а если среди травы растет щавель, звук ветра темнее и глубже.

One must be still a long time and listen intently to hear it.

Нужно долго лежать и слушать, пока уловишь его.

Then the stillness comes to life.

Но тогда тишина оживает.

Tiny flies with black, red-spotted wings sit close side by side on the spike of sorrel and rock to and fro with the swaying of the stem.

Крохотные мушки с черными крылышками в красных точках густо осыпали султаны щавеля и покачиваются вместе с ними.

Bumble bees hum like little aeroplanes above the clover, and a lady-bird, solitary and persistent, climbs to the topmost limit of a spray of shepherd's purse.

Шмели, как маленькие аэропланы, гудят над клевером. Божья коровка одиноко и упорно взбирается на самый кончик высокой травинки.

An ant reaches my wrist and disappears into the tunnel of my coat sleeve.

Муравей добрался до моей куртки и скрылся в туннеле рукава.

He is dragging after him a piece of dry grass, much longer than himself.

Он тащит за собою сухую былинку, она гораздо больше его самого.

I feel the light scratching on my skin and am unable to decide whether it is the ant or the little piece of grass that traces this exquisitely delicate wake of life down my arm, dissolving every moment in little shudders.

Ощущаю легкое щекотанье на коже и не знаю, муравей ли то или былинка тянут хрупкую полоску жизни по моей руке, вызывая легкую дрожь.

But now the wind blows into my sleeve, and I think that the lightest caress of love must be uncouth beside this breath on the skin.

Но друг в рукав дунул ветерок, и я чувствую: самое нежное прикосновение любви должно показаться грубым по сравнению с этим ласкающим кожу дыханием.

Butterflies come eddying along, given up utterly to the wind, as though they swam upon it, the white and golden skiffs of the air.

Прилетают, покачиваясь, бабочки, настолько послушные ветру, что кажется - они плывут на нем, белые и золотые паруса в нежном воздухе.

They alight upon flowers, and suddenly, when next I left my eyes, I see two sitting still on my chest, one like a yellow leaf with red spots, the other outspread with violet peacock's eyes on deep velvet brown.

Они опускаются на цветы, и вдруг, открыв глаза, я вижу двух бабочек, неподвижно сидящих у меня на груди, - одна словно желтый лепесток в красных точках, другая распростерла бархатные темно-коричневые крылышки с павлиньими фиолетовыми глазками.

Ribbons, decorations of summer.

Ордена лета!

I breathe very lightly and slowly, even so my breath moves their wings-but they stay with me.

Дышу очень тихо и замедленно, и все же дыхание мое шевелит их крылышки, но бабочки не улетают.

The bright sky hangs above the grasses and a dragonfly with whirring wings is poised over my shoe.

Светлое небо парит над изумрудом трав, и стрекоза, с сухим потрескиванием прозрачных крылышек, останавливается прямо над моими ботинками.

White Mary's threads, cobwebs, shimmering gossamers float in the air.

В воздухе реют серебряные паутины -сверкающие нити бабьего лета.

They hang from the stalks and the leaves, the wind bears them along, they catch on my hands, on my clothes, they spread themselves over my face, my eyes, they cover me up.

Они повисают на стеблях и листочках, ветер приносит их ко мне, они опускаются на руки, на одежду, ложатся на лицо, на глаза, укрывают меня всего.

My body, now even my body is passing into the meadow.

Мое тело, только что принадлежавшее мне, превращается в луг.

Its boundaries are becoming uncertain, it is no longer apart, the light breaks down its contours and at the edges it is beginning to be unsure.

Очертания тела сливаются с землей, оно уже не живет отдельной жизнью, оно растворилось в солнечном свете, его больше нет.

Above the leather of my shoes rises the breath of the grasses, into the woollen pores of my clothing presses the odour of the earth, through my hair blows the moving sky, which is wind-and the blood knocks against the skin, it rises to meet the incoming thing, the nerve-ends are erect and quivering, already I feel the butterfly's feet on my breast, and the tread of the ant echoes in the concave chambers of my veins-then the wave gathers strength, stronger, the last resistance has carried away and now I am a hill without a name, grass and earth.

Сквозь обувь, сквозь поры одежды проникает дыхание трав, дыхание земли, волосы мои овевает движущееся небо - ветер. И кровь бьется о стенки моей кожи, она поднимается навстречу вторгшимся пришельцам, кончики нервов выпрямляются и трепещут, вот я ощущаю уже лапки бабочек у себя на груди, и ход муравья эхом повторяется в кровеносных сосудах... Потом волна поднимается выше, последнее сопротивление тает, и я лишь холм без имени, луг, земля...

The noiseless streams of the earth ebb and flow, and my blood flows with them; it is borne along with them and has part in them all.

Бесшумно свершают свой круг соки земли - вверх, вниз, а вместе с ними свершает круг и моя кровь; они несут ее на себе, она стала их частью.

Through the warm dark of the earth it is flowing with the meaning of crystals and quartzes, it is in the secret sound of the weight with which drops sink down among the roots and assemble to thin runnels in search of the springs.

В теплом сумраке земли течет она, сливаясь с голосами кристаллов и кварцев, она - в таинственном звуке тяжелых капель, стекающих к корням цветов и трав, а капли эти, собираясь в тонкие нити ручейков, ищут своих путей к родникам.

With them it breaks out again from under the ground, it is in brooks and in rivers, in the glistening banks, in the breadth of the sea and in the. moist silver vapour the sun draws up again to the clouds-it circles and circles, it takes ever more and more of me with it and empties it into the earth and underground streams; the chest sinks and collapses, the arms fall away, slowly and without pain the body disappears; it is gone; now only the fabric, only the husks remain. The body has become the trickling of subterranean springs, the talk of the grasses, moving wind, rustling leaf, and silent, resounding sky.

И вместе с ними она, моя кровь, вырывается из земли, она - в ручьях и реках, в блеске берегов, в морском просторе и влажном серебре испарений, которые солнце снова поднимает к облакам; она кружит и кружит, унося мою плоть, размывая ее в земле и в подземных потоках, медленно и безболезненно исчезает мое тело, - его уже нет, остались одни ткани и оболочки, оно превратилось в журчание подземных источников, в говор трав, в веющий ветер, в шумящую листву, в беззвучно звенящее небо.

The meadow comes nearer, flowers grow through it, blossoms sway over it; I have sunk down, forgotten, poured away under poppies and yellow marsh marigolds, over which butterflies and dragon-flies hover.

Луг вошел в меня, цветы прорастают насквозь, их венчики покачиваются сверху, я поглощен, забыт, я несусь в потоке под маками и желтыми кувшинками, а над ними реют бабочки и стрекозы...

Lightest of movements-gentlest of tremors-Is this the last vibration before the end?

Еле-еле заметное движение, затаенное содрогание... Что это? Последняя дрожь перед концом?

Is it only the rocking of the poppy flowers, and the grasses?

Или это колышутся маки и травы?

Is it only the trickling among the roots of the trees?

Или только ручейки журчат между корнями деревьев?

But the movement increases.

Но движение усиливается.

It becomes regular, passesover into breathing, pulsating; wave returns upon wave andpours back-back from rivers, trees, leaf and earth. Thecycle begins anew, but now it does not impoverish, it bringsever more in, and it stays; it becomes vision, perception, feeling, hands, body-the husks are no longer empty-the earth again laps about my body, released, light and winged-I open my eyes--

Оно становится ровнее, переходит в дыхание, в биение пульса; волна за волной возвращается назад - назад из рек, деревьев, листвы и земли... Круговорот начинается сызнова, но он уже не опустошает меня; наоборот, он приносит с собою нечто, что наполняет меня и остается во мне, он становится трепетанием, ощущением, чувством, руками, телом... Пустые оболочки наливаются жизнью; зыбко, легко и окрыленно хлынула она от земли. Я открываю глаза...

Where am I?

Где я?

Where was I?

Что со мной?

Have I been sleeping?

Спал я?

The mysterious sense of union is still there, I listen, not daring to move.

Я еще чувствую загадочную связь с природой, прислушиваюсь и не решаюсь пошевелиться.

But it stays, and ever stronger and stronger growsthe joy and the lightness, the skimming, radiating. I lie on the grass; the butterflies have gone, and more remote the sorrel rocks to and fro, the ladybird has reached its goal, the gossamers cling to my clothes; the undulation, pulsation remains, it mounts into my chest, to my eyes. I move my hands, what pleasure!

Но связь не рвется, во мне растет чувство счастья, легкости, парящее, лучезарное чувство, я лежу на лугу, бабочки упорхнули, они улетают все дальше и дальше, колышется щавель, божья коровка взобралась на вершину своей травинки, серебристая паутина облепила мою одежду, окрыленность не покидает меня, она подступила к сердцу, она в глазах, я шевелю руками... Какое счастье!

I bend my knees, I sit up, my face is wet; and only then do I discover that I am weeping, incontinently weeping, as if all that were now over, gone forever.

Я приподнимаю колени, сажусь, лицо мое влажно, и тут только я замечаю, что плачу, безудержно плачу, точно что-то ушло безвозвратно...

I still rest a while.

Некоторое время я еще неподвижно лежу, отдыхая.

Then I get up and walk off toward the cemetery.

Потом встаю и направляюсь к кладбищу.

I have not been there before.

Я еще не был там.

Today is the first time since Ludwig's death I have ventured out alone.

Со дня смерти Людвига мне сегодня в первый раз разрешено выйти одному.

An old woman goes with me to point out Ludwig's grave.

Старушка показывает мне дорогу к могиле Людвига.

It lies behind a beech hedge and is planted with periwinkle.

Могила обнесена буковой изгородью и обсажена вечнозеленым барвинком.

The earth is still loose, and forms a hill against which are leaning a few withered wreaths.

Земля еще не слежалась, и на свежем холмике вянет несколько венков.

The gilt lettering of the inscription has faded already, it is no longer legible.

Золотые надписи на лентах стерлись, и слов уже не разобрать.

I have been rather afraid to come here.

Мне было страшновато идти сюда.

But this stillness is without alarms.

Но тишина здесь не пугает.

The wind blows lightly over the graves, the September sky stands golden beyond the crosses, and in the plane trees a blackbird is singing.

Ветерок проносится над могилами, за крестами -золотое сентябрьское небо, и в платановой аллее поет Дрозд.

Ah, Ludwig, today for the first time I have felt something of home and peace, and you are not here!

Ах, Людвиг, я сегодня в первый раз смутно почувствовал родину и мир, а тебя уже нет со мной.

Even now I hardly dare to believe it, I still suspect it is but weakness and weariness.

Я еще не решаюсь поверить в это чувство и думаю, что это только усталость и слабость.

But perhaps it will yield to us some day; we have only to wait, perhaps, and be silent, and it will come to us of itself; perhaps just these, our bodies and the earth, perhaps these only have not abandoned us, and perhaps we need do nothing but just listen and follow them.

Но, может быть, оно вырастет в безграничную самоотверженность, может быть, нам нужно лишь выждать, молча выжидать, и оно придет само собой. Может быть, единственное, что не изменило нам, это плоть наша и земля, и, может быть, нам нужно только одно: прислушиваясь, следовать за ними.

Ah, Ludwig! and there we were searching and searching; we lost our way and fell down; we looked for a purpose, and we tripped over ourselves; we did not find it-and you have gone under! And now, is it to be just a breath of wind over the grasses, a blackbird singing at evening, that rallies us and leads us back home?

Ах, Людвиг, мы все искали и искали, мы блуждали и срывались, мы ставили себе множество целей и, стремясь к ним, спотыкались о самих себя, мы не нашли того, что искали, и это сломило тебя; а теперь - неужели одно лишь дыхание ветра над травами или трель дрозда в час заката, проникнув в самое сердце, могут возвратить нас к самим себе?

Can a cloud on the horizon, a tree in summer, have more power then, than so much will?

Неужели в облаке на горизонте или в зеленой листве деревьев больше силы, чем во всех наших желаниях и устремлениях?

I do not know, Ludwig. I cannot believe it, for I had given up hope.

Не знаю, Людвиг, не знаю... Мне пока трудно в это поверить, ибо я давно уже живу без каких-либо надежд.

But it is true that we do not yet know what surrender is, we have not felt its strength.

Но мы ведь никогда не знали, что такое самоотверженность.

We know only power.

Мы не знали ее силы.

But if it should prove a way, Ludwig-what is that tome?-without you--

Мы знали только насилие. Но если это и путь, Людвиг, то что мне в нем без тебя?..

Night is rising up slowly beyond the trees, bringing with it again unrest and melancholy.

Из-за деревьев медленно-надвигается вечер. Он снова несет с собою тревогу и печаль.

I stare down at the grave.

Я не в силах отвести глаза от могилы.

Footsteps crunch on the gravel.

Чьи-то шаги скрипят по гравию.

I look up.

Поднимаю глаза.

Georg Rahe!

Это Георг Рахе.

He looks at me with concern and urges me to go home.

Он озабоченно смотрит на меня и уговаривает пойти домой.

"It's a long while since I saw you, Georg," I say. "Where have you been?"

-Я давно не видел тебя, Георг, - говорю я. - Где ты был все это время?

He makes a vague gesture.

Он как-то неопределенно машет рукой:

"I've been trying my hand at a lot of things."

- Несколько профессий испробовал...

"Aren't you a soldier, then?" I ask.

- Разве ты ушел из армии?

"No," he answers harshly.

- Да, - коротко отрезает он.

Two women in mourning are coming down the path between the plane trees.

Две женщины в трауре идут по платановой аллее.

They have little green watering-cans in their hands, and begin to water the flowers on an old grave.

В руках у них маленькие зеленые лейки. Остановившись у старой могилы, женщины поливают цветы.

The perfume of mignonette and wallflowers floats across.

Сладко веет ароматом желтофиоли и резеды.

Rahe looks up.

Рахе поднимает глаза:

"I thought to find some remnant of comradeship there, Ernst.

- Я думал, Эрнст, что найду там остатки солдатской дружбы.

But it was mere barbarised gangspirit, a thin, ghostly caricature of the war.

Но нашел лишь слепое чувство стадности, карикатурный призрак войны.

People whoimagined that by stowing away a few dozen rifles theywould be able to deliver the Fatherland !-hard-up, out-of-work officers who knew nothing better to do with themselves than to be on the spot wherever there was any prospect of trouble-hoboes, permanent tramps who had losttouch with everything, and went merely in fear of havingto get back into civil life again-the last, toughest clinkers of war.

Эти люди вообразили, что, припрятав две-три дюжины винтовок, они спасут отечество; нищие офицеры, не нашедшие себе иного занятия, кроме усмирения всяких беспорядков; вечные наемники, потерявшие всякую связь с жизнью и просто пугающиеся мысли о возвращении в мирную обстановку; последний, самый твердый шлак войны - вот что представляла собой эта армия.

And among them a few idealists and a mob ofcurious young lads out for adventure-hunted, embittered,desperate and mistrusting each other.

В этой массе - два-три идеалиста и кучка любопытных мальчуганов, жаждущих приключений. И все это - загнанное, обозленное, отчаявшееся и все вокруг себя подозревающее.

Yes, and then--"

Да, а потом еще...

He is silent a while and remains staring before him.

С минуту он молчит, уставясь куда-то в пространство.

With sidelong glances I study his face.

Я украдкой смотрю на него.

He is nervous and haggard, there are dark shadows round his eyes.

Нервное, издерганное лицо, под глазами залегли глубокие тени.

Then he straightens himself up.

Рахе делает над собой усилие и продолжает:

"Why shouldn't I tell you, Ernst- I've chewed on it long enough, God knows!

- В конце концов, почему бы мне не сказать тебе, Эрнст?.. Не сказать того, о чем я немало думал и передумывал?

We had a bit of a fight one day.

Однажды нам пришлось выступить.

Against Communists, so they said.

Лозунг был: поход против коммунистов.

But then when I saw the dead, workers, some of them still in their old army tunics and military boots, former comrades, something inside me tore.

И вот, когда я увидел убитых рабочих, большинство из которых не успело еще снять свои старые солдатские куртки и сапоги, когда я увидел наших прежних фронтовых товарищей, во мне что-то надломилось.

I cleaned up half a company of Englishmen once with my aeroplane-that didn't worry me at all, war was war.

На фронте я однажды уничтожил с аэроплана добрую половину роты англичан, и мне это ничего не стоило, - на войне, как на войне.

But these dead comrades here in Germany-shot down by their own former comrades-no, not forme, Ernst!"

Но эти убитые наши товарищи, здесь - в Германии, павшие от пуль своих же прежних товарищей, - это конец, Эрнст!

I think of Weil and Heel, and nod.

Я вспоминаю о Вайле и Хееле и молча киваю в ответ.

A chaffinch starts to sing just above us.

Над нами запел зяблик.

The sun is descending, more golden.

Солнце садится, сгущая золото своих лучей.

Rahe spits out a shred of tobacco.

Рахе покусывает сигарету:

"Yes, and then-then a bit later two of our fellows were suddenly missing.

- Да, а потом еще: у нас вдруг исчезло двое солдат.

They had some scheme for betraying thewhereabouts of one of our plants of rifles, so it was said.

Они якобы собирались разгласить местонахождение одного из складов оружия.

And without any investigation at all their own comrades beat them to death with clubs one night in the forest.

И вот их же товарищи, не расследовав дела, убили их ночью, в лесу, прикладами.

Feme, they call it, but lynching is what it is.

Это называлось: "тайное судилище".

One of the dead menhad been a corporal under me at the Front.

Один из убитых был у меня на фронте унтер-офицером.

A real gem ofa fellow!

Душа парень!

So then I chucked it." He looks at me. "And that's what it has turned into, Ernst. Yes, and to think ofthose other days I to think with what a will, what a sally we set out in those other days!" He flings his cigarette away. "Where the hell is it now?"

После этой истории я все послал к черту. - Рахе смотрит на меня. - Вот что осталось от прежнего, Эрнст... А тогда - тогда, вспомни, как мы шли воевать, вспомни, что это был за порыв, что за буря! - Он бросает сигарету на землю. - Черт возьми, куда все девалось?

Then after a pause he says quietly,

Немного погодя он тихо прибавляет:

"And how could this other thing ever have come out of that?-that's what I'd like to know--"

- Хотелось бы мне знать, Эрнст, как могло все это так выродиться?

We get up and go off down the avenue of plane trees to the exit.

Мы встаем и идем по платановой аллее к выходу.

The sunlight plays in the leaves and flickers over our faces.

Солнце играет в листве и зайчиками пробегает по нашим лицам.

It is all so unreal-these things we have been talking of, and this soft, warm wind of late summer, the blackbirds and the cold breath of memory.

Мне вдруг кажется все чем-то нереальным: и наш разговор с Георгом, и мягкий теплый воздух позднего лета, и дрозды, и холодное дыхание воспоминаний.

"And what are you doing now, Georg?" I ask.

- Что ж ты теперь делаешь, Георг? - спрашиваю я.

He tops the heads of the thistles with his stick as wewalk.

Георг тросточкой сбивает на ходу шерстистые головки репейника.

"I've had a look at most things, Ernst-professions,ideals, politics-but I don't fit into this show.

- Знаешь, Эрнст, я ко всему присматривался, - к разным профессиям, идеалам, политике, и я убедился, что не гожусь для этого базара.

What does it amount to?-everywhere profiteering, suspicion, indifference, utter selfishness--"

Что можно там найти? Всюду спекуляция, взаимное недоверие, полнейшее равнодушие и безграничный эгоизм...

I feel rather exhausted with walking, so we sit on a seat on the Klosterberg.

Меня немного утомила ходьба, и там, наверху, на Клостерберге, мы садимся на скамейку.

The spires of the town below shimmer green, the roofs steam, and smoke rises silver from the chimneys.

Поблескивают зеленые городские башни, над крышами стоит легкий туман, из труб поднимается дым и, серебрясь, уходит в небо.

Georg points down there:

Георг показывает вниз:

"Like spiders they lurk there in their offices, their shops, their professions, each one of them ready to suck the other man dry.

- Точно пауки, сидят они там в своих конторах, магазинах, кабинетах, и каждый только и ждет минуты, когда можно будет высосать кровь соседа.

And then the rest hanging over each one of them-families, societies, authorities, laws, the State!

И что только не тяготеет над всеми: семья, всякого рода общества и объединения, весь аппарат власти, законы, государство!

One spider's web over another!

Паутина над паутиной, сеть над сетью!

True, one may call that life, if one likes, and a man may even pride himself on crawling about under it his forty years and more; but I learned at the Front that time is not the measure of life.

Конечно, это тоже можно назвать жизнью и гордиться тем, что проползал сорок лет под всей этой благодатью. Но фронт научил меня, что время не мерило для жизни.

Why should I climb down forty years?

Чего же ради буду я сорок лет медленно спускаться со ступеньки на ступеньку?

I have been putting all my money for years now on one card and the stake has always been life.

Г одами ставил я на карту все - жизнь свою целиком.

I can't play now for halfpence, and small advances."

Так не могу же я теперь играть на гроши в ожидании мелких удач.

"You weren't in the trenches the last year, Georg," I say. "Things may have been different with the Air Force, but sometimes for months together we would never see a single man of the enemy-we were just so much cannon fodder.

-Ты, Георг, последний год провел уже не в окопах, - говорю я, - а для летчиков, несомненно, война была не тем, что для нас. Месяцами не видели мы врага, мы были пушечным мясом, и только.

There was no play, I assure you, no bidding, and nothing to put into the pool-there was merely waiting, till a man stopped his packet at last."

Для нас не существовало ставок; существовало одно - ожидание; мы могли лишь ждать, пока пуля не найдет нас.

"I'm not talking of the war at all, Ernst-I am talkingof the youth and the comradeship--"

- Я не о войне говорю, Эрнст, я говорю о нашей молодости и о чувстве товарищества...

"Yes, that's all finished," I say.

- Да, ничего этого больше нет, - говорю я.

"We have lived as it were in a hot-house," says Georg meditatively, "and now we are old men.

- Мы жили раньше словно в оранжерее, -задумчиво говорит Георг. - Теперь мы старики.

But it's as well to be clear about it.

Но хорошо, когда во всем ясность.

I am not complaining: I'm merely balancing accounts.

Я ни о чем не жалею. Я только подвожу итог.

For me all roads are shut.

Все пути мне заказаны.

There is nothing left but to vegetate.

Остается только жалкое прозябание.

And I don't mean to do that.

А я прозябать не хочу.

I mean to be free."

Я не хочу никаких оков.

"Ach, Georg," I reply, "what you say only means anend of things.

- Ах, Георг, - восклицаю я, - то, что ты говоришь, - это - конец!

But somewhere, somehow, there must be abeginning for us too.

Но и для нас, в чем-то, где-то, существует начало!

I believe I had a first glimpse of it,today.

Сегодня я это ясно почувствовал.

Ludwig knew it, but he was too sick "

Людвиг знал, где его искать, но он был очень болен...

Georg puts an arm round my shoulder.

Георг обнимает меня за плечи:

"Yes, yes, I know-you mean just be useful, Ernst--"

- Да, да, Эрнст, постарайся быть полезным...

I lean against him.

Я придвигаюсь к нему:

"When you say it, it sounds unctuous and hateful; but there must be a comradeship in it somewhere, Georg, though we don't understand it as yet."

- В твоих устах это звучит безобразно, елейно, Георг. Я не сомневаюсь, что есть среда, где чувство товарищества живо, но мы просто не знаем о ней пока.

I should like to tell him something of what I experienced there in the meadow.

Мне очень хотелось бы рассказать Георгу о том, что я только что пережил на лугу.

But I cannot hold it in words.

Но я не в силах выразить это словами.

We sit in silence side by side.

Мы молча сидим друг подле друга.

"Well, what are you going to do now, Georg?" I ask after a while.

- Что ж ты теперь собираешься делать, Г еорг? -помолчав, снова спрашиваю я.

He smiles thoughtfully.

Он задумчиво улыбается:

"I, Ernst?-It was damned bad luck I wasn't killed-As things are now I am merely rather ridiculous."

- Я, Эрнст? Я ведь только по недоразумению не убит... Это делает меня немножко смешным.

I push his hand away and look at him.

Я отталкиваю его руку и испуганно смотрю на него.

"I think I'll gooff again for a bit first--" he reassures me.

Но он успокаивает меня: - Прежде всего я хочу немного поездить.

He toys with his walking-stick and looks idly ahead.

Георг поигрывает тростью и долго смотрит вдаль:

"Do you remember what Giesecke said once?

-Ты помнишь, что сказал как-то Гизекке?

In the asylum up there?

Там, в больнице?

He wanted to go to Fleury-back, yousee.

Ему хотелось побывать во Флери... Опять во Флери, понимаешь?

He thought that might help him--"

Ему казалось, что это излечит его...

I nod.

Я киваю.

"He's still up there.

- Он все еще в больнице.

Karl went to see him the other day--"

Карл недавно был у него...

A light breeze has risen.

Поднялся легкий ветер.

We look out over the town to the long row of poplars, where as boys we used to build tents and play at Red Indians.

Мы глядим на город и на длинные ряды тополей, под которыми мы когда-то строили палатки и играли в индейцев.

Georg was always the Chief; and I loved him as only boys, who know nothing about it, can love.

Георг всегда был предводителем, и я любил его, как могут любить только мальчишки, ничего не ведающие о любви.

Our eyes meet.

Взгляды наши встречаются.

"Old Shatterhand!" says Georg solemnly, and then he smiles.

- Брат мой "Сломанная рука", - улыбаясь, тихо говорит он.

"Winnetou!" I reply just as quietly.

- "Победитель", - отвечаю я так же тихо.

2.

2

The nearer the day comes for the trial, the more often I think of Albert.

Чем ближе день, на который назначено слушание дела, тем чаще я думаю об Альберте.

And suddenly, one day, clear and vivid before me I see a wall of mud, a loop-hole, a rifle with a telescopic sight, and behind it a cold, watching, tense face: Bruno M?ckenhaupt, the best sniper in the battalion, who never missed.

И как-то раз я вдруг ясно увидел перед собой глинобитную стену, бойницу, винтовку с оптическим прицелом и прильнувшее к ней холодное, настороженное лицо - лицо Бруно Мюкенхаупта, лучшего снайпера батальона, никогда не дававшего промаха.

I jump up-I must go and see what he is doing-what he makes of it all now.

Я вскакиваю, - я должен знать, что с ним, как он вышел из этой переделки.

A high house with many flats.

Высокий дом со множеством квартир.

The stairs are running wet It is Saturday, and everywhere there are buckets, scrubbing-brushes and women with their dresses tucked up.

Лестница истекает влагой. Сегодня суббота, и повсюду ведра, щетки и женщины с подоткнутыми юбками.

A shrill bell, far too noisy for the door.

Резкий звонок, слишком пронзительный для этой двери.

Hesitatingly someone opens.

Открывают не сразу.

I ask for Bruno.

Спрашиваю Бруно.

The woman admits me.

Женщина просит войти.

M?ckenhaupt is in his shirt sleeves on the floor playing with his daughter, a little girl of five or thereabouts, with straw-coloured hair and a big blue bow.

Мюкенхаупт сидит на полу без пиджака и играет со своей дочкой, девочкой лет пяти с большим голубым бантом в светло-русых волосах.

With silver paper he has laid down a river over the carpet and set little paper boats on it.

На ковре речка из серебряной бумаги и бумажные кораблики.

Some have tiny tufts of wadding fixed on them -these are the steamers, with little celluloid dolls for passengers.

В некоторые наложена вата - это пароходы: важно восседают в них маленькие целлулоидные куколки.

Bruno is contentedly smoking a long, curly pipe. On the porcelain bowl is a picture of a solider kneeling and taking aim, with the legend: Use Eye and Hand for the Fatherland!

Бруно благодушно покуривает небольшую фарфоровую трубку, на которой изображен солдат, стреляющий с колена; рисунок обведен двустишием: "Навостри глаз, набей руку и отдай отечеству свою науку!"

"Hullo, Ernst," says Bruno, giving the little girl a pat and leaving her to go on with her play.

- Эрнст! Какими судьбами? - восклицает Бруно и, дав девочке легкий шлепок, поднимается с ковра, предоставляя ей играть самой.

We go to the sitting-room-a sofa and chairs of red plush, crochetted antimacassars spread over the backs, the floor so polished that I slip on it.

Мы проходим в гостиную. Диван и кресла обиты красным плюшем, на спинках - вязаные салфеточки, а пол так натерт, что я даже поскользнулся.

Everything is neatly in its place; big conch shells, knick-knacks and photographs on the sideboard, and among them, in the middle, on red velvet under a glass dome, Bruno's medals.

Все сверкает чистотой, все стоит на своих местах; на комоде - бесчисленное количество ракушек, статуэток, фотографий, а между ними, в самом центре, на красном бархате под стеклом - орден Бруно.

We talk about the old times.-"Have you still got your marksman's card?" I ask.

Мы вспоминаем прежние времена. - А у тебя сохранился твой список попаданий?

"But what do you think, man!" protests Bruno reproachfully. "That has an honoured place!"

- И ты еще спрашиваешь! - чуть не обижается Бруно. - Да он у меня хранится в самом почетном месте.

He brings it out from the drawer and turns over the pages with evident enjoyment.

Мюкенхаупт достает из комода тетрадку и с наслаждением перелистывает ее:

"Of course, summer was always my best time-you could see then till so late into the evening.

- Лето для меня было, конечно, самым благоприятным сезоном - темнеет поздно.

Here-no, wait a minute-yes-June 18th, four head shots; 19th, three; 20th, one; 21st, two; 22nd, one; 23rd, none-wash out!-The sons of bitches got wise to it and were more careful-but here, look you, the 26th -a new lot came up who hadn't heard tell of Bruno-nine heads!

Вот, гляди-ка сюда. Июнь. 18-го - четыре попадания в голову; 19-го -три; 20-го - одно; 21-го - два; 22-го - одно; 23-го - ни одного противника не оказалось. Почуяли кое-что, собаки, и стали осторожны. Но зато вот здесь, погляди: 26-го (в этот день у противника пришла новая смена, которая еще не подозревала о существовании Бруно) - девять попаданий в голову!

What do you say to that now?" He beams at me.

А! Что скажешь? - Он смотрит на меня сияющими глазами.

"And all in two hours!

- В каких-нибудь два часа!

It was comical -I don't know how it was, perhaps I was catching them under the chin and blowing them out, but anyway they shot up one after the other breast high above the trench like so many billy-goats-But see here now-29th June, 10.2 p.m., head shot-no joking mind you, Ernst-I had witnesses-see there it is: Confirmed.

Просто смешно было смотреть; они выскакивали из окопов как козлы - по самую грудь; не знаю, отчего это происходило; вероятно, потому, что я бил по ним снизу и попадал в подбородок. А теперь гляди сюда: 29 июня, 22 часа 2 минуты -попадание в голову. Я не шучу, Эрнст; ты видишь, у меня были свидетели. Вот тебе, здесь так и значится: "Подтверждаю.

Company Sergeant-Major Schlie! Ten o'clock at night! almost in the dark! that's shooting for you, what?

Вице-фельдфебель Шлие"; 10 часов вечера -почти в темноте. Здорово, а?

Man, but those were the times!"

Эх, брат, вот времечко было!

"Yes, Bruno," I say, "the shooting was marvellous, no doubt about it,-all the same-what I mean to say is, don't you feel a bit sorry for the poor blighters sometimes?"

- Действительно здорово, - говорю я. - Но скажи, Бруно, теперь тебе никогда не бывает жаль этих малых?

"What?" he says in amazement.

- Что? - растерянно спрашивает Бруно.

I repeat what I have said.

Я повторяю свой вопрос.

"Of course, Bruno, one was right in the thick of it then-but today, it all looks rather different somehow."

- Тогда мы кипели в этом котле, Бруно. Ну, а сейчас ведь все по-другому. Бруно отодвигает свой стул:

He pushes back his chair.

-Уж не стал ли ты большевиком?

"Man! Why, you're a Bolshevik, I declare!-It was our duty! Orders!

Да ведь это был наш долг, мы выполняли приказ!

What--" Thoroughly offended he wraps up his scoring book in its tissue paper and puts it back in the drawer again.

Вот тоже придумал... Обиженно заворачивает он свою драгоценную тетрадку в папиросную бумагу и прячет ее в ящик комода.

I pacify him with a good cigar.

Я успокаиваю его хорошей сигарой.

He takes a few puffs and is reconciled. Then begins to tell me about his rifle club that meets every Saturday.

Он затягивается в знак примирения и рассказывает о своем клубе стрелков, члены которого собираются каждую субботу.

"We had a ball there just a while back.

- Недавно мы устроили бал.

Classy, I tell you!

Высокий класс, скажу я тебе!

And next time it's to be skittles, with prizes.

А в ближайшем будущем у нас кегельный конкурс.

You must come along sometimes, Ernst; you can get a beer at the bar, the like as I've rarely tasted, so smooth-And a penny a pint cheaper, too, than elsewhere.

Заходи непременно, Эрнст. Пиво в нашем ресторане замечательное, я редко пивал что-либо подобное. И кружка на десять пфеннигов дешевле, чем всюду.

Mounts up, that does-every night, you know-It's smart and yet its cosy like, if you understand me.

Это кое-что значит, если посидеть вечерок, правда? А как там уютно! И вместе с тем шикарно!

Here"--he points to a gilt collar-chain-"Champion shot.

Вот, - Бруно показывает позолоченную цепочку, -провозглашен королем стрелков!

Bruno 1st.

Бруно Первый!

Pretty good, what?"

Каково?

The child comes in.

Входит его дочурка.

One of the boats has come unfolded.

У нее сломался пароходик.

Bruno carefully sets it right again and strokes the little girl's hair.

Бруно тщательно исправляет его и гладит девочку по головке.

The blue ribbon crackles.

Голубой бант шуршит у него под рукой.

Then he takes me to a sideboard laden with every conceivable sort of object-He won them in the shooting-gallery at the annual fair.

Затем Бруно подводит меня к буфету, который, как и комод, уставлен бесконечным количеством всяких вещичек. Это все он выиграл на ярмарках, стреляя в тире.

Three shots a penny, and whoever shot a certain number of rings could select his own prize.

Три выстрела стоят несколько пфеннигов, а кто собьет известное число колец, имеет право на выигрыш.

Bruno was not to be dragged from the gallery the whole day.

Целыми днями Бруно нельзя было оторвать от этих тиров.

He shot down whole heaps of teddy bears, cut-glass dishes, cups, beer mugs, coffee pots, ash trays, balls, and even two wicker armchairs.

Он настрелял себе кучу плюшевых медвежат, хрустальных вазочек, бокалов, пивных кружек, кофейников, пепельниц и даже два соломенных кресла.

"At the finish they wouldn't let me in anywhere," he laughs happily. "I'd have bankrupted the whole works before I'd done.

- В конце концов, меня уж ни к одному тиру не хотели подпускать. - Он самодовольно хохочет. -Вся эта банда боялась, что я ее разорю.

Once bitten twice shy, eh?"

Да, дело мастера боится!

I go down the dark street.

Я бреду по темной улице.

Light and swilling water is flooding from the doorways-Bruno will be playing again with his little girl.

Из подъездов струится свет, и бежит вода, - моют лестницы. Проводив меня, Бруно, наверное, опять играет со своей дочкой.

His wife will be bringing in the evening meal.

Потом жена позовет их ужинать.

And afterwards he will go for his beer.

Потом он пойдет пить пиво.

On Sunday he will take the family for an outing.

В воскресенье совершит семейную прогулку.

He is an affectionate husband, a good father, a respected citizen.

Он добропорядочный муж, хороший отец, уважаемый бюргер.

There is nothing to be said against him. Nothing to be said against him.

Ничего не возразишь...

And Albert?

А Альберт?

And us?

А мы все?..

Already an hour before the beginning of Albert's trial we are standing in the corridor of the court-house.

Уже за час до начала судебного разбирательства мы собрались в здании суда.

At last the witnesses are called.

Наконец вызывают свидетелей.

With thudding heart we go in.

С бьющимся сердцем входим в зал.

Albert, very pale, is leaning back in his chair, gazing at the floor in front of him.

Альберт, бледный, сидит на скамье подсудимых, прислонясь к спинке, и смотрит в пространство.

We try to speak to him with our eyes: Courage, Albert! We won't leave you in the lurch.

Глазами хотели бы мы сказать ему: "Мужайся, Альберт, мы не бросим тебя на произвол судьбы!"

But he does not look up.

Но Альберт даже не смотрит в нашу сторону.

After our names have been read over we have to leave the court-room again.

Зачитывают наши имена. Затем нам предлагают покинуть зал.

As we go out we discover Tjaden and Valentin sitting in the front row of the audience.

Выходя, мы замечаем в первых рядах скамей, отведенных для публики, Тьядена и Валентина.

They wink at us.

Они подмигивают нам.

One after another the witnesses are called.

Поодиночке впускают свидетелей.

With Willy it lasts a particularly long time.

Вилли задерживается особенно долго.

Then comes my turn.

Затем очередь доходит до меня.

A quick glance at Valentin-an imperceptible shake of the head.

Быстрый взгляд на Валентина: он едва заметно покачивает головой.

So-Albert has refused to make any statement.

Альберт, значит, все еще отказывается давать показания.

I expected as much.

Так я и думал.

He sits there vacantly beside his counsel.

Он сидит с отсутствующим видом. Рядом защитник.

But Willy is red about the gills.

Вилли красен как кумач.

Watchful as a wolfhound, he is eyeing the Prosecutor.

Бдительно, точно гончая, следит он за каждым движением прокурора.

The two have had a dust-up apparently.

Между ними, очевидно, уже произошла стычка.

I am sworn in.

Меня приводят к присяге.

Then the President of the Court starts to interrogate.

Затем председатель начинает допрос.

He wants to know whether Albert had not previously spoken of his intention of getting square with Bartscher.

Он спрашивает, не говорил ли нам Альберт раньше, что он не прочь всадить в Бартшера пулю?

When I say No, he states that several witnesses were struck by the fact that Albert had been so cool and deliberate.

Я отвечаю: нет. Председатель заявляет, что многим свидетелям бросились в глаза удивительное спокойствие и рассудительность Альберта.

"He always is," I reply.

- Он всегда такой, - говорю я.

"Deliberate?" interjects the Prosecutor.

- Рассудительный? - отрывисто вставляет прокурор.

"Cool," I retort.

- Спокойный, - отвечаю я.

The President leans forward.

Председатель наклоняется вперед:

"Even in such circumstances?"

- Даже при подобных обстоятельствах?

"Of course," I say. "He was cool in far worse situations than that."

- Конечно, - говорю я. - Он и не при таких обстоятельствах сохранял спокойствие.

"In what worse situations?" asks the Prosecutor pointing a quick finger.

- При каких же именно? - спрашивает прокурор, быстро поднимая палец.

"In a bombardment."

- Под ураганным огнем.

He withdraws the finger.

Палец прячется.

Willy grunts contentedly.

Вилли удовлетворенно хмыкает.

The Prosecutor gives him an angry look.

Прокурор бросает на него свирепый взгляд.

"So he was cool then?" asks the President once again.

- Он, стало быть, был спокоен? - переспрашивает председатель.

"As cool as now," I answer sourly. "Can't you see how coolly he sits there, though everything within him is boiling and raging!-He was a soldier!

- Так же спокоен, как сейчас, - со злостью говорю я. - Разве вы не видите, что при всем его внешнем спокойствии в нем все кипит и бурлит. Ведь он был солдатом!

He learned there not to go hopping about and flinging up his arms to heaven in despair, merely because a situation was critical. Else he wouldn't have any now!"

Он научился в критические моменты не метаться и не воздевать в отчаянии руки к небу. Кстати сказать, вряд ли они тогда уцелели бы у него.

The Counsel for the Defence makes some notes.

Защитник что-то записывает.

The President looks at me a moment.

Председатель с минуту смотрит на меня.

"If that is so why did he shoot?" he asks. "Surely it was not so grievous a matter that the girl should go to the cafe with another man for once."

- Но почему надо было так вот сразу и стрелять? -спрашивает он. - Не вижу ничего страшного в том, что девушка разок пошла в кафе с другим знакомым.

"It was more grievous to him than a bullet in the guts," I reply.

- А для него это было страшнее пули в живот, -говорю я.

"How so?"

- Почему?

"Because the girl was the only thing he had in the world."

- Потому что у него ничего не было на свете, кроме этой девушки.

"He had his mother," interjects the Prosecutor.

- Но ведь у него есть мать, - вмешивается прокурор.

"He could not marry his mother," I retort.

- На матери он жениться не может, - возражаю я.

"And why was it so important he should marry?" asks the President. "Is he not much too young still?"

- А почему непременно жениться? - говорит председатель. - Разве для женитьбы он не слишком молод?

"He was not too young to be a soldier," I oppose. "And he wanted to marry because after the war he was lost, because he went always in fear of himself and of his memories and looked for something whereby to steady himself.

- Его не сочли слишком молодым, когда посылали на фронт, - парирую я. - А жениться он хотел потому, что после войны он не мог найти себя, потому что он боялся самого себя и своих воспоминаний, потому что он искал какой-нибудь опоры.

And this girl was that to him."

Этой опорой и была для него девушка.

The President turns to Albert:

Председатель обращается к Альберту:

"Prisoner at the bar, are you now willing to answer?

- Подсудимый, не желаете ли вы наконец высказаться?

Is it true, what this witness has said?"

Верно ли то, что говорит свидетель?

Albert delays a while.

Альберт колеблется.

Willy and I fix him with our eyes.

Вилли и я пожираем его глазами.

"Yes," he then answers reluctantly.

- Да, - нехотя говорит он.

"And would you now tell us, why you had a revolver with you?"

- Не скажете ли вы нам также, зачем вы носили при себе револьвер?

Albert is silent.

Альберт молчит.

"He always had it with him," I interpose.

- Револьвер всегда при нем, - говорю я.

"Always?" asks the President.

- Всегда? - переспрашивает председатель.

"Of course," I reply, "just the same as his handkerchief and his watch."

- Ну да, - говорю я, - так же как носовой платок и часы.

The President looks at me in astonishment.

Председатель смотрит на меня с удивлением:

"But a revolver is a rather different thing from a pocket handkerchief!"

- Револьвер и носовой платок как будто не одно и то же?

"True," I say, "he found the handkerchief less necessary.

- Верно, - говорю я. - Без носового платка он легко мог обойтись.

He was often without one."

Кстати, платка часто у него и вовсе не было.

"And the revolver--"

- А револьвер...

"It saved his life more than once. He has carried it for three years, and he brought the habit back with him."

- Спас ему разок-другой жизнь, - перебиваю я. -Вот уже три года, как он с ним не расстается. Это уже фронтовая привычка.

"But he does not need it now!

- Но теперь-то револьвер ему не нужен.

You see, it is peace time."

Ведь сейчас-то мир.

I shrug my shoulders.

Я пожимаю плечами:

"We have not yet found it so."

- До нашего сознания это как-то еще не дошло.

The President turns to Albert.

Председатель опять обращается к Альберту:

"Prisoner at the bar, do you not wish to unburden your conscience?

- Подсудимый, не желаете ли вы наконец облегчить свою совесть?

Do you not repent what you have done?"

Вы не раскаиваетесь в своем поступке?

"No," says Albert apathetically.

- Нет, - глухо отвечает Альберт.

All is hushed.

Наступает тишина.

The jury listens.

Присяжные настораживаются.

The Prosecutor leans forward, Willy looks as if he would throw himself on Albert.

Прокурор всем корпусом подается вперед. У Вилли такой вид, точно он сейчас бросится на Альберта.

I look at him desperately.

Я тоже с отчаянием смотрю на него.

"But you have killed a man," says the President impressively.

- Но ведь вы убили человека! - отчеканивая каждое слово, говорит председатель.

"I have killed many men," answers Albert indifferently.

- Я убивал немало людей, - равнодушно говорит Альберт.

The Prosecutor jumps up.

Прокурор вскакивает.

The juryman by the door stops biting his nails.

Присяжный, сидящий возле двери, перестает грызть ногти.

"What have you done?" asks the President breathlessly.

- Повторите - что вы делали? - прерывающимся голосом спрашивает председатель.

"In the war," I interrupt hastily.

- На войне убивал, - быстро вмешиваюсь я.

"That is quite another matter," declares the Prosecutor, disappointed.

-Ну, это совсем другое дело... - разочарованно тянет прокурор.

Then Albert lifts his head.

Альберт поднимает голову:

"How is that a different matter?"

- Почему же?

The Prosecutor rises.

Прокурор встает:

"Do you mean to compare what you did here with fighting in defence of the Fatherland?"

- Вы еще осмеливаетесь сравнивать ваше преступление с делом защиты отечества?

"No," retorts Albert. "The people I shot then had doneme no injury--"

- Нет, - возражает Альберт. - Люди, которых я там убивал, не причинили мне никакого зла...

"Monstrous!" says the Prosecutor in disgust and turnsto the President. "I must implore--"

- Возмутительно! - восклицает прокурор и обращается к председателю: - Я вынужден просить...

But the President is calmer.

Но председатель сдержаннее его.

"Where should we be, if every soldier thought as you do?" says he.

- К чему бы мы пришли, если бы все солдаты рассуждали подобно вам? - говорит он.

"True enough," I say. "But that is not our responsibility.

- Верно, - вмешиваюсь я, - но за это мы не несем ответственности.

Had this man"-I point to Albert-"had this man not been trained to shoot men, he would not have shot one now."

Если бы его, - указываю я на Альберта, - не научили стрелять в людей, он бы и сейчас этого не сделал.

The Prosecutor is as red as a turkey.

Прокурор красен как индюк:

"It is unheard ofthat witnesses, unasked, should--"

- Но это недопустимо, чтобы свидетели, когда их не спрашивают, сами...

The President overrides him.-"I think we may venture to depart for once from the usual procedure."

Председатель успокаивает его: - Я полагаю, что в данном случае мы можем отступить от правила.

In the meantime I am set aside and the girl is called.

Меня на время отпускают и на допрос вызывают девушку.

Albert huddles together and presses his lips tight.

Альберт вздрагивает и стискивает зубы.

The girl is wearing a black silk dress and has had her hair newly waved.

На девушке черное шелковое платье, прическа - только что от парикмахера.

She advances self-consciously.

Она выступает крайне самоуверенно.

It is apparent that she feels herself an important personage.

Заметно, что она чувствует себя центральной фигурой.

The judge inquires into her relationships with Albert and with Bartscher.

Судья спрашивает ее об отношениях с Альбертом и Бартшером.

She describes Albert as quarrelsome, Bart-scher on the other hand was an amiable man.

Альберта она рисует как человека неуживчивого, а Бартшер, наоборот, был очень милым.

She had never contemplated marriage with Albert; on the contrary, she was as good as engaged to Bartscher.

Он-а, мол, никогда и не помышляла о браке с Альбертом, с Бартшером же была, можно сказать, помолвлена.

"Herr Trosske is much too young," she explains and swings on her hips.

- Господин Троске слишком молод, чтобы жениться, - говорит она, покачивая бедрами.

The sweat pours down Albert's forehead, but he does not stir.

У Альберта градом катится пот со лба, но он не шевелится.

Willy is kneading his hands.

Вилли сжимает кулаки.

We can hardly contain ourselves.

Мы едва сдерживаемся.

The President asks what was her relation with Albert.

Председатель спрашивает, какого рода отношения были у нее с Альбертом.

"Quite harmless," she says, "we were merely acquainted."

- Совершенно невинные, - говорит она, - мы были просто знакомы.

"Was the accused excited at the time?"

- В вечер убийства подсудимый находился в состоянии возбуждения?

"Of course," she replies enthusiastically.

- Конечно, - не задумываясь, отвечает она.

That appears to flatter her.

Видимо, это ей льстит.

"How do you account for that?"

- Почему же?

"Well, you see"-she smiles and turns coyly aside-"he was very much in love with me."

-Да, видите ли...- Она улыбается и чуть выпячивает грудь. - Он был в меня так влюблен...

Willy groans aloud, hollowly.

Вилли глухо стонет.

The Prosecutor fixes him through his spectacles.

Прокурор пристально смотрит на него сквозь пенсне.

"Dirty bitch!" resounds suddenly through the courtroom.

- Потаскуха! - раздается вдруг на весь зал.

A tremendous hubbub.

В публике сильное движение.

"Who spoke there?" asks the President.

- Кто это крикнул? - спрашивает председатель.

Tjaden rises proudly.

Тьяден гордо встает.

He is awarded a fine of fifty marks for contempt of court.

Его приговаривают к пятидесяти маркам штрафа за нарушение порядка.

"Cheap," says he, taking out his pocket-book. "Do I have to pay now?"

- Недорого, - говорит он и вытаскивает бумажник. - Платить сейчас?

He gets a further fine of fifty marks and is ordered from the court.

В ответ на это он получает еще пятьдесят марок штрафа. Ему приказывают покинуть зал.

The girl has become distinctly less brazen.

Девица стала заметно скромнее.

"And what passed between you and Bartscher that evening?" the President interrogates further.

- Что же происходило в вечер убийства между вами и Бартшером? - продолжает допрос председатель.

"Nothing," she protests uncomfortably. "We were just sitting together."

- Ничего особенного, - неуверенно говорит она. -Мы просто сидели и болтали.

The judge turns to Albert.

Судья обращается к Альберту:

"Have you anything to say?"

- Имеете ли вы что-нибудь сказать по этому поводу?

I bore him with my glance.

Я сверлю Альберта глазами.

"No," he says quietly.

Но он тихо произносит: - Нет.

"The statements are correct, then?"

- Показания свидетельницы, следовательно, соответствуют действительности?

Albert smiles bitterly, his face is grey.

Альберт горько улыбается, лицо его стало серым.

The girl looks fixedly at the Christ hanging on the wall above the President.

Девушка неподвижно уставилась на распятие, висящее над головой председателя.

"It is possible they are correct," says Albert. "I hear them today for the first time.

- Возможно, что они и соответствуют действительности, но я слышу все это сегодня в первый раз.

I was mistaken."

В таком случае, я ошибался.

The girl breathes again. But too soon.

Девушка облегченно вздыхает.

For now Willy jumps up.

Вилли не выдерживает.

"Liar!" he shouts. "She lies like a dog!

- Ложь! - кричит он. - Она подло лжет!

She had been having a grind with the fellow-she was still half naked when she came out."

Развратничала она с этим молодчиком... Она выскочила из ложи почти голая.

Tumult.

Шум и смятение.

The Counsel for the Prosecution protests.

Прокурор негодует.

The President reprimands Willy, but he is now beyond control. Albert looks at him despairingly.

Председатель делает Вилли замечание. Но его уже никакая сила не может удержать, даже полный отчаяния взгляд Альберта.

"Though you went down on your knees to me, I must say it!" he calls to him. "She was whoring, and when the prisoner confronted her, she told him Bartscher had made her drunk; then he went mad and fired.

- Хоть бы ты на колени сейчас передо мной бросился, я все равно скажу это во всеуслышание! - кричит он Альберту. -Развратничала она, да, да, и когда Альберт очутился с ней лицом к лицу и она ему наговорила, будто Бартшер напоил ее, он света невзвидел и выстрелил.

He told me so himself, when he went to give himself up."

Он сам мне все это рассказал по дороге в полицию!

The Counsel for the Defence pounces on it.

Защитник торопливо записывает, девушка в отчаянии визжит:

"So he did-so he did!" the girl shrieks in confusion.

- И правда, напоил, напоил!

The Prosecutor is gesticulating wildly:

Прокурор размахивает руками:

"The dignity of the Court--"

- Престиж суда требует...

Willy turns on him like a bull.

Словно разъяренный бык, поворачивается к нему Вилли:

"Don't you get on your high horse, you pedantic, old snake!

- Не заноситесь вы, параграфная глиста!

Do you think we care for your wigs and your trappings?

Или вы думаете, что, глядя на вашу обезьянью мантию, мы заткнем глотки?

Try and turn us out if you can!

Попробуйте-ка вышвырнуть нас отсюда!

What do you know about us anyway?

Что вы вообще знаете о нас?

The boy there was gentle and quiet, ask his mother if he was not.

Этот мальчик был тихим и кротким - спросите у его матери!

But today he shoots, as once he might have thrown pebbles.

А теперь он стреляет так же легко и просто, как когда-то бросал камешки.

Remorse?

Раскаяние!

Remorse?

Раскаяние!

How should he feel remorse now for killing a fellow who has smashed in pieces everything he had in the world, when for four years he has had to shoot down innocent men?-The only mistake he made was that he shot the wrong person.

Да как ему чувствовать это самое раскаяние, если он четыре года подряд мог безнаказанно отщелкивать головы ни в чем не повинным людям, а тут он лишь прикончил человека, который вдребезги разбил ему жизнь?

It was the woman he should have done in!-Do you think then that four years killing can be wiped off the brain with the flabby word 'Peace' as with a wet sponge?-We know well enough we cannot shoot up our private enemies at will, but once let anger take us, and we are confused and overpowered, think then where it must land us!"

Единственная его ошибка - он стрелял не в того, в кого следовало! Девку эту надо было прикончить! Неужели вы думаете, что четыре года кровопролития можно стереть, точно губкой, одним туманным словом "мир"? Мы и сами прекрасно знаем, что нельзя этак - за здорово живешь - пристреливать своих личных врагов, но уж если сдавит нам горло ярость и все внутри перевернет вверх дном, если уж такое найдет на нас... Прежде чем судить, вы хорошенько подумайте, откуда все это в нас берется!

There is wild confusion in the court.

Неистовая сумятица.

The President tries in vain to restore order.

Председатель тщетно пытается водворить порядок.

We stand side by side, Willy looks terrific, Kosole's fists are clenched; they can do nothing against us for the moment, we are too dangerous.

Мы стоим, тесно сгрудившись. Вилли страшен. Козоле сжал кулаки, и в эту минуту на нас никакими средствами не воздействуешь, - мы представляем собой слишком большую опасность.

The one policeman is taking no risks.

Единственный полицейский в зале не отваживается близко подойти к нам.

I jump forward and face the bench where the jury is seated.

Я подскакиваю к скамье присяжных.

"We are pleading for a comrade!" I cry. "Do not condemn him!

-Дело идет о нашем товарище, о фронтовике! -кричу я. - Не осуждайте его!

He had no desire to become so indifferent to life and death-none of us did! But we had to abandon all such values out there, and since we came back no man has lifted a hand to help us!

Он сам не хотел того безразличия к жизни и смерти, которое война взрастила в нас, никто из нас не хотел его, но на войне мы растеряли все мерила, а здесь никто не пришел нам на помощь!

Patriotism, Duty, Home-we said all these things to ourselves again and again, merely to endure it, to justify it.

Патриотизм, долг, родина, - вое это мы сами постоянно повторяли себе, чтобы устоять перед ужасами фронта, чтобы оправдать их!

But they were only abstractions-there was too much blood there, it swept them away."

Но это были отвлеченные понятия, слишком много крови лилось там, она смыла их начисто!

Suddenly Willy is standing beside me.

Вилли оказывается вдруг рядом со мной.

"It is not a year yet since this man"-he points to Albert, "was lying out alone with his two mates in a machine-gun post-the only one in the sector-and an attack came.

- Всего только год тому назад вот этот парень, -ой указывает на Альберта, - с двумя товарищами лежал в пулеметном гнезде, единственном на всем участке, которое еще держалось, и вдруг - атака.

But the three were quite calm; they set their aim and waited, they didn't fire too soon, they merely sighted exactly at belly level. Then when the columns before them, supposing everything clear, began to advance, not till then did they open fire; and so it went on again and again-it was a long time before they could get reinforcements.

Но эти трое не потеряли присутствия духа. Они выжидали, целились и не стреляли раньше времени, они устанавливали прицел точно, на уровне живота, и когда противник уже думал, что участок очищен, и бросился вперед, только тогда эти трое открыли огонь. И так было все время, пока не подоспело подкрепление.

But the attack was repulsed in the end.

Атака была отбита.

And afterwards we brought in those who had been shot down by the machine-gun; there were twenty-seven beautiful belly hits, every one as true as the next, almost all of them fatal -and that is not counting the rest, the thigh-wounds, the wounds in the balls, in the guts, in the chest, in the head.- This man alone"-he points to Albert again-"with his two mates had taken care of enough to fill a whole hospital -though, of course most of the stomach-wounds never got that far.

Мы подсчитали тех, кого отщелкал пулемет. Одних точных попаданий в живот оказалось двадцать семь, все были убиты наповал. Я не говорю о таких ранениях, как в ноги, в мошонку, в желудок, в легкие, в голову. Этот вот парень, - он опять показывает на Альберта, - со своими двумя товарищами настрелял людей на целый лазарет, хотя большинство из раненных в живот не пришлось уж никуда отправлять.

And for that he was awarded the Iron Cross, First Class, and congratulated by the Colonel.

За это он был награжден "железным крестом" первой степени и получил благодарность от полковника.

Do you understand now why this man is not subject to your points of law and your civil code?-It is not for you to judge him!

Понимаете вы теперь, почему не вашим гражданским судам и не по вашим законам следует судить его? Не вам, не вам его судить!

He is a soldier, he belongs to us, and we pronounce him Not Guilty!"

Он солдат, он наш брат, и мы выносим ему оправдательный приговор!

The Prosecutor has the floor at last.

Прокурору наконец удается вставить слово.

"Such monstrous disorder " he gasps, and shouts to the policeman to put Willy under arrest.

-Это ужасное одичание...- задыхается он и кричит полицейскому, чтобы тот взял Вилли под стражу.

Renewed uproar.

Новый скандал.

But Willy keeps them all at bay and I start in again.

Вилли держит весь зал в трепете. Я опять разражаюсь:

"Disorder is it?

- Одичание?

Then whose fault is that?

А кто виноват в нем?

Yours, I say!

Вы!

You, everyone of you, should stand before our tribunal!

На скамью подсудимых вас надо посадить, вы должны предстать перед нашим правосудием.

It is you with your war, who have made us what we are!

Вашей войной вы превратили нас в дикарей!

Lock us away too, with him, that's the safest thing to do.

Бросьте же за решетку всех нас вместе! Это будет самое правильное.

What did you ever do for us when we came back?

Скажите, что вы сделали для нас, когда мы вернулись с фронта?

Nothing, I tell you!

Ничего!

Nothing!

Ровно ничего!

You wrangled about 'Victory'! You unveiled war memorials! You spouted about heroism! and you denied your responsibility!

Вы оспаривали друг у друга победы, закладывали памятники неизвестным воинам, говорили о героизме и уклонялись от ответственности!

"You should have come to our help!-But no, you left us alone in that worst time of all, when we had to find a road back again.

Нам вы должны были помочь! А вы что сделали? Вы бросили нас на произвол судьбы в самое трудное для нас время, когда мы, вернувшись, силились войти в жизнь!

You should have proclaimed it from every pulpit; you should have told us so when we were demobilised; again and again you should have said to us:

Со всех амвонов должны были вы проповедовать, напутствовать нас должны были вы, когда нас увольняли из армии, вы должны были неустанно повторять:

'We have all grievously erred!

"Мы все совершили ужасную ошибку!

We have all to find the road back again!

Так давайте же вместе заново искать путей к жизни!

Have courage!

Мужайтесь!

It will be hardest for you, you left nothing behind you that can lead you back again!

Вам еще труднее, чем другим, потому что, уходя, вы ничего не оставили, к чему вы могли бы вернуться!

Have patience!'

Запаситесь терпением!"

You should have shown us again what life is!

Вы должны были заново раскрыть перед нами жизнь!

You should have taught us to live again!

Вы должны были заново учить нас жить!

But no, you left us to stew in our juice!

Но вам не было до нас никакого дела!

You left us to go to the dogs!

Вы послали нас к черту!

You should have taught us to believe again in kindliness, in order, in culture, in love!

Вы должны были научить нас снова верить в добро, порядок, созидание и любовь!

But instead you started again to falsify, to lie, to stir up more hatred and to enforce your damned laws.

А вместо этого вы опять начали лицемерить, заниматься травлей и пускать в ход ваши знаменитые статьи закона!

One of us has gone under already! And there stands the second."

Одного из наших рядов вы уже погубили, теперь на очереди второй!

We are quite beside ourselves.

Мы не помним себя.

All the anger, the bitterness, the disillusionment in us has seethed up and boiled over.

Вся ярость, все озлобление, все разочарование наше вскипают сразу и переливаются через край.

There is wild disorder in the room.

В зале стоит невообразимый шум.

It continues a long time, but at last comparative quiet is restored.

Проходит много времени, прежде чем восстанавливается относительный порядок.

We all get one day's imprisonment for contempt of court and have to leave the place at once.

Всех нас за недопустимое поведение в зале суда приговаривают к однодневному аресту и тотчас же уводят.

Even now we might easily break away from the policeman and escape; but that is not what we want.

Мы легко могли бы устранить с дороги полицейского, но нам это не нужно.

We want to go into prison with Albert.

Мы хотим в тюрьму вместе с Альбертом.

We pass close by him to show him that we are all with him.

Мы вплотную проходим мимо него, мы хотим ему показать, что мы все - с ним...

Later we learn that he was sentenced to three years' imprisonment and that he received sentence without a word.

Позднее мы узнаем, что он приговорен к трем годам тюрьмы и что приговор он принял молча.

3.

3

One idea had become rooted in Georg Rahe's mind. He would see his past once again, eye to eye. He contrived to come by a foreigner's passport and so to cross over the frontier.

Г еоргу Рахе удалось под видом иностранца переехать через границу. Одна мысль неотступно преследует его: еще раз стать лицом к лицу со своим прошлым.

He travelled on through towns and villages, he waited about on big and little railway stations, and by nightfall is at last there where he wishes to be.

Он проезжает города и села, слоняется на больших и малых станциях, и вечером он у цели.

Without delay he sets off down the street, through the town, and beyond it toward the heights.

Нигде не задерживаясь, направляется он за город, откуда начинается подъем в горы.

Children are playing in the pools of light under the gas lamps. Workmen returning home come toward him.

Он минует улицу за улицей; навстречу попадаются рабочие, возвращающиеся с фабрик. Дети играют в кругах света, отбрасываемых фонарями.

A couple of motor-cars whir past.

Несколько автомобилей проносится мимо.

Then it is quiet.

Потом наступает тишина.

The twilight is still enough to enable him to see.

Солнце давно село, но еще достаточно светло.

And anyway, Rahe's eyes are used to the dark.

Да и глаза Рахе привыкли к темноте.

He leaves the road and goes off across country.

Он сходит с дорога и идет через поле.

After a while he trips up; rusty barbed-wire has caught in his trousers and ripped a hole.

Вскоре он спотыкается обо что-то. Ржавая проволока вцепилась в брюки и вырвала кусок материи.

He stoops to release it.

Он наклоняется, чтобы отцепить колючку.

It is the barbed-wire entanglement along an old battered trench.

Это проволочные заграждения, которые тянутся вдоль расстрелянного окопа.

Rahe straightens himself up.

Рахе выпрямляется.

Ahead stretch away the barren fields of battle.

Перед ним - голые поля сражений.

In the uncertain twilight they appear a tormented, frozensea, a petrified storm, Rahe detects the sickly odour ofblood, of powder and earth, the wild smell of death, who isstill in this landscape and here has authority.

В неверном свете сумерек они похожи на взбаламученное и застывшее море, на окаменелую бурю. Рахе чувствует гнилостные запахи крови, пороха и земли, тошнотворный запах смерти, который все еще властно царит в этих местах.

Involuntarilyhe draws in his head, his shoulders hunch, his arms hangloosely forward, hands ready for a fall-no more the gaitof the cities-but the crouching, stealthy slinking of thebeast, the wary alertness of the soldier again--

Он невольно втягивает голову, плечи приподняты, руки болтаются, ослабели в суставах кисти; это походка уже не городского жителя, это опять крадущиеся, осторожные шаги зверя, настороженная бдительность солдата...

He stops and studies the field.

Он останавливается и оглядывает местность.

An hour ago it was still strange to him, but now he knows it again, every fold in the ground, every valley.

Час назад она казалась ему незнакомой, а теперь он уже узнает ее, узнает каждую высоту, каждую складку гор, каждое ущелье.

He has never been away from it. In the rekindling of memory the months shrivel up like paper, they are consumed and vanish away like smoke. Once more Lieutenant Georg Rahe is crawling along through the night on patrol-and there has been nothing between.

Он никогда не уходил отсюда: дни и месяцы вспыхивают в огне воспоминаний, как бумага, они сгорают и улетучиваются, как дым, - здесь снова лейтенант Георг Рахе сторожко ходит в ночном дозоре, и ничто больше не отделяет вчера от сегодня.

About him, only the silence of the evening and the faint wind in the grasses-but in his ears, the battle roars again. He sees the explosions heaving; parachute rockets hang in the sky above the desolation like gigantic arc lamps; the heaven coughs glowing-black and the earth, thundering from horizon to horizon, is churned into fountains and sulphurous craters.

Вокруг безмолвие ночи, только ветер зашуршит иногда в траве; но в ушах у Георга стоит рев сражения, беснуются взрывы, световые ракеты повисают гигантскими дуговыми лампами над всем этим опустошением, кипит черное раскаленное небо, и от горизонта до горизонта, гудя, вздымается фонтанами и клокочет в серных кратерах земля.

Rahe clenches his teeth.-He is no dreamer, but he cannot withstand it-memory overwhelms him like a whirlwind.-Here is not peace, not the make-believe peace of the rest of the world; here is still struggle and war; here destruction is still mysteriously raging and its eddies lose themselves in the sky.

Рахе скрежещет зубами. Он не фантазер, но он не в силах защитить себя: воспоминания захлестнули его, они как вихрь, - здесь, на этой земле, еще нет мира, нет даже той видимости мира, которая наступила повсюду, здесь все еще идет борьба, война; здесь продолжает бушевать, хотя и призрачный, смерч, и крутящиеся столбы его теряются в облаках.

The earth clutches for him, it reaches out after him, as with hands; the yellow, thick clay, sticks to his shoes and makes his steps heavy, as though the dead would drag him, the survivor, down to themselves.

Земля впилась в Георга, она словно хватает его руками, желтая плотная глина облепила башмаки; шаг тяжелеет, как будто мертвецы, глухо ропща в своих могилах, тянут к себе оставшегося в живых.

He is running over the black fields of craters.

Он пускается бежать по темным, изрытым воронками полям.

The wind is growing stronger, the clouds are driving fast and occasionally the moon pours its pale light over the landscape.

Ветер усиливается, по небу несутся облака, и время от времени луна тусклым светом озаряет местность.

And each time the light comes then Rahe stops dead, his heart stands still; he flings himself down and lies motionless, glued to the earth.

Рахе останавливается, тоска сжимает сердце, он бросается на землю, недвижно приникает к ней.

He knows it is nothing-but again the next time, startled, he springs into a shell-hole.

Он знает - ничего нет; но всякий раз, когда луна выплывает, он испуганно прыгает в воронку.

With open eyes and well aware, he yet submits to the law of this ground over which no man can walk upright.

Он сознательно подчиняется закону этой земли, по которой нельзя ходить, выпрямившись во весь рост.

The moon is a gigantic parachute rocket.

Луна уже не луна, а огромная световая ракета.

The tree-stumps in the coppice stand out black in the moonlight.

В ее желтоватом свете чернеют обгорелые пни знакомой рощицы.

Beyond the ruins of the farm there slopes the gully through which no attack ever came.

За развалинами фермы тянется овраг, которого никогда не переступал неприятель.

Rahe squats in a trench.

Рахе, сгорбившись, сидит в окопе.

Bits of a belt are lying there, a couple of mess-tins, a spoon, hand-grenades covered in mud, ammunition pouches, and beside them grey-green wet cloths, threadbare, already half turned to clay, the remains of a soldier.

Вот остатки ремня, два-три котелка, ложка, проржавевшие ручные гранаты, подсумки, а рядом - мокрое серо-зеленое сукно, вконец истлевшее, и останки какого-то солдата, наполовину уже превратившиеся в глину.

He lies long on the ground, his face to the earth-and the silence is beginning to speak.

Он ничком ложится на землю, и безмолвие вдруг начинает говорить.

In the earth is an immense hollow rumbling gasping breath, roaring, and again rumbling, clapping and clinking.

Там, под землей, что-то глухо клокочет, дышит прерывисто, гудит и снова клокочет, стучит и звенит.

He clutches his fingers into the earth and presses his head down against it, he thinks he hears voices and cries; he would like to ask, to speak, to cry out; he listens and waits for an answer, an answer to his life.

Он впивается пальцами в землю и прижимается к ней головой, ему слышатся голоса и оклики, ему хотелось бы спросить, поговорить, закричать, он прислушивается и ждет ответа, ответа на загадку своей жизни...

But only the wind rises, the clouds drive more swiftly and lower, and shadow chases shadow over the field.

Но только ветер завывает все сильнее и сильнее, низко и все быстрее бегут облака, и по полям тень гонится за тенью.

Rahe picks himself up and walks on without direction a long time, till at last he is standing before the black crosses, erect, one behind another in long rows, like a company, a battalion, a brigade, an army.

Рахе встает и бредет дальше, бредет долго, пока перед ним не вырастают черные кусты, ряд за рядом, построенные в длинные колонны, как рота, батальон, полк, армия.

And suddenly he understands all.-Before these crosses the whole fabric of grand abstractions and fine phrases comes crashing down.

И вдруг ему все становится ясно. Перед этими крестами рушится здание громких фраз и возвышенных понятий.

Here alone the war still exists, no longer as in the minds and distorted memories of those who have come away from it.

Только здесь еще живет война, ее уже нет в поблекших воспоминаниях тех, кто вырвался из ее тисков!

Here stand the lost years that have not been fulfilled, like a will o' the wisp over the graves; here the unlived life that finds no rest, cries out in roaring silence to the sky; here the strength and the will of a generation of youth that died before it could begin to live, is poured out in one vast lament upon the night.

Здесь лежат погибшие месяцы и годы непрожитой жизни, они - как призрачный туман над могилами; здесь кричит эта нежитая жизнь, она не находит себе покоя, в гулком молчании взывает она к небесам. Страшным обвинением дышит эта ночь, самый воздух, в котором еще бурлит сила и воля целого поколения молодежи, поколения, умершего раньше, чем оно начало жить.

Shudders creep over him.

Дрожь охватывает Георга.

At one shrill burst he recognises the empty jaws where the truth, the valour and the life of a generation disappeared.

Ярко вспыхивает в нем сознание его героического самообмана: вот она, алчная пасть, поглотившая верность, мужество и жизнь целого поколения.

The thought chokes him, it destroys him.

Он задыхается.

"Comrades!" he shouts to the wind and the night: "Comrades!

- Братья! - кричит он в ночь и ветер. - Братья!

We have been betrayed.

Нас предали!

We must march again!

Вставайте, братья!

Against it I Against it!

Еще раз!

Comrades!"

Вперед!

He stands in front of the crosses.

В поход против предательства!

The moon breaks through, and he sees them gleaming, they rise out of the earth with widespread arms, already their tread comes on menacing; he stands before them, marks time. He stretches his hand onward:

Он стоит перед могильными крестами, луна выплывает из-за туч, он видит, как блестят кресты, они отделяются от земли, они встают с распростертыми руками, вот уже слышен гул шагов... Он марширует на месте, выбрасывает руку кверху:

"Comrades-march!"

- Вперед, братья!

And his hand goes to his pocket and again the arm is lifted-a tired, lonely shot that is caught up by the wind and swept away-he staggers, he is down on his knees, he props on his arms and with a last effort turns again to the crosses-he sees them marching. They stamp and are in motion, they are marching, slowly, and their way is far; it will take long, but it leads forward; they shall come there and fight their last battle, the battle for life. They are marching in silence, a dark army, the longest way, the way into the heart. It will take many years-but what is time to them?

И опускает руку в карман, и снова поднимает... Усталый, одинокий выстрел, подхваченный и унесенный порывом ветра. Покачнувшись, опускается Г еорг на колени, опирается на руки и, собрав последние силы, поворачивается лицом к крестам... Он видит, как они трогаются с места, они стучат и движутся, они идут медленно, и путь их далек, очень, очень далек; но он ведет вперед, они придут к своей цели и дадут последний бой, бой за жизнь; они маршируют молча - темная армия, которой предстоит пройти самый долгий путь, путь к человеческому сердцу, пройдет много лет, пока они свершат его, но что для них время?

They have broken camp, they are marching, they come.

Они тронулись в путь, они двинулись в поход, они идут, идут.

His head sinks down. It grows dark about him, he falls forward: he is marching with the column.

Г олова его медленно опускается, вокруг него темнеет, он падает лицом вперед, он марширует в общем шествии.

As one late finding his way home he lies there on the ground, his arms outspread, his eyes dull already and his knees drawn up.

Как блудный сын, после долгих скитаний вернувшийся домой, лежит он на земле, раскинув руки; глаза уже недвижны, колени подогнулись.

The body twitches once more, then all has become sleep; and now only the wind is still there on the desolate, dark waste, it blows and blows; above are the clouds and the sky, the fields and the endless wide plains with the trenches and shell-holes and crosses.

Тело содрогается еще раз, великий сон покрывает все и вся, и только ветер проносится над пустынным темным простором; он веет и веет над облаками, в небе, над бесконечными равнинами, изрытыми окопами, воронками и могилами.

EPILOGUE

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

1.

1

The earth is smelling of March and violets.

Пахнет мартом и фиалками.

Snowdrops are showing above the damp mould.

Из-под сырой листвы подснежники поднимают свои белые головки.

The furrows of the field are shimmering purple.

Лиловая дымка стелется над вспаханными полями.

We walk, down a path through the woods-Willy and Kosole in front, Valentin and I behind them.

Мы бредем по лесной просеке. Вилли и Козоле впереди, я с Валентином - за ними.

It is the first time for months that we have all been together.

Впервые за долгое время мы опять вместе.

We do not often see one another.

Мы редко теперь встречаемся.

Karl has lent us his new car for the day.

Карл на целый день предоставил нам свой новый автомобиль.

He has not come himself, he has not the time.

Но сам он с нами не поехал - слишком занят.

He has been making a mint of money these last few months, for the mark is falling and that favours his business.

Вот уже несколько месяцев, как он зарабатывает кучу денег; ведь марка падает, а это ему на руку.

So his chauffeur has driven us out.

Шофер привез Нас за город.

"What are you doing exactly, Valentin?" I ask.

- Чем ты теперь, собственно, занимаешься, Валентин? - спрашиваю я.

"Going the round of the fairs," he replies. "With the swingboats."

- Езжу по ярмаркам со своими качелями, -отвечает он.

I look at him in surprise.

Удивленно смотрю на него:

"Since when?"

- С каких это пор?

"Oh, a long time.

- Да уж довольно давно.

My partner-you remember her? she soon chucked me.

Моя прежняя партнерша - помнишь? - очень скоро оставила меня.

She dances in a restaurant now.

Теперь она танцует в баре.

Foxtrots and tangoes.

Фокстроты и танго.

There's more demand for that these days.

На это сейчас больше спросу.

And, well you see, an old army hobo's not smart enough for that sort of thing."

Ну, а я, заскорузлый солдат, не гожусь для такого дела. Недостаточно, видишь ли, шикарен.

"Do swingboats bring in much, then?" I ask.

- А своими качелями ты хоть сносно зарабатываешь?

He shakes his head. "Don't talk about it! Not enough to live on, yet too much to die on, if you follow me.

- Какое там! - отмахивается он. - Ни жить, ни помереть, как говорится!

And this everlasting traipsing about!

И эти вечные переезды!

We're on the road again tomorrow.

Вот завтра снова на колеса.

To Krefeld this time.

Еду в Крефельд.

Properly up the pole, as you might say, Ernst-What's become of Jupp, do you know?"

Собачья жизнь, Эрнст! Докатились... А Юппа куда занесло, не знаешь?

I shrug my shoulders.

Я пожимаю плечами:

"Left town I think.

- Уехал.

Same as Adolf.

Так же, как и Адольф.

One never sees anything of them."

И весточки о себе никогда не подадут.

"And Arthur?"

- А как Артур?

"He's well on his way to being a millionaire," I reply.

- Этот-то без малого миллионер, - отвечаю я.

"He knows a thing or two!" nods Valentin sadly.

- Понимает дело, - мрачно говорит Валентин.

Kosole halts and" stretches his arms.

Козоле останавливается и расправляет широкие плечи:

"Well, boys, it's grand walking, no mistake-if only a man hadn't to be out of work in order to do it!"

- А погулять, братцы, совсем неплохо! Если бы еще не околачиваться без работы...

"Don't you think you'll get something again soon?" asks Willy.

- А ты не надеешься скоро получить работу? -спрашивает Вилли.

Ferdinand shakes his head.

Фердинанд скептически покачивает головой:

"It's not so easy.

- Не так-то просто.

I'm on the black list, you see.

Меня в черный список занесли.

Not docile enough.

Недостаточно смирен, видишь ли.

Still a man's healthy, that's something.

Хорошо хоть, что здоров.

I borrow a bit off Tjaden now and then to keep me going.

А пока что перехватываю монету у Тьядена.

He's well dug in among the suet."

Он как сыр в масле катается.

We call a halt at a clearing in the wood.

Выходим на полянку и делаем привал.

Willy hands round a box of cigarettes that Karl has given him.

Вилли достает коробку сигарет, которыми снабдил его Карл.

Valentin's face brightens.

Лицо у Валентина проясняется.

We sit down and smoke.

Мы садимся и закуриваем.

The tops of the trees creak softly.

В ветвях деревьев что-то тихо потрескивает.

A few tits are twittering, and the sun is already strong and warm.

Щебечут синицы. Солнце уже светит и греет вовсю.

Willy yawns largely and then stretches out on his overcoat.

Вилли широко зевает и, подстелив пальто, укладывается.

Kosole makes himself a sort of pillow of moss and lies down likewise.

Козоле сооружает себе из мха нечто вроде изголовья и тоже ложится.

Valentin is sitting pensively on the trunk of a beech tree, watching a green ground beetle.

Валентин, прислонившись к толстому буку, задумчиво разглядывает зеленую жужелицу.

I look at the old familiar faces and in a moment everything seems changed-here we are, all squatting together again, as so often before-only we are fewer now-but are we really together still?

Я смотрю на эти родные лица, и на миг так странно раздваивается сознание... Вот мы снова, как бывало, сидим вместе... Немного нас осталось... Но разве и эти немногие связаны еще по-настоящему?

Kosole pricks up his ears.

Козоле вдруг настораживается.

Out of the distance comes asound of voices.

Издали доносятся голоса.

Young voices.

Совсем молодые.

It will be the Wandervogel,the birds of passage, making a first ramble with their guitars and their ribbons this silver misted day.

Вероятно, члены организации "Перелетные птицы". С лютнями, украшенными разноцветными лентами, совершают они в этот серебристо-туманный день свое первое странствование.

We used to dothe same before the war-Ludwig Breyer and Georg Rahe and I-- I lean back and think of those times-the evening round the camp fire, the folk-songs, the guitars andthe lovely nights full of stars over the tent.

Когда-то, до войны, и мы совершали такие походы - Людвиг Брайер, Георг Рахе и я. Прислонившись к дереву, предаюсь воспоминаниям о далеких временах: вечера у костров, народные песенки, гитары и исполненные торжественности ночи у палаток.

That was justour youth.

Это была наша юность.

In the Wandervogel of those days was all thefresh romance and enthusiasm of youth, that afterwardsstill lingered on in the trenches a short while, only to collapse at last in 1917 under the awful horrors of the battleof machines.

В последние годы перед войной организация "Перелетные птицы" была окружена романтикой мечтаний о новом прекрасном будущем, но романтика эта, отгорев в окопах, в 1917 году рассыпалась в прах, загубленная небывалым состязанием боевой техники.

The voices are coming nearer.

Голоса приближаются.

I prop myself on my arms and raise my head to see theprocession go by.

Опираясь на руки, поднимаю голову: хочу взглянуть на "перелетных птиц".

It is strange-only a few years back we still belonged to all that, and now it seems as if they were an entirely new generation, a generation to follow ours, that can take up again the things that we had to let fall—

Странно - каких-нибудь несколько лет назад мы сами с песнями бродили по лесам и полям, а сейчас кажется, словно эта молодежь - уже новое поколение, наша смена, и она должна поднять знамя, которое мы невольно выпустили из нашихрук-

Shouts resound.

Слышны возгласы.

A full chime, almost a choir.

Целый хор голосов.

Now but a single voice again, indistinct, not yet to be understood.

Потом выделяется один голос, но слов разобрать еще нельзя.

Twigs break and the ground trembles to many footsteps.

Трещат ветки, и глухо гудит земля под топотом множества ног.

Again a shout.

Снова возглас.

Again the footsteps; they stop; silence.

Снова топот, треск, тишина.

Then, sharp and clear, a command:

Затем, ясно и четко, - команда:

"Cavalry approaching on the right!-By squads, right wheel!-double march!"

- Кавалерия заходит справа! Отделениями, левое плечо вперед, шагом марш!

Kosole jumps up.

Козоле вскакивает.

I also.

Я за ним.

We stare at one another-Are we bewitched?-What can that mean?

Мы переглядываемся. Что за наваждение? Что это значит?

Already they are breaking cover from the undergrowth in front of us; they run to the edge of the wood and throw themselves on the ground.

Вот показались люди, они выбегают из-за кустов, мчатся к опушке, бросаются на землю.

"Range four hundred!" snaps the same voice as before. "Covering fire-Fire!"

- Прицел: четыреста! - командует все тот же трескучий голос. - Огонь!

A rattling clatter.

Стук и треск.

A long line of sixteen and eighteen-year-old boys lying side by side along the edge of the wood.

Длинный ряд мальчиков, лет по пятнадцати -семнадцати. Рассыпавшись цепью, они лежат на опушке.

They all wear waterproof jackets with leather girdles buckled about them like soldiers, belts.

На них спортивные куртки, подпоясанные кожаными ремнями, на манер портупей.

All are dressed alike, grey jackets, puttees, caps with badges-uniformity has been deliberately emphasised.

Все одеты одинаково: серые куртки, обмотки, фуражки со значками. Однообразие одежды нарочито подчеркнуто.

Each has a walking-stick with a steel point, with which he is battering on the tree-trunks in imitation of machine-gun fire.

Вооружение составляет палка с железным наконечником, как для хождения по горам. Этими палками мальчики стучат по деревьям, изображая ружейную пальбу.

But from under the warlike caps there look out young, red-cheeked children's faces.

Из-под фуражек военного образца глядят, однако, по-детски краснощекие лица.

Watchful and excited they peer away to the right in search of approaching cavalry.

Глаза внимательно и возбужденно следят за приближением двигающейся оправа кавалерии.

They do not see the tender miracle of the violet among the brown leaves-nor the purple bloom of the coming spring that lies over the ploughed fields-nor the downy, soft fur of the leveret that is hopping there along the furrows- Ah, yes, they do see the leveret!-but they are aiming their sticks at it and the clatter on the tree-trunks swells mightily.

Они не видят ни нежного чуда фиалок, выбивающихся из-под бурой листвы, ни лиловатой дымки всходов, стелющейся над полями, ни пушистого меха зайчика, скачущего по бороздам. Нет, впрочем, зайца они видят: вот они целятся в него своими палками, и сильнее нарастает стук по стволам.

Behind them stands a powerful fellow with a bit of a paunch, also in waterproof jacket and puttees.

За ребятами стоит коренастый мужчина с округленным брюшком; на толстяке такая же куртка у такие же обмотки, как у ребят.

He beefs out his commands:

Он энергично отдает команды:

"Slow fire!

- Стрелять спокойней.

Two hundred yards!"

Прицел: двести!

He has a pair of spy-glasses and is observing the enemy.

В руках у него полевой бинокль: он ведет наблюдение за врагом.

"Holy Jesus!" I exclaim in horror.

- Господи! - говорю я, потрясенный.

Kosole has recovered from his astonishment.

Козоле наконец приходит в себя от изумления.

"What sort of bloody nonsense do you call this?" he growls.

- Да что это за идиотство! - разражается он.

But he lands himself in hot waters.

Но возмущение Козоле вызывает бурную реакцию.

The leader, who is now joined by two confreres, glares and thunders.

Командир, к которому присоединяются еще двое юношей, мечет громы и молнии.

The soft spring air is loud with bold words.

Мягкий весенний воздух так и гудит крепкими словечками:

"Shut your mugs, you damned shirkers!

- Заткнитесь, дезертиры!

You enemies to the Fatherland!

Враги отечества!

You dirty push of traitors!"

Слюнтяи! Предатели! Сволочь!

The boys now join in eagerly.

Мальчики усердно вторят.

One shakes his small fist. "We'll have to give you a good hiding!" he pipes up in his high-pitched voice.

Один из них, потрясая худым кулачком, кричит пискливым голосом: - Придется их, верно, взять в переделку!

"Cowards!" chimes in another.

- Трусы! - кричит другой.

"Pacifists!" cries a third.

- Пацифисты! - присоединяется третий.

"These Bolsheviks must all be rooted out, or Germany will never be free!" shouts a fourth glibly and pat.

- С этими большевиками нужно покончить, иначе Германии не видать свободы, - скороговоркой произносит четвертый явно заученную фразу.

"That's right!" The leader pats him on the shoulder and makes toward us. "Run them off, lads!"

- Правильно! - командир одобрительно похлопывает его по плечу и выступает вперед. -Гоните их прочь, ребята!

At that moment Willy wakes up.

Тут просыпается Вилли.

He has been asleep until now.

До сих пор он спал.

He is still a good soldier in that: if he lies down for long he at once goes to sleep.

Он сохранил эту старую солдатскую привычку: стоит ему лечь, и он вмиг засыпает.

He stands up.

Он встает.

The leader pulls up short at once.

Командир сразу останавливается.

Willy looks about him in surprise and explodes into laughter.

Вилли большими от удивления глазами осматривается и вдруг разражается громким хохотом.

"What's this?

- Что здесь происходит?

A fancy dress ball?" he asks.

Бал-маскарад, что ли? - спрашивает он.

Then he grasps the situation.

Затем он смекает, в чем дело.

"Well, well-so there you are!" he growls at the leader, "we've been wondering what had become of you for a hell of a time now!

- Так, так, правильно, - ворчит он, обращаясь к командиру, - нам только вас не хватало! Давно не видались.

Yes, yes, I know, the Fatherland -it's all yours, by deed of settlement, what?

Да, да, отечество, разумеется, вы взяли на откуп, не так ли?

And everyone else is a traitor, what?

А все остальные - предатели, верно?

Funny thing then, that three quarters of the German Army were traitors.

Но только вот что странно: в таком случае, значит, три четверти германской армии были предателями.

Just you hop off now, you jackanapes!

А ну, убирайтесь-ка подальше отсюда, куклы ряженые!

Why can't you let the kids enjoy the few years that are left to them, while they need still know nothing about it?"

Не могли вы, черт вас возьми, дать мальчуганам еще два-три года пожить без этой науки?

The leader draws off his army-But the wood is spoiled for us.

Командир отдает своей армии приказ к отступлению. Но лес уже нам отравлен.

We go back into the village.

Мы идем назад, по направлению к деревне.

Behind us, rhythmical and syncopated, echoes the cry:

Позади нас хор молодых голосов ритмично и отрывисто повторяет:

"Frontheill Frontheil!

- Нашему фронту - ура! Нашему фронту - ура!

Frontheil!"

Нашему фронту - ура!

"Frontheil--" Willy clutches his hair. "If anyone had said that to the lads up the line!"

- Нашему фронту - ура! - Вилли хватается за голову. - Сказать бы это какому-нибудь старому фронтовику!

"Yes," says Kosole sourly, "so it begins all over again--"

- Да, - огорченно говорит Козоле. - Так опять все и начинается.

Just outside the village we find a little beer garden wherealready there are a few tables standing out in the open.Though Valentin is due back at his swingboats in an hour, we still sit ourselves down for a quick one, to make the bestof our time-for who knows when we shall be together again--

По дороге в деревню мы заходим в маленькую пивную. Несколько столиков уже выставлено в сад. Хотя Валентин через час уже должен быть в парке, где стоят его качели, мы все-таки наскоро присаживаемся к столику, чтобы хоть немного еще побыть вместе. Кто знает, когда приведется снова встретиться?..

A pale sunset is colouring the sky.

Бледный закат нежно окрашивает небо.

I cannot help thinking still of that scene back in the wood.

Невольно возвращаюсь мыслью к только что пережитой сцене в лесу.

"My God, Willy, "I say, "here we are alive still and only just out of it-howin God's name is it possible there should already be suchpeople to do that sort of thing--"

- Боже мой, Вилли, - обращаюсь я к нему, - ведь все мы живы и едва только выкарабкались из войны, а уж находятся люди, которые опять принимаются за подобные вещи! Как же это так?

"There will always be such people," answers Willy unusually earnest and thoughtful, "but don't forget us, we are here, too.

- Такие люди всегда найдутся, - задумчиво, с непривычной для него серьезностью отвечает Вилли. - Но и таких, как мы, тоже немало.

And there's a lot of people think as we do.

Большинство думает как мы с вами.

Most of them, probably.

Большинство, будьте уверены.

Ever since then-you know, since Ludwig and Albert-all sorts of things have been going round in my head, and I've come to the conclusion that everybody can do something in his own way, even though he may have nothing but a turnip for a head.

С тех пор, как это случилось (вы знаете, что: с Людвигом и Альбертом), я очень много думал и пришел к заключению, что каждый человек может кое-что сделать, даже если у него вместо головы -тыква.

My holidays are over next week, and I'll have to go back to the village as a school-teacher again.

На следующей неделе кончаются каникулы, и я должен вернуться в деревню, в школу.

And, you know, I'm positively glad of it.

Я прямо-таки рад этому.

I mean to teach my youngsters what their Fatherland really is.

Я хочу разъяснить моим мальчуганам, что такое их отечество в действительности.

Their homeland, that is, not a political party.

Их родина, понимаешь ли, а не та или иная политическая партия.

Their homeland is trees, fields, earth, none of your fulsome catchwords.

А родина их - это деревья, пашни, земля, а не крикливые лозунги.

I've considered it all off and on a long time, and I've decided that we're old enough now to do some sort of a job.

Я долго раздумывал на этот счет. Нам пора, друзья, поставить перед собой какую-то задачу. Мы взрослые люди.

And that's mine.

Себе задачу я выбрал. Я только что сказал о ней.

It's not big, I admit.

Она невелика, допускаю.

But sufficient for me-and I'm no Goethe, of course."

Но как раз по моим силам. Я ведь не Гете!

I nod and look at him a long while.

Я киваю и долго смотрю на Вилли.

Then we set off.

Потом мы выходим.

The chauffeur is waiting for us.

Шофер ждет нас.

The car glides softlythrough the slowly gathering twilight.

Тихо скользит машин-а сквозь медленно опускающиеся сумерки.

We are already approaching the town and the first lights have shown upwhen there mingles with the crunching and grinding of thetyres a long-drawn, hoarser, throaty sound-in an easterlydirection across the evening sky there moves a wedge-shaped flight-a flock of wild geese--

Мы подъезжаем к городу; вот уже вспыхивают его первые огни, и вдруг к поскрипыванию-шин примешивается протяжный, хриплый, гортанный звук, - по вечернему небу треугольником тянется на восток караван диких гусей...

We look at it--Kosole is about to say something, but then is silent.

Мы смотрим друг на друга. Козоле хочет что-то сказать, но решает промолчать.

We are all thinking the same thing.

Все мы вспоминаем одно и то же.

Then comes the town with streets and noise.

Вот и город, и улицы, и шум.

Valentin climbsout.

Валентин прощается.

Then Willy.

Потом Вилли.

Then Kosole--

Потом Козоле.

2.

2

I was in the wood the whole day.

Я провел целый день в лесу.

Weary now, I have turned in at a little country inn and taken a room for the night.

Утомленный, добрался я до небольшого постоялого двора и заказал себе на ночь комнату.

The bed is already open, but I do not want to sleep yet.

Постель уже постлана, но спать еще не хочется.

I sit down in the window and listen to the stirrings of the spring night.

Я сажусь к окну и вслушиваюсь в шорохи весенней ночи.

Shadows flit about among the trees and up from the woods come cries, as though wounded were lying there.

Тени струятся между деревьями, лес стонет, словно там лежат раненые.

I look quietly and composedly out into the darkness, for I am afraid of the past no longer.

Я спокойно и уверенно смотрю в сумрак, - я больше не страшусь прошлого.

I look into its quenched eyes without flinching.

Я смотрю в его потухшие глаза не отворачиваясь.

I even go out to meet it, I send my thoughts back into the dugouts, and shell-holes-but when they return they bring back neither fear nor horror with them, but only strength and will.

Я даже иду ему навстречу, я отсылаю свои мысли обратно - в блиндажи и воронки. Но, возвращаясь, они несут с собою не страх и отчаяние, а силу и волю.

I have awaited a storm that should deliver me, pluckme away-and now it has come softly, even without myknowledge.

Я ждал, что грянет буря, и спасет меня, и увлечет за собой, а избавление явилось тихо и незаметно.

But it is here.

Но оно пришло.

While I was despairing thinkingeverything lost, it was already quietly growing.

В то самое время, когда я отчаивался и считал все погибшим, оно неслышно зрело во мне самом.

I hadthought that division was always an end.

Я думал, что прощание - всегда конец.

Now I knowthat growth also is division.

Ныне же я знаю: расти тоже значит прощаться.

And growth means relinquishing.

И расти нередко значит - покидать.

And growth has no end--

А конца не существует.

One part of my life was given over to the service of destruction; it belonged to hate, to enmity, to killing.

Часть моей жизни была отдана делу разрушения, отдана ненависти, вражде, убийству.

But life remained in me.

Но я остался жив.

And that in itself is enough, of itself almost a purpose and a way.

В одном этом уже задача и путь. Я хочу совершенствоваться и быть ко всему готовым.

I will work in myself and be ready; I will bestir my hands and my thoughts.

Я хочу, чтобы руки мои трудились и мысль не засыпала.

I will not take myself very seriously, nor push on when sometimes I should like to be still.

Мне многого не надо. Я хочу всегда идти вперед, даже если иной раз и явилось бы желание остановиться.

There are many things to be built and almost everything to repair; it is enough that I work to dig out again what was buried during the years of shells and machine-guns.

Надо многое восстановить и исправить, надо, не жалея сил, раскопать то, что было засыпано в годы пушек и пулеметов.

Not everyone need be a pioneer-there is employment for feebler hands, lesser powers.

Не всем быть пионерами, нужны и более слабые руки, нужны и малые силы.

It is there I mean to look for my place.

Среди них я буду искать свое место.

Then the dead will be silenced and the past not pursue me any more-it will assist me instead.

Тогда мертвые замолчат, и прошлое не преследовать меня, а помогать мне будет.

How simple it is-but how long it has taken to arrive there!

Как просто все! Но сколько времени понадобилось, чтобы прийти к этому.

And I might still be wandering in the wilderness, have fallen victim to the wire snares and the detonators, had Ludwig's death not gone up before us like a rocket, lighting to us the way.

И я, быть может, так бы и блуждал на подступах и пал бы жертвой проволочных петель и подрывных капсюлей, если бы ракетой не взвилась перед нами смерть Людвига, указав нам путь.

We despaired when we saw how that great steam of feeling common to us all-that will to a new life shorn of follies, a life recaptured on the confines of death-did not sweep away before it all surviving half-truth and self-interest, so to make a new course for itself, but instead of that merely trickled away in the marshes of forgetfulness, was lost among the bogs of fine phrases, and dribbled away along the ditches of social activities, of cares and occupations.

Мы пришли в отчаяние, когда увидали, что могучий поток нашей спаянности и воли к простой, сильной, у порога смерти отвоеванной жизни не смел отживших форм, половинчатых истин и пустого тщеславия, не нашел нового русла для себя, а погряз в трясине забвения, разлился по болотам громких фраз, по канавам условностей, забот и разных занятий.

But today I know that all life is perhaps only a getting ready, a ferment in the individual, in many cells, in many channels, each for himself-and if the cells and channels of a tree but take up and carry farther the onward urging sap, there will emerge at last rustling and sunlit branches, crowns of leaves, and freedom.

Ныне я знаю, что все в жизни, очевидно, только подготовка, труд в одиночку, который ведется по великому множеству отдельных клеточек, отдельных каналов, и подобно тому, как клетки и сосуды дерева впитывают в себя стремящиеся кверху соки, передавая их выше и выше, так, может быть, в мощном слиянии единичных усилий родятся когда-нибудь и звонкий шелест осиянной солнцем листвы, и верхушки деревьев, и свобода.

I will begin.

И я хочу начать.

It will not be that consummation of which we dreamed in our youth and that we expected after the years out there.

Это будет не тем свершением, о котором мы мечтали в юности и которого ждали, вернувшись после долгих лет фронта.

It will be a road like other roads, with stones and good stretches, with places torn up, with villages and fields-a road of toil.

Это будет такой же путь, как и другие, местами каменистый, местами выровненный путь, с выбоинами, деревьями и пашнями, - путь труда.

And I shall be alone.

Я буду один.

Perhaps sometimes I shall find someone to go with me a stage of the journey- but for all of it, probably no one.

Может быть, на какую-нибудь часть пути я найду спутника, но вряд ли на весь.

And I may often have to hump my pack still, when my shoulders are already weary; often hesitate at the cross-ways and boundaries, often have to leave something behind me, often stumble and fall-but I will get up again and not just lie there, I will go on and not look back.

И, верно, еще часто придется мне снимать свой ранец, когда плечи устанут, и часто еще буду я колебаться на перекрестках и рубежах, и не раз придется что-то покидать, и не раз - спотыкаться и падать. Но я поднимусь, я не стану лежать, я пойду вперед и назад не поверну.

Perhaps I shall never be really happy again, perhaps the war has destroyed that, and no doubt I shall always be a little inattentive and nowhere quite at homes-but I shall probably never be wholly unhappy either-for something will always be there to sustain me, be it merely my own hands, or a tree, or the breathing earth.

Может быть, я никогда не буду счастлив, может быть, война эту возможность разбила и я всюду буду немного посторонним и нигде не почувствую себя дома, но никогда, я думаю, я не почувствую себя безнадежно несчастным, ибо всегда будет нечто, что поддержит меня, - хотя бы мои же руки, или зеленое дерево, или дыхание земли.

The sap mounts in the stems, the buds burst with faint noises, and the darkness is full of the sound of growth.There is night in the room, and the moon.

Соками наливаются деревья, с едва уловимым треском лопаются почки, и сумрак полон звуков, -это шепот созревания. Ночь в моей комнате и луна.

There is life in the room.

Жизнь вошла в комнату.

It creaks in the furniture, the table cracks and the wardrobe also.

Вся мебель потрескивает, стол трещит, шкаф поскрипывает.

Many years ago someone felled these and split them, planed them and worked them into things of utility, into chairs and beds-but each springtime, in the darkness of the sap, it stirs and reverberates in them again, they waken, they stretch themselves, mere objects of use no longer, no longer chairs for a purpose; once again they have part in the streaming and flowing outside.

Когда-то они росли в лесу, их рубили, пилили, строгали и склеивали, превращали в вещи для людей, в стулья и кровати; но каждой весной, в ночь, когда все наливается жизненными соками, в них что-то бродит, они пробуждаются, ширятся, они перестают существовать как утварь, как стулья, как вещи, - они снова в потоке жизни, в них дышит вечно живая природа.

The boards under my feet creak and move of themselves, the wood of the window-sill cracks under my hands, and in front of the door even the splintered, decaying trunk of a lime tree by the road side is thrusting out fat, brown buds. In a few weeks it too will have little silken green leaves, as surely as the wide spreading branches of the plane-tree overshadowing it.

Под моими ногами скрипят и движутся половицы, под руками трещит дерево подоконника, а за окном, на краю дороги, даже старая, расщепленная липа набухает большими бурыми почками; еще день-другой, и она, эта липа, покроется такими же шелковистыми зелеными листьями, как и широко раскинутые ветви молодого платана, укрывающего ее своей тенью.

Content

Возвращение - английский и русский параллельные тексты