Михаил Шатров

«Дальше… дальше… дальше!»

Людям Октябрьской революции посвящаю

АВТОРСКАЯ ВЕРСИЯ СОБЫТИЙ, ПРОИСШЕДШИХ 24 ОКТЯБРЯ 1917 ГОДА И ЗНАЧИТЕЛЬНО ПОЗЖЕ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Мы хотим говорить с теми, кто в октябре 17-го года и значительно позже стояли на авансцене Истории, пусть и по разные стороны баррикад.

Мы хотим дать им возможность говорить с нами.

Мы хотим увидеть себя в зеркале Революции, а Революцию — в каждом прожитом нами дне.

Всегда ли голос Революции — чистый и мощный — звучал в полную силу? Когда и почему он становился придавленным и еле слышным? Как мы давали заглушать его? И как нам удалось, несмотря на все это, совершить то, что совершили?

Мы хотим вопрошать прошлое, чтобы двинуться вперед, ничего на этот раз не оставляя за спиной.

Итак, с нами будут говорить…

КОРНИЛОВ, СВЕРДЛОВ, СТРУВЕ, СПИРИДОНОВА, МАРКОВ, КЕРЕНСКИЙ, ТРОЦКИЙ, СТАЛИН, ПЛЕХАНОВ, ОРДЖОНИКИДЗЕ, ЛУКОМСКИЙ, ДЗЕРЖИНСКИЙ, ЗИНОВЬЕВ, КАМЕНЕВ, МАРТОВ, ДЕНИКИН, ДАН, КРУПСКАЯ, БУХАРИН, ФОФАНОВА, РАХЬЯ, ЛЕНИН, а также РОЗА ЛЮКСЕМБУРГ и полковник ПОЛКОВНИКОВ

Открывается занавес. Полукругом стоят 22 легких кресла, которые займут, выйдя на сцену, наши герои. Один за другим появляются:

Корнилов. Я, генерал Лавр Корнилов, в годину смуты и общего развала, вызванного слюнявыми либералами, повернул войска против Питера, чтобы загнать стадо в стойло, и не преуспел в этом из-за предательства Керенского. Настоящим заявляю: раскаяния не ведаю, корю себя не за выступление, а за мягкость и половинчатость при его осуществлении. 24 октября 17-го года застало меня в Быхове, в женской гимназии, превращенной в тюрьму для выдающихся генералов русской армии — моих соратников по выступлению.

Свердлов. Яков Свердлов, большевик. Погиб на втором году революции по глупой случайности — «испанка», грипп… Тридцати четырех лет… 24 октября был в Смольном. По-моему, в этот день я так оттуда никуда и не вышел, хотя рвался на Сердобольскую в квартиру Фофановой, где мы укрывали Владимира Ильича. В Центральном Комитете по поводу восстания единой точки зрения не было, а счет шел на секунды.

Струве. Петр Бернгардович Струве, философ, экономист, одногодок Ульянова-младшего. В молодости грешил марксизмом, сотрудничал с Лениным, имел неоднократное удовольствие делить с ним трапезу. Моя мачеха Калмыкова была его ярой поклонницей, и он у нас столовался. Я даже на его «Искру» дал 5 рублей, а может, и больше. Отрезвил 1905 год. Большевизия для меня — смесь русской сивухи с пойлом из Карла Маркса. Помогал Корнилову, Деникину, Врангелю. И дальше, в эмиграции, — тем, кто был рядом. Одинаково сильно ненавидел и Керенского, и Милюкова.

Умирал в 44-м в Париже грустно — Сталин колотил немцев, надеяться, казалось, было не на что. Иные из наших смирились с ним, какая разница, говорили, как будет Царь всея Руси называться — Генеральный секретарь или еще как. Империю расширил, земли отошедшие вернул, войну выигрывает, Россия второй державой мира становится… Я в перекрашенную большевизме не верю.

24 октября, когда еще можно было все повернуть, я в Питере объяснял, умолял, уговаривал, да никто не слушал. По ним колокол звонил, а они и его не слышали.

Спиридонова. Мария Спиридонова, член ЦК левых эсеров, из дворян. В революционном движении с юности, в 22 года, в 1906-м, стреляла в царского сатрапа, была схвачена жандармами, изнасилована. Прошла тюрьмы, этапы, каторгу. До и после Октябрьской революции стояла на позиции сотрудничества с большевиками и разделения с ними государственной власти. Развел нас Брестский мир, хотя лично я сначала разделяла позицию Ленина. 6 июля 18-го года руководила восстанием нашей партии против большевиков. Была арестована, приговорена к одному году условно, затем амнистирована. С 21-го года по 37-й — непрерывная цепь арестов и ссылок, хотя от политической деятельности я отошла, работала бухгалтером. Последний раз была арестована в Уфе. Обвинили в подготовке покушения на правительство Башкирии. Правда, в связи с тем, что все это правительство через несколько дней тоже оказалось в соседних камерах, заменили подготовкой покушения на Ворошилова, если бы он вдруг надумал приехать в Уфу.

Наблюдая за тем, кем и как заполняются камеры, поняла, что произошел антисоветский переворот. Свидетельствовать на процессе Бухарина, что наше июльское восстание было результатом сговора с ним, отказалась. Мои коллеги по Центральному Комитету Камков и Карелин не выдержали и такие показания на суде дали. В 1941 году за несколько часов до прихода немцев в Орел была расстреляна вместе с большевиком Христианом Раковским.

24 октября 17-го года была в Питере, в Смольном, помогала Военно-революционному комитету, куда наша партия входила вместе с большевиками.

Марков. Марков, Сергей Леонидович, генерал-лейтенант, начальник штаба Юго-Западного фронта, был арестован и препровожден в Быхов. После победы в Петрограде жидо-масонского заговора ушел на Дон, где командовал 1-м офицерским полком, а позже дивизией в составе Добровольческой армии. Убит в 18-м году. Со всем заявленным здесь генералом Корниловым полностью солидарен.

Керенский. Я, Александр Федорович Керенский, хочу говорить с вами с высоты прожитых мною восьмидесяти девяти лет. Увы! Я отпраздновал этот день рождения в полном одиночестве. В 1970 году никого из участников октябрьских эксцессов, кроме меня в Нью-Йорке и Молотова в Москве, уже не осталось.

Я пережил Ленина на полвека и своими глазами видел, чем обернулись для России организованные им похороны Февральской революции, февральской демократии, олицетворением которых в глазах народа был тогда я. Да, да, я был воплощением надежд и чаяний русского народа, связанных с демократией. Если хотите, Февральская революция победила только потому, что в Петрограде был я и не было Ленина, а проиграла… (Повернулся к Корнилову). Проиграла потому, что Корнилов… эта марионетка в руках безответственных промышленных кругов, заурядный армейский генерал, которого я поднял так высоко… возомнил себя спасителем России. Это он совершил преступление, разрушил единый фронт армии и власти против большевизма… Говорю это вам горько и искренне.

Корнилов (перебивает). Так же искренне, как в сентябре 17-го (читает из старой газеты): «Я никогда не сомневался в любви Корнилова к Родине. Не в злой воле, а в малом знании и в великой политической неопытности причина его поступков, грозивших государству немалыми потрясениями. Он должен быть казнен, но, когда это случится, я приду на могилу, принесу цветы и преклоню колена перед русским патриотом».

Струве. А что вы хотите от 90-летнего маразматика? Он ничего не знает, а то, что знает, — путает.

Свердлов. На совести этого демократа…

Керенский (запальчиво). Вам ли говорить о демократии! Начали с разгона Учредительного собрания, а чем кончили? Вы в 70-м году выгнали из «Нового мира» Александра Трифоновича Твардовского! Еще один признак расцвета вашей демократии?

Свердлов. Не понял. Это к чему?

Керенский. А это к тому, что я буквально до последнего своего вздоха внимательно следил за вашей жизнью и знаю все. Расчеты на мою неосведомленность тщетны! Я следил за всем! Я не генерал Корнилов, которому содержание газет докладывал вестовой, и то не каждый день. В библиотеке конгресса я читал и анализировал все, в том числе и записки друзей Струве, которые популярно объяснили, почему этот господин всегда брызгал слюной при имени Ленина, — ренегаты действительно всегда ненавидят и боятся своего прошлого.

Струве. Был фигляром — фигляром и остался.

Керенский. 24 октября 17-го года я, Министр-Председатель, Верховный Главнокомандующий, как обычно, был на посту в Зимнем дворце в бывшем кабинете Александра III.

Троцкий. Я, Бронштейн, Лев Давидович, партийный псевдоним Троцкий, сын, наверное, единственного в России еврея-помещика. В 18-м году отец, потеряв все свое состояние, навестил меня в Кремле. Для этого ему пришлось 200 километров от Херсона до Одессы пройти пешком. Все, что он думал обо мне, он выразил одной фразой: «Отцы трудятся, трудятся, чтобы заработать что-нибудь на старость, а потом дети делают революцию…» В революционном движении с 1896 года, с семнадцати лет. Участник II съезда партии, примыкал к меньшевикам, затем 15-летняя полемика с Лениным… В 1905 году один из руководителей первой русской революции, председатель Петроградского Совета рабочих депутатов, арестован, судим, приговорен к пожизненной ссылке в Сибирь, бежал и эмигрировал. В 17-м году после Февраля вернулся, думал, что придется мне учиться у революции, но оказалось, что учителей явно не хватает, и мне самому пришлось учить революцию. В августе я вошел в большевистскую партию, на VI съезде был избран членом ЦК. Осенью снова стал председателем Петросовета, после Октября — нарком по иностранным делам, наркомвоен, председатель Реввоенсовета республики. Глубокие разногласия с Лениным по коренным вопросам теории и политики, которые вылились позднее в его фразу о моем «небольшевизме», имели место. Глубочайшие разногласия со Сталиным и партией, которые вылились позднее в мое изгнание из страны, — тоже реальность. Моя деятельность за рубежом по созданию IV Интернационала в противовес III — это не выдумка, все это было, как было и многое другое в этом плане. Я — солдат Мировой Революции, без колебаний отдаю себя на суд потомков.

Единственно, чего не было и быть не могло никогда и что я с презрением отвергаю, — не было разведок, не было никаких контактов со спецслужбами, кроме, пожалуй, одного-единственного… (Помолчав.) 20 августа 1940 года у себя в кабинете ударом ледоруба по затылку я был смертельно ранен неким Джексоном, под именем которого действовал испанец Рамон Меркадер… Справило свой бал сатанинское чувство мести.

Сталин. Возмездие не месть, возмездие всегда справедливо. Мы, большевики, всегда стояли на почве этой моральной категории. Что касается нашего испанского товарища Рамона Меркадера, то его роль проста и понятна: он привел в исполнение приговор пролетарского суда.

Троцкий. Вы убили меня даже без видимости суда, Сталин!

Сталин. Мы не собираемся связывать себе руки формальными соображениями, буржуазными моральными категориями, когда речь идет о безыдейной банде шпионов и убийц, давно переставших быть политическим течением в рабочем классе. (Залу.) Представляться мне не надо. И вехи моего пути здесь не забыты. Главная из них — я выиграл войну, которой не знала история человечества, сохранил ленинское наследие, построил социализм. Из этого и прошу исходить.

Керенский. Господин Генералиссимус, 7 ноября 1918 года, в первую годовщину октябрьских эксцессов, в газете «Правда» вы писали, что «вся работа по практической организации восстания проходила под непосредственным руководством товарища Троцкого, которому партия обязана прежде всего и главным образом». В 24-м году вы утверждали, что Троцкий вообще никакой особой роли в октябрьском восстании не играл и играть не мог. А в 38-м году, в «Кратком курсе истории ВКП(б)», вы объявили себя фактическим руководителем восстания. Где же правда, господин Генералиссимус?

Сталин. Чем скорее пролетариат забудет о некоторых услугах, оказанных ему этим господином, тем будет лучше.

Плеханов. Плеханов, Георгий Валентинович… Вся жизнь до последнего вздоха отдана русскому рабочему классу, идее социализма. 24-е октября… Канун самого трагического дня моей жизни, когда Ленин повел рабочих на авантюру. Для человека, отдавшего жизнь пропаганде марксизма в России, это был крах… После случившегося я не прожил и года… Мне было всего лишь 62…

Орджоникидзе. Орджоникидзе, Григорий Константинович. В партии с 1903 года. С 26-го кандидат, а потом член Политбюро. Друг Сталина. В 22-м, когда мы занимались образованием СССР и я в Грузии представлял Москву, совершенно глупо вспылил и ударил товарища по партии — знаменитое грузинское дело. Ленин предложил исключить меня из партии на 2 года, чтобы никому не повадно было превращаться в Держиморду. Сталин меня от этой кары спас. Вопрос, который меня сегодня волнует, — проблема сопротивления большевика неправде: где та мера, которая не даст выйти за рамки большевизма?

Лукомский. Лукомский, Александр Сергеевич, 1863–1936, генерал-лейтенант, сподвижник генерала Корнилова, позднее — эмигрант. Изложенное здесь Лавром Георгиевичем разделяю полностью.

Дзержинский (польский акцент). Феликс Дзержинский, поляк, из дворян, в революционном движении с 1892 года. Пленум ЦК 20 июля 26-го года был для меня последним. Врачи меня предупредили, что выступать нельзя категорически… Но Троцкий, Зиновьев, Каменев так откровенно хотели свернуть голову нэпу, что отмалчиваться, отсиживаться было нельзя… Когда я сошел с трибуны, меня всего трясло… Так есть… через три часа все случилось… Мне было 49 лет… У меня не было шанса прожить дольше… если не в 26-м, так в 29-м, если не в 29-м, так вместе с другими… Почему? Потому что никакого подкопа под Ленина я вынести бы не смог… С болью, страшной болью вспоминаю последний, 14 декабря 22-го года, разговор, когда я неуклюже пытался выгородить Серго и Кобу в грузинской истории, а Ленин смотрел на меня так печально и все понимал. Ведь именно после этого разговора ему стало совсем плохо, и он больше в Совнарком не вернулся. Несу этот груз на себе.

Зиновьев. Зиновьев Григорий Евсеевич.

Каменев. Каменев Лев Борисович.

Зиновьев. В нашей жизни был не только октябрьский эпизод. Было и такое, о чем сегодня жалеть не приходится… и иное, за что мучительно стыдно.

Каменев. И стыдно, и больно, что мы, сотрудники Владимира Ильича, своими признаниями в связях с гестапо… убийстве Кирова… желании реставрировать капитализм… мы не только себя убивали…

Зиновьев. Конечно, до ареста у нас была возможность уйти от всего этого, но… 1 декабря вечером, после убийства Кирова, по всей стране стихийно возникали митинги и собрания… Я как член правления Центросоюза должен был выступить перед коллективом, но говорить не мог, слова застревали… Я был потрясен и потому, что хорошо знал Кирова, и потому, что прекрасно понимал, что нас ждет…

Каменев. Но сил самим принять единственно возможное… единственно верное решение… как это сделали потом Томский, Серго, Гамарник… На это сил не хватило.

Зиновьев. Если бы мы это сделали, мы бы сами подписали в глазах народа свой приговор.

Каменев. Да. Наверное. Но не осквернили бы себя… 24 октября я был в Смольном, принимал активное участие в событиях дня. Ошибка, связанная с нашим выступлением против восстания, была изжита.

Зиновьев. Я в этот день был в подполье, писал статьи для «Правды». В номере за 25 октября две мои статьи — передовая и еще одна.

Мартов. Я тот самый меньшевик Юлий Мартов, имя которого в Советской России было пугалом. Когда-то близкий друг Ленина, один из немногих, с кем он был на «ты»… Да… 24 октября… День накануне… Ну, конечно же, я был в Питере и делал все возможное, чтобы это не произошло, а если произошло, то совсем не так.

Деникин. Деникин Антон Иванович, генерал-лейтенант. Да, да тот самый Деникин… В 42-м году, когда Гитлер стоял у Сталинграда, я с презрением отклонил предложение переселиться в Германию. Краснов пошел к немцам, а я отказался, потому что до конца дней своих, до кончины в 47-м году в Соединенных Штатах, не переставал быть русским патриотом.

Сталин. Я полагаю, что советский народ помнит не того Деникина, который кокетничает своим отказом драться против своей Родины, а того Деникина, который был генералом-вешателем, кровью русских рабочих, русских крестьян залил Россию.

Деникин. Я воевал с ними в отличие от вас. Воевал. 24 октября вместе с генералом Корниловым был в Быхове, по-моему, играли в бильярд.

Дан. Дан, Федор Ильич, меньшевик, врач, до 22-го года был депутатом Моссовета, а затем выслан на чужбину, дожил до победы России во второй мировой войне. Подобно Милюкову, я приветствовал Сталина, понял, что большевизм, несмотря на глубокие недостатки, стал могучим фактором осуществления социалистической идеи. 24 октября вместе (жест в сторону Мартова) с Юлием Осиповичем делал все возможное, чтобы день 25 октября не вошел в историю человечества. К счастью, не преуспел.

Крупская. Крупская, Надежда Константиновна, в партии работала по просвещению. Жена Ульянова. 24 октября сидела в Выборгском райкоме, куда Фофанова приносила записки Ильича, а я их переправляла в Смольный.

Бухарин. Бухарин, Николай Иванович, родился в 1888 году в Москве, в семье учителей. В революционном движении с 17 лет. На VI съезде был выбран в ЦК, в составе которого был вплоть до ареста в 1937 году. Из важнейших этапов моей политической жизни считаю необходимым указать на брестский период, когда я сделал крупнейшую политическую ошибку. Но больше всего виню себя и как большевика и как человека за то, что не смог помешать тому «великому перелому», той «революции сверху», как ее называют, которая произошла в нашей стране в 29-м году.

Сталин. Это моя формулировка. От авторства отказываться не собираюсь.

Фофанова. Фофанова, Маргарита Васильевна, хозяйка последней подпольной квартиры Владимира Ильича. На моих глазах мучился — там дело всей его жизни решается, а он вынужден здесь сидеть. Знаю, меня не любят иные историки. Я говорю, как было, а они меня поправляют, потому что знают, как должно было быть.

Рахья. Эйно Рахья, финн, большевик, расстрелян в 1938 году в звании комкора. В 17-м году по поручению партии охранял товарища Ленина. В конце сентября привез Ильича из Выборга в Питер. Сталин набросился на меня: как посмел без разрешения ЦК? А 24-го вечером опять без разрешения ЦК я проводил Ильича в Смольный. Других «прегрешений» перед партией у меня не было.

Ленин. Ульянов-Ленин. Делать революцию значительно интересней, чем рассказывать или писать о ней. Поэтому займемся делом.

Освещается площадка, на которой выгорожен фрагмент квартиры Фофановой. Ленин стремительно поднимается на площадку, за ним идут Крупская, Фофанова и Рахья.

Ленин (осматривает декорацию). Очень похоже… (На цветы) А вот этого не было. Ну, откуда в Питере поздней осенью такие цветы? Художники, очевидно, съездили в музей?

Крупская. Этот угол был весь завален газетами. Я все ругалась…

Ленин. …неряхой называла…

Фофанова. Владимир Ильич, там детей в пионеры принимают.

Ленин. А детям в первую очередь не нужны потемкинские деревни… (Реквизиторам, которые окружили площадку.) И не белая скатерть, а обычная клеенка… (Скатерть меняют на клеенку.) Так, хорошо. Мы готовы.

Освещается площадка, на которой выгорожен фрагмент кабинета Александра III в Зимнем дворце. Керенский поднимается в кабинет.

Керенский (реквизиторам). На столе у меня был письменный прибор Николая II. А здесь, в углу, Андреевский флаг. Хотя нет, в октябре я уже не был морским министром… (Реквизиторам.) Здесь должно быть что-то революционное. Ну, например… ну, например… У Ленина в Кремле был кабинет заурядного директора плохонького банка… Я там не был, но знаю достоверно… Мы вообще никогда не были представлены друг другу, хотя наши судьбы перекрещивались не раз… Мы родились в один день — 22 апреля, правда, я на несколько лет позже… наши отцы в Симбирске трудились на ниве народного просвещения… мне было шесть лет, когда казнили Сашу Ульянова… Отец был потрясен, слег, я запомнил этот день на всю жизнь. В сущности, эта казнь и определила мой уход в революцию… Позднее отец не раз способствовал Ульяновым преодолеть обстоятельства, связанные с казнью Саши… Владимиру дали медаль… Характеристику в университет… Отец в отличие от меня очень высоко его ставил… Нашел! Нашел! Нужен красный бант! Красный бант! (Приносят красный бант, прикалывают на френч Керенскому, гардеробщики щетками пытаются снять с френча им одним заметную пыль). Не надо! Не надо! Френч утратит свой демократизм! Вот так… вот так…

Освещается площадка, на которой выгорожен фрагмент комнаты в Смольном, где заседал Центральный Комитет большевиков: столы, венские стулья, несколько кресел. Большевики поднимаются на площадку. Поначалу общение их друг с другом несколько скованно.

Дзержинский. Да, так есть… Это начиналось здесь…

Троцкий (реквизиторам) На столе была карта города, нам ее Смилга прислал.

Бухарин. Послушайте, а кто где сидел? Я уже не помню…

Свердлов. Да какое это имеет значение?

Сталин. Это имеет очень большое значение. Я сидел здесь, рядом с Лениным.

Бухарин. Коба, не выдумывай. Ты никогда здесь не сидел, ты всегда курил и поэтому торчал у окна или в углу.

Сталин. Я сидел здесь, рядом с Лениным. В забывчивости вы меня упрекнуть не можете, я всегда помню все.

Свердлов. Кроме того, что Ленина, как и Зиновьева, здесь никогда до 25 октября не было и быть не могло — они были в подполье, а после мы перебрались в кабинет Ильича.

Бухарин. Ну, хорошо, пусть твое место будет здесь. Но согласись, что ты всегда торчал у окна или в углу.

Сталин (упрямо). Я всегда был рядом с Лениным.

Троцкий. Это мы в «Кратком курсе» уже читали.

Свердлов. Этих разногласий у нас тогда не было, успокойтесь. (Бросив последний взгляд на декорацию.) Мы готовы.

Освещается площадка, на которой выгорожен фрагмент Быховской тюрьмы, классная комната с доской, в центре класса — бильярд, несколько кресел. Генералы поднимаются на площадку, осматривают декорацию.

Деникин. Какое было время… Иных уж нет, а те далече…

Лукомский. Художник — человек даровитый. Схвачено точно.

Марков (реквизиторам). Бутылочку коньяка, только шустовского…

Корнилов. Теперь все. Мы тоже готовы.

КВАРТИРА ФОФАНОВОЙ. 0 часов 10 минут 24 октября 1917 года

Фофанова только что вернулась: на стуле сумка с продуктами, торопливо брошенное пальто. Ленин у стола, просматривает принесенные бумаги. Фофанова разливает чай.

Фофанова. Я переволновалась: как вы тут один?

Ленин. Терпеливо ждал. Что на улице?

Фофанова. Спокойно. (Протягивает чашку чая.)

Ленин. Спасибо. Давайте мысленно пройдем весь маршрут до Смольного.

Фофанова. Зачем?

Ленин. На всякий случай. Я выхожу из вашего подъезда и поворачиваю…

Фофанова. Никуда вы из подъезда без разрешения ЦК не выходите. А будет разрешение, пойдете не один, поедете.

Ленин. Само собой. Но мало ли какие могут быть непредвиденные обстоятельства? Почему не подготовиться заранее?

Фофанова. А сами не пойдете?

Ленин. Через весь город, где на каждом углу меня могут схватить?

Фофанова. Ну хорошо… Вы выходите из подъезда…

Ленин. И по Сердобольской дохожу до Большого Сампсониевского проспекта…

Фофанова. На углу лавка, бакалея…

Ленин. На углу лавка, бакалея… Это там вы весь вечер потеряли?

Фофанова. Я таких ужасных очередей и не припомню. А что купила? Ерунду одну. (Вываливает содержимое сумки на стол.) Пачку сахара, пачку соли, хлеб и мелочь всякую. А заплатила за все это ровно в четыре раза больше, чем в начале лета. Вы бы слышали, что очередь кричала.

Ленин. Что?

Фофанова. Такая злоба, хоть топор вешай. Кто-то из Твери приехал, там вообще хоть шаром покати, вы, говорит, счастливые. Царя скинули, потому что народу совсем невмоготу было, а стало еще хуже. Что происходит, Владимир Ильич?

Ленин. Думаю, что самый критический момент нашей революции.

Фофанова. Сколько их уже было, этих критических моментов…

Ленин. Таких, как сегодня, не было. Любую революцию грубо можно представить тремя основными лагерями, тремя тенденциями… (Берет пачку соли.) Вот один лагерь — назад к тому, что было. Полный или не совсем полный, но возврат к старому. Контрреволюция. В основе — ненависть к народу. (Берет пачку сахара.) Второй лагерь — перекраска фасада, не меняющая сути старой системы. Топтание на месте, боязнь решительных действий. В основе — страх перед народом. (Берет буханку хлеба.) И третий лагерь — только вперед, только полный слом старой системы, ставка на революционную инициативу, самодеятельность масс, вера в народ. (Поднимается, обходит вокруг стола.) Да, эти три силы, эти три тенденции. Полгода назад революция провозгласила три лозунга: мир, хлеб и свобода. Что осуществлено? Ничего. Ибо свобода без мира и без хлеба — это не что иное, как свобода умирать от голода или от пули с сохранением возможности произносить при этом любые речи — что ж, утешение для нормальных людей очень слабое… Значит, ни один вопрос Февральской революции не решен — отсюда крах и кризис общенациональный. Нам говорят, что можно всю нацию сплотить на решение этих задач. Этим самообманом, иллюзией кормятся наши соглашатели, но посмотрите сюда — где здесь почва для общенационального единства? Как вы сплотите эти три лагеря? Как впрячь в одну телегу Корнилова, Керенского и нас? (Сдвигает соль и сахар.) Вот здесь есть возможность для блока: эти тянут назад, а эти топчутся на месте, а в революции шаг на месте — это уже три шага назад… (Смотрит со стороны, на придвинутые друг к другу пачки соли и сахара.) Нет, генералы сегодня не простят Керенскому, что он отвернулся от них во время корниловского мятежа… (Раздвигает соль и сахар.) Вот в эту щель мы и должны прорваться, пока они не сговорились друг с другом, плюнув на вчерашние обиды. Сейчас тот самый момент, когда взять власть ради мира, хлеба и свободы можно бескровно, с наименьшими потерями. Завтра уже такой возможности не будет. (Улыбнувшись.) Вот почему мне надо быть в Смольном. Итак, иду по Большому Сампсониевскому до Первого Муринского проспекта. Правильно?

Фофанова. Правильно. На трамвае можно доехать до Боткинской.

Ленин. Нет, рисковать не буду… (Смотрит на пачку соли.) Иду по Литейному и сворачиваю на Шпалерную… (Не выдерживает, берег пачку соли.) Генералы сегодня, конечно, проклинают тот день, когда поддержали Февраль, и безусловно готовят вторую корниловщину. А Керенский? (Берет пачку сахара.) Блок между ними обозначился, хотя механизма единства еще, наверное, нет…

Фофанова. Ну, а Керенский? Куда он-то весь вышел? Теперь о нем и слышать не хотят, всем осточертел.

Ленин. Перекраска фасада — это не революция! Бюрократические игры в реформы и ни одного подлинно революционного шага, чтобы сломать старую бюрократическую машину! Нельзя вызвать героизм и энтузиазм в массах, не разрывая решительно с прошлым, оставляя в полной неприкосновенности весь старый аппарат власти, превращая всю демократию в пустую говорильню. Гигантская заскорузлая армия чиновников, которая будет проводить реформы, подрезающие их господство? Делать революцию руками тех, кто ее так ненавидит? Над кем смеетесь, господа, кого дурачите? Посредством такого аппарата пытаться провести революционные преобразования есть величайшая иллюзия, величайший самообман и обман народа. И Керенский нам это доказал сполна! Нет, он не такой дурак, чтобы публично проповедовать философию топтания на месте. Подождите, говорит он, будет лучшая ситуация, будет более выгодный момент, зачем забегать вперед, зачем раздражать, давайте поступать вдумчиво, ну и так далее. А тем временем под давлением правого лагеря идет на все новые уступки и уступочки, и революционный заряд народа медленно, но верно тает и испаряется. И правые не дураки, зачем им сейчас идти напролом, нахрапом, когда они ежедневно получают по частям то, что им нужно? Здесь революция потеснилась чуть-чуть, здесь еще немного, а здесь уже больше… И наши дураки Балалайкины кричат «Ура! Победа!», усматривая победу в том, что правые не глотают их сразу.

Фофанова. Так что же делать, Владимир Ильич?

Ленин. Идти в Смольный. Вопрос сейчас стоит так: либо сложить руки на груди и ждать, пока задушат революцию, либо рвануться вперед.

Фофанова. Восстание?

Ленин. Да, восстание. Голод не ждет, разруха не ждет, крестьяне поджигающие усадьбы и захватывающие земли, не ждут. Война не ждет. Генералы в Быхове не ждут. А у нас в ЦК хотят ждать. Вот почему надо идти. Итак, Шпалерная…

Фофанова. Владимир Ильич, посмотрите на часы.

Ленин (улыбаясь). Черт возьми, никак не могу дойти до Смольного, все время кто-то мешает — то генералы, то Керенский, то наши… Спокойной ночи, Маргарита Васильевна, а я еще немного посоображаю.

БЫХОВ. 0 часов 17 минут

На авансцене площадка с фрагментом Быховской тюрьмы и четырьмя генералами. Остальные внимательно наблюдают за «показаниями» генералов, готовые в любой момент вмешаться; манера поведения свободная: выходят, возвращаются, курят и т. д.; Корнилов и Марков, скинув кители, начинают играть в бильярд, Лукомский просматривает газету, Деникин с рюмкой в руке размышляет вслух.

Деникин. Дали мне роту. С чего я начал, молодой военный интеллигент? Решил доказать, что солдату палка не нужна. Рота училась плохо и лениво, и меня убрали. Сверхсрочник фельдфебель Сцепура по этому поводу выстроил роту на плацу, поднял многозначительно кулак в воздух и сказал внятно и раздельно: «Теперь вам не капитан Деникин. Понятно?»

Марков. От двух бортов в середину. Всему виною отмена крепостного права.

Лукомский. Запоздалая отмена. На 20 лет раньше — мы бы давно уже были Европой.

Марков. Присовокупите сюда всю подлую работу, начатую декабристами, продолженную Виссарионом… Герценом… А всякие там Михайловские… Успенские… Щедрины и Ключевские — кто измерит их разрушительный вклад?

Корнилов. Третий от борта в угол. Присовокупите туда же и Бердичев. Стереть бы его с лица земли за все наши обиды, и на его месте — джунгли.

Марков. Зачем джунгли — чертополох.

Деникин. Сегодня стихия захлестывает… И в ней бессильно барахтаются люди-человеки, не слившиеся с ней. Помню вагон, набитый серыми шинелями, а в проходе человек — высокий, худой, в бедном, потертом пальто… Нестерпимая духота, многочасовая пытка стояния, а со всех сторон издевательства. И вдруг истерический крик: «Проклятие! Ведь я молился на русского солдата, а теперь, если бы мог, собственными руками бы задушил!..» Странно, но его оставили в покое…

Лукомский. Тем не менее Февраль открыл для России…

Марков. В Феврале начался путь России на голгофу… Восьмой к себе в угол.

Лукомский. Извините, Сергей Леонидович, согласиться с вами не могу решительно! Неужели у нас с вами такая короткая память? Неужели мы забыли всю бездумность, всю бездарность, если не сказать больше, нашего обожаемого монарха и его режима? Катастрофа продовольственного дела, катастрофа на транспорте, на заводах — мы то с вами знаем, что это не выдумка социалистов. Бездарность в делах внутренних известна каждому, а бездарность в делах военных, кто, как не мы с вами, ощущали ежеминутно? Итог войны на сегодня — восемь миллионов русских за четыре миллиона немцев — не приговор ли всему строю? Двух русских за одного немца — так, извините, воевать каждый балбес сможет! Романовы с тенью Распутина были обречены, и Февраль для страны был благом. Не случайно весь мыслящий генералитет встретил его с пониманием. Вспомните Брусилова: «Если выбирать между Россией и государством, я предпочитаю Россию». И Лавр Георгиевич поддержал Февраль решительно.

Корнилов. Да, был пленен поначалу.

Лукомский. Не наша вина, что либералы не справились с кораблем и посадили его на мель.

Корнилов. До сих пор стыдно, что имел несчастье согласиться и сам… лично… арестовал Александру Федоровну… Встретила меня достойно… ни слез, ни экзальтации… «Надеюсь, генерал, вы понимаете наше состояние, ведь вы же сами были в плену…» Не перегибаем ли мы, господа, палку, забрасывая их грязью?

Деникин (Лукомскому). Давайте, Александр Сергеевич, подведем итоги Февраля… Армия разрушена, промышленность разрушена, нежелание работать, одна безответственность…

Марков. Страна совещаний, митингов и речей, а жрать нечего!

Лукомский. В мире сейчас нет страны более свободной, чем наша.

Деникин. Россия оказалась недостойной той свободы, которую она завоевала.

Лукомский. Поэтому мы и выступили.

Марков. Да, мы здесь, а Керенский в Зимнем.

Деникин (Маркову). Против предательства никто не застрахован.

Марков. Я вас предупреждал, я вас умолял не верить этому прохвосту!

Деникин. Договоренность Керенского с нами была четкой, мы бросаем конный корпус на Петроград, чтобы разогнать Советы, а он…

Корнилов (ирония). Объявляет нас изменниками революции. Нет, нет, господа, тут мы виноваты сами. Мы себя открыли, и весь этот сброд — от крайне левых до самых умеренных — объединился. Вопрос сейчас перед нами один: продолжать или считать дело оконченным?

Деникин. Страна накануне краха. Кто простит нас, если мы смиримся? И простим ли сами себя?

Лукомский. Меня идеология не интересует, только целесообразность. Черную работу — свернуть голову Керенскому — отдадим большевикам.

Корнилов. Вот это верно. Беспредельная любовь к гибнущей Родине повелевает нам оставаться на посту и вырвать отечество из липких рук. Передайте в Ставку, чтобы войска в случае выступления большевиков не вмешивались. Мы своей ошибки не повторим. Я шутить не люблю. Пусть теперь они пожирают друг друга — крайне левые умеренных и наоборот.

Керенский (кричит). Вот! Вот! Все слышали! Остановите время! Я всегда это утверждал! Они проговорились! Я трагическая жертва борьбы против двух экстремизмов — Ленина и Корнилова! (На генералов.) Это они, это они приказали не оказывать мне помощи, когда начнется атака большевиков!

Струве. Вот идиот! Как вы могли объявить Корнилова изменником и этим окончательно все погубить?

Керенский. Поднимая руку на меня, они поднимали руку на демократию в России!

Деникин. Признайтесь хоть здесь, что вы всегда думали не о России, а о себе. Ну, выбросили бы вас из Зимнего, сел бы там Корнилов, но наша Россия-то была бы спасена. А вы побежали за помощью к большевикам, вооружили рабочих, бросили страну влево… петлю на своей шее вы затягивали собственными руками, а здесь… здесь бесстыдно лжете, выгораживая себя!

Керенский. Это неслыханно! Простите, я не могу продолжать… Мне плохо… (Затихает.)

Бухарин. Как говорил кто-то из классиков, «за взаимностью мордобоя дело прекратить». А генералам продолжить…

Лукомский (продолжая). Для нас большевизация, скинувшая Керенского, не представляет никакой опасности. Их триумф только усугубит дальнейший развал и анархию. На ликвидацию большевиков мы попросим у вас три недели, не больше.

Корнилов. Нужна стройная система военной диктатуры, гарантирующая возвращение рек в берега. Я шутить не люблю… И если придется, к сожалению, сжечь пол-России и даже залить кровью три ее четверти… не мы сделали этот выбор. Подготовьте утром подробную дислокацию. Давайте выпьем, господа! (Все встают.) За фельдфебеля Сцепуру!

Марков. Господи… как мы будем их вешать!

Керенский (генералам). Господа генералы, вам не кажется, что ваши три недели тянутся что-то слишком долго?

ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 06 часов 30 минут

В кабинет Керенского входит полковник Полковников.

Полковников. Начальник Петроградского военного округа полковник Полковников!

Керенский. Доброе утро, Георгий Петрович.

Полковников. Ночь прошла спокойно. Подвоза продовольствия не было, обеспеченность — менее двух третей нормы.

Керенский. Это потом. Что большевики?

Полковников. Если не питаться слухами, мы полностью владеем обстановкой.

Керенский. Отказ полков покинуть Петроград и пойти на фронт — это слух?

Полковников. Есть распоряжение большевистского Военно-революционного комитета не считать действительными наши приказы без их санкции.

Керенский. Что? И вы об этом молчите? Докладываете мне бог знает о чем…

Полковников. Я вступил в переговоры с ВРК об отмене этого несуразного распоряжения. Само согласие большевиков на переговоры — признак их слабости.

Керенский. Но это же восстание… это мятеж… это вызов, на который я обязан ответить. (Ходит по кабинету, рассуждает вслух.) Я сделал слишком много уступок… Да, меня можно упрекнуть в слабости и чрезвычайном терпении, но никто не скажет, что я прибегал к жестокости раньше, чем возникала угроза гибели государства… Да, да… Я жалею, что не умер пять месяцев назад. Я бы умер с великой мечтой, что мы умеем без хлыста и палки управлять своим государством. Неужели Милюков прав, и русское свободное государство есть государство взбунтовавшихся рабов? Мне часто говорили, что я слишком верю и много мечтаю. Упрекают, что мы не власть, а слякоть… Что ж… Я попробую меньше верить — верить в человека, в его душу, в его совесть, в его разум. Пусть сердце станет каменным, пусть засохнут все цветы и грезы о свободном человеке, над которыми так смеются, говорят презрительно и топчут. Так я сам затопчу! Не будет этого. Боже, как мне трудно сейчас!

Полковников. Почему, Александр Федорович?

Керенский. Потому что я знаю силу человеческого невежества не только наших низов, но и всего русского общества: свобода им не нужна, им нужен кулак! Им нужен кулак, а не свобода! Путей соглашения с большевиками нет, дальнейшая отсрочка боя опасна, надо железной рукой принудить большевиков покориться… Конечно, если бы мы не гнушались приемами царского правительства, то мы обязаны были бы спровоцировать большевиков на вооруженное выступление…

Полковников. Не выступят. Они свое выступление приурочивают к завтрашнему съезду Советов. Съезд примет решение о переходе власти к ним, и тогда они пойдут в бой…

Керенский. Я готов отслужить молебен, чтобы они выступили раньше, но, увы, на это надеяться не приходится. Что ж, пусть ждут… Но мы больше ждать не будем… необходимо их упредить, ударить первыми и подтолкнуть на выступление… Приказываю: немедленно закрыть большевистские газеты — за призывы к бунту против Временного правительства. А для равновесия и две крайне правые газеты «Новую Русь» и «Живое слово». Немедленно найти — я чувствую, что он здесь, в Петрограде! — Ленина, арестовать и препроводить к следователю по особо важным делам Александрову. К вечеру подготовьте подробный план экспедиции по разгрому Смольного. Войска Северного фронта, которые войдут в Петроград с минуты на минуту, поступят в ваше распоряжение. Что касается съезда Советов… Для того, чтобы помешать им собраться, — для этого даже ваших сил хватит. Исполняйте. (Полковников уходит.) Жребий брошен, господа!

СМОЛЬНЫЙ. 08 часов 15 минут

Свердлов, Каменев и Сталин ждут, когда Троцкий закончит разговор по телефону.

Троцкий. Конфронтация неизбежна, и она происходит на почве приказа о выводе на фронт гарнизона. Сегодняшняя ночь была критической, мы не спали.

Стремительно появляется Дзержинский.

Дзержинский. Полчаса назад юнкера разгромили типографию, «Рабочий путь» не вышел!

Сталин. Знаем.

Троцкий. Это все я держу в голове и в руках. Владимира Ильича проинформируем обязательно. Привет. (Кладет трубку.)

Дзержинский (взволнованно). Уверяю вас, разгром типографии — это начало! Мы не имеем права только отвечать! Надо воспользоваться, надо немедленно арестовать правительство — там у Зимнего стоят наши броневики — и развивать успех дальше.

Троцкий. Ни в коем случае! Арест Временного правительства как самостоятельная задача перед нами сегодня не стоит и стоять не может! Использовать для этого наши броневики было бы ошибкой, а вот отбить у юнкеров типографию и выпустить газету… Впрочем, именно это я предложу сейчас Центральному Комитету, хотя все предварительные приказы я уже отдал.

Каменев. Забегание вперед — одна из типичнейших ошибок революционной партии.

Дзержинский. А ты опять предлагаешь плестись в хвосте? Мне надоело это слушать. Вы дождетесь, что рабочие плюнут на нас и пойдут сами.

Сталин. Остынь, Феликс, сейчас соберется ЦК — там и решим.

Троцкий. Феликс Эдмундович, это же так просто: все зависит от съезда, от его твердой политики.

Дзержинский. Вы в ней уверены? Я — нет!

Троцкий. Вот на это и надо направить усилия. Завтра съезд провозгласит переход власти к нам…

Дзержинский. А если не провозгласит? Если заколеблется? Пока что у нас всего 300 делегатов из 670…

Троцкий (убежденно). Большинство проголосуют с нами. Керенский, конечно, этому решению не подчинится, и тогда его ликвидация будет полицейским, а не политическим вопросом. Простым тактическим ходом — взятие власти через съезд Советов — мы решаем всемирно-историческую задачу без пролития крови. Просто и красиво.

Сталин. Вопросы, которые можно решить простым поднятием рук, — зачем выносить их на улицу?

Дзержинский. Значит, все, что мы сейчас делаем…

Троцкий. Это оборона, Феликс, это оборона и не более того. Но это отнюдь не значит, что все наши части не должны быть предельно мобилизованы и быть готовыми. Если хочешь, — активная оборона.

Дзержинский. Какая к черту оборона, когда правительство уже издало приказ об аресте ВРК! (Свердлову). Андрей, что ты молчишь?

Троцкий. Если правительство вздумает нас арестовать, то на крыше Смольного мы поставим пулеметы. Я сейчас дам указание. Но я такой прыти от правительства не жду. Оно парализовано, оно только и ждет взмаха исторической метлы, чтобы уступить власть.

Дзержинский. Нам Ленина не хватает, надо с ним советоваться. Давайте отправим за ним верную роту… ему давно уже пора быть здесь.

Сталин. Преждевременно. Мы не можем рисковать его жизнью.

Троцкий. Возьмем власть, и тогда Владимир Ильич въедет в Смольный с почетным эскортом (улыбается) и на белом коне… Итак, не даем себя спровоцировать на выступление, не даем себя втянуть, только отвечаем и…

Сталин. Ждем съезда. (Уходя.) Вернусь через минуту.

Троцкий. Да, безусловно, — ждем съезда.

Дзержинский (подсаживаясь к Свердлову.) Что ты молчишь?

Свердлов. У меня не выходит из головы его крик из последнего письма: «Оборона есть смерть вооруженного восстания».

КВАРТИРА ФОФАНОВОЙ. 8 часов 25 минут

Фофанова и Ленин, обложенный газетами, завтракают.

Фофанова. Ни в одном киоске «Рабочего пути» не было. Я даже на Финлядский вокзал съездила — нет, и никто ничего не знает.

Ленин. Странно. Что на улицах?

Фофанова. Как обычно… спешат на работу…

Ленин. Войск не видели?

Фофанова. Да нет вроде… Не волнуйтесь, Владимир Ильич, все образуется…

Ленин. Такой благоприятной ситуации, как сегодня, может не быть еще сто лет… Мы договорились, что начнем сегодня… Но если там опять возобладало желание ждать съезда — это полный идиотизм или полная измена.

Фофанова. Да ну, какая измена… ну, как так можно говорить?

Ленин. Нервничаю. А как вы думаете, легко мне быть в такой изоляции, когда на карту поставлено все? Почему они не хотят чтобы я был в Смольном?

Фофанова. Да вас же ловят.

Ленин. В Смольном не поймали бы… Все дело в том, что революции не терпят остановок. Надо всегда идти дальше, глубже… все время вперед… не забегать, но и не плестись… Только не останавливаться… дальше… дальше… как говорил Гете — «вайтер, вайтер» Вы когда вернетесь?

Фофанова. К восьми.

Ленин. По дороге передайте Надежде Константиновне сие послание.

Фофанова. Владимир Ильич, я знаю, вы, когда волнуетесь, начинаете ходить по квартире… у вас шаги тяжелые, мужские, а соседи снизу знают, что здесь только я живу…

Ленин. Хорошо, я постараюсь… я на цыпочках…

Фофанова. Когда вернусь, как обычно, сначала три раза позвоню.

СМОЛЬНЫЙ. 11 часов 30 минут

Сталин выходит на авансцену.

Сталин. Товарищи попросили меня обрисовать вам положение в городе, как оно складывается на этот час. В Военно-революционном комитете два течения. Первое — за немедленное восстание. Второе — сосредоточить сначала силы. Должен сообщить вам, что Центральный Комитет нашей партии присоединился ко второму продолжать сосредоточение наших сил. Мы делаем ставку на давление народа на съезд Советов. Старое правительство уступит место новому тем более мирно, чем сильнее, организованнее и мощнее выступят массы… (Отходит в сторону.) А теперь я хочу категорически протестовать против этой враждебной антипартийной вылазки театра. У меня никогда не могло быть общей позиции с Троцким. Это насилие, мы здесь не вольны, нас заставляют говорить черт знает что в угоду сомнительным взглядам, и мы вынуждены подчиняться! Я протестую.

Дзержинский. Сталин, оставьте театр в покое. Это ваши слова, это ваша позиция, все это было опубликовано в 22-м году в журнале «Пролетарская революция», и вы тогда не протестовали. Почему? Потому что мы все тогда были живы?

Сталин. Мне вообще не нравится, что здесь начинают чрезмерно копаться в грязном белье, выискивать оттенки и оттеночки в наших мнениях, наших взаимоотношениях. Движущая сила истории — народ. Почему здесь нет нашего героического народа? Почему нам не показывают массу, не выводят на сцену тех, кто совершил свои исторический подвиг в октябре 17-го года? Пьеса о революции и без народа! Я полагаю, это не случайно.

Свердлов. Идет другой разговор: как много в жизни, в революции особенно, зависит от тех, кто на капитанском мостике. Вопрос, который интересует всех.

Бухарин. Кроме тех, кто на капитанском мостике.

КВАРТИРА ФОФАНОВОЙ. 12 часов 20 минут

Ленин стремительно ходит по квартире, он явно не спокоен. Плеханов и Мартов поднимаются со своих мест.

Перемена света.

Плеханов. Я хочу говорить с вами по праву первоучителя российской социал-демократии.

Мартов. А я по праву старого… бывшего друга.

Ленин (резко). У меня сейчас нет времени на пустые разговоры. Позиции определились, баррикады возведены, доводы друг друга знаем наизусть, в чем смысл новых разговоров?

Мартов. В том, что сегодня перед нами весь ваш опыт, мы можем его спокойно проанализировать и сделать выводы, которые понадобятся тем, кто захочет стать на ваш путь.

Ленин. Почему в этот момент, когда нервы у меня натянуты до крайности, я должен вас слушать?

Плеханов. Да потому, черт возьми, молодой человек, что мы социалисты! Мы разошлись с вами в путях и методах осуществления идеи, но идея-то у нас одна! И любая ваша трагедия — это наша, и наоборот! И кто не будет чужую беду воспринимать как свою собственную, — тот не социалист!

Мартов. Большевики были и остались для меня товарищами, правда, совершающими ужасную ошибку, но все равно товарищами.

Ленин. Ваша ненависть к нам, доходящая до неприличия, сделала вас сегодня знаменем антибольшевизма.

Плеханов. Не отрицаю.

Ленин. А завтра…

Плеханов. Вы отлично знаете, что будет завтра! Завтра ко мне явится Савинков и предложит как самому авторитетному социалисту возглавить новое правительство, которое огнем и мечом уничтожит власть Совета Народных комиссаров. И вы знаете, что я ответил ему! «Я сорок лет жизни отдал рабочему классу не для того, чтобы расстреливать его в ту минуту, когда он ошибся!»

Ленин. Да, я знаю об этом.

Плеханов. А я знаю, что будет с вами через пять лет, как вам поможет в борьбе с проклятой болезнью ваш соратник, ставший вашим надзирателем. И эта трагедия, которая случилась с вами в конце жизни, дает мне надежду, что вы услышите меня.

Ленин. Ну, какой надзиратель? Все гораздо сложнее.

Мартов. После того как были опубликованы дневники твоих дежурных секретарей, где они записывали все свои разговоры с тобой, весь мир знает, какую борьбу ты вел зимой 23-го года за свое право сказать партии последние слова. Как подворовывал лишние минуты диктовок, как мучился без газет и информации. Не надзиратель? Но он же знал, что ты воспринимаешь его опеку как личную несвободу, Фотиева ему аккуратно все докладывала, он же знал что лечебный режим — полная изоляция от всей жизни — который он вокруг тебя создал, ты воспринимаешь как результат его указании врачам, а не наоборот. Если видел, знал, что доставляет столько мучений, столько страданий, почему не отказался, почему не отошел в сторону?

Сталин. Я отказывался, но мою просьбу не удовлетворили.

Мартов. Молчащий, болеющий Ленин устраивал, диктующий — никогда. Вчера генсека потребовал заменить, а что завтра? Поэтому еще строже режим, еще строже изоляция, еще страшнее кары нарушителям.

Перемена света.

Сталин. Послушайте, Крупская, я хочу говорить с вами. Как самочувствие Владимира Ильича? Что нового сегодня на этом фронте?

Крупская. Сносно, но не более того.

Сталин. Я послал ему виноград и груши, мне из Тифлиса товарищи привезли. Это очень хороший виноград, осенний.

Крупская. Спасибо.

Сталин. Скажите, Крупская, а вам известно решение Политбюро о больничном режиме Ильича, вас с ним ознакомили?

Крупская. Да, а что такое?

Сталин. На последнем пленуме ЦК обсуждался вопрос о внешней торговле, который страшно волнует нашего больного.

Крупская. Его волнует, что вы, Бухарин и другие цекисты могли совершить такую ошибку.

Сталин. Он направил Троцкому письмо, из которого даже ребенку ясно, что Ильич в курсе всех дел.

Крупская. Ну и что?

Сталин. Кто вам дал право нарушать решения Политбюро?

Крупская. Вы что это, всерьез?

Сталин. Кто дал вам право информировать Ленина о событиях политической жизни? Вы что, не понимаете характер болезни Ильича? Малейшее волнение может кончиться катастрофой. Нельзя играть судьбой партии.

Крупская. Я что-то ничего не понимаю.

Сталин. Не понимаете? Вы думаете, в партии две дисциплины — одна для всех, другая для жены Ленина? Во что превратится партия, если в ней будет две дисциплины — одна для простых, другая для избранных? Я вам прямо говорю: мы этого не потерпим! Как Генеральный секретарь я запрещаю вам говорить с Лениным на политические темы!

Крупская. Да я лучше всякого врача…

Сталин. Не лучше. Нет и не будет ни у кого монополии на Ленина — ни у жен, ни у сестер… Поднимется, встанет на ноги — тогда пожалуйста!

Крупская. Что вы сказали?

Сталин. Иначе я буду вынужден при все моем уважении к вам поставить вас навытяжку перед Контрольной комиссией. И что решит Контрольная комиссия — пусть у вас иллюзий не будет! Здоровье Ленина — это не ваш семейный капитал. Это капитал всей партии.

Крупская. Жене лучше знать…

Сталин. Спать с вождем не значит знать вождя!

Крупская. Да как вы смеете!

Перемена света.

Ленин. Что с тобой, Надя? Ты чем-то взволнована?

Крупская. Нет, нет, просто быстро шла, устала. Полежу немного. (Отходит в сторону, Каменеву.) Лев Борисович!

Каменев. Да, Надежда Константиновна.

Крупская. По поводу коротенького письма, написанного мною под диктовку Владимира Ильича с разрешения врачей, Сталин позволил себе… по отношению ко мне… грубейшую выходку.

Каменев. Умоляю вас, не волнуйтесь.

Крупская. Я в партии не один день! За все 30 лет я не слышала ни от одного товарища ни одного грубого слова.

Каменев. Надежда Константиновна…

Крупская. Интересы партии и Ильича мне не менее дороги, чем Сталину.

Каменев. Ну конечно, конечно!

Крупская. О чем можно и о чем нельзя говорить с Ильичем, я знаю лучше всякого врача… Я знаю, что его волнует, что нет, и уж, во всяком случае, лучше Сталина!

Каменев. Надежда Константиновна, умоляю, возьмите себя в руки!

Крупская. Я прошу вас оградить меня от грубого вмешательства в личную жизнь, от недостойной брани и угроз. В единогласном решении Контрольной комиссии, которой позволяет себе грозить Сталин, я не сомневаюсь, но у меня нет ни сил, ни времени, которые я могла бы тратить на эту глупую склоку. Я тоже живая, и нервы у меня напряжены до крайности!

Каменев. Только умоляю вас ничего не говорить об этом Ильичу. Я все улажу!

Перемена света.

Ленин. Прошло почти три месяца — он уладил?

Крупская. Как ты узнал?

Ленин. Что сказал тебе Сталин?

Крупская. Как ты узнал?

Ленин. Не имеет значения. Что он сказал?

Крупская. Ничего он мне не говорил. Ты что-то перепутал, совсем не так понял.

Ленин. Хорошо. Я стал невольным свидетелем твоего разговора с Маняшей.

Крупская. Утром?

Ленин. Да.

Крупская. И дождался, пока ушла Маняша?

Ленин. Что он тебе сказал?

Крупская. Немедленно ложись в постель. Посмотри на свое лицо…

Ленин. Плевать!

Крупская. Возьми лекарство.

Ленин. К черту лекарство! Что он сказал тебе?

Крупская. Тебе нельзя волноваться, ты сейчас доведешь себя…

Ленин. Немедленно скажи. Я ни секунды не буду терпеть оскорбления, нанесенного жене. Нас уже 40 лет назад предупредили, что русская революция даст людям только одно право — право на бесчестье. Согласимся? Умоемся? Большевик без чести…

Крупская. Хочешь заплатить своей жизнью? Неравноценная плата!

Ленин. У чести нет цены! Что он тебе сказал?

Крупская (понимая, что выхода нет, что от каждого ее отказа возбуждение только нарастает). За письмо Троцкому, которое ты мне продиктовал.

Ленин. Что?

Крупская. Обругал. Но я уже сказала ему, что забыла сказанное.

Ленин. Как обругал?

Крупская (помолчав). Сказал гнусность.

Ленин. Какую?

Крупская. Тебе недостаточно?

Ленин. Дай мне стул… поддержи меня…

Крупская. Володя… Володенька… Володя, это все ерунда, я уже забыла…

Ленин. Дай мне руку…

Крупская. Володя! Володя! Не закрывай глаза!

Ленин. Я сейчас… я сейчас… справлюсь…

Крупская. Я позову врачей!

Ленин. Не смей! Это наше! Ему тут же сообщат… Я сейчас… Я сейчас… я только чуть-чуть полежу… закрою глаза… все плывет и мушки… Сейчас мне станет лучше… Мне надо собраться… еще на одно письмо… Возьми меня за руку… сядь рядом… Если уйду, то на минутку… ты не бойся… Я соберусь… я сейчас продиктую все… все, что надо сказать в подобном случае… (Затихает.)

Перемена света.

Мартов. Владимир Ильич, да плюнь ты на него…

Плеханов. Разговор у нас серьезный, вы нам нужны в своей боевой форме…

Ленин. А я вас внимательно слушаю. И даже даю слово не перебивать.

Плеханов. Владимир Ильич, нет еще той муки, из которой может быть испечен российский социалистический пирог, не готов еще наш мужик к социализму. Пока ваша знаменитая кухарка научится управлять государством, знаете, сколько горшков будет перебито? Нельзя лезть в воду, не умея плавать, утопим мы социалистическую идею.

Ленин (нарочито спокойно). А кто будет просвещать народ, Георгий Валентинович? Кто будет учить его демократизму? Те, кто отлично знают, что политическое просвещение масс — это конец их власти? А если самому народу взять власть и на почве этой власти заняться просвещением и культурой? Нельзя лезть в воду, не умея плавать? Конечно, Георгий Валентинович. Но ведь и нельзя научиться плавать, не залезая в воду.

Мартов. А меня другое волнует: темный, пьяный народ можно держать в повиновении только дубиной. Я даже спрашиваю себя — не встанешь ли ты, никогда не стремившийся к личной власти, всегда и неизменно отказывавшийся от создания вокруг себя эгоцентристского ореола, — не встанешь ли ты во главе террористической ликвидации революционного периода, или же, наоборот, ты окажешься его жертвой? Хорошо, хорошо, я уже почти физически чувствую твою убийственную иронию. Но послушай не меня, послушай своего друга, единомышленника, которого ты так любишь…

Ленин (догадался). Розу? Розу Люксембург? Конечно, «Письма из тюрьмы»? Да с удовольствием! И хотя, когда она вышла на волю, она кое-что передумала, это дела не меняет — как всегда, у Розы глубокое и серьезное предупреждение! Но учти, она человек убежденный, ершистый, не боишься? Роза, прошу вас!

Роза Люксембург. Во-первых, я очень рада, что впервые могу появиться на русской сцене — раньше я была неудобна. Во-вторых, я скажу здесь о том, что мне никогда не пришлось пересматривать, с чем я родилась как социалистка и с чем умру.

Мартов. Роза, чуть ниже, там, где вы говорите о клике.

Роза. Юлий Осипович, я сама решу, что и когда мне говорить. (Ленин тихо смеется.) Большевики, совершив революцию, первыми среди нас стали людьми дела и спасли таким образом честь международного социализма. Слава богу, что они нашли в себе мужество плюнуть на доктринерство своих меньшевиков и наших тупоумных наследников Маркса, лишивших Россию в силу ее отсталости права на пролетарскую революцию. Слава богу, что нашлись, наконец, среди нас люди, всему миру показавшие, что они предпочитают не конгрессы, съезды, доклады и рефераты о революции, а саму революцию!

Ленин. Браво, Роза!

Роза. Конечно, как фанатичную сторонницу демократии, они меня шокировали, но я всегда искала и находила смягчающие обстоятельства. Они были более чем правы, использовав железный кулак для подавления всякого сопротивления, но эти меры не должны были становиться общим правилом на длительное время.

Ленин. Браво, Роза!

Роза. Но, конечно, если политическая жизнь в стране будет задушена…

Мартов. Вот-вот, это место!

Роза (не обращая внимания на Мартова) …Советы тоже не смогут избежать прогрессирующего паралича. Без общих выборов, свободы печати и собраний, свободной борьбы мнений в любом общественном институте жизнь затухает, становится лишь видимостью, и единственным активным элементом этой жизни становится бюрократия. Общественная жизнь постепенно погружается в спячку: управляют всего лишь несколько десятков очень энергичных и вдохновляемых безграничным идеализмом руководящих партийных деятелей. Истинное руководство находится в руках этого десятка руководителей, а рабочая элита время от времени созывается лишь для того, чтобы аплодировать выступлениям вождей и единогласно голосовать за заранее заготовленную резолюцию, таким образом, в сущности, это власть клики: конечно же, их диктатура — это не диктатура пролетариата, а диктатура горстки политиков. С моей точки зрения, диктатура пролетариата — это самая неограниченная и широчайшая демократия. Социализм без политической свободы — не социализм. Без свободы не будет ни политического воспитания масс, ни их полного участия в политической жизни. Свобода только для активных сторонников правительства, только для членов партии, как бы многочисленны они ни были, это не свобода. Свобода — всегда и единственно — для тех, кто мыслит иначе. Опасность для большевиков начинается там, где временная отвратительная необходимость превращается в постоянную добродетель.

Ленин. Браво, Роза! (Мартову, спокойно, даже дружелюбно.) Ты писал как-то о пятилетием терроре, который нас ждет. А я тебе скажу, если мы не наладим правильных отношений рабочего с крестьянством, не пять, а двадцать — сорок лет контрреволюции и террора обеспечены! Если мы не вовлечем народ в управление государством, останемся властью для народа, а не самого народа, отдадим страну на откуп бюрократии, политику подменим политиканством, если будем как черт от ладана бежать от демократии, если класс будет подменен партией, партия — аппаратом, а аппарат будет смотреть в рот вождю и оригинальное, отличное от вождя мнение будет преследоваться как государственное преступление, если бурлящая жизнь будет убита страхом и заменена казармой, мы столкнемся с самым страшным вопросом: «зачем?». Это реальная и грозная опасность, такая возможность есть — Роза права! — но этот результат абсолютно не обязателен, он не запрограммирован! Я в этом убежден! Каждый человек, кто умеет читать и мыслить, я надеюсь, разберется, где программа Октября, а где ее искажение и дискредитация. Я совершенно согласен с Розой: опасность в том, чтобы не возвести необходимость в добродетель. (Мартов и Плеханов молчат.) Ну, хорошо, давайте вернемся в 24 октября. Да, все кипит, наша роль, уверяю вас, вторична, события ведут партию, а не партия события. Народ все равно выступит, выступит без нас — и тогда торжество анархии и стихии обеспечено. Или мы возглавим движение, облагородим его, внесем сознание. Кровавая диктатура Корнилова — или пролетарская революция, социалистическая демократия. Что делать?

Плеханов. Сейчас надо, конечно, стихию гасить… Гасить всеми средствами. Не дай бог вам спровоцировать нового Корнилова! Пусть буржуазная революция устоится, ее демократическое развитие в конце концов поставит на очередь дня революцию социалистическую, а пока…

Ленин. Вот именно — что пока?

Плеханов. Медленно, постепенно, шаг за шагом…

Ленин (весело). Медленным шагом, робким зигзагом? Давно еще, в ссылке, был у нас свой поэт… мой ближайший друг… прекрасным революционером был в молодости… Какой удивительный товарищ… какой чистый человек… какая умница… Как его нам потом не хватало… А чувство юмора! Наслушался он разговоров об этом — медленно, постепенно, шаг за шагом — и сочинил блистательную пародию… (Запевает.)

Грозные тучи нависли над нами.

Темные силы в загривок нас бьют…

(Мартову.) Подхватывай!

Мартов (смеется, Плеханову). Это я сочинил… (Подхватывает песню.)

Рабские спины покрыты рубцами.

Хлещет неистово варварский кнут…

Большевики — Свердлов, Бухарин, Сталин, Орджоникидзе, Троцкий, Зиновьев, Дзержинский, Каменев, Крупская весело присоединяются к поющим, и звучит песня, напоминая им юность, то время, когда все они были вместе.

Но потираючи грешное тело,

Мысля конкретно, посмотрим на дело:

«Кнут ведь истреплется, — скажем народу,—

Лет через сто ты получишь свободу».

Медленным шагом, робким зигзагом

Тише вперед рабочий народ!

В нашей борьбе самодержца короны

Мы не коснемся мятежной рукой.

Кровью народов залитые троны

Рухнут когда-нибудь сами собой!

Высшей политикой нас не прельстите

Вы, демагоги трудящихся масс,

О коммунизмах своих не твердите,

Веруем в мощь вспомогательных касс!

Если возможно, то осторожно

Шествуй вперед рабочий народ!

Бухарин. Качать автора!

Общее веселье.

Ленин (Мартову). Вот тебе ирония истории: кто думал, что ты сочинил пародию на самого себя… (Подсаживается к Мартову.) Мы с тобой умирали почти одновременно. Когда мне попалась на глаза заметка о твоей болезни… поверь… нам очень тебя не хватало. Ладно, оставим это… (Поднимается, Плеханову и Мартову.) Так что же делать, господа, называющие себя товарищами? Что делать 24 октября? Кризис, тупик, какого не было. И с каждым днем все хуже. Так может ли народ, попавший в столь отчаянное, столь безвыходное положение… имеет ли он право броситься в борьбу и вырваться на свободу, даже если имеется только один шанс из ста? И даже если он тем самым нарушит общепринятый порядок вещей? Ответьте, господин Плеханов!

Плеханов. Почему вы меня так не любите, Ленин?

Ленин (после молчания). Никого в своей жизни я так не любил, так не боготворил, как вас… Ослепленный своей влюбленностью, я держал себя, в сущности, как раб, а быть рабом — недостойная вещь… Я долго приказывал себе не видеть… грубости… желания властвовать неограниченно… неискренности… Шахматных ходов… А что осталось от любви?.. Мы все-таки сделали то, чему вы нас учили…

Перемена света.

Крупская. Что с тобой? Тебе лучше?

Ленин. Да, да… Значительно лучше, они мне помогли… Возьми бумагу… Дело не только в оскорблении, речь идет о большем… Пиши.

Крупская. Нельзя, Володя… Я тебя умоляю… Ты не имеешь права…

Ленин. Обязан. Чего бы мне это ни стоило… даже жизни… (Почти кричит.) но не будет права на бесчестье! Не будет!

Крупская. Хорошо… хорошо… Только не кричи… Я пишу.

Ленин (собрав силы). Товарищу Сталину… строго секретно-лично… Я не намерен забывать так легко то, что против меня сделано, а нечего и говорить… что сделанное против жены… я считаю сделанным и против меня… Поэтому прошу вас взвесить… согласны ли вы взять сказанное назад и извиниться… или предпочитаете порвать между нами отношения… С уважением… Ленин… 5 марта 23-го года.

Крупская. Зачем? Зачем ты это сделал, Володя? Ведь это же были твои почти последние слова в этой жизни… Стало опять так плохо, что хуже некуда… а десятого новый удар.

Ленин. Он извинился?

Крупская. Да.

Ленин. Вместе с «Письмом к съезду» это серьезный повод для раздумий.

Крупская (тяжело вздохнув). «Письмо к съезду»…

Ленин. Что?

Перемена света.

Зиновьев (с трудом). Владимир Ильич, дело в том… когда в мае 24-го года, накануне XIII съезда, Надежда Константиновна передала нам это письмо с личными характеристиками, мы были потрясены… Это была бомба, она путала все карты…

Ленин. То есть?

Зиновьев. В руководстве ЦК уже сложилась определенная расстановка сил… работой Политбюро уже более года руководили мы с Львом Борисовичем, отчасти Сталин. Перед диктаторскими амбициями Троцкого стоял надежный заслон в лице нашей тройки. Ваше письмо нарушало равновесие. Оскорбленный Сталин сразу же подал заявление об отставке, мы с трудом уговорили взять его обратно.

Ленин. Я писал съезду, что отношения между Сталиным и Троцким составляют большую половину опасности раскола, который угрожает партии, и, если этому не помешать, раскол может наступить неожиданно. Я писал о грубости и нелояльности Сталина, совершенно нетерпимых в должности Генсека. Я предупреждал вас, что эти качества Сталина — это не мелочь или такая мелочь, которая может получить решающее значение для всех судеб партии. Решающая мелочь. Вы вдумались в это?

Зиновьев. Конечно, мы думали…

Каменев. Мы думали только о том, как сохранить Сталина.

Ленин. Почему? Разве не было людей с хорошей организаторской хваткой, более терпимых, более лояльных, более внимательных к товарищам. Я говорил с вами о Фрунзе… А Дзержинский? И у Сталина могла быть интересная работа, ведь речь шла не об отставке, а о передвижке.

Каменев. Дело в том, что… (Зиновьеву.) Я хочу говорить все.

Зиновьев. Говори.

Каменев. Мы договорились между собой, что политический отчет, с которым ранее выступали вы, на XII съезде будет делать Зиновьев, не Троцкий, а именно Зиновьев. Это было очень важно: тот, кто сделает отчет, будет рассматриваться партией как ваш преемник. Сталин нас охотно поддержал. А мы, в свою очередь, взяли на себя обязательство сохранить его на посту Генсека. Пост Генсека не был тогда решающим, да и сам Сталин на роль лидера не претендовал. И он нас в этом качестве вполне устраивал. Понимаете, Владимир Ильич, ни о каком единовластии Сталина речи тогда и быть не могло. Наоборот, он был сторонником коллективного руководства. Уверяю вас, амбиции Льва Давидовича, его потенциальное диктаторство представлялись тогда всем нам гораздо большей угрозой, чем личные качества Сталина… И если уж до конца быть откровенным, нам казалось, что Сталин — в силу его ограниченности — не представляет опасности.

Зиновьев. Конечно, сейчас это выглядит как беспринципная борьба за власть, но тогда речь шла о том, как будет развиваться революция — по Ленину или по Троцкому. Именно этой целью определялись средства борьбы.

Ленин. Я не касаюсь сейчас содержания ваших дискуссий. Я оставляю в стороне их суть и выбор момента — что было по Ленину, что было по Троцкому, — но не надо, Григорий Евсеевич, не надо снимать с себя ответственность за то, что в важнейшую идейную борьбу вы все — и Зиновьев, и Сталин, и Каменев, и Троцкий — вы все привнесли элементы интриги и политиканства. (Каменеву.) Что было дальше?

Каменев. Прочитав ваше письмо к съезду, мы решили во что бы то ни стало Сталина на его посту сохранить. Согласие пленума ЦК на это мы получили сравнительно легко. Больше всего я боялся съезда партии. Я считал, что самое главное не допустить чтения и обсуждения письма на пленарном заседании съезда. Тут ситуация могла выйти из-под контроля. Тогда я предложил прочитать документ каждой делегации отдельно, как говорится, для информации, и тем ограничиться. На самые крупные делегации мы пошли вдвоем — я читал, Григорий Евсеевич выступал… говорил о том, что пленум ЦК решение уже принял, что воля Ильича для нас закон, но есть один момент, где опасения Ильича, к счастью, не оправдались. Нет опасности раскола, и наш Генеральный секретарь замечания в свой адрес учтет, доверие партии оправдает. Эта тактика принесла нам успех. (Помолчав.) Простите, это не то слово.

Бухарин. Я был среди тех, кого вся эта операция не взволновала.

Ленин (после молчания). Все мы знаем свой великий народ, его силу, его слабости, его, пока что, забитость и темноту… Национальная спесь нам глаза не закрывает. Но что из этого следует, какое действие? Вот вопрос вопросов, который разделяет людей на партии, философии, определяет политику, нравственность и все остальное. И даже нас, большевиков, людей одной партии, тоже разделяет в конечном счете отношение к народу… С трибун клянемся его именем, а в кабинетах делаем так, как нам удобно. Предпочитаем порядок, когда одни властно вещают, а другие смиренно внемлют. Кардинальный вопрос жизни партии будем решать в кругу партийных сановников, но только не с делегатами съезда, не с партийной массой, которую боимся. И человек в итоге — средство, а не цель. Вот что вас всех объединяет… Социализм ли в таком случае мы строим или нечто такое, что противоположно его принципам и от чего человеку, боюсь, тошнехонько будет… Я говорил Мартову «если», «если», но вы-то сами сознаете, какую роль сыграли в том, что эти опасные, но совсем не обязательные возможности стали реальностью? А все что было потом? Когда вы бросились в объятия к Троцкому и повели атаку на нэп под флагом сверхиндустриализации, наплевав на судьбу крестьян, наплевав на судьбу миллионов живых людей. Сколько здесь большевизма, а сколько принципиальных заблуждений, недопустимых для большевика, сколько беспринципных амбиций и ущемленного самолюбия? Да, товарищи, эти ваши ошибки пострашнее октябрьской будут.

Зиновьев и Каменев подавленно молчат.

Каменев. Мы готовы услышать от вас любую резкость… Только невыносима мысль, что кто-то истолкует ее как освящение того, что произошло потом.

Ленин. Кто вел ваш процесс?

Каменев. Вышинский.

Ленин. Это какой Вышинский? Меньшевик?

Зиновьев. Тот самый. В 17-м году он был председателем Якиманской управы Москвы и, вслед за Керенским, подписал приказ о нашем с вами аресте как немецких шпионов… То, что не удалось тогда, было сделано господином Вышинским двадцать лет спустя.

Керенский. Не скрою, я испытал некоторое чувство удовлетворения.

Ленин (Каменеву и Зиновьеву). Как это было?

Зиновьев. От имени ЦК от нас потребовали ради интересов партии дать согласие на участие в открытом процессе.

Ленин. Ради партии?

Каменев. «Вы боролись против Сталина, партия за вами не пошла. Для того, чтобы ваши сторонники разоружились, действительно порвали с вашими идеями и снова вернулись в партийную веру, надо всем им показать, куда пришла оппозиция, в какое болото завели ее Троцкий, Каменев и Зиновьев…» Что-то в этом роде…

Зиновьев (ирония). Надо было взять на себя совсем немного: по заданию Троцкого мы организовали убийство Кирова и готовили убийство Сталина, Ворошилова и других руководителей партии.

Каменев. И в случае согласия нам, нашим женам, детям, друзьям и товарищам будет сохранена жизнь.

Зиновьев. Владимир Ильич, к тому времени мы уже были и морально, и физически сломлены.

Каменев. Мы сказали Ягоде, что согласны, но при условии, что Сталин подтвердит все свои обещания в присутствии всего Политбюро.

Зиновьев. Когда нас ввели в его кремлевский кабинет, из членов Политбюро там были только Сталин и Ворошилов.

Каменев. Мы остановились посредине кабинета. Они сидели, мы стояли. Все молчали. Наконец, Сталин показал на стулья.

Перемена света.

Сталин. Ну, что скажете?

Каменев. Нам обещали, что наше дело будет рассматриваться на заседании Политбюро.

Сталин. Перед вами как раз комиссия Политбюро, уполномоченная выслушать все, что вы скажете.

Зиновьев. За последние два года нам с Львом Борисовичем давалось немало обещаний, но ни одно из них не было выполнено. Можем ли мы теперь полагаться на новые? Когда после смерти Сергея Мироновича нас заставили сказать, что мы несем моральную ответственность за это убийство, Ягода передал нам личное ваше обещание, что это наша последняя жертва. Тем не менее теперь готовится новое судилище, которое покроет грязью не только нас, но и всю партию, всю революцию, дискредитирует саму суть большевизма в глазах всего мира.

Сталин. Пусть нас тут не запугивают. Мы не из пугливых.

Зиновьев. Я взываю к вашему благоразумию… я заклинаю вас отменить этот процесс… Он бросит на страну пятно небывалого позора. Это будет удар по идее социализма… Если вы так хотите нас убить — убейте без шума, но не заставляйте старых большевиков признаваться в том, что они были бандой убийц. Подумайте только, вы хотите изобразить членов ленинского Политбюро и личных друзей Ленина — да, спорили! да, ругались! но ведь были же близки! — вы хотите изобразить нас беспринципными уголовниками, а нашу большевистскую партию… партию пролетарской революции представить змеиным гнездом предателей и шпионов… Если бы Владимир Ильич был жив, если бы он видел все это… (Не выдержав, рыдает.)

Каменев. Поймите, если мы, старые большевики, террористы — это значит, мы должны отречься от всех принципов большевизма.

Сталин. Неужели впервой? Возникает законный вопрос: так ли эти люди дорожат своими принципами, своими взглядами, своими убеждениями? Еще никто в истории не перескакивал так легко от одних принципов к другим, никто еще не менял так легко своих взглядов, как эти люди. Со Сталиным — против Троцкого, с Троцким — против Сталина. Если вы так часто отрекались от своих взглядов, так ли тяжело вам будет еще раз отречься? Я думаю, что мы возлагаем на Каменева и Зиновьева не самую тяжелую ношу, во всяком случае, привычную. Сколько воплей, плача и завываний по пустяковому поводу: не раз отрекались, почему бы не отречься еще раз?

Каменев. А вы не допускаете, что мы были с вами до тех пор, пока вы были на ленинских позициях? Что угодный вам принцип личной преданности вместо…

Зиновьев (испуганно). Лев Борисович!

Сталин. Каменев что-то хочет сказать? Мы слушаем. (Каменев молчит.) У нас в Политбюро абсолютно правильно говорят: Каменеву и Зиновьеву спасибо за прошлую успешную работу в партии, за прошлую успешную борьбу с троцкизмом, на которой многие учились. Но беда их в том, что они сами отказались от своего хорошего прошлого. Мы должны сказать, что болели за них, старались всемерно сохранить их у руководства партии, но они сами сделали все, чтобы все прежние дружеские нити были разорваны. Им, видите ли, стало обидно, что не они теперь определяют жизнь партии, не они теперь диктуют партии свою волю, не они теперь, образно говоря, на коне. И вместо того, чтобы смириться, обуздать гордыню, приползти на брюхе с покаянием на устах, они пытались схватить жизнь за фалды, они переметнулись к Троцкому. Что говорил великий Ленин о том, как надо поступать при измене вождей? Я тоже ученик Ленина, и я его мысли понимаю так: либо полная и безоговорочная капитуляция, либо пусть уходят. А не уйдут — вышибем.

Зиновьев. Мы во многом виноваты перед партией, мы не хотим сейчас, на краю могилы, обелять себя. Но у нас и в мыслях быть не могло…

Сталин. А кто говорил про меня на пленуме ЦК: «В какое бы положение ни поставила нас зарвавшаяся клика сталинцев, мы до конца будем бороться против могильщиков революции»? Кто говорил про меня, что наши съезды партии являются высшим торжеством аппаратной механики? Кто сладострастно повторял про меня, что я самая гениальная посредственность нашей партии? Кто говорил про меня на XIV съезде партии: «Я пришел к убеждению, что товарищ Сталин не может выполнить роли объединителя большевистского штаба»? Я никогда ничего не забываю. Вы пигмеи, возомнившие себе, что спасаете революцию… В 17-м году вы все совершили измену делу революции тоже под флагом ее спасения…

Каменев. В 17-м году вы этого не считали. Это вы выступили против предложения Ленина исключить нас из партии.

Сталин. За это мне и попало от Ленина, и поделом. (Зиновьеву.) Теперь поздно плакать, о чем вы думали, когда вступали на путь борьбы с ЦК. ЦК не раз предупреждал вас, что ваша борьба кончится плачевно. Вы не послушались, а она действительно кончилась плачевно. Даже теперь вам говорят: подчинитесь воле партии — и вам, и всем тем, кого вы завели в болото, будет сохранена жизнь. Но вы опять не хотите слушать. Так что вам остается благодарить только самих себя, если дело закончится еще более плачевно, так скверно, что хуже не бывает.

Каменев. А где гарантия, что нас не обманут еще раз?

Сталин. Гарантия? Какая тут, собственно, может быть гарантия? Это просто смешно! Может быть, вы хотите официального соглашения, заверенного Лигой Наций? Зиновьев и Каменев, очевидно, забывают, что они не на местечковом базаре, где идет торг насчет украденной лошади, а на Политбюро Коммунистической партии большевиков. Если заверения, данные Политбюро, для них недостаточны, — тогда, товарищи, я не знаю, есть ли смысл продолжать с ними разговор. Что? Вот Ворошилов говорит, что, если у Зиновьева и Каменева осталась хоть капля здравого смысла, они должны стать на колени перед товарищем Сталиным за то, что он сохраняет им жизнь. А нет здравого смысла, черт с ними, пусть подыхают! Что скажет нам Зиновьев, есть у него хоть капля здравого смысла?

Зиновьев (после долгого молчания). Есть.

Сталин. Было время, когда Зиновьев и Каменев отличались ясностью мышления и способностью подходить к вопросу диалектически. Сейчас они рассуждают как обыватели. Да, товарищи, как самые отсталые обыватели. Они себе внушили, что мы организуем судебный процесс для того, чтобы их расстрелять. Это просто неумно! Как будто мы не может расстрелять их безо всякого суда, если сочтем нужным. Они забывают три вещи: во-первых, судебный процесс направлен не против них, а против Троцкого, заклятого врага нашей партии… Во-вторых, если мы их не расстреляли, когда они активно боролись против ЦК, то почему мы должны расстрелять их после того, как они помогут ЦК в его борьбе против Троцкого? В-третьих, товарищи также забывают, что мы, большевики, являемся учениками и последователями Ленина и что мы не хотим проливать кровь старых партийцев, какие бы тяжкие грехи по отношению к партии за ними ни числились.

Долгая пауза.

Каменев. Мы согласны. Но мы еще раз хотим уточнить, что никто из оппозиционеров, ни их жены, ни их дети не будут подвергаться преследованиям и впредь за прошлое участие в оппозиции не будут выноситься смертные приговоры.

Сталин. Это само собой понятно.

Каменев. Ради этого мы согласны.

Перемена света.

Свердлов. Сталин, а вы тогда уже знали…

Сталин (яростно). Я всегда знал только одно: все эти Зиновьевы, Каменевы, Бухарины и Рыковы только путались у меня под ногами, хватали за руки и не давали делать то, что завещал нам великий Ленин. А я поклялся у его гроба, и я выполнил свою клятву, что бы вы тут все ни говорили!

Перемена света. Траурный марш.

Сталин. Товарищи! Мы, коммунисты, — люди особого склада. Мы скроены из особого материала. Мы — те, которые составляют армию великого пролетарского стратега, армию товарища Ленина. Нет ничего выше, как честь принадлежать к этой армии. Нет ничего выше, как звание члена партии, основателем и руководителем которой является товарищ Ленин. Не всякому дано быть членом такой партии. Не всякому дано выдержать невзгоды и бури, связанные с членством в такой партии.

Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам держать высоко и хранить в чистоте великое звание члена партии. Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы с честью выполним эту твою заповедь.

25 лет пестовал товарищ Ленин нашу партию и выпестовал ее как самую крепкую и самую закаленную в мире рабочую партию. В жестоких боях выковала наша партия единство и сплоченность своих рядов. Единством и сплоченностью добилась она победы над врагами рабочего класса.

Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам хранить единство нашей партии как зеницу ока. Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы с честью выполним и эту твою заповедь!

Ленин (не выдержав). Прекратите! Я не могу больше это слушать!

Мартов. Ирония истории не обошла и твоего дела.

Ленин (собрав силы). Что ж, как говорится, и был вечер, и было утро.

ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 12 часов 30 минут

Керенский слушает доклад Полковникова.

Полковников. Все военные училища Петрограда приведены в боевое состояние. Прибывшие из Петергофа юнкера размещены в Зимнем дворце. Перехвачено радио «Авроры» с призывом Военно-революционного комитета действовать осмотрительно, но твердо и решительно.

Керенский. Осмотрительно…

Полковников. По сообщению Малянтовича местопребывание Ленина установлено. Вот-вот он будет арестован. Исходя из стратегической обстановки считал бы необходимым лишить большевиков свободы маневра, лишить их возможности свободно оперировать пространством всего города.

Керенский. Хорошо. Разводите мосты!

Занавес.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

СМОЛЬНЫЙ. 13 часов 20 минут

Троцкий (выходит вперед). Нас спрашивают, собираемся ли мы устроить выступление? Это будет зависеть от тех, кто хочет сорвать Всероссийский съезд. Если правительство захочет использовать то короткое время — 24, 48 или 72 часа, которое еще отделяет его от смерти, для того, чтобы напасть на нас, то мы ответим контратакой, на удар — ударом, на железо — сталью!

Правительство Керенского думает, что история делается в салонах и деловых кабинетах, где выскочки-демократы амикошонствуют с титулованными либералами, а вчерашние замухрышки из провинциальных адвокатов учатся наскоро прикладываться к сиятельнейшим ручкам. Дураки! Хвастунишки! Тупицы! История делается в окопах, где охваченный кошмаром военного похмелья солдат всаживает штык в живот офицеру и затем на буфере бежит в родную деревню, чтобы там поднести красного петуха к помещичьей кровле. Вам не по душе это варварство? Не прогневайтесь, отвечает вам история, чем богата, тем и рада. Это только выводы из всего, что предшествовало. Вы воображаете всерьез, что история сегодня делается в Зимнем дворце? Вздор, лепет, фантасмагория, кретинизм! История — да будет вам ведомо! — выбрала на этот раз своей подготовительной лабораторией бывший институт благородных девиц. И отсюда она готовит ликвидацию всей нашей помещичье-буржуазной гнили и похабщины. Сюда, в Смольный институт, стекаются закоптелые делегаты фабрик, серые, корявые и вшивые ходоки окопов, и отсюда они развозят по стране новые вещие слова: «Да здравствует социалистическая революция рабочих и крестьян!» (Отходит в сторону, залу и всем, кто на сцене.) А теперь я хочу заявить протест против явной тенденциозности театра. Пора же, товарищи, рвать со схемами «Краткого курса»! Я неоднократно писал после Октября, что публично объявляемая нами тактика ожидания съезда Советов не что иное, как сознательная дезориентация Керенского, маневр, притупляющий его бдительность, своего рода камуфляж. Устраивать восстание под голым лозунгом захвата власти партией — это одно, а подготовлять и потом осуществить восстание под лозунгом защиты прав съезда Советов — это совсем другое. Неужели это не ясно? Зачем же по-прежнему идти на поводу у сталинской школы фальсификаторов истории?

Мартов. Послушайте, Троцкий, это неправда. Никто тогда из нас, участников этой драмы, ни в Смольном, ни в Зимнем не отдавал себе отчета в происходящем. Всех тащили за собой события. Вы действительно ждали съезда, и у вас были свои резоны. А всю эту теорию камуфляжа вы прочли у нашего Суханова года через два после революции, а потом уже сделали своей. Она понадобилась вам для того, чтобы снять противоречие между вашей позицией и позицией Ленина, который полагал, что ждать съезда — это полный идиотизм. Уверяю вас, если бы съезд собрался не на фоне восстания, — ни мы, ни эсеры со съезда бы не ушли, и большевистские руки не были бы развязаны. Вы, конечно, сыграли выдающуюся роль в организации восстания, этого опровергнуть никто не может, но если бы не Ленин, не его приход в Смольный в 12 ночи, вы стали бы, как говорят на Западе, человеком «упущенные возможности».

БЫХОВ. 14 часов 40 минут

Генералы обсуждают дислокацию Лукомского.

Марков. Коллонтай.

Корнилов. Безусловно.

Лукомский. Максим Горький.

Деникин. Мартова туда же и Плеханова.

Корнилов. Бронштейн… Каменев… Сталин… И этот, как его — Иоффе.

Марков. Вообще с большевиками ясно — их надо всех.

Деникин. Их хорошо бы все-таки вытащить на процесс, хотя бы главарей.

Марков. Зачем? Главное — не церемониться и не связывать себе руки юридическими формальностями.

Лукомский. Один процесс мы осилим. Мотивированное и хорошо подготовленное обвинение в шпионаже в пользу Германии — это посильнее, чем просто расстрел. Это политический расстрел.

Корнилов. Вся эта левая, так называемая революционная демократия, — здесь вопроса нет. Страна это встретит с пониманием. Я ставлю другую задачу — надо вызвать состояние шока, паралича, чтобы ни одна мразь не посмела поднять голову. Понимаете — шока! Добьемся мы этого, поставив к стенке Ленина с каким-нибудь рабочим? Никогда. А вот если на фонарных столбах закачаются Родзянки и Милюковы, Струве и Бердяевы…

Марков. Не забудьте Керенского!

Деникин. А вот Струве — это уже перебор.

Корнилов. Не страшен перебор, Антон Иванович, страшен недобор. Мы парализуем всю эту публику только в том случае, если невод наш будет достаточно широк. Я шутить не люблю. Всей этой мыслящей, болтающей, претендующей публике — все наши несчастья от нее! — укорот! Пройдет по Руси конвульсия — считайте, победили. Поймите, я человек совсем не кровожадный, я тоже исхожу из целесообразности. Нам с вами надо Россию спасать. Не мы ее на край могилы поставили, а спасать нам.

Лукомский. Только в случае конвульсии мы сможем реализовать наш план стройной системы военной диктатуры. Все население формируется в три армии — на фронте, на транспорте и на заводах в тылу. Советы разгоняются, все массовые организации, профсоюзы распускаются, печать, за исключением нашей, ликвидируется…

Деникин. Ну зачем же, мы все же Европа. Достаточно жесткой цензуры.

Лукомский. Согласен. Все партии будут распущены. Вся общественная деятельность — через новую политическую партию во главе с Корниловым.

Деникин. Тоже не уверен. Нам стоит делать вид, что мы в тени. Мы — генералы, люди дела. Болтающих людей для партии мы всегда найдем.

Марков (смеется). Оставим кого-нибудь на разживу…

Корнилов. Добавьте немедленное расформирование и фильтрацию всех революционизированных частей. Для солдат этих частей — концлагеря с самым суровым режимом и уменьшенным питанием. Режим военно-полевых судов и смертная казнь для гражданских лиц по всей стране. Ни Петрограду, ни Москве я не верю. Пусть там сначала поработают казачки.

Лукомский. Проблема будущего государственного устройства?

Марков. Исходя из исторической традиции, характера нашего мужика, его привычек — ему нужен один. Монархия и только монархия.

Лукомский. Царя лучше посадить на 5 лет позже, чем на 5 минут раньше.

Деникин. Я бы не предрешал. Нам сначала надо въехать в Зимний. Но и потом я не стал бы отказываться от военной диктатуры.

Лукомский. А Учредительное собрание?

Марков. Разогнать сразу же после созыва, если отклонят нашу диктатуру.

Керенский. Подождите! Остановитесь! Все слышали? Вы чувствуете, какая связь между двумя видами русского экстремизма? 5 января 1918 года большевики распустили Учредительное собрание, потому что оно отклонило большевистский режим. А что сделали с депутатами Учредительного собрания господа генералы? Нет, не эти, но их родные братья — Колчак и иже с ним. Я считаю своим долгом обнародовать эту историю! Сначала депутаты-эсеры были арестованы Колчаком в Омске. Большевики подняли восстание, освободили всех арестованных, но (увлекаясь), увы, к сожалению, не смогли удержаться. Колчаковцы предложили всем арестованным вернуться в камеры, гарантируя им жизнь. Наши славные товарищи, те самые депутаты Учредительного собрания, как и подобает честным революционерам, вернулись в свои камеры. И что же? Той же ночью избранников народа выволокли из тюрьмы и всех закололи штыками, даже пули пожалели. Пусть общественность знает об этом! Скажу больше: я всегда полагал, что победа генералов породила бы в России одну из форм военно-фашистской диктатуры! Вот уж воистину путь к могиле!

Корнилов (Керенскому). Хватит болтать! Сейчас три часа пополудни. Лучше скажите, что вы сделали, чтобы раздавить большевиков? Вы начали действовать решительно или до сих пор трусливо топчетесь на месте?

Деникин. Наша правота, господин Керенский, правильность линии, которую мы выработали, подтверждена жизнью, историческим опытом, — именно эти методы и средства позволили Сталину, подобно Петру Великому, вывести Россию в разряд великих держав мира. Существует мнение, говорят, что Черчилля, Сталин, мол, ошибся дважды: когда Ивану показал Европу и когда Европе показал Ивана. Я решительно с этим не согласен, так мог сказать только не русский человек. То, что Ивану была показана Европа, — это было благом, армия осознала себя великой национальной силой. И безусловно, не была ошибкой Сталина демонстрация Европе нашего доблестного Ивана. Пусть это раз и навсегда отобьет у них охоту ходить к нам с мечом.

Сталин. Генерал, если вы такой апологет методов товарища Сталина, почему вас не было среди группы эмигрантов во главе с Маклаковым, которые весной 45-го года в Париже пришли к моему послу Богомолову и заявили, что признают мое правительство как национальное правительство России?

Деникин. Признавая целесообразность методов и средств, которые мы только предполагали применить, а вы, применив, преуспели, я тем не менее категорически отрицаю ваше право на русский престол. Я считаю, что на русском престоле, неважно, как он называется, должен сидеть русский человек.

Сталин (задет). Николай Второй и все русские цари были очень русскими людьми? Вы шовинист, генерал! Не кажется ли вам, что сама постановка такого вопроса для такой многонациональной страны, как наша, просто безнравственна?

Деникин. Я человек прямой: есть вещи, которые мне у вас нравятся, а есть…

Сталин. Фейхтвангер в своей книжке о Москве 37-го года вспоминает ответ Сократа по поводу некоторых неясностей у Гераклита. Великий Сократ сказал так: «То, что я понял, прекрасно. Из этого я заключаю, что остальное, чего я не понял, тоже прекрасно».

КВАРТИРА ФОФАНОВОЙ. 15 часов

Ленин ходит по квартире, сосредоточен, угрюм. Поднимается Струве.

Перемена света.

Струве. Владимир Ильич, я хочу говорить с вами.

Ленин. Пожалуйста.

Струве. Сейчас три часа дня. Вы думаете о том, что ваше место сейчас не здесь, а в Смольном. Я хочу доказать вам, что, если вы так и останетесь здесь, это будет благом для России. Сейчас только три часа дня, еще все можно переиграть…

Ленин. Петр Бернгардович, а стоит ли тратить время? Я ведь вас так хорошо знаю, хотите, изложу вашу речь дословно? «Наш русский человек пока что раб, тому десятки причин…»

Струве. Мне не до юмора. Наш русский человек действительно пока что раб, и тому десятки причин. И вы, и мы хотим видеть его свободным человеком. Вы считаете, что для этого нужно изменить внешние условия, общественные обстоятельства, иными словами — необходима революция. Мы отвечаем вам, что, сколько раз ни менялись на Руси обстоятельства и условия, даже если учесть ваш Октябрь, русский человек все равно не меняется — рабство вбито в него накрепко. Почему же он не меняется? Потому что внутренняя сущность человека зависит не от обстоятельств, не от общественных условий, а от того, есть ли в нем высшее, духовное начало — «царство божие внутри вас есть». Пока человек сам не станет внутренне свободен, никакими революциями вы не сделаете его свободным. Начиная с декабристов и кончая вами, все русские революционеры были духовными братьями русской смуты, русского хулиганства. Потому что, возбуждая своими подвигами народ, они несли России одни только несчастья, ибо ничего кроме кровавого бунта и кровавой расплаты за него не породили. Вот где преступление русской интеллигенции, вот за что она должна принести покаяние и раз навсегда заречься возбуждать народ против власти. Истинное поприще русской интеллигенции не бунт и революции! Простите за библейскую мудрость, уверен, что это не ваш язык, но великий смысл, в ней заложенный, и вам открыться может: «Не здесь мы, чтобы проклясть тьму, а чтобы возжечь светильник!»

Ленин. Как человеку подняться с колен? Это, в конечном счете, и смысл, и содержание нашей революции. Как? Как превратить испуганного созерцателя в борца? Страшно. Тысячи видов страха. Как преодолеть? Я убежден, что человек формируется в деянии, в поступке, а не в столетнем стоянии на коленях перед иконой. И когда он поднимается с колен, чтобы сказать правду, сделать правду, примкнуть к правде, — именно в этот момент он изменяет общественные обстоятельства и изменяет себя.

Струве. Нет, Ульянов, это все выдумки немецкого еврея, перелопаченные на русский лад.

Ленин. Не стыдно ли, Петр Бернгардович?

Струве. Не стыдно. Я сам этим баловался, и я знаю, что говорю. Не для русской это почвы, она других семян жаждет, чистых, великорусских. Что, мы сами не можем придумать что-нибудь стоящее? Что, у нас нет в конце концов чувства национальной гордости?

Ленин. У нас есть это чувство. Но оно в другом. Русский народ доказал, что он способен дать человечеству великие образцы борьбы, а не только великие погромы, виселицы, застенки, великие голодовки и великое раболепство перед сильными мира сего. И у нас есть чувство глубокого презрения к тем представителям русской интеллигенции, которые развязывают руки черной сотне против своей интеллигенции и своего народа.

Струве. Ничего другого я не ожидал.

Ленин. Так стоит ли?

Струве. Я думаю и о тех, кто слушает нас. Пусть думают.

Ленин. Пусть думают.

Струве. И ответят на главный вопрос: а верите ли вы, Ульянов, сами в то, о чем говорите? Верите ли в революцию, планируя ее самоотрицание? Обещаете народу демократию, хотя прекрасно знаете, что диктатуру пролетариата превратите в монополию на власть для одной партии, все остальные разгоните, печать запретите, террор развяжете, каждого мыслящего не так поставите к стенке…

Спиридонова. Одну минуту! Я должна вмешаться! Меня никто здесь не заподозрит в симпатиях к большевикам, но отмолчаться сейчас было бы безнравственно. У господина Струве короткая память. Ленин никогда не думал и не говорил о диктатуре пролетариата как об однопартийной системе. Более того, предлагая нам в декабре 17-го пропорциональную систему выборов, он говорил, что Советская власть дает возможность трудящимся, если они недовольны своей партией, переизбрать своих делегатов, передать власть другой партии и переменить правительство без малейшей революции. Вы же это прекрасно знаете… От всех партий большевики требовали только одного: признания основных декретов Октября и отказа от вооруженной борьбы с Советской властью. А что в ответ? Вся доза свободы, которая была предоставлена партиям, все время использовалась только для того, что на юридическом языке называется стремлением к низвержению существующего строя. Какое правительство, я вас спрашиваю, смирилось бы с этим? Вы бы смирились? Мы бы смирились? Никогда! Можно только дивиться долготерпению большевиков. Октябрь был чистым источником, его замутнила гражданская война. Поэтому не надо, господин Струве, изображать из себя святую невинность, вы мужчина с опытом: и с Лениным за одним столом посиживали, и у Врангеля в министрах побывали, и нам тут про непорочное зачатие рассказали. Мы все несем ответственность за то, что реальная возможность конституционной смены партий у власти, которую предлагал нам Ленин, была утрачена. Ну, а когда случился Кронштадт и все наши партии его поддержали, ответ большевиков был однозначен — партии были запрещены. И тем не менее Ленин в 22-м вновь вернулся к мысли о легализации меньшевиков.

Струве. И все это после той пули в затылок, которую вы получили от них?

Спиридонова. В лицо, господин Струве, в лицо. (Залу.) Да, нам всем тогда казалось, что в своей борьбе с большевиками мы думаем о завтрашнем дне России, а оказалось, что мы жили только сиюминутными узкопартийными интересами. Это и мы убили политическую оппозицию в России и создали для большевиков невыносимые, развращающие условия для существования. Бесконтрольная власть погубит и святого. Ни на йоту не отказываясь от программной стратегии своей партии, тактику хочу предать анафеме. Когда я делала свои последние шаги по этой земле, я думала и о нашей вине. Но все-таки не судите нас строго. Мы искренне верили, искренне заблуждались, до боли сердечной любили Россию и умерли, несмотря ни на что, идейными людьми, свято верящими в социализм.

Струве. Поразительно!

Ленин. Вам этого не понять, Петр Бернгардович.

Струве. Да, наверное. И тем не менее последний мой довод. Что произойдет в результате революции? Вы выпустите на сцену Хама.

Ленин. Вон вы как заговорили о любимом народе.

Струве. Да, Хама. Чтобы держать его в узде, никакие нэпы не помогут. Что делать с Хамом, — вот главный вопрос для любой власти в России. Только самоубийцы могут думать о демократии на российской почве, тем более социалистической. Чтобы загнать Хама обратно в стойло, Сталину придется встать на государственный, имперский путь. Он будет строить великую мировую державу, а не первую фазу коммунистического общества. Ну, а поскольку таким образом большевизм будет дискредитирован, люди начнут искать выход в великой русской национальной идее, только она способна вытеснить большевизм. Марксизм, социализм в России ждет смерть. Так стоит ли, Владимир Ильич?

Ленин (ирония). В гимназии по закону божьему у меня всегда была пятерка. Я отвечу вам словами святого апостола Павла из первого послания к коринфянам: «Ибо как смерть через человека, так через человека и воскресение».

Три звонка во входную дверь. Появляется Фофанова. Струве возвращается на свое место.

Перемена света.

Фофанова. Это я! Мосты разводят! Говорят, Керенский приказал! Я, как услышала, отпросилась — и домой. Вы обедали? Вот «Рабочий путь» по дороге купила. Утром, оказывается, юнкера разгромили типографию, а наши отбили и номер выпустили…

Ленин (погружается в газету). А что вам сказала Надя?

Фофанова (накрывает на стол). ЦК согласия не дает. Вас ищут.

Ленин. А что на улицах? Началось или нет?

Фофанова. Да как вам сказать… Вроде все, как обычно. На улицах людей много, магазины работают, очереди… Если и началось, то как-то незаметно…

Ленин (просматривая газету). Что? Что? Они сошли с ума! Они решили ждать съезда! Это крах!

Фофанова. Что с вами, Владимир Ильич?

Ленин. Так вот почему меня маринуют здесь… Вы читали, что пишет Сталин в передовой? Не восстание сегодня, а ожидание съезда завтра. Теперь мне все становится понятным… соратники… друзья… Вчера Зиновьев и Каменев… сегодня Сталин и Троцкий… Маргарита Васильевна, никуда не уходите. Сейчас я подготовлю для вас письмо…

Перемена света.

(Сталину и Троцкому.) Что это значит?

Троцкий. События развиваются планомерно. Мосты развести не дали, собираемся установить контроль над телеграфом.

Сталин. Мы выбрали такую политику…

Ленин (яростно). Это говно, а не политика! Перестаньте кормить меня сказками! Я спрашиваю вас в лоб: сейчас три часа дня, мы имеем факт восстания или нет? Или вы снова пытаетесь протащить тактику ожидания съезда?

Троцкий. Вы посмотрите, как красиво все получится… Простым голосованием…

Ленин. А если у нас не будет большинства?

Сталин. Если…

Ленин. Где точные ответы на тысячи «если»? Их нет. Значит, будем строить тактику, исходя из невесомых величин, исходя из фраз? Но это же не политика, а азартная игра! Сегодня за нами идет большинство народа, у нас есть возможность почти бескровно взять власть, а вы играете вещами, которыми играть нельзя! Вы оба все время заглядываете в историческое зеркало, — как мы выглядим, какие молодцы, простым тактическим ходом решим великие стратегические задачи. А если сорвется? Чем прикажете удовлетвориться народу? Вашими охами и вздохами и идиотскими сожалениями?

Троцкий. Ну, знаете, Владимир Ильич…

Ленин. Знаю! Через пять месяцев в Бресте опять будет игра, а не политика! Это поразительно! Вы все — и Зиновьев, и Каменев, и Троцкий, и Сталин — вы все по праву входите в большевистский штаб, роль каждого огромна, но ваши достоинства, продолженные дальше определенной грани, превращаются черт знает во что! Не только порча дела, помеха делу, но и крах всего дела! Почему вы не пускаете меня в Смольный?

Сталин. Из соображений безопасности.

Ленин. Бросьте, Сталин! Вы прекрасно понимаете, что мое появление в Смольном положило бы конец вашим играм в ожидание съезда, и поэтому держите меня на задворках. Безопасность… А вам с Троцким не приходит в голову, что в конце концов я плюну на ваши отказы дать мне охрану и пойду один… через весь город, где на каждом углу меня ловят и собираются укокошить… Впрочем, говорить с вами сейчас бесполезно, вы слышите только себя… (Обращается к большевикам.) Товарищи, я хочу говорить с членами ЦК, со всеми, кто сейчас здесь…

Свердлов, Каменев, Зиновьев, Дзержинский, Бухарин поднимаются со своих-мест, подходят к Ленину.

Товарищи, в чем дело? Мы должны объясниться. Я требую ясности. Вот уже два месяца между мной и Центральным Комитетом партии что-то происходит. Я подчинился ЦК и уехал в Финляндию, сидел в подполье, забрасывал ЦК своими предложениями и соображениями. Их прочитывали и вежливо отодвигали в сторону…

Каменев. Ну, Владимир Ильич…

Ленин. Вы, Лев Борисович, большой специалист по моим письмам. Не вы ли предложили мое сентябрьское письмо, где я ставил вопрос о восстании, просто сжечь?

Каменев. Нет, не я.

Ленин. Ну так не без вашего участия. Вы даже не вдумались в них как следует. Вы просто оставляли без ответа все мои настояния в этом духе. Кто правил мои статьи, кто вычеркивал из них все указания о ваших вопиющих ошибках? Вы, Иосиф Виссарионович?

Сталин. Почему я?

Ленин. Потому что вы с Каменевым вели тогда «Правду». Как я должен все это понимать? Я вижу во всем этом тонкий намек на нежелание ЦК обсуждать этот вопрос, тонкий намек на зажимание мне рта и предложение мне удалиться…

Зиновьев. Владимир Ильич…

Ленин. Я требую, чтобы мы говорили по-мужски! Вы заставляете меня подать прошение об отставке, что я и делаю, оставляя за собой право агитировать в низах партии и на съезде. Я отнюдь не считаю, что мое мнение безошибочно и оно должно быть всегда и везде заранее принятым. Но извольте обсуждать, а не замалчивать, извольте спорить, а не делать шахматные ходы, извольте ваши доводы, извольте политику, а не политиканство!

Сталин. Зачем такая ярость? Здесь все свои.

Ленин. Видя, что ЦК колеблется, что там могут взять верх настроения, представленные Зиновьевым и Каменевым, я, не дожидаясь вашего согласия, самовольно перебираюсь в Питер. Мы собираемся все вместе, общий язык находится сразу, мы едины, мы демократически обсуждаем и принимаем решение о восстании. Зиновьев и Каменев стреляют в спину. Я требую исключить их из партии, но ЦК за мной не идет.

Свердлов. Разногласия были очень быстро изжиты.

Ленин. Это верно. Я не ставлю под сомнение право ЦК принимать то или иное решение, но и никто не лишит меня права усомниться в этом решении, хотя я ему подчинился. Идем дальше. Только вчера мы условились, что начинаем сегодня. Наступает сегодня, и начинаются шахматы Троцкого. Сейчас три часа дня, я спрашиваю вас, товарищи члены ЦК: мы имеем факт восстания или мы занимаемся только ответными мерами? Что у нас — революция или комболтовня о революции? Не убедил — возражайте, спорьте, я согласен на любую ярость, только не молчите! (Все молчат.) Вы опять толкаете меня на действия через вашу голову… Я посылаю сейчас с Фофановой письмо с требованием решать дело обязательно сегодня вечером или ночью. Опасаясь ваших новых колебаний, я обращаюсь ко всем районам и полкам с просьбой оказать на вас мощный нажим и воздействие. Я категорически требую вывести меня в Смольный немедленно! (Передает Фофановой письмо.) Идите, Маргарита Васильевна, и без их согласия на мой уход не возвращайтесь.

Фофанова. Вы меня еще три раза будете гонять туда-обратно, а ответ будет один и тот же: нет, не выходить.

Ленин. Не может быть… (Усталый, убитый, садится на стул.) Впрочем, я привык к вольным обращениям с моими просьбами и рекомендациями.

Троцкий. Владимир Ильич, это у вас сейчас настроение.

Ленин. Настроение? (Видно, что у него уже нет сил пускаться в новую дискуссию, но он превозмогает себя.) В декабре 22-го, понимая, что умираю, диктую письмо съезду партии, прошу прочитать его на съезде. Казалось бы, чего проще? Во что была превращена моя просьба?

Троцкий. Я в этом не участвовал.

Ленин. Участвовали, еще как участвовали! Молча, скрестив руки, надменно наблюдать за тем, как на ваших глазах творится гнусность, — это, по-вашему, не участие? Как вы могли не протестовать против этой иезуитской процедуры — чтения письма по делегациям с комментариями Зиновьева, которые обессмысливали мое письмо? Каким образом было обеспечено ваше молчание? (Бухарину.) А ваше? (Дзержинскому.) Никто из вас не захотел задуматься над той самой решающей мелочью, которая стала причиной тяжелейшей трагедии социализма, революции. (Сталину и Троцкому.) Простой сдвиг, перемещение, разведение в разные стороны сохранило бы вас обоих для революции.

Троцкий. Вы так ставите вопрос?

Ленин (яростно). А вы думаете, ваша позиция 20-х годов не разрушала Октябрь? А вы думаете, ваши призывы из Мексики к созданию подпольной партии, к восстанию, к гражданской войне находились в рамках Октября? (Нервно ходит по комнате.) Тогда еще, в 20-е годы, надо было менять систему, которая позволяла одному человеку сосредоточить в своих руках необъятную власть. Но, плюнув на одну мою рекомендацию, плюнули и на другую. Я предупреждал вас, что пролетарская политика нашей партии определялась в 22-м году не ее составом, мы весь наш цвет уложили в гражданской войне, в партию полезла масса швали, а громадным безраздельным авторитетом того тончайшего слоя, который мы называли старой партийной гвардией. Достаточно небольшой внутренней борьбы в этом слое, и авторитет его будет если не подорван, то, во всяком случае, ослаблен настолько, что решение будет уже зависеть не от него. Вы все подкидывали дрова в костер этой борьбы. В чем-то предупредить ее и наверняка значительно ослабить могла бы такая мера, как введение в ЦК ста рабочих от станка… настоящих пролетариев… которые бы ни слова не взяли на веру, ни слова бы не сказали против совести, не испугались бы никакого авторитета, если бы пришлось вещи называть своими именами. 30 функционеров и 100 рабочих. Этот рабочий контроль не дал бы вам расколоться.

Сталин. На 12-м и 13-м съездах мы увеличивали составы ЦК на 17 и 15 человек соответственно.

Ленин. За счет кого? Ни одного рабочего, ни одного крестьянина. А знаете, почему (Сталину) вы так увеличивали, а (Троцкому) вы такое увеличение одобрили? Потому что вы оба исповедуете одну и ту же авторитарную веру, масса для вас объект благодеяний, а не субъект самостоятельного творчества. Я всегда искал и ищу решения проблем в расширении демократии, а вы в противоположном направлении.

Сталин. Почему, Владимир Ильич? Я не произнес ни одного слова против демократии.

Троцкий. Я всегда воевал за демократию.

Ленин. Ну какую демократию признают любители «завинчивать гайки», известно достаточно хорошо. Это та «демократия», которая рассматривает народ как бессловесное стадо, но от имени которого можно вещать и вершить судьбами людей. Какие-то рабочие на заседаниях Политбюро, что они могут понять, в чем разобраться? Старик рехнулся… Что, не так? Так, так! Во всяком случае, в то, что было привнесено в идейную борьбу, что переплелось с ней и отравило ее, — в этом бы они разобрались. Они бы не дали вам расколоться.

Сталин. Это иллюзия, Владимир Ильич.

Троцкий. Я согласен. Это иллюзия.

Ленин. С этой, как вы говорите, иллюзией, а на моем языке верой в русского рабочего, его возможности, его здравый смысл я прожил жизнь, и у меня никогда не было оснований сожалеть об этом.

Сталин. Шла суровая идейная борьба, а это всегда в глубине борьба за власть. Как будут определять ваши рабочие, какой удар в этой драке нужный, какой лишний? Иллюзия.

Ленин. Идейная борьба в партии, товарищ Сталин, от драки отличается тем, что должна вести не к взаимному отметанию, а к взаимному воздействию. Можно ли в каждом противоположном мнении видеть только злой умысел или контрреволюционную подкладку? Можно ли вносить в эту борьбу, как это часто делали вы, черты озлобления, которое в политике играет только наихудшую роль?

Сталин. Когда речь шла о единстве партии, вы тоже за словами в карман не лезли. Вспомните X съезд и вашу резолюцию о единстве. В конечном счете именно она помогла нам сковать единством стальные ряды нашей партии.

Ленин (помолчав). В критические моменты жизни, когда внутренняя опасность страшнее деникинской, нет места фракциям и оппозициям. Я глубоко убежден в этом. Но речь тогда шла о конкретном моменте и конкретных данных разногласиях, а не вообще. Вообще запрещать в партии борьбу мнений и течений, вообще лишать партию и членов ЦК права обращаться к партии, если вопрос коренной, принципиальный, — это к какому же единству мы придем? Да, единство — сила партии, но слепое безыдейное единство, основанное на беспрекословной воле вождя, на личной преданности ему, на отсутствии споров, борьбы мнений, — это страшная слабость партии. А если вождь вдруг пошел не туда? Ведь тогда партия, подавленная догматическим пониманием единства, не сможет воспользоваться своими правами и обязанностями, она будет молчать, хотя обязана кричать, она санкционирует все, что изречет и сделает вождь. Резолюция о единстве как инструмент единства или как орудие затыкания ртов и уничтожения неугодных? Единство на убеждении или единство на страхе? И большой ли отсюда шаг к бонапартизму, прикрытому какой-нибудь коммунистической вывеской? К коленопреклонению и обожествлению? Сколько здесь социализма? Сколько демократии, столько и социализма!

Сталин. Вы, что же, вообще ставите под сомнение мою роль в борьбе 20-ых годов?

Ленин. Нет. Там, где вы возглавляли принципиальную борьбу за наследие Октября, — там мы были с вами. А там, где вопиющая беспринципность покрывалась амальгамой марксизма, стыдно становилось не только живым. Ну, например, это идолопоклонничество, организованное вами…

Сталин. Я понимаю, что вы имеете в виду. Я терпел всю эту шумиху, всю эту аллилуйщину, потому что знал, какую наивную радость доставляет это нашему народу. Но вы не можете жаловаться: ваше имя всегда было в любви и почете, ваши портреты висели, вам поклонялись…

Ленин. Нет лучшего способа убить политического деятеля, чем превратить его в икону. Кстати, о любви… Комендант Московского Кремля Веденин, принимая кремлевские помещения, обнаружил в каком-то темном коридоре под лестницей свалку книг, покрытых запыленной тряпкой. Выяснилось, что это книги из моей библиотеки. В квартире по вашему указанию сделали машинописное бюро, а книги свалили под лестницу.

Сталин. А что же с ними было делать — музей, что ли, открывать?

Ленин. Отдать в Румянцевскую библиотеку вернее, чем под лестницу…

Сталин. Не знаю… Может быть, я грубый человек… Никто не жаловался, кроме… Я действительно груб с врагами партии… Я получил от народа мандат завершить дело, начатое вами… Такой ответственности в мировой истории ни у кого не было… И когда я говорил, что я всего лишь верный ученик товарища Ленина, я не кривил душой… Я действительно только развивал ваши методы и средства применительно к новой исторической обстановке.

Ленин. Это неправда и вы это отлично знаете! Сделать методы и средства, применимые исключительно в условиях открытой гражданской войны, универсальными методами строительства социализма — это тягчайшее преступление против социализма!

Дзержинский. Как можно открывать карманные фарфоровые часы старинной работы кувалдой и топором?

Ленин (Сталину). И если вы и вам подобные называете себя учениками Ленина, ленинцами, то я в таком случае не ленинец!

Сталин (едва сдерживаясь). Вы нам всегда говорили: «Маркс марксизма уже развивать не может, мы с вами должны». Это относится только к вам или к нам, смертным, тоже? Кто говорил: «Надо ломать и гнуть отжившие идеи, если этого требуют интересы народа»? Это только к вам или к нам тоже?

Ленин. НЭП в 29-м году — отжившая идея?

Сталин. Вы ошиблись в своих прогнозах и планах. НЭП уже в 28-м году перестал работать. Мы остались без хлеба. Я сам поехал в Сибирь на хлебозаготовки, я собственными глазами видел: хлеба полно, а не дают. Какие чувства просыпаются у наших товарищей, когда эта темная деревенская сволочь после того, как ты его два часа убеждал сдать хлеб, выходит вперед и говорит тебе: «А ты, парень, попляши, может, тогда я и сдам тебе немного хлеба». Что нам прикажете делать, товарищ Ленин? Плясать? Или взять их за горло, чтобы не умер город, чтобы жила Красная Армия, чтобы дымились трубы заводов! Когда-то, в 18-м году, вы послали меня в Царицын, чтобы взять хлеб и спасти революцию. Я не отступил перед нытиками и маловерами и дал хлеб революции. Так неужели отступать теперь? Мужик объявил нам войну. У нас не оставалось иного выхода, как победить и в этой войне.

Дзержинский. Это неправда. Мужик не объявлял нам войны.

Сталин (Дзержинскому). А вам-то что неймется? Ушли из жизни как честный большевик, ну и молчите!

Дзержинский. Я умер, защищая НЭП от попыток Троцкого, Каменева и Зиновьева взорвать его. И ваши попытки я встретил бы так же.

Бухарин. НЭП, в первую очередь, — это система гражданского мира, тесного союза рабочего с мужиком, сложнейшая комбинация личной, групповой, массовой, общественной и государственной инициативы, поразительное многообразие интеллектуальной жизни. Кто ведет страну? Партия, превратившаяся из партии гражданской войны в партию гражданского мира. Возможны ли кризисы? Возможны. Из-за наших ошибок в основном, нашей негибкости. Как преодолевать? На базе и в обстановке НЭПа. Какой выход из хлебного кризиса предложил Сталин?

Сталин. Я сам изложу свои предложения.

Бухарин. Извините, вашу версию они слышали и изучали миллионы раз. Меня они не слышали ни разу.

Сталин. Их счастье в этом. Ты не парализовал их волю, не развратил сознания, не погасил огонь решимости своей либеральной болтовней. Им еще надо было войну выигрывать. За какое звено мы потянули в 29-м году, который мы по праву назвали годом великого перелома. Мы перешли от вытеснения капиталистических элементов города и деревни экономическими методами к вытеснению этих элементов методами административными и принудительными. Потому что на наших порогах полыхала война, потому что у нас не было времени ждать. Мы разрушили старую деревню, мы обложили мужика данью и заставили его работать на нашу промышленность. А кулака мы вообще ликвидировали как класс, злостных судили, остальных выслали. Мы насадили по всей стране систему колхозов и совхозов как базу социализма в деревне.

Бухарин. Вот именно — насадили. Мужик, который отлично знал, что ему обещал и дал Октябрь, не стерпел, не согласился, и вам пришлось заливать его сопротивление кровью. В итоге вместо гражданского мира по Ленину — полицейщина по Сталину.

Дзержинский. Все, что предлагали нам в 26-м году сделать Зиновьев, Каменев и Троцкий, метод искания ими путей, постановка ими вопроса, откуда взять средства для индустриализации страны, — все тоже клонилось к тому, что надо обобрать мужика.

Сталин. Ты, Дзержинский, не понимаешь. Родились новые поколения, они не видели ни революции, ни гражданской войны. Я дал им перспективу. То, что мы делаем, — это ваша революция, ваша гражданская война, товарищи, сказал я им. Дерзайте! Великий лозунг «Догнать и перегнать», который наш героический рабочий класс наполнил реальным содержанием, родился не в кабинете товарища Сталина. Мы только сформулировали то, что народ осознал.

Бухарин. Но ведь марксистов устраивает не всякий прогресс! Социализм — это не только тонны и метры, плотины и заводы, это прежде всего человек, это отношения между людьми. Если в этих отношениях нет социализма, если нам плевать на человека, то что мы строим?

Сталин. Мы строили и построили великую державу, не считаясь с которой теперь в мире ничего не может произойти.

Бухарин. Какие мы идиоты, почему же тогда мы не пошли за Столыпиным? Он тоже строил великую державу. Не потому ли, что мы хотели другого величия — социалистического? Никто не спорит против индустриализации и преобразования деревни на социалистический лад, это абсолютно необходимо иного пути нет. Весь вопрос в том, как. Вот что нас разделило.

Сталин. Недаром тебя Троцкий называет Колей Балаболкиным. Вы все, лидеры правых, не понимаете наших большевистских темпов развития, не верите в эти темпы и вообще не приемлете ничего такого, что выходит из рамок постепенного развития, из рамок самотека. Ты действительно не диалектик, для тебя категория времени не существует. Мы не будем ждать милостей от истории, мы заставим ее отдать их нам. Иначе нас раздавят (Помолчав.) Ну, хорошо, а твоя программа в чем же? За что ты выступаешь?

Бухарин. За медленное, десятки лет, врастание в социализм через планомерный рост промышленности, через кооперацию, через тысячу и одну промежуточную форму кооперации, от низшей к высшей. За смену лозунга: не «кто кого?», а «кто с кем?». За преодоление трудностей в основном экономическими методами. За то, чтобы хозяйство существовало для человека, а не человек для хозяйства. За советский закон, а не советский произвол, умеряемый «бюро жалоб», неизвестно где обретающимся За многообразие свободной культуры, а не за право сжимать всех в один кулак. За политическую диктатуру партии, которая никогда не забывает того, что говорил ей Ленин: «Если вы будете гнать всех не особенно послушных, то вы рискуете остаться в окружении дисциплинированных дураков и партию загубите тогда наверняка»! За резкий отпор всякому национализму, как грубому черносотенному, так и самому утонченному, — тоже требование Ильича. За совесть, наконец, которая в политике не отменяется, как думают некоторые. За то, чтобы всегда помнить: как нет сухой воды, так не может быть бесчеловечного социализма.

Сталин. И сколько лет на это просишь?

Бухарин. Не знаю, двадцать — тридцать, но все всерьез и надолго…

Сталин. А если завтра война?

Бухарин. Если завтра война, будем воевать, ничем, никакими обидами друг с другом не разделенные. Но если ты войне своими глупостями помогать не будешь, войны может не быть. Если ты не будешь раскалывать рабочий класс на Западе своими заявлениями, что социал-демократы — это фашисты. Если ты действительно будешь строить армию, а не обезоруживать ее арестами донельзя, ну и так далее…

Сталин. У нас всего 10 лет в лучшем случае, и за это время мы должны были совершить скачок из небытия в социализм. Вот почему я подхлестывал страну.

Бухарин. Хорошо, у нас было всего десять лет. Но разве нельзя их было пройти по-человечески, по-ленински? Скольких трагедий мы бы избежали, скольких людей мы бы сохранили! Ты спросил миллионы мужчин и женщин, которые совершили этот скачок из небытия в социализм, хотят ли они сойти в действительное небытие, в безвестные могилы оболганными, униженными, растоптанными, с клеймом «враг народа»? Чем ты ответил на их энтузиазм, которого не знала история человечества? Октябрьская революция, которую они приняли с таким воодушевлением, этой альтернативы в себе не несла. Что было бы с нашей партией, если бы 25 октября мы предложили делегатам Второго съезда Советов не ленинские декреты — мир, хлеб и свобода, а будущую программу товарища Сталина?

Сталин. Но ведь с тобой, Бухарин, никто не пошел. Даже твои дружки из левой оппозиции, ты бы задумался об этом. Лучше, чем сказал Троцкий в 28-м году…

Троцкий. Не отказываюсь ни от одного слова! Со Сталиным против Бухарина? Да! С Бухариным против Сталина? Никогда!

Бухарин. Это не мне, а вам, Иосиф Виссарионович, надо задуматься, почему с вами готов был идти рука об руку такой ваш враг, как Троцкий. Человек, для которого народ и революция всегда были только материалом для сооружения памятника себе, а разговоры о ленинизме без какого-либо понимания его духа, буквы и сути — прикрытием вожделенных планов. В политике вы антиподы, но в презрении к людям, к массам вы вполне можете соревноваться друг с другом.

Ленин. Николай Иванович, а почему, когда читалось по делегациям мое письмо к съезду, вас тоже не взволновала та «решающая мелочь», о которой я кричал партии?

Бухарин. Тогда я этого не понял. А когда понял, что сам стал картой в чужой игре, было слишком поздно.

Сталин. И партия ни тебя, ни Рыкова, ни Томского не поддержала.

Бухарин. Она до последнего момента ничего не знала. Мы ведь с вами все в единство играли. Мы не обратились к партии — это наша главная вина. Мы стали жертвами аппаратной закулисной борьбы, в которой равного вам, товарищ Сталин, нет.

Ленин. Николай Иванович, не сводите все к этому. Это было бы слишком просто. Когда в письме к съезду я назвал Сталина одним из самых выдающихся деятелей нашего ЦК, я и сейчас думаю, что не ошибался. Не сбрасывайте со счетов его незаурядные, выдающиеся организаторские и политические способности.

Бухарин. И нашу способность к компромиссам, жертвой которых мы стали. По ночам я иногда думал, а имеем ли мы право промолчать? Ведь речь идет о судьбе страны. Не есть ли наше молчание просто трусость? И не становится ли тогда наша буза, вся наша борьба со Сталиным просто онанизмом? И все-таки мы промолчали, ко всем своим прегрешениям я добавил еще одно, может быть, самое тяжелое. Мы сами себя загнали в угол. Испугались нарушить те каноны единства, в создании которых участвовали.

Сталин. Мне опять не нравится характер того, что происходит на сцене. У нас, между прочим, в спектакле еще Зимний дворец не взят.

Бухарин. А чего ты испугался?

Сталин. Я чувствую, куда дело идет. Такие вопросы не театрами решаются.

Дзержинский. Но и театрами вводятся в круг обсуждения! Поставить точный диагноз, чтобы верно лечить болезнь, можно только всем миром. И эти три часа — наш вклад в работу консилиума, не более того. Продолжайте, Николай Иванович.

Бухарин. Но все-таки, наверное, мы с Рыковым и Томским чего-то недоучли, недооценили. Партия нас не поддержала. Мы капитулировали. Настроения в пользу методов военного коммунизма оказались сильнее. Мало кто понимал, насколько эти настроения противоречат их же коренным интересам. Конечно, положить маузер на стол и сказать безоружному мужику: «Отдавай все, что у тебя есть», — гораздо легче, чем наладить гибкие цены, разумные налоги, хорошую агрономию. К 37-му поняли, но было уже поздно.

Крупская. Да сделать уже было ничего нельзя. Только попросить за кого-то…

Ленин. Ты пыталась?

Перемена света.

Крупская. Иосиф Виссарионович…

Сталин. Слушаю вас, Надежда Константиновна. Как самочувствие? Мне сказали, что вас тут обидели, не дали слова на городской конференции. Вы, пожалуйста, не церемоньтесь, звоните сразу. Мы не потерпим такого отношения к нашим старикам.

Крупская. Я опять хочу просить вас.

Сталин. Вы о чем? О статье Поспелова по поводу ваших воспоминаний? Я думаю, вам лучше снестись с самим товарищем Поспеловым.

Крупская. Я не об этом. Он меня высек в «Правде», что и как я должна вспоминать об Ильиче, ну и пусть, ему ведь виднее. Пусть на его совести это останется.

Сталин. У знаю авторское самолюбие, сам страдаю тем же.

Крупская. Иосиф Виссарионович, Платтена взяли. Он ведь Ильичу жизнь спас, помните, 1 января 18-го, когда первый раз в него стреляли… Шотмана взяли, Рахью взяли, Горбунова взяли… Я только о тех, кто совсем рядом с Ильичем был, кого мы очень хорошо знали… А теперь вот Емельянова тоже к расстрелу приговорили…

Сталин. С этими вопросами, Надежда Константиновна, надо обращаться не ко мне. Я не решаю эти вопросы.

Крупская. Подождите, товарищ Сталин! Я умоляю вас! Емельянов прятал Ильича в Разливе, я за него, как за себя, ручаюсь! Возьмите лучше меня! Он Ильича любил… он жизнь ему спас! Что же дети его скажут?!

Сталин. Хорошо, Надежда Константиновна. Мне вполне достаточно вашего поручительства. Я скажу кому следует… Но вы меня тоже простите, что я не сразу отозвался на ваш звонок. И давайте договоримся на будущее так: если вас что-то беспокоит, обязательно обращайтесь — ко мне или в установленном порядке, не имеет значения. Обращайтесь.

Перемена света.

Крупская (Ленину) Я хотела выступить на съезде партии.

Ленин. Выступила?

Крупская. Нет. За десять дней до съезда я умерла. 26-го февраля отпраздновала семидесятилетие, а 27-го умерла, переволновалась, наверное. Емельянову он жизнь сохранил, расстрел заменили на 25 лет, спасибо и за это.

Бухарин. Когда в 29-м году я высмеивал утверждение Сталина, что обострение классовой борьбы станет неизбежным законом нашего развития, я все-таки не мог себе представить, чем это в конце концов обернется для партии и народа.

Сталин. Я хотел тебе сохранить жизнь… я дал тебе шанс, но ты не воспользовался… Я отправил тебя весной 36-го за границу, зачем ты вернулся? Ты же отлично знал, чем кончится дело…

Дан. Знал. И мы все знали. Я разговаривал с Бухариным в Париже, уговаривал его не возвращаться, зачем же ехать на верную смерть? «Нет, эмигрантом я быть не могу».

Бухарин. Коба, по коварству равных тебе нет, но этот твои замысел был бездарным, уши так торчали, что их мог увидеть даже слепой. Представляю, какой радости я тебя лишил, когда не остался в Париже. Извини.

Сталин. Одной лишил, другую подарил, кто будет считаться из-за мелочей? Вернулся и вернулся. А что было у тебя все это время на уме, мы прекрасно знали из твоего доклада о Гете. Ведь цитируя Энгельса по поводу дилеммы, перед которой оказался Гете, ты на самом деле говорил своим сторонникам о себе: «Существовать в жизненной среде, которую он должен был презирать и все же быть прикованным к ней как к единственной, в которой он мог действовать…» Кажется, так? Не перепутал? (Улыбается.) Я думаю, ты не откажешь нам в проницательности. В таком случае возникает законный вопрос: что такое двуличие, что такое двурушничество?

Бухарин. Если так все спрямлять…

Сталин. Не спрямлять, сводить к истинам, понятным простым людям, интересы которых я представляю. А теперь посмотри на свой портрет со стороны: воззрения с большим трудом можно отнести к марксистским, никогда не понимал диалектики — это все не я, это Ленин. Прибавлю к этому: кулацкий подпевала и подголосок. Двурушник: в 28-м побежал с объятиями к Каменеву, которого только вчера топтал ногами. Спрашивается, зачем? Чтобы составить блок против меня. «Проклятая помесь лисы и свиньи», — это не Вышинский так тебя назвал, это я ему сказал, чтобы он так тебя назвал. Спрашивается поэтому, случайно ли наша партия предпочла волевого практического политика такому жалкому пигмею, как ты, слезливому гуманисту, тычащему нам в нос совестями и нравственностями под аккомпанемент кулацких обрезов? Не ты ли сам про себя сказал: «Я худший организатор в России»? Я думаю, что партия сделала свой выбор не случайно, не с кондачка. Я думаю, что наша партия сделала свой выбор правильно.

Бухарин (молча смотрит на Сталина, отворачивается, Ленину). Перед моим арестом, почти полгода, Ежов и Вышинский каждый день по указанию Сталина присылали мне домой протоколы допросов, где я был и английским, и немецким шпионом, и подручным Троцкого, и хотел убить вас, Владимир Ильич, и, конечно, убить Сталина, ну и так далее, скучно рассказывать. Рассчитан был этот иезуитский прием снайперски. Я был сломлен, каждую ночь ждал звонка в дверь, но Иосиф Виссарионович решил несколько продлить себе удовольствие. Октябрьскую демонстрацию я смотрел на Красной площади на обычных зрительских местах. Подходит красноармеец: «Товарищ Сталин просил вам передать, что вы не на месте стоите, и просит вас подняться на мавзолей». У Томского хватило сил застрелиться, мы с Рыковым не смогли. Он хотел, но семья не дала. Я понял, что все пришло к концу, написал завещание. Я начал его так: «Ухожу из жизни…» Попросил жену выучить и порвать. И каждый месяц записывать, повторять и снова рвать. Так оно дошло до этих дней. В начале февраля Серго нашел возможность сказать нам с Рыковым, что он и ряд товарищей не верят всей этой галиматье, что на февральском пленуме, где будет обсуждаться наш вопрос, скажут свое слово. Григорий Константинович был нашей последней надеждой.

Перемена света.

Сталин. Что случилось, Серго? Чего тебе нужно? Звонишь по ночам, спать не даешь…

Орджоникидзе. У меня в квартире НКВД устроило обыск.

Сталин. Ну и что? Это такой орган, что и у меня может сделать обыск. Ничего особенного…

Орджоникидзе. Ночью забрали всех моих замов и всех начальников главков Наркомтяжпрома. (Еле сдерживает себя.) Что это значит?

Сталин. Это я тебя должен спросить, что это значит! Я тебя предупреждал на Политбюро — твое попустительство врагам народа, твое заигрывание с такими матерыми негодяями, как Бухарин и Рыков, даром не пройдет, обязательно скажется на твоем моральном облике.

Орджоникидзе. О морали не надо.

Сталин. Ты что нам устроил на дне рождения Клима? Политбюро идет по залу на сцену, а товарищ Орджоникидзе протискивается между рядами, чтобы на глазах у всех облобызаться с Рыковым, по которому веревка плачет. И Политбюро стоит на сцене в дураках и ждет одного товарища Орджоникидзе. Что ты показывал? Кому показывал? Мне показывал? Ушзн мама дзагло!

Орджоникидзе. Зачем тебе Бухарин и Рыков? Не напился?

Сталин. С кем разговариваешь?

Орджоникидзе. С тобой разговариваю. А ну сядь! (Сталин неожиданно для самого себя садится.) Ильич про тебя писал — «законный любимец партии», Ильич про меня писал — «законный любимец партии», или он про него писал — «законный любимец партии»? У кого на руках умер Ленин? У тебя? У меня? У него на руках умер Ленин. И за это ты ему пулю в затылок хочешь? Какие у тебя доказательства?

Сталин. Ты что, не читал показаний?

Орджоникидзе. Поручи Ежову, он принесет показания и на тебя.

Сталин. Мне не нужны доказательства. Пускай он нам докажет, что у него нет враждебных мыслей. Он вот все болтает, что в органах творится что-то непонятное, что там чуть ли не заговор против партии. (Улыбается.) Вот мы его и направим в НКВД, чтобы он там лично все проверил.

Орджоникидзе. Он сидит дома, нянчит только что родившегося ребенка, а приговор уже известен. Зачем же тогда через четыре дня собирать пленум? Хочешь нашими руками затянуть петлю? Я видел Пятакова перед процессом, я не узнал его. Что вы с ним сделали? Ты разрешил пытать наших людей, потому что на Западе фашисты пытают коммунистов? Но наши люди не фашисты! В какой ряд ты сам себя ставишь? Ленин сплачивал нас на основе сознания, а ты на страхе, на крови, на том, что все дозволено?

Сталин. Да что с тобой, Серго? Откуда такое малодушие? Идет жестокая схватка, о которой мы с тобой предупреждали партию не раз. Идет выкорчевывание врагов, которое мы с тобой готовили тоже очень давно. В чем усомнился, дорогой?

Орджоникидзе. В тебе.

Сталин. Ты что — смерти ищешь?

Орджоникидзе (спокойно). Ищу.

Сталин (почувствовав опасность). В чем дело, дружище? Тебя этот обыск так расстроил? Я скажу Ежову, чтобы он этих идиотов сгноил к чертовой матери, понимаешь…

Орджоникидзе. За что ты арестовывал мальчишек — Андрея Свердлова и Диму Осинского?

Сталин. Вольнодумцы. Так мыслят, так размышляют…

Орджоникидзе. А монополия на мысль у тебя?

Сталин (шутливо). Пошел вон! Сукин сын, друг называется!

Орджоникидзе (властно). Сиди!

Сталин. Зачем волноваться, дорогой… Неужели мы с тобой не договоримся? Кого там неправильно взяли?

Орджоникидзе. За родного брата твоей жены я должен тебя просить? Тебе мало, что он твоего Яшку воспитал? Тюрьма в знак благодарности?

Сталин. Выпустим, что за разговор, что за обиды между своими людьми? За кого еще ты хочешь просить?

Орджоникидзе. За всех, кого ты уже наметил… за партию… за армию… за моих людей… Я же вижу — у тебя план… ты не успокоишься, пока всех не перережешь… За всех прошу тебя. Хочешь, на колени встану?

Сталин. Серго, дорогой, успокойся… Ты наивный человек, ты всем веришь, ты всех любишь… Вот они на твоих заводах перевыполняют планы, в том числе и вредители. Зачем, спрашивается? Чтобы втереться в доверие…

Орджоникидзе. Дожили. Теперь придумал, как забирать лучших людей. Зачем тебе столько? Какая сволочь подсунула тебе мысль, что труд заключенного раба выгоден социализму?

Сталин. Серго, по сравнению с нашими великими делами — это все мелочи, издержки первопроходцев… Уверяю тебя. Об этом даже никто и вспоминать не будет. Будут гордиться твоей индустрией, твоими заводами, которые ты дал партии и народу.

Орджоникидзе. Да не я дал, а те, кого ты ставишь к стенке!

Сталин. Ты вот все на Молотова обижаешься, травит, мол, ассигнования урезает, подножки ставит, а он тебя за Магнитку третьего дня к ордену Ленина представил. Я протестовал, говорю, у Серго вся грудь в орденах, хватит ему, давайте лучше еще один город в его честь назовем, но товарищи настаивают, пусть, говорят, будет и город, и орден. Что делать товарищу Сталину с такой оппозицией? Пришлось капитулировать.

Орджоникидзе (о своем). Я вспомнил 17-й съезд, оружейники из Тулы поздравляли нас и вручили тебе свою продукцию — снайперскую винтовку. Ты взял ее, вскинул, навел на зал и прицелился — какую овацию устроили тебе делегаты, как были счастливы… Трех лет еще не прошло, скольких ты уже уложил?

Сталин. Съезд победителей… Ты мне про этих проституток не напоминай! Славили, хвалили, а потом столько голосов против — это, по-твоему, порядочно, это по-партийному?

Орджоникидзе. Но ведь твой лизоблюд Каганович сделал тебе только три голоса против, как было у Кирова, — чего волноваться?

Сталин. Я люблю открытую борьбу. Я люблю смотреть врагу в глаза.

Орджоникидзе. Когда он связан по рукам и ногам.

Сталин. Это ты мне говоришь?

Орджоникидзе. Не смеши, Коба. Мы с тобой столько лет знаем друг друга.

Сталин. Это вы всегда действовали за моей спиной, исподтишка. Сколько раз обсуждался вопрос о перемене Генсека? В Кисловодске в пещере обсуждался? В 26-м у Петровского обсуждался? Смирнов и Толмачев обсуждали? В Москве перед 17-м съездом обсуждали? И на всех этих разговорах был ты.

Орджоникидзе. Почти. И везде не давал людям поднять на тебя руку.

Сталин. Я вызвал Кирова, глаза бегают, боится. Тебе Генсеком предлагают? Хватило ума сознаться. А потом столько голосов против… Не его ли рук дело? Только вы двое на Политбюро осмеливались оспаривать даже ребенку ясные вопросы.

Орджоникидзе. А ты поднимался и хлопал дверью. А потом ждал, когда за тобой придет Киров или Каганович, и милостиво возвращался.

Сталин. Вы всегда с Кировым сговаривались против меня.

Орджоникидзе. Мы не сговаривались.

Сталин. Дружили? Значит, сговаривались. Ты думаешь я не чувствовал, как он меня ненавидит, твой Сергей, как заигрывает с оппозицией: мы говорим «бей», а он выгораживает, укрывает мы говорим, в Ленинграде неблагополучно с троцкистами и зиновьевцами, а он докладывает «обстановка спокойная». Очки у всей этой публики зарабатывал! Спрашивается, для чего? Противопоставлял себя кому? Бухарин в Париже говорил друзьям, что все свои надежды на изменение курса они связывали с Кировым. Так что мы были правы… в своей критике. Один раз отказался, второй раз сам бы потянулся. Ненавижу двойную игру! Глаза бегали… Жить, видишь ли ему захотелось…

Орджоникидзе. Что? Что ты сказал?

Сталин. Помнишь его речь на съезде? Какой-то писака сделал ему эффектную концовку, я запомнил… «Если по-человечески сказать, так хочется жить и жить, на самом деле, посмотрите, что делается. Это же факт!» Десять минут потом съезд успокоиться не мог, нашли кумира…

Орджоникидзе. Это ты убил его.

Сталин. Что?

Орджоникидзе. Я давно понял, что Ягода в угоду тебе, но, что с твоего ведома, — только сейчас.

Сталин. Шени деда ватире! Как смеешь! У тебя есть доказательства?

Орджоникидзе. Зачем? Идиот, пришел говорить, просить, на что-то надеялся… Теперь все встало на место. Иди.

Сталин. Нет, теперь я не уйду. Теперь это уже интересно. (Садится.)

Орджоникидзе. Не боишься? Ты ведь меня знаешь.

Сталин. Ты меня тоже. Не боюсь. Так что у вас встало на место, Григорий Константинович?

Орджоникидзе. Убивший одного — убийца, убивший сотни тысяч — вождь. Неужели действительно дело только в масштабах?

Сталин. Этого я тебе никогда не забуду, но прошу тебя, дорогой, продолжай. Мне очень интересно, к чему ты придешь.

Орджоникидзе. Кто ты? Контра? Мечтаешь о реставрации капитализма? Глупость. Но что нашему рабочему от того, что все национализировано, если вокруг тирания? Все, чего ты коснулся своей рукой, ты растлеваешь… Судьба тех, кто за решеткой, страшна. А тех, кто дома? Что ты сделал с живыми? Откуда доносы, откуда страх?.. Революции нужны люди с кричащей, а не заглохшей совестью. А тебе?

Сталин. Ты знаешь, что нужно революции… смешно, просто смешно слушать… Куда ты лезешь?

Орджоникидзе. Зачем ты пошел в революцию? Чтобы стать богом или чтобы сделать человеку хорошую жизнь? Что с тобой произошло? Когда? Я же знал тебя совсем другим. Один только Ленин увидел…

Сталин (поднимаясь). Что вы мне все тычете в нос — Ленин, Ленин…

Орджоникидзе. Не смей! Ударю! (Сталин, понимая, что ударит, садится). Про тебя все Пушкин сказал в Сальери… «Я призван, чтоб его остановить…», «музыку я разъял, как труп, все звуки умертвив»… Вот, этим все сказано… Мы с Зиной в ссылке учили наизусть… Какая музыка стиха… как красиво… Кто знал, что это мне так пригодится?

Сталин (яростно). Вот почему я предпочитаю людей, которые поддерживают меня из страха, а не по убеждениям, ибо ваши убеждения могут меняться, как перчатки! Если ты такой глубокий марксист, если так все понимаешь, где ты был раньше, почему не встал, не отсоветовал, не схватил за руку? Ты все делал со мной, я без тебя и шагу бы не мог ступить, а теперь испугался ответственности? Не ты ли вместе со мной громил и уничтожал всю эту оппозиционную сволочь? Что, страшно стало? Ничтожество! Ни у кого — ни силы воли, ни мужества идти до конца! Слабые люди! Не мужчины.

Орджоникидзе. Я только сейчас понял, ты ведь сознательно нагнетал хлебный кризис и все остальные. Ты сознательно не хотел их преодолевать нормальным мирным путем… Тебе нужна была новая гражданская война… Тебе нужен пожар… тогда ты на коне…

Сталин. Скажи прямо: кто настроил тебя, кто посмел поднять руку на нашу дружбу? Ты помнишь, когда твой Ленин предлагал исключить тебя из партии, кто тебя спас? Или тебе неведомо чувство благодарности? Лови момент — я сейчас добрый, тоже расчувствовался, проси прощения…

Орджоникидзе (не слыша). А ты не боишься возмездия? Оно ведь придет, все равно придет, даже если смерть тебя спасет… Боишься… по тому, как ты вечером с лампочкой или фонарем заглядываешь под кровать, на которой будешь спать, боишься. Я всегда думал, откуда такая странная привычка? Страх. Как ты мог так себя убить, Коба? У тебя ведь ничего нет, друзей нет — одни лакеи, женщины любимой тоже нет… Одна страсть — власть и жестокость. Ну скажи, скажи, какое наслаждение, когда плачут жены и дети? Когда плачут мужчины? Что тут приятного? То, что можешь казнить или миловать, — это сладко?

Сталин. Сволочь! Я расстрелял твоего старшего брата Папулию, и я тебе обещаю — ни одного Орджоникидзе не останется! Ни одного! Это я тебе твердо гарантирую.

Орджоникидзе. Самый добрый, самый отходчивый, самый незлопамятный народ — это русский народ. И все-таки он помнит татаро-монгольское иго. И тебя он запомнит.

Сталин. Теперь, как ты сам понимаешь, у тебя есть единственный выход. Я тебе его дарю в память о прошлом.

Орджоникидзе. Это я решил уже сегодня утром. Как страшно, что в тебя выстрелить сил у меня нет. Сделали тебя символом… Нет, идолом Октября сами — вот и подыхаем, а руку поднять на тебя не можем… Нет мне прощения! Ты прав, вместе с тобой, рядом с тобой… Нет мне прощения! Будь проклят тот день, когда я поверил в тебя и пошел за тобой!

Сталин. И не надейся, что своей смертью сможешь всадить мне нож в спину. Скажу, что сердце.

Орджоникидзе. Все равно будет возмездие, все равно придут за тобой — живым или мертвым! А теперь уйди!

Сталин уходит. Резкая музыкальная фраза заглушает выстрел. Гаснет свет. В луче прожектора Бухарин.

Бухарин. Ухожу из жизни. Опускаю свою голову не перед пролетарской секирой, должной быть беспощадной, но и целомудренной. Чувствую свою беспомощность перед адской машиной, которая, пользуясь, вероятно, методами средневековья, обладает исполинской силой, фабрикует организованную клевету, действует смело и уверенно.

Нет Дзержинского, постепенно ушли в прошлое замечательные традиции ЧК, когда революционная идея руководила всеми ее действиями, оправдывала жестокость к врагам, охраняла государство от всяческой контрреволюции. Поэтому органы ЧК заслужили особое доверие, особый почет, авторитет и уважение. В настоящее время в своем большинстве так называемые органы НКВД — это переродившаяся организация безыдейных, разложившихся, хорошо обеспеченных чиновников, которые, пользуясь былым авторитетом ЧК, в угоду болезненной подозрительности Сталина, боюсь сказать больше, в погоне за орденами и славой творят свои гнусные дела, кстати, не понимая, что одновременно уничтожают самих себя — история не терпит свидетелей грязных дел.

Любого члена ЦК, любого члена партии эти «чудодейственные органы» могут стереть в порошок, превратить в предателя, террориста, шпиона. Если бы Сталин усомнился в самом себе, подтверждение последовало бы мгновенно. Грозовые тучи нависли над партией: одна моя ни в чем не повинная голова потянет еще тысячи невиновных. Ведь нужно создать организацию — бухаринскую организацию, в действительности не существующую не только теперь, когда вот уже седьмой год у меня нет и тени разногласия с партией, но и не существовавшую тогда, в годы правой оппозиции. О тайных организациях Рютина, Угланова мне ничего известно не было. Я свои взгляды излагал вместе с Рыковым, Томским открыто. С восемнадцатилетнего возраста я в партии, и всегда целью моей жизни была борьба за интересы рабочего класса, за победу социализма. В эти дни газета со святым названием «Правда» печатает гнуснейшую ложь, что якобы я, Николай Бухарин, хотел уничтожить завоевания Октября, реставрировать капитализм. Это неслыханная наглость, это ложь, адекватной которой по наглости, по безответственности перед народом была бы только такая: обнаружилось, что Николай Романов всю свою жизнь посвятил борьбе с капитализмом и монархией, борьбе за осуществление пролетарской революции.

Если в методах построения социализма я не раз ошибался, — пусть потомки не судят меня строже, чем это делал Владимир Ильич. Мы шли к единой цели впервые, еще не проторенным путем. Другое было время, другие нравы. В «Правде» печатался дискуссионный листок, все спорили, искали путей, ссорились и мирились, и шли дальше вместе.

Обращаюсь к Вам, будущее поколение руководителей партии, на исторической миссии которых лежит обязанность распутать чудовищный клубок преступлений, которые в эти страшные дни становятся все грандиознее, разгораются, как пламя, и душат партию.

Ко всем членам партии обращаюсь! В эти, может быть, последние дни своей жизни, я уверен, что фильтр истории рано или поздно неизбежно сметет грязь с моей головы. Никогда я не был предателем, за жизнь Ленина без колебаний я заплатил бы собственной. Любил Кирова, ничего не затевал против Сталина. Прошу новое, молодое и честное поколение руководителей партии зачитать мое письмо на пленуме партии, оправдать и восстановить меня в партии.

Знайте, товарищи, что на том знамени, которое вы понесете победоносным шествием к коммунизму, есть и моя капля крови. Николай Бухарин.

Зажигается свет. Долгая тяжелая пауза.

Ленин. Я безусловно виноват перед рабочими России, что из-за своей проклятой болезни не довел до конца дело с перемещением Сталина… слишком поздно спохватился и не реформировал систему так, чтобы это все стало невозможно.

Свердлов. Владимир Ильич…

Ленин. Не надо меня щадить! Пусть знают все, что я с себя моральной вины и ответственности за случившееся не снимаю. (Сталину.) Я хотел бы поговорить с вами.

Сталин. Не вижу смысла.

Ленин (сдерживая себя). У марксизма, коммунизма, Октябрьской революции есть определенная система, сетка политических и нравственных координат. Положить эту сетку на вашу деятельность — это право и обязанность каждого мыслящего большевика. Мы все подсудны этому суду истории.

Сталин. Но вы же не откажете мне в коммунистичности моих убеждений?

Ленин (взрываясь). Я вам в этом решительно отказываю!

Сталин. Я не готов сейчас к этому разговору.

Ленин. Вы другая система координат. После всего, что произошло, я даже не хочу тратить слова на то, хорошая она или плохая, она не наша. Кого-то она устраивает, кому-то импонирует… История выяснит, где кончаются заслуги и начинаются ошибки, где кончаются ошибки и начинаются преступления. Нам же, сегодня, если думать о судьбе нашего движения, надо сказать громко и внятно: социализм да! Все осуществленные социалистические преобразования — да! Методы Сталина — нет! Нравственность по Сталину — нет!

Мартов. Милюков считал его великим государственным деятелем, сравнивал с Петром. И если поставить его в ряд русских царей, может быть, действительно, — Великий Государь?

Свердлов. В 17-м году мы начали совсем другой ряд, Октябрь дал совершенно иную точку отсчета.

Плеханов. Мнение Милюкова для меня сомнительно. За цепь хотя бы предвоенных ошибок, поразительно дилетантских, самонадеянных, ни один народ в Европе не потерпел бы такое правительство. Да он же сам говорил об этом в своем тосте за русский народ.

Спиридонова. Когда в начале войны к нему пришли соратники, он испугался, решил, что они пришли его арестовывать, а они хотели, чтобы он обратился к народу.

Дзержинский. Народ его и спас, а чем он ответил. Не успела кончиться война, и вновь заработал конвейер арестов.

Плеханов. Самодержавная власть над такими гигантскими человеческими ресурсами, как наши, при отсутствии марксистской культуры, могла породить только то, что породила.

Мартов. Фигура эта мне крайне чужда и неприятна. Но я хочу разобраться. Все-таки треть века вы со счетов не сбрасывайте. Страна построена.

Свердлов. «Победителей не судят» — не наш принцип. Нам далеко не безразлично, как построен социализм в России и какой он. Пути, методы и средства волнуют нас не меньше, чем цель, не меньше, чем победа.

Дзержинский. Страна построена. Так есть. Но не уместно ли задаться вопросом — благодаря или несмотря? Каков же потенциал у Октября, если даже в таких кошмарных условиях такие результаты? А останься армия не обезглавленной, большевики-чекисты не растоптанными и не расстрелянными, хозяйство со своими командирами, крестьяне, кооперированные добровольно, мысль нации в свободном полете, совесть, нравственность на пьедестале почета — где бы мы сегодня были?

Мартов. Я думаю, что слишком резкая постановка вопроса не всем понравится.

Свердлов. Тем, кто не хотел слышать стонов из-за колючей проволоки, — не понравится. Тем, кто любит «прелести кнута», а палку признает как универсальный метод решения всех проблем, — не понравится. Тем, кто обслуживал систему по принципу «чего изволите?», идеологическим лакеям — не понравится. Ну, и конечно, рабам, у которых слюнки текут при воспоминаниях о тяжелой руке хозяина. Но, конечно, дело не только в них… Проблема в том, чтобы миллионы людей, жившие и работавшие честно, на пределе возможностей, не подумали, не поняли нас так, что их жизнь обессмыслена.

Мартов. Мне не безразличны ваши дела. И поэтому не надо торопиться с точками над «и». Моисей сорок лет водил свой народ по пустыне, чтобы вымерли родившиеся в рабстве.

Дзержинский. Я не думаю, что страна наша располагает таким запасом времени. Нарастающая сумма фактов откроет глаза тем, у кого они еще закрыты.

Спиридонова. Камни возопиют. Не боитесь?

Дзержинский. Нет. Надо, чтобы все новые поколения знали этот почерк.

Мартов. Хрущев уже пытался.

Свердлов. Хрущев был человеком, рожденным Октябрьской революцией. Конечно, прошедшим сталинскую школу, но все-таки человеком Октября. Пускай ошибался, пускай неумело, пускай непоследовательно, но он начал возврат к правде. В тех условиях это было подвигом. Мы не должны этого забывать.

Сталин. Мне как-то дали на него компромат. Я отбросил в сторону. Дурак. Эти бы Молотов, Каганович, Ворошилов, — они могли в душе бояться и ненавидеть меня, но никогда бы не начали. Вот что значит один раз проявить благодушие… Слишком много стрелял? Мне смешно вас слушать. Мы живем в России — стране царей. И русский народ поймет нас только тогда, когда во главе страны будет один. И что бы вы тут ни говорили, о какой бы демократии ни разглагольствовали, в конце концов все равно будет один. Какой серьезный политик самостоятельно захочет отдать вожжи? И кому? Я не против народовластия и самоуправления как темы для занятий в кружках. Пока. А любовь к народу давайте продемонстрируем на чем-нибудь другом, что он в силах будет понять и оценить. И поэтому обольщайтесь не тем, что был 56-й год, а думайте о том, что было потом. Меня нельзя вычеркнуть из памяти народной. Многие будут защищать меня, защищая себя. Пока вы не скажете четко, к чему привела моя революция сверху, — к расцвету социалистической демократии, к апофеозу народного энтузиазма, к окончательной и бесповоротной победе социализма, как утверждаю я и видит каждый, кто не слеп, — или к миллионным бессмысленным жертвам, как клевещут с чужого голоса некоторые, — вам не двинуться с места. Как будете смотреть на героические годы работы народа под моим руководством — через тюремное окно 37-го года или сквозь Магнитку и Знамя Победы — вот в чем вопрос!

Свердлов. Это твой метод, чтобы опять столкнуть людей лбами. У нас другой: от какого наследия мы откажемся, никогда, естественно, его не забывая, а какое возьмем с собой. Магнитку возьмем, Знамя Победы возьмем, веру в социализм возьмем, каждый день, который уводит нас от нации рабов, — возьмем, никогда не откажемся!

Сталин. Дружеский совет: если вы не хотите иметь массу недовольных за спиной, массу добавочных неприятностей, — оставьте меня в покое. Дом построен, жить можно… Но если уж так хочется, — сделайте косметический ремонт, смените обои, обстановку и занимайтесь сегодняшними делами, их у вас тоже достаточно.

Свердлов. Если бы ты только знал, как нам не хочется тобой заниматься! Все дело в том, что, за что бы мы сегодня ни взялись, — мы упираемся в тебя.

Сталин. И что же ты предлагаешь?

Дзержинский. Только одно: хотя бы теперь в полном объеме выполнить завещание Ильича, его смысл.

Сталин. То есть?

Дзержинский. Вычерпать тебя до дна. Так есть. Обязательно выплеснуть грязную воду, сохранив ребенка.

Ленин. Презрение к массе, наплевательство на ее интересы, с одной стороны, и пронзительное недовольство масс существующими порядками — с другой, сами по себе революцию вызвать не могут. Недостаточно для нее и разложения власти, потери ею авторитета. И то и другое может создать лишь медленное и мучительное гниение страны, если нет в ней сил, способных взорвать этот порядок. Но закономерность жизни заключается в том, что Октябрьская революция посеяла такие семена, которые рано или поздно всегда будут давать всходы. Октябрь в душах людей не поддается корчевке. Даже в самые страшные годы наши люди сохраняли масло в светильниках. И именно это делает наши жизни, тех, кто начинал, не бессмысленными.

Свердлов. Но для того, чтобы дать людям Октябрьской революции горящие светильники, нам надо сначала зажечь их самим.

Ленин. Вот именно. (Большевикам.) Так как, товарищи, запустим механизм революции на все обороты или будем топтаться на месте? Давайте не будем морочить самих себя, давайте наберемся смелости и скажем прямо: или мы идем дальше или скатываемся назад, и тогда большевики опозорят себя навек и сойдут на нет как серьезная политическая партия.

Дзержинский. Так есть, Владимир Ильич, но нам очень вас не хватает.

Ленин. Жду разрешения на выход.

Корнилов (правому лагерю). Слюнтяи! Ну, сделайте хоть что-нибудь! Еще есть время!

Дан. Почти в полночь я предпринял эту попытку…

ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 23 часа 20 минут

Дан и Керенский идут навстречу друг другу.

Дан. Как исполняющий обязанности Председателя Всероссийского исполнительного комитета…

Керенский. Не до формальностей! Скажите-ка по-русски… вы поддерживаете вверенное мне правительство в его героической борьбе против левого экстремизма?

Дан. Мы окажем вам поддержку только в том случае, если вы предпримете решительные меры политического характера, которые выбьют почву из-под ног большевизма.

Керенский. Когда утром я просил у вас этой поддержки, я был уверен, что обращаюсь к русским патриотам. Я был уверен, что рука, протянутая вам утром, не повиснет. Время изживать иллюзии! Честь имею!

Дан. Александр Федорович, подождите! Я приехал к вам с конкретным предложением. Еще все можно спасти. Надо немедленно, прямо сейчас издать законы о мире и земле. Телеграфом оповестить об этом всю страну, а афишами за ночь оклеить весь город. Завтра же произойдет перемена в настроении массы. Одним уколом вы выпустите из большевистского восстания весь воздух. Завтра утром каждый солдат и каждый рабочий будет знать, что защитником его заветных интересов и чаяний является Временное правительство. Зачем ему тогда большевики?

Керенский. У вас все? У меня идет заседание правительства.

Дан. Вопрос спасения России сейчас в этом. Умоляю вас!

Струве. Александр Федорович, подождите, не отвечайте! Сейчас еще есть время все спасти, подумайте, черт возьми, куда делся ваш ум?!

Керенский (залу). Что говорить? Надо быть самокритичным. Я тогда поторопился… хотя и эти декреты нам бы тогда уже не помогли, может быть, чуть-чуть осложнили бы большевикам жизнь, и только. (Дану.) Временное правительство, господин Дан, в наставлениях и указаниях не нуждается. Сейчас время не разговаривать, а действовать. Я справился с Корниловым, я справлюсь и с Лениным. Честь имею!

Дан. Честь имею! (В зал, почти кричит.) А что мне было делать?

Керенский (почти кричит). А мне что было делать?

Корнилов. Перестаньте! Проклятые интеллигенты, ничтожество, просрали Россию, а потом полвека спорили, кому что было делать… Сволочи!

КВАРТИРА ФОФАНОВОЙ. 23 часа 10 минут

Три звонка. Ленин бросается к дверям. Входит Рахья.

Ленин. Я думал, Фофанова. Что в Смольном?

Рахья. Не знаю. Я целый день был у себя на заводе.

Ленин. Ужин на столе, и уходим в Смольный.

Рахья. Есть разрешение ЦК?

Ленин. Мы не будем ждать разрешения ЦК, мы пойдем сами.

Рахья (садится к столу). Я один раз уже не ждал разрешения ЦК, привез вас из Выборга — кому попало?

Ленин. Обоим. Сколько до Смольного?

Рахья. Километров десять.

Ленин. Часа за два дойдем?

Рахья. Владимир Ильич, вы меня знаете.

Ленин. Вы меня тоже. Вы понимаете, что я обязан сейчас быть там?

Рахья. Понимаю. А вы понимаете, что творится сейчас на улицах? Если я вас потеряю?

Ленин. Хорошо. Приятного аппетита. Скажете, что, когда пришли, меня уже не было. (Берет свое пальто, брошенное на стул, надевает, достает из заднего кармана брюк браунинг, проверяет его, перекладывает в карман пальто.) Моросит?

Рахья. Немного. Скажете, что я орал, сопротивлялся.

Ленин. Скажу.

Рахья. Я — впереди, вы — сзади. Если мне придется стрелять…

Ленин. Будем стрелять вместе. Одну минуту… Чтобы Маргарита Васильевна не волновалась… (Быстро пишет записку.) «Ушел туда, куда вы не хотели, чтобы я уходил». Пошли!

Исчезают все площадки. И снова перед нами те, кто начал три часа назад этот разговор с нами. Последними занимают свои места Ленин и Рахья.

Дан. Когда я увидел его в полночь в Смольном, я понял, что все потеряно, что машина восстания будет пущена на полный ход. Так все и произошло, как он хотел. А что можно сделать с человеком, который все 24 часа в сутки думает только о революции.

Керенский. Остальное известно каждому. Можно расходиться.

Один за другим в том же порядке, как и выходили, герои покидают сцену. Только Ленин, глубоко задумавшись, стоит в центре, смотрит в зал, что-то хочет сказать нам наедине — важное, сокровенное, ждет, когда останется один.

Все ушли, кроме Сталина. Ленин ждет. Пауза затягивается. Сталин не уходит. Ленин ждет. Сталин не уходит.

И когда ситуация становится абсолютно невыносимой, Сталин не выдерживает, нарушает тишину.

Сталин. Я хотел бы поговорить с вами, объясниться.

Ленин (жестко). Нам не о чем говорить с вами. (Залу.) Надо идти дальше… дальше… дальше!

Так и стоят они на довольно значительном расстоянии друг от друга. Очень хочется, чтобы Сталин ушел… Но пока что он на сцене…

Занавес

Август 1987 года.

Content

Михаил Шатров
«Дальше… дальше… дальше!»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ