Даниил Череватский, Михаил и Мария Роттер

Это Настоящий «Красный цветок», а не Ци-Гун «99 пальцев»

© Даниил Череватский, Михаил Роттер, Мария Роттер, текст, 2014

© Издательский Дом «Ганга», 2015

Предисловие издательства

Дорогой читатель! У нас уже есть опыт сочетанных публикаций в виде учебно-методического труда и художественного произведения, с героями которого легче понять и освоить серьезные вещи.

Так, в 2012 г. вышла книга «Чань-Ми-Гун Ци-Гун» известного китайского мастера Фэн Шао И и его соавтора Михаила Роттера, а годом позже – «Нечаянный Ци-Гун». Каждая из этих издательских единиц хорошо разошлась, обе книги стали популярными.

Этой книгой мы дополняем «Полный традиционный комплекс Ци-Гун „Красный цветок“» Михаила Роттера.

Авторы не позиционируют явно и не трактуют детально свое произведение, но мы не только издатели, мы еще и читатели нашей печатной продукции. А читатель, право, имеет право… на свое восприятие. Для нас повествование Даниила Череватского, Михаила и Марии Роттер по мотивам Ци-Гун «Красный цветок» Михаила Роттера – это такая себе «психоделическая штучка», легкая, изящная, интересная. Но и те, кто рассматривает наши выпуски как пособия, думаем, тоже не будут разочарованы.

Мы тщательно и принципиально формируем свой портфель. Наши читатели со стажем могут подтвердить это. Поэтому уверены, что и от знакомства с этим произведением Вы получите удовольствие.

«Настоящее название этой традиции «Красный цветок». Тех, для кого «Красный цветок» – это «Красный цветок», а не «две пятерки» и не «99 пальцев», очень немного. Теперь ты знаешь название, и это означает, что учитель тебе доверял настолько, что был готов передать всю традицию полностью, без утайки. Это послание другим мастерам нашей школы, что тебя можно учить, как «своего». А тот, кто скажет про «Ци-Гун 99 пальцев», – он не настоящий!»

Искренне Ваше, Издательство

Глава 1

Ничего… Только звуки и темнота… Шарканье, реплики, оклики, окрики… там, выше, в отдалении – шумело… оттуда шли запахи. Как в римском аэропорту, когда в оцепенение полудремы долгого ожидания на цыпочках вошло смешение языков, не поймешь каких, неразборчивое и неразличимое по смыслу, пока вдруг где-то рядом: «Маша, что она сказала? Какой рейс?»

Резкий запах мочи и пота… Что, опять этот бомж со станции Roma-Termini пришел за сигаретами? Он же так понимающе улыбнулся, сказал: «Non c’e lo» (мол, этого нет) и отошел. Грубый раздраженный голос усугубил мое недоумение. Похоже на итальянский, но очень странный итальянский: «Эта падаль даже не шевелится!» Сотрясение моего мира выявило наличие его периферии, боли от пинка не было, так, бум… и внутри екнуло.

– Нет, не подох… А жаль, возись теперь с ним… Подай мне копье…

– Подожди, – послышался другой голос с еще более странным выговором.

Тепло близкого дыхания, палец, задирающий мне веко… пальцы на запястье, как пульс считают. Убрал руку. Удаляющиеся шаги. Мир снова скомкался до звуков в темноте.

– Вот, возьми! – Это голос «щупальщика».

– Может, мне эту падаль себе оставить, если ты столько даешь за нее? – Грязный смешок «вонючки».

– Тут нет никого, кто даст тебе больше за такой тухлый товар. А тебе он не нужен! Эй, снесите его ко мне, только не растрясите по дороге…

Лежать было очень жестко. Бросили на повозку, как куль. Резкие голоса тащивших ее и стук колес заполняли все пространство в округе. Колесики, эхма, они громко скрипят, сипят, скрежещут, пережевывая негладкости дороги. И моя бедная голова подпрыгивает, захлебываясь тошнотой, за каждым их оборотом, а если ухаб – все уплывает, и боль спицей пронзает мозги.

Есть ли здесь луна? Земля ли это? Откуда мог взяться человек с копьем… Когда Вонючка потребовал копье, страха не было, хотя серьезность его намерения была точно не шуточной, это, скорее, озадачило. Вроде дурного сна: жутко, аж дух захватывает, но смотришь-смотришь… в оцепенении.

– It was during a misunderstanding, – вдруг завел декламацию кто-то внутри меня, – conducted with crowbars with a fellow we used to call Hercules. He laid me out with a crusher alongside the head that made everything crack, and seemed to spring every joint in my skull and made it overlap its neighbor. Then the world went out in darkness, and I didn’t feel anything more, and didn’t know anything at all – at least for a while… When I came to again, I was sitting under an oak tree, on the grass, with a whole beautiful and broad country landscape all to myself – nearly.[1]

– No, up to here! – откуда-то сверху потребовал человек, в котором я узнал Анатолия Ивановича. Резко так, строго потребовал.

– Анатолий Иванович! – радостно потянулся я к нему…

– Up to here! – Он был непреклонен.

И я послушно добавил:

– CAMELOT – Camelot, – said I to myself. I don’t seem to remember hearing of it before. Name of the asylum, likely.[2]

– Your mark is two! – зло крикнул Анатолий Иванович. Или это мои возницы собачатся между собой?

– Asylum, – скрипят колеса, – Asylum, Asylum… Эсайлем.

Я лежу лицом вниз, глаза закрыты, но вижу стол возле большого окна, цветы на белом подоконнике с облупленной краской… он, Анатолий Иванович, задает мне учить наизусть огромный кусок текста. Не стихов, а прозы. Нарочито меланхолично говорит: «From here»… Затем смотрит на текст, отмечает конец фрагмента и говорит: «Up to here». Поднимает взгляд на меня, понимающе улыбается, сдвигает карандаш на пару абзацев ниже и говорит: «No, up to here!»

– Asylum, – скрипят колеса, – Asylum, Asylum… Эсайлем.

А вдруг это и впрямь какой-нибудь «Камелот», эсайлем, дурдом, куда сдают буйных? А кто я?

– Asylum… А-а! – Спица воткнулась в мозг: мои возницы в очередной раз раскачали телегу. Свет погас…

– Dove? Casa o pergola? (Куда? В дом или под перголу?)

Мой последующий “приход” из небытия показал, что выбор сделан в пользу перголы. Пахло пряными травами, ветер временами тискал кроны деревьев, и они постанывали в ответ. Настырная птица сыпала и сыпала рулады. Кто-то рядом крикнул: “Очнулся!”, и вот уже теплая рука властно приникла к моему запястью – отмеривать пульс.

Пульсом не ограничилось. Жесткие горячие ладони, из них шло, нет, перло тепло, ровное, мощное. Железные пальцы. Казалось, голодные зверьки завладели моим телом. Руки мяли, разрывали, растирали, давили, жали, проникали в сокровенные точки моего организма, и, удивительно, тело откликалось на эти воздействия. Шел немой разговор, мимо меня, напрямую. Я не знал этого языка, зато тело мое его понимало…

Усталый, но умиротворенный я “отъехал”. Тихо и незаметно…

Пробуждение-непробуждение… Мгла не развеивалась, хотя я тужился держать глаза открытыми. Страх выморозил даже дрожь: я бревном лежал на дне уходящей ввысь бесконечности и каждой клеточкой пытался понять темноту. Где-то совсем рядом что-то немыслимо большое топало и недовольно фыркало, шуршало множеством стрел – то вытряхнет их из колчана, шур-р-р, то сложит назад – шух-х-х. И ходит-топочет… И ходит-топочет. И ходит… Ходит… Ходит…

Утро принесло облегчение. Еще невидимое солнце потеснило тьму, и через муть, оказавшуюся балдахином, окружавшим ложе, проступил навес и высокие толстые столбы, на которые он опирался. Задняя и левая стороны перголы были затянуты чем-то вроде циновок неплотной вязки, они совсем не мешали ветрам гулять свободно. Но лучей утреннего солнца было недостаточно, чтобы высветить дальний край дощатого настила. Площадка была огромной, все 50 квадратных метров, наверное. А квадратная кровать, на которой я возлежал, настоящая letto matrimoniale – супружеское ложе, просторное, как аэродром. А балдахин, скорее, сетка от комаров. Дерюжное покрывало защищало от утренней прохлады. Я чувствовал себя лучше!

– Меня зовут У, – произнес он с улыбкой, возникнув в фалдах балдахина. Большая иголка какого-то зверя в его руках озадачила меня. – Porcospino (дикобраз), – пояснил он, – знакомиться с тобой приходил. Напугал? Не бойся, он тут главный, хозяин! Вот, иглу свою на память оставил. Не выбрасывай, вдруг обидится! – Присел на край кровати и взял мое запястье для пульсометрии.

Не пытайтесь угадать возраст азиата. Ну уж не мальчик. Но и не старик. Невысокий, худощавый, жилистый, крепко и ладно сложенный.

Пульс изучал долго и углубленно. Закончив это исследование, повернул мою голову лицом к свету и жестами показал, чтобы я высунул язык. Язык тоже заслужил серьезного отношения. У долго рассматривал его, бормоча что-то и кивая головой, как бы соглашаясь со своим диагнозом. Потом помог мне встать на ноги и поддержал: я чуть не упал – голова пошла кругом. Осмотрел меня голого со всех сторон, покачал головой:

– Mangiare bene, dormire molto, lavorare – poco (питаться хорошо, спать много, работать мало), – и улыбнулся.

Я снова упал на кровать.

– Почему вы меня выкупили? Я теперь вам кто? – подрагивающим голосом произнес я.

– Ты маг (он так и сказал – «magus»), я понял это, едва увидел тебя. Тебе, наверное, крепко досталось в битве магов: сверху ничего не видно, а внутри большие разрушения… здесь никто так не ударит… Это другая сила! Я, поверь, всякого насмотрелся. Тут люд простой… Ты маг… Я никогда не встречал такого, как ты, а был во многих местах, и родом я не отсюда, моя земля – «sotto cielo» («Поднебесная», – подумалось мне), не слыхал? Живу долго, а про тебя вот не могу даже знать, сколько ты прожил, не могу знать… Очень много, однако – так каналы забиты. Ты, вижу, из благородных: всегда ел сытно и помногу, никогда не работал тяжело. Ты знаешь что-то, чего здесь никто не знает… Но ничего не умеешь.

Или ты оказался там, где быть не положено, или хотел взять то, что тебе не принадлежит, – добавил он после продолжительных раздумий.

– Так, может, я Старик Хоттабыч? – с тоски по-дурацки пошутил я и понял, что это сверх его понимания. У в замешательстве развел руками.

– Они ходили вокруг тебя и все гадали, откуда ты взялся? Дураки, ты уйдешь, как пришел… Уйдешь, никто и не заметит. Мне нужно помочь тебе собраться в дорогу.

– Далеко-далеко? – внутри похолодело.

– Нет, я должен помочь тебе собрать силу…

Выполнить наставление о хорошем питании мне помогала жившая при усадьбе некрасивая служанка, повариха.

Она не разговаривала со мной и держалась отчужденно. Первым съеденным блюдом был суп из «frutti del mare» – морепродуктов, даров моря: креветки и всякая мелкая морская живность. Вкусно и полезно. Вся пища была простая, без изысков. Основу составляли злаки, мясо. Вино тоже было в ходу, его разбавляли водой и пили не только вечером, но и в течение дня.

Пергола стояла на крутом склоне. На дне чаши пологих холмов рос «ни живой ни мертвый» огромный дуб – его в незапамятные времена опалила молния и он стоял траурно-черный в обрамлении сочно-зеленых побегов. Ниже дна чаши с дубом в центре находилось другое дно – расположенного вокруг холмов глубокого оврага с текущим по нему ручьем-змеем.

Журчание ручья и пение невидимой птицы привносили сюр в это залитое солнцем и звучащее эхом пустоты безлюдное место.

Дом располагался невдалеке от перголы. Меня потряс его явно «не отсюда» вид – три этажа, правильная кубическая форма. Первый этаж с отдельным входом. Указывая на него пальцем, У коротко сказал: «Per le ospiti» (для гостей). Место приема пищи – на втором этаже, куда вела узкая каменная лестница. Большущая общая комната, совмещенная с кухней, громадный очаг (камин). Рядом кабинет с манускриптами и небольшая комната (тоже для гостей). Выше – деревянная лестница – апартаменты хозяина. Хозяин дома («Padrone di casa») здесь бывает не часто, У его наместник, заправляет всем и всеми, кроме Дикобраза… конечно. Тот сам по себе.

Ничего лишнего, ничего напоказ, но все, что было в доме, поражало своей основательностью. Стул – двумя руками не поднять, обеденный стол, сделанный непонятно из какого дерева, пожалуй, человека четыре заносили.

Безлюдный дом, безлюдное поместье. Место странное-с! И я тут непонятно откуда и неизвестно зачем.

То, что доктор прописал – хорошо кушать, много спать и мало работать – приносило плоды, но меня еще, образно говоря, качало ветром.

Однажды утром У пришел с горшком терракотового цвета, из которого поднимался красный цветок.

– Теперь это будет для тебя главным! – сказал он. – Будешь стоять в столбе.

Поставив меня вертикально невдалеке от цветка, У руками, коленями принялся разминать неподатливую глину моего тела, вылепливая некую фигуру. Он устанавливал, выкручивал мои стопы, колени, поясницу, корпус, пальцы, плечи, шею… поправлял стойку – не было ничего, чего бы он не коснулся. Ноги – на ширину плеч, стопы параллельно. Колено – над основанием большого пальца ноги. Трудился молча. Старательно. Очень сосредоточенно. И вдруг буркнул-скомандовал: «Тяжесть падает на пятки!»

Это «опрокинуло» все мое доверчиво затаившееся естество. Ум встрепенулся и заметался растерянно: сесть не сесть, а что… что? У покачал головой и, корча рожи, ужимками показал, что нечего, дескать, мне своим толстым задом усаживаться на пятки, просто большая часть тяжести должна приходиться ближе к пяткам, чем к носкам. Чтобы лучше дошло, он сам стал в столб и перенес вес на носки, почти падая вперед. «Не так!» Утрированно отклонился назад, задрав носки, неуклюже опершись на пятки. «Не так!» Ухмыльнулся и показал, как правильно: «Так!»

Я все время страшился языковых сбоев. Не есть ли «тяжесть падает на пятки» каким-то устойчивым сочетанием вроде чешского: «Позор! Полиция воруе!»?[3]

«Знания-навыки-умения», – не уставала повторять моя умная подружка-филолог. Она писала диссертацию на тему «Обучение чтению на французском языке в неязыковых вузах»… В том же духе наставлял комроты, офицер-афганец: «Стрелок должен знать, что нужно совместить мушку и рамку; стрелок должен уметь делать все это грамотно; стрелок, чтобы стать стрелком, должен отстрелять свои минимум 600 патронов!» «Сволочи, – в ярости добавлял он, когда на стрельбище нам поштучно раздавали патроны, – нашли, на чем экономить…»

Здесь мне никто не сказал, для чего это все, что нужно, как нужно… и какие 600 патронов нужно выпустить, чтоб научиться, – пилигрим, идущий куда глаза глядят, да и только… смиренный и терпеливый…

– У нас не принято все говорить прямо, – доверительно разъяснил У, наверное, почувствовав мое настроение. – Ученика должно мучить сомнение. Пусть что-то малое, но непонятное. Сомнение должно проживать в нем. Не дать ему закоснеть, загордиться, посчитать себя ровней учителю. Алчущему знаний приличествует почтительность, знающему подобает достоинство. Я люблю туманные образы, они создают аромат таинственности и чувство причастности к тайному знанию. Металлический прут, обернутый ватой, – это ничего для незнающих, но многое для тех, кто понимает. Это чувство. Ты мне не ученик, ты – сам маг и у нас мало времени – день короткий, а сборы долгие. Поэтому, как ни горько, я не открою тебе многих важных вещей и не скажу многих полезных стихов. Из поколения в поколение учение передают в песнях, чтобы и неграмотный не забыл, и грамотный не напутал… Не утаю – нет, не успею. Спешка запечатывает мне рот… и развязывает руки…

И У без устали продолжил выставлять мои стопы и колени, править и править стойку.

Его усилия привели меня к уверенности, что низ здесь важнее верха, что он и подтвердил: «Ошибку в руках исправляй ногами и поясницей. Ошибку в ногах и пояснице уже ничем не исправить».

Обходя меня по кругу и придирчиво оглядывая, У довольно заметил: «Все подделки разные, все настоящее одинаково». Лицом показал, чтобы я замер. Я замер. Он встал напротив, так близко, что я чувствовал его дыхание, тепло и подвижную неподвижность. Это мне напомнило увиденных еще в детстве двух котов. Дрались, орали, а потом вдруг надолго застыли, как бы гипнотизируя друг друга. «Для рукопашной схватки, – прошептал, как продышал, У, – то правильно, что и для стояния в столбе… Что верно для стояния в столбе – верно и для схватки». И снова застыл. Я попытался пошевелиться, было очень тяжело с непривычки, но он, даже не говоря ничего, не шевелясь, прервал мои поползновения. Может быть, глазами, взглядом, может, бровью… И я продолжил стояние, хотя дрожь била все сильнее.

– Это основы, – то ли выдохнул, то ли внушил мне телепатически У. – Старые учителя иногда ничего другого и не делают, – уже в голос произнес он, – бедро вперед, живот назад… и сила возрастает! Когда тело расслаблено и силы накоплено много, все обязательно станет, как надо. Само. Нет времени ждать – я буду делать тебя руками.

Он оставил свой пост, подошел ко мне, надавил одной ладонью на копчик (заставляя его податься, подобраться вперед), а второй – на нижнюю часть живота (заставляя его подобраться назад-внутрь). Ладони у него были жесткие, и, хотя давил он не сильно, сразу стало понятно, что означает «бедро вперед, живот назад» – ювелирные тиски с губками, обклеенными толстой кожей, – и зажато железно, и поверхность детали не деформируется. «Из-под мягкой лайки, – вспомнилась фраза О’Генри, – в любую минуту может выставиться костлявый кулак». От костлявого кулака в лайковой перчатке руки У отличались только тем, что иногда становились очень горячими. Так было во время массажа или лечения. Сейчас от рук просто шло ровное тепло.

Задав «умелой рукой» правильное положение поясницы, У скупо пояснил: точка Мин-Мэнь, «Ворота жизни», открыта. Потыкал в место на спине примерно напротив пупка: Мин-Мэнь, это Мин-Мэнь. Точка Мин-Мэнь должна быть открыта всегда! Другие точки не так: или открыты, или закрыты (пустое и полное) – это нормально. Не Мин-Мэнь! Она тоже «живет», открывается больше или меньше, но полностью не закрывается никогда.

Боясь что-то упустить, я решил вести «конспект». Благо задняя стена дома, скрытая от глаз, была светлой, а припасенный уголек легко оставлял на ней след. Когда У ушел, я сделал «вид сбоку», подразумевая под вертикальной линией ту палочку, которой У «восстанавливал перпендикуляр» из моего колена в основание большого пальца. Я изобразил не только правильный, но и неправильный изгиб колен. Если колени слишком согнуты, то велика опасность их переутомить или даже травмировать.

Так увлекся, что не заметил, как вернулся У и стал наблюдать за моим «творчеством».

– Geroglifico? – хитро улыбнувшись, спросил он. – Этот (он ткнул в правую фигурку) – не уметь. Этот (в левую) – уметь. Да (рассудительно), ты точно маг… Дураки не знают, но думают, что знают. Умные не знают, но понимают, что не знают. Ты – маг, но ты не знаешь об этом, а может, забыл.

У еще раз бросил взгляд на рисунок, повернулся ко мне, ткнул меня в задницу, потом в поясницу – это не так! Взял у меня уголек и нарисовал новую фигурку с округло очерченной поясницей и задницей.

Поставил меня в правильную стойку перед стеной и наставительно сказал:

– Geroglifico – хорошо, понятно сразу. Там (он показал в направлении кухонного стола) – tavola; там (в сторону комнаты хозяина) – tavolo: столешница и там, и там, четыре ножки, и там, и там, но одно, как женщина (женского рода), другое, как мужчина. А давай их переставим: все поменяется – тот, что был как женщина, станет как мужчина, и наоборот. Завязали мудрецу глаза и подвели к слону, он взялся за хобот и закричал: «Удав!» Так и тут: tavola, tavolo… Другое дело, Geroglifico! Это – legatus legionis (командующий легионом), – приложил ладонь козырьком ко лбу, будто всматриваясь вдаль, – не legionarii tirones (рекрут), – и поднес себе ладонь под самые глаза, почти закрыв поле зрения, как подслеповатый, который пытается что-то прочесть по буквам.

– Рисовать слова просто, – вдруг начал рассказывать он. – Как дом строить. Сложил кусочки – и хорошо. Кусочков совсем немного надо.

Черта слева направо (); черта сверху вниз (); точка, которую можно рисовать сверху, снизу (); наклонная влево и наклонная вправо (); «крюк» ().

А это – дополнительные.

Похоже, У вошел в раж. Он ходил вдоль стенки и говорил-говорил, перемежая разговоры своей каллиграфией.

– Вот напиток «ча» – молодой листок. Помогает голове и телу. Его Geroglifico имеет вид… (тук-тук-тук… застучал уголек по стене).

Верхняя часть («трава») – число 20 (тук-тук-тук…).

Средняя часть «человек» – число 8.

Нижний знак («дерево») – десять.

Сумма верхнего и среднего равна 28, а среднее и нижнее – восемь по десять, всего – число 108, означающее долголетие.

Есть еще трактовка этого Geroglifico – что-то вроде дерева (небесной травы), которое поднимает человека на небо.

Geroglifico может изобразить и то, чего нет. Вот слово «virtu», означающее нравственность или добродетель, у нас оно называется «Дэ». Добродетель невозможно увидеть, но я могу ее тебе нарисовать. Хочешь? – риторически спросил он и стал рисовать.

Левая часть обозначает ногу, шаг, поступок.

Правая часть (сверху вниз) – число десять (); «глаз» (); число один () и «сердце» (). Все вместе: «десять глаз смотрят на поступки одного сердца» или «глаза Бога смотрят на сердце человека». Дэ проявляется, когда поступки и помыслы человека соответствуют наставлениям, установленным людям Небом.

«Ну да, большой брат следит за тобой», – подумалось мне.

Глава 2

Лекция по иероглифике закончилась изображением иероглифа Ци, про который У сказал, что для меня он «самый главный geroglifico».

Закончив рисунок, У поднял крупный плоский кусок песчаника и стер со стены все свои каллиграфические упражнения.

– Стоять не трудно, правда? – неожиданно с ехидцей спросил он.

И тут до меня дошло, что все это время я стоял в столбе.

– Все не здесь, – он показал пальцем на корпус, – а здесь, – показал на голову. – Когда головы нет, ноги не устают… У нас там, – он неопределенно кивнул, но по лицу было видно, что это «там» далеко-далеко, – когда человек стоит столбом, говорят «дурак»: ничего не замечает, стоит и стоит… дерево-дерево. Просто учить – любой научится, стоять надо! – Он важно поднял палец вверх и застыл, как завороженный. Так стоять! – Через несколько секунд У ожил и заговорил: – Стой себе… не заметишь, как поумнеешь… Время – драгоценность! У тебя времени мало – стоять много надо.

Будучи от меня близко наискосок, он мягко провел рукой по спине снизу вверх и дошел до головы. Пристально посмотрел в лицо и внятно сказал: «Avere la puzza sotto il naso». «Ощущать вонь под носом», – дошло до меня. Я застыл в недоумении, хотел повернуть к нему голову, но он не дал мне сделать это и с силой надавил ладонью на шею так, что нос и подбородок опустились.

– «Avere la puzza sotto il naso» говорят, когда хотят показать, что кто-то загордился, ходит, задрав нос, – пояснил он и пальцем надавил на подбородок, чтобы тот подался назад и вниз, – так… Важно! – продолжил он, – этот (указал на подбородок) защищает горло, если схватка, так доставать глаза неудобно (посмотрел исподлобья). Потом подробно объяснять. – У даже не дал мне задать вопрос, прервал разговор. – Время – драгоценность!

Главное – хребет! Если хребет так (поднес мне к глазам согнутый палец) – сила Ли не идет и энергия Ци плохо движется. Тут, тут и тут (слегка ткнул указательным пальцем в крестец, между лопаток и в основание черепа) заставы. Ци еле просачивается через них, даже если правильно стоять. А когда так (он опять поднес мне к лицу согнутый палец) – застой, болото будет.

Чтобы быстро научиться стоять и спина была ровной, есть секрет. Я тебе открою большой секрет: если нужно сделать что-то, ни за что не делай этого!

– Что? – аж поперхнулся я. – Как это?

– Лежит веревка, что ты сделаешь, чтобы выпрямить ее? Станешь расправлять каждый изгиб? Нет, надо потянуть за концы, да? Сделай так и тут, с хребтом.

– А где у него концы? За что тянуть?

– Хребет – вроде веревки, на которой много узлов. Копчик – подберешь, натянешь низ; подбородок подберешь – натянешь верх, затылок, вот и вся веревка прямая, как тетива. – У дернул руками в разные стороны, будто между ними действительно была веревка, и радостно засмеялся. – Большой секрет… очень большой. Очень важно! – Лицо его посерьезнело.

Долго уговаривать меня нужды не было. Сделал, как было сказано, и почувствовал: получилось! Шейный лордоз заметно уменьшился, а поясничный полностью исчез, весь позвоночник наполнился, налился силой. Не было вялости, расхлябанности.

– Это важно, – У вознес палец кверху, – помни всегда! Большой секрет!

День спустя дошло дело до рук. Главное в столбе – это корни и ствол, но и без веток дереву не жить. Ветки – это плечи, локти и ладони. Руки.

С плечами он поступил просто: увесисто похлопал по ним ладонью, заставляя опустить вниз. Хлопок был мягким, но тяжелым: «Массаж, – сказал У, подтрунивая надо мной, – тебя надо бить и бить: ты ходишь вот так (он смешно вздернул плечи, ссутулился и сложил локти, как кенгуру лапки), фу! Ты ломаешь русло крови, энергии, фу! Я думаю, тебя долго держали в каких-то колодках, держали, не давая нормально двигаться. Не знаю зачем, но это неестественно. Здесь я не видел с такой осанкой ни одного человека. Стоять в столбе – твое лечение. Для всего, для этого (он демонстративно принял правильную красивую позу) тоже!

После того как он похлопал по плечам и они опустились, я вдруг почувствовал облегчение – сразу же расслабилась вся верхняя часть тела и стоять стало намного легче.

«Колодки – это компьютер», – вдруг дошло до меня. Это же возле него я из года в год, день за днем, час за часом проводил время. Не успел подумать «о мышке», о «клаве», как плечи тут же поднялись кверху.

У с интересом наблюдал за моими манипуляциями.

– Вспомнил о колодках? – догадался он. – Или колодки вспомнили о тебе? Подмышки надо опустошить, а то толку не будет!

С этими словами У ушел в кухню и вернулся с небольшой корзинкой, открыл ее и достал два куриных яйца. Посмотрел, правильно ли я стою, остался доволен, после чего молча втолкнул мне в подмышечные ямки по яйцу.

– Стоять! – прикрикнул он. – Не дай им упасть! Не раздави их! Заставь свои руки быть нежными…

– Знаешь, – сказал У через некоторое время (по моему лицу тек пот, я был очень сосредоточен на удержании яиц), – когда мой дядя учил меня этому, я был еще ребенком. Он заставлял меня стоять голым, а вместо яиц под мышки клал горячие пампушки. Прижимать детской подмышкой пышущую жаром пампушку – пытка еще та, зато так быстро учишься… Особенно, когда дядя обещает засунуть тебе сразу две пампушки, если одна из тех, что уже при тебе, упадет в грязь. Да, а еще дядя никогда не заказывал лишних пампушек: или правильно стой с ними, пока не остынут, – это твоя еда; или подними из грязи – это твоя еда. Учителя любят применять боль и голод для обучения. Мой дядя был большой учитель, – он соединял их, боль и голод. Ожоги, правда, лечил заботливо. Чудесной мазью, которую сам делал, собирал травы, сушил, ворошил, обрабатывал… Он и меня научил. Была своя мазь от ожогов, своя от ушибов.

Я стоял, я потел, У смотрел.

– Курица сидит-сидит на яйцах, греет их. Но кушать надо – встала, пошла зерно клевать, – стал рассказывать он, – а птичий ум, – он кивнул в сторону воображаемого гнезда с яйцами, – оставила там. И ты будь, как курица, что бы ни делал, держи ум на яйцах.

Предупредив меня таким образом, У принялся править положение ладоней. С ладонями он был особенно скрупулезен. Вначале потребовал полностью расслабить ладонь и проверил, чтобы она находилась горизонтально, «лежала», чтобы все пальцы, как он выразился, были «мягко и прямо». Это означало, что они должны быть и не полностью выпрямлены, и не совсем согнуты, так, присогнуты: «хотя прямой, но немного согнут». Когда-то он образно, но непонятно сказал «кажется, да – кажется, нет». Важным оказалось также, чтобы ни один палец не был сколь-нибудь опущен вниз. «Сгибать потом, сейчас – нет», – было его наставление. В целом сверху все выглядело так, будто ладонь со свободно растопыренными пальцами спокойно лежала на поверхности воды. У назвал это «ровные ладони».

С яйцами под мышками я отстоял невесть сколько. Пот стекал с меня и капал в пыль. Было тяжело и «ответственно», как той курице, которая клюет-клюет, а умом – на яйцах. Хорошо, что У не додумался мне «на ровные ладони» по яйцу взгромоздить…

Урок выдался тяжелым, но, к счастью моему, не бесконечным. У пришел, «разрядил» меня, сказал вроде «Вольно!» и удалился. Да вскользь обронил, что это и есть «правильный столб до конца». Я решил «по горячим следам» сделать зарисовки для памяти. Одна картинка изображала положение стояния сбоку, вторая – как стоит У. Интересно, он становился таким маленьким, аккуратно «стянутым» к центру, будто сидел стоя, будто удобно устроился на высокой скамейке, только без скамейки. Ладони же всплыли и так и остались на поверхности воды. Или на большом-большом шаре, подумалось мне.

«Вот опять стою я перед строем, но на этот раз к нему лицом. Кажется, чего-то удостоен, награжден и назван молодцом». У отпустил меня на неделю в автономное столбостояние: два столба в сутки. Когда «столбенеть» и где – на мое усмотрение. Или утром и вечером, или в полдень и полночь: ранним утром активен меридиан легких, а так как дыхание и воздух – основа всего, то это время считается особенно полезным – утром природа просыпается, все кругом особенно свежо и Ци на подъеме. Вечером хорошо заниматься, чтобы восстановиться после утренних занятий. Желательно не сразу перед сном, а то набранная Ци будоражит, как чашка кофе. Правда, существуют люди, для которых кофе является снотворным, но это не про меня. В полдень Ян начинает переходить в Инь; в полночь Инь начинает переходить в Ян – очень важные моменты и состояния Вселенной. Главное, нельзя стоять перед едой и сразу после еды – пищеварение требует больших затрат энергии, отвлечение ее от этого дела может навредить.

Регламент стояния – по половине часа. Считается, что за это время Ци и кровь делают полный оборот по телу. Часами у меня выступают «палки-вонялки»: одна палочка благовоний тлеет почти 30 минут. У снабдил меня несколькими упаковками. На каждой пачке – крестик, означающий число 10: десять палочек в каждой упаковке. Стоящему от воскурений легче стоять, учителю легче считать, сколько «отстолбил» стоящий.

– А если ученик не станет стоять, просто сожжет или выбросит палочку?

У долго не мог понять, наконец, сообразив, о чем идет речь, сухо ответил:

– Ученик не может обманывать учителя, потому что сильно уважает! Учитель, которого можно обмануть, – это не Учитель! Человек стоит в столбе – Ци наполняет его, как вода, которая капает в горшок. Я посмотрю и увижу, сколько натекло… Место для занятий выбирай себе сам. Стань, расслабься, любуйся природой, водой, небом, солнцем, звездами. Если все сделаешь правильно, будешь радоваться, сделаешь неправильно – намучаешься!

Моя «остолбенительная» жизнь идет. Исправно стою и потею, палки-вонялки курятся. Зарубки на столбе – мой календарь – добавляются. У приглядывает за мной издалека, иногда подходит и что-то проверяет, поднося свою открытую ладонь под мою протянутую руку, прямо под середину ладони; иногда правит стойку. Судя по тому, что такие подходы редки, дело идет!

Его визиты влияют на мое восприятие мира – окружающее становится ярче, колоритнее, выпуклее. Эти фокусы действуют и на расстоянии – пройдет по дорожке, помашет издалека ручкой и, eccola, у меня вдруг на ровном месте ненормально хорошее настроение. Маг хренов!

Две палки-вонялки на день. По-честному. Стоять в полдень оказалось жарко, в полночь – «сонно». Я взял себе «утро—вечер»: на восходе – с птичками, после заката – со светлячками.

О, в эти моменты меня наполняет чувство властелина здешних мест. Оттянувшийся за ночь дикобраз отправляется отдыхать в свою нору под перголой: «Чао, дружок! А мне – на вахту». День перешел в вечер – я снова на вахту. Утром стою под дубом, оттуда открывается вид на водопад. Вечером выхожу за линию холмов. По ту сторону склонов – луг. Бесконечность ночного пространства заполняют танцующие облака светлячков. Эльфы из фэнтези отдыхают. Куда им до «огненных мух», «Firefly», как англичане называют светлячков.

Воздух, смешанный с ароматами воскурений, ночная тишина, мириады светлячков, сводящие с ума, как полярное сияние, и китайский столб: психоделика, пару раз и впрямь уносящая меня из этих мест, отрывающая меня от меня. Водопад и светлячки облегчали достижение “мало думай – много смотри!”

Мой календарь – занозистые зарубки на деревянном столбе. После третьей проступила подспудная правда римских цифр и рун: не вырубить топором, что написано пером. Семь зарубок честного столбостояния – это не дни, не время – это новые ощущения в теле, в духе, в настроении. У вернулся к занятиям со мной.

Число 18, как оказалось, в их культуре особое. Тут тебе и четки на восемнадцать бусин, и стиль рукопашного боя «ладони 18-ти святых», и количество предметов, разрешенных для ношения монахами при себе, и много чего еще. Требований к столбу оказалось тоже 18:

Стопы опереть на всю поверхность.

Колени согнуть.

Бедра расслабить.

Промежность округлить.

Анус подобрать (нижний «сорочий мост»).

Живот втянуть.

Поясницу расслабить.

Грудь опустошить.

Спину выпрямить.

Плечи «уронить».

Локти «уронить».

Подмышки «опустошить».

Запястья расслабить.

Макушку подвесить.

Подбородок втянуть.

Смотреть расслабленно вдаль (или глаза можно закрыть).

Губы мягко сомкнуть.

Кончик языка прижать к верхнему небу (верхний «сорочий мост»).

У показал, я понял. Сложного нет, но не забыть бы. Ну-ка, неспроста же он упоминал о песнях. Я не поэт, но вам скажу стихами…

Пришло на ум невесть откуда попавшее туда четверостишие, кто-то, когда-то прочел мне его. Похоже на руку Киплинга, но я не помню, чтобы Анатолий Иванович задавал его учить.

Солдат, учись свой крест носить,

Учись не спать в седле

И черный кофе кипятить

На тонком фитиле!..

Можно взять за основу киплинговское «If». Не зря ж я его, такое длинное, штудировал, чтоб от зубов отлетало. Где вы, великие переводчики? Примите вызов! Не только ж вам, досточтимые Корнилов, Лозинский, Маршак, Шарапова и многие-многие, позволять себе вольности в перелицовке If, данного нам Редьярдом.

И пусть мое «Если» будет маршакиадой! Он из переводчиков лучший, ИМХО.

О, если ты стоишь в столбе, спокоен головою, согнув колени и «на всю стопу»,

Когда б ты мог дать чреслам расслабленье,

Промежность округлить и анус подобрать,

Живот втянуть, расслабить поясницу, грудь сотворить пустой,

И с мягкою спиной, но ровной, как доска, вниз уронить

Плеч и локтей члененья, подмышки пустотой наполнить до краев,

Запястья размягчить и темечко подвесить, сомкнуть уста и – в нёбо языком:

То стой себе, никто не обругает, а назовет, любуясь, молодцом!

Слова «Когда б ты мог…» напомнили мне о Верхарне. Настроился на Киплинга, а потревожил и его:

В тебе прокиснет кровь твоих отцов и дедов,

Стать сильным, как они, тебе не суждено;

На жизнь, ее скорбей и счастья не изведав,

Ты будешь, как больной, смотреть через окно.

И кожа ссохнется, и мышцы ослабеют,

И скука въестся в плоть, желания губя,

И в черепе твоем мечты окостенеют,

И ужас из зеркал посмотрит на тебя.

Себя преодолеть!

Знаменитый советский штангист Юрий Власов это верхарновское «Себя преодолеть» сделал девизом своей жизни. Каждый раз, подходя к штанге, он, как мантру, зачитывал заветные звуки, и огонь эмоций пробегал по бикфордову шнуру строчек, чтоб на словах «Себя преодолеть!» все взлетело в воздух!

Я искренне считал, что именно этой строчкой заканчивается «Меч». Но, как оказалось, самый сильный человек планеты, олимпийский чемпион Рима, кумир моего папы в бытность его школьником, слукавил. Власов, для достижения нужного себе результата, пустился на усекновение строфы, повлекшее изменение смысла:

Себя преодолеть! Когда б ты мог! Но, ленью

Расслаблен, стариком ты станешь с юных лет;

Чужое и свое, двойное утомленье

Нальет свинцом твой мозг и размягчит скелет.

Не правда ли, есть разница, а?

Полный текст в переводе Донского я прочел во всемирке уже после сочинения Власова и так пожалел, что великому Верхарну не довелось ознакомиться с книгой нашего тяжелоатлета. Поставить в нужном месте точку, наступить на горло собственной песне – это тоже дар, поэты!

И вы, дорогой Киплинг, простите, что потревожил всуе. Но, папа, вы будете смеяться, она таки работает! Придуманная мной «поэма» стала для меня блок-схемой вхождения в стояние, алгоритмом, соединяющим разрозненные части тела в крепкий такой столбец.

Каждый раз, тараторя про себя «мантру», я расслаблялся и мысленно представлял главные меридианы – канал зачатия и канал управления, о которых узнал от У. Прикоснулся кончиком языка к нижней челюсти – вошел в начало канала зачатия, что дальше идет через среднюю линию груди и живота до промежности, до «тайного места», которое нужно округлить и расслабить, чтобы дать Ци течь свободно. Из того же «тайного места» восходит канал управления, чтобы через среднюю линию спины подойти к голове, пройти через макушку и опуститься спереди по средней линии головы и лица в точку на верхнем нёбе. Эти два канала составляют «малый небесный круг» для циркуляции энергии. Ребенок в утробе матери имеет связанные между собой каналы зачатия и управления, но куда денешься – обрезание пуповины их разъединяет. Бывает, так и ходит человек недоделанным с двумя малыми «дугами» вместо «малого небесного круга». Чтобы вновь сделать «круг» цельным, нужно подтянуть, ни в коем случае не напрягаясь, едва заметно, скорее мысленно, чем физически, анус и поднять язык к верхнему нёбу. Соединить два «сорочьих моста». По легенде, птицы-сороки образовали мост, соединивший, вопреки всему, влюбленных друг в друга пастуха и принцессу. Сорочий мост – это то, что и есть, и то, чего нет, – непостоянные эти сороки, непостоянные.

Язык не на месте – и вот уже Ци гонит кровь к голове, а крови уйти некуда – и болит голова у человека. Есть мост-язык на месте – пошла себе энергия от головы вниз по «переднесрединному» каналу Жень-май, и все ОК!

Семь зарубок столбостояния добавили мне крепости. И это был венец некоего этапа моего обучения.

– На этой стадии я должен был бы испытать тебя: удвоить время стояния и посмотреть, как у тебя получится. Хорошенько потолкать, чтобы проверить укоренение в столбе. Но времени мало. Уже надо осваивать Ци-Гун на пальцах – важно!

После этих слов я почувствовал себя, как мой дед, который в войну учился летать. Главное, суметь взлететь и суметь приземлиться, а там – как вывезет. Выпускников таких курсов, говорят, в частях и называли: «Взлет-посадка». Тут, конечно, не авиация, но тоже дело ответственное. Ци-Гун, братка, Ци-Гун!

– Надо уметь! – У в некоторых случаях вдруг начинал говорить с более выраженным акцентом, чем обычно. – Никого не знал, сколько ты стоять. Не интересно. Надо уметь! Большой секрет – гнуть пальцы. Я научу! Знать, как гнуть, – Ци приходит быстро и много. Как лошадь – раз, и ты уже там, а не так. – Он демонстративно засеменил, как старик на узкой тропинке.

Бронзовая человеческая статуя, примерно в метр высотой. Старая, отшлифованная руками нескольких поколений. Гравировка на «коже»: линии, линии – сложный, но явно осмысленный рисунок – от макушки до пят. И ряды дырочек вдоль линий. Восточный, как оказалось, манекен для обучения лекарей – точки и меридианы. Обмазанная толстым слоем воска, эта штука служит для проверки Гун-Фу: услышал название точки – ткнул вслепую, игла не сломалась – молодец, впопад, сломалась – невпопад. Иди, гуляй, придешь на пересдачу через пять лет. Еще больше мне понравился рассказ об экзамене на костоправа: глиняный горшок, находящийся в завязанном мешке, разбивают на черепки и дают претенденту на звание лекаря, чтоб собрал, тоже вслепую, не развязывая мешка. Это считается обычным делом.

Какой ты лекарь, как будешь совмещать концы поломанных костей, если не можешь на ощупь составить простой глиняный горшок?

Два канала – управления и зачатия – я на манекене узнал, но есть еще 12 регулярных каналов – и все они начинаются и заканчиваются на пальцах. Это и есть большой секрет доктора У – опуская должным образом пальцы, можно выводить грязную энергию из внутренних органов. «Так делать два дня и простуда, он ушел, совсем ушел, быстро ушел. Всякая хворь, он тоже ушел».

Тот, у кого Гун-Фу на точки – «два в одном»: умеет и врачевать, и убивать.

У своим учителем считал родного дядю по отцу. Дядя и был универсалом, мастером по части лечить и убивать. Он зарабатывал иглоукалыванием, преподаванием Ци-Гун и кулачного искусства. Папа У был категорически против приобщения сына к этому ремеслу: однажды вставший на путь бойца по своей воле с него не свернет. «Твой дорогой дядя и мой старший брат, будь он неладен, – в сердцах говорил, обращаясь к У, отец, – каждую неделю ходит драться в соседние деревни. Хорошо, когда на своих ногах вернется, а то ж на телеге привезут, – ворчал он. А лечить и того опаснее: сотне людей помог, на руках носят, к следам припадают, но вот подвернулось лечить глухого, а тот возьми, да и ослепни – убьют, у простых людей и нравы простые».

По семейным преданиям, дядя, было дело, даже в бега пускался, опасаясь мести высокопоставленных родственников пострадавшего. Хорошо, что дядиных преследователей боги прибрали раньше, чем дядю. Но есть правило: «когда живешь, так доживаешь». Дядя дожил до того, что после поединков всегда возвращался на своих двоих, и разъяренная родня пациентов его никогда не преследовала.

Не надо выдавать нужду за добродетель, спор решила судьба. Кроме У, фамильные традиции и принять-то оказалось некому. Папа У не пошел по стопам деда, а дядя У не обзавелся достойным сыном. Так семейная школа кулачного искусства, сокровище, передаваемое поколениями предков, чуть не оказалась выморочной.

Вообще-то дядя имел сына, но братец У слыл отпетым дебоширом. Не было в округе ни одной драки без его участия – он сам был зачинщиком всех драк. Страх испытывал только к отцу, опасения же по поводу силы, веса, умения, количества других противников его никогда не посещали. Такие способности! Взрослая известность искусного метателя ножей пришла к нему еще в школе. Но, как говорится, лучше передать семейную традицию У-Шу бесталанной дочери с ровным характером, чем способному сыну-сорвиголове.

Кончилось тем, что на поиски учителя братец подался в город. Природа создала все школы разными, но родила и таких даровитых бойцов, что им все равно, в какой школе учиться. Сейчас сын дяди уважаемый член общины и у него свое хозяйство по охране купеческих караванов.

На семейном совете папе пришлось уступить своему старшему брату. Так У стал наследником семейной традиции, а его дядя своему малолетнему племяннику – учителем по рукоприкладству и учителем по врачеванию.

И не спать – заниматься, и спать – заниматься. Кто не занимается – тот не ест! Боль и голод – еще те наставники!

Глава 3

Большой секрет учителя У – это упражнения по сгибанию пальцев. Правила сгибания пальцев несложные: на обеих руках попарно последовательно сгибать указательный, безымянный, большой, мизинец, средний. Сгибать только тот сустав, где палец соединяется с ладонью. Сам палец при этом должен быть прямым. Пальцы на ногах сгибать одновременно с пальцами на руках, но это, хотя и обязательная, скорее умственная, чем физическая процедура

Если принять стандартный способ нумерации пальцев от большого к мизинцу, то вместо «указательный, безымянный, большой, мизинец, средний», схема загибания пальцев приобретает вид: 2 – 4 – 1 – 5 – 3.

Длительность держания пальца согнутым – сгорание одного-двух делений специальной ароматической палочки. После этого следовало выпрямить палец и загнуть следующий.

Все пальцы прошел – снова стать в положение «ровные ладони» на половину времени, которое стоял раньше.

Если принять, что взрослый делает в норме 16–20 дыханий, то на одно деление палки-вонялки этого образца приходилось 30 секунд. Стало быть, два деления – минута. Выходит, нужно стоять, как и раньше, минут пятнадцать, потом загибать пальцы до 1 минуты на каждый (до 5 минут на руку) и снова стоять столбом еще минут пятнадцать.

Когда я уразумел принципы, то взялся изображать схему на стене,

приговаривая: «Два четных, два нечетных, осевой». Сначала, правда, говорил не осевой, а «никакой», но потом жаль стало родные средние пальцы. Вот тебе и правило! Жаль, что я до сих пор не вспомнил, как меня зовут, а то бы «застолбил»! Как там, в физике, – «правило буравчика»? Буравчик – это звучит гордо!

Кроме того, я решил зарисовать, как У сгибал пальцы и что он подразумевал под «опускать палец, оставляя его прямым».

Пришел У, посмотрел на верхний рисунок, повернулся и недоуменно уставился на меня, указывая пальцем на цифры. Потом, не говоря ни слова, но с поучительным видом, взял уголек и принялся рисовать свое.

Рядом с нижним рисунком он нарисовал

и сказал: «Девятка»…

Стал в столб, руки с ровными ладонями:

– «Девяносто девять», – я тут свой метод называю «Ци-Гун 99 пальцев»!

Я чуть не поперхнулся.

– А там? – и кивнул за кудыкину гору.

Он опять взялся за уголек и заскрипел по стенке, вычерчивая свои «geroglifico».

«Там вам не тут», – если перевести на русский язык то, что он бурчал при этом.

– У себя на родине я называл его, посмотри на пятерку, «Ци-Гун две пятерки» – сказал он, вытирая руки. – Здесь же кулак означает «ничего»; пальцы – от указательного до безымянного – по единице, а большой палец идет сразу за пятерку. На правой руке – все цифры до девятки, но единицы. А десятки – на левой, так принято. Две руки с растопыренными пальцами как раз и будет 99. Вот и называю: кому две пятерки, кому 99. А настоящее название не говорю никому.

Я вспомнил анекдот. Летчик, подлетая к башне управления, спрашивает время у диспетчера. Тот в ответ интересуется, кто спрашивает. «А какая разница? – недоумевает пилот. Разница есть: если вы самолет гражданских авиалиний, то три пополудни; если ВВС – 15.00; если ВМФ – шесть склянок, а если армейский борт, то большая стрелка на двенадцати, маленькая – на трех. Так и «дедушка» У втюхивает «свою правду» каждому по-своему.

– Помнишь, я принес цветок в горшке, когда в первый раз поставил тебя в столб? Это было на почин. Настоящее название этой традиции «Красный цветок». Так его называют в нашей семье. Тех, для кого Красный цветок – это Красный цветок, а не две пятерки и не 99 пальцев, очень немного. На одной руке больше пальцев. Теперь ты знаешь название, и это означает, что учитель тебе доверял настолько, что был готов передать всю традицию полностью, без утайки. Это послание другим мастерам нашей школы, что тебя можно учить, «как своего». А тот, кто скажет про Ци-Гун 99 пальцев, – он не настоящий!

– Спасибо, Учитель. – Я низко поклонился. – А давайте называть его «Ци-Гун пятнадцати углов».

– ?

– Смотрите! – Я нарисовал линейку.

Единица имеет один угол, двойка – два и т. д. Мы используем пять пальцев, номера с первого по пятый. В этих цифрах 15 (1 + 2 + 3 + 4 + 5) углов. Я бы назвал эту практику «Ци-Гун пятнадцати углов».

У засмеялся:

– Хорошо то название, которое как можно меньше отражает суть метода. Твое название мне нравится! – Он еще раз посмотрел на ряд написанных мною арабских цифр, на арабские цифры, обозначающие пальцы, и глубокомысленно произнес, как бы в согласие своим мыслям: – Magus.

Пятнадцать углов – вдруг встрепенулся он, – не такая уж и ерунда. «Красный цветок» состоит из нескольких частей. Ты изучил «Метод продления жизни», хотя и не знал об этом. Стояние столбом и загибание пальцев – это и есть цельный кусок учения. Назови это первым углом. Никто и не догадывается, что правильное опускание пальцев прямо воздействует на внутренние органы. Загнул палец – пощекотал печень, загнул другой – ущипнул селезенку… А еще этот, как ты его называешь, «угол» собирает энергию вокруг человека.

«Аура», – подумал я.

– Ты этой энергии пока не видишь, а может быть, тебе совсем не дано этого, но я тебе такую вещь открыл.

– А почему я могу и не увидеть?

– Любой Ци-Гун действует очень медленно, даже наш, с его загнутыми пальцами. Он начинает работать сразу, буквально через несколько недель, но бывают такие ученики, такие запущенные, что и жизни не хватит, чтобы до них достучаться… Вот меня никто не учил, а…

Я аж поперхнулся от такого:

– А дядя?

– Вот дядя-то как раз и не учил. У него был свой подход: «кажется, есть, кажется, нет». Он не учил, но научил. Он никогда не говорил ни про какой Ци-Гун. Просто вставлял подготовительные и заключительные упражнения из «Красного цветка» в разминку, заставляя меня освоить их до совершенства и делать бесконечно. Заставлял часами выстаивать в столбе. И когда он решил, что пришло время показывать все вместе, я, к своему удивлению, увидел, что все уже знаю и умею. А мог бы сделать по-другому. Хорошо, если бы по твоему рецепту долго-долго объяснял каждый из 15 углов, а представь, что это было бы с каждым из 99 пальцев. Я тебя учу по-настоящему, то есть, как меня самого. Поэтому разрешу тебе смотреть, как занимаются другие. Они не занимаются Ци-Гун, они просят: «Покажи убивать!», но мы, маги, знаем, что жизнь и смерть – это даже не две стороны одной ткани – кажется, есть, кажется, нет! Они думают, что учатся рукопашному бою, а изучают Ци-Гун, ты думаешь, что осваиваешь Ци-Гун, а учишься рукопашному бою, – и заразительно засмеялся.

Я продолжил свою ежедневную остолбенительную практику, но теперь по новым правилам еще и «мухам дули кручу». Не могу сказать, что упражнения особо усложнились, нет, но изменения произошли. На пятый день я был вынужден пожаловаться У на то, что во время стояния мне становится очень жарко и я начинаю сильно потеть. Это было не обычное потоотделение в жару – я всегда обильно потел и никогда не отказывал себе в удобный момент искупаться под водопадом – здесь было по-другому: пот лил ручьем по правой стороне тела, левая же оставалась сухой. Я был не то чтобы напуган, но сильно обескуражен. У, напротив, это развеселило, даже обрадовало. «Идет, – приговаривал он, – Ци идет! Одни Ци ощущают как тепло, другие – как прохладу, кто-то – как зуд, кто-то как легкое внутреннее движение. Это чувство очень тонкое, меняющееся со временем и ростом мастерства, оно как бы есть и как бы нет. А то, что ты потеешь неравномерно, – так это каналы забиты, Ци их чистит, отсюда и жар. Это не страшно, скоро пройдет. Важно, что дело пошло и что ты это чувствуешь. Особенностей, странностей не нужно бояться, не нужно обращать на них внимания, ну, есть! Ну, происходит! Что бы ни было, даже если придут видения, бояться не надо!»

За время моего недолгого пребывания в усадьбе У выезжал в город по делам лекарским и периодически принимал в усадьбе нескольких живописных персонажей, с которыми уединялся за холмами. В один из дней он разрешил мне присутствовать на такой встрече, не принимая в ней участия. В этом действе мне была отведена роль зрителя, молча стоящего зрителя.

– Уж если я открыл тебе название практики, то было бы смешно скрывать саму практику. Будешь стоять долго, но тебе будет легче стоять, наблюдая за занятиями. Будешь стоять в столбе и следить за ходом занятия. Тебе будет полезно смотреть на них, особенно обрати внимание на разминку. В нашей школе она общая и для бойцов, и для тех, кто занимается Ци-Гун.

За холмом дубы образовывали круг, в этом месте было достаточно и солнца и тени. Трава показывала, что именно здесь проходили занятия. У самолично обошел склон и нашел для меня более или менее ровную площадку – как раз две стопы поставить на ширину плеч. По плану У мне следовало занять место до их прихода. Они должны были привыкнуть ко мне, как к дереву.

«Мне даже кажется, что ящик для меня не тупик, в который я в конце концов забрел, а широко распахнутая дверь в иной мир. Не знаю в какой, но в совсем иной мир…» Я вспомнил эту фразу из романа «Человек-ящик» Кобо Абэ, потому что подумал о том, что стоящий в столбе человек для восприятия окружающих быстро из одушевленного превращается в предмет. У правильно сказал, что они быстро привыкнут ко мне, как к дереву, и перестанут замечать. А я волен вовсю пялиться на них и впитывать любые впечатления, не скрываясь. Вуайеристы, старший дал приказ!

«Похоже гуляем» – прибыл У со товарищи. «Главный секрет – шаг», – сказал он им и поднял вверх указательный палец.

Пришедшие поначалу выказали удивление моим присутствием: «А это что за чучело?» «Он наказан», – скупо прокомментировал У. И они, сразу успокоившись, приступили к занятиям.

Группа была довольно разношерстная.

Груболицый высокий, очень крепкий и жилистый; хитролицый, с «подходцем», среднего роста, крепкий, но пластичный; высокий благородного вида властный; простолицый среднего роста бойкий; улыбчивый и обаятельный невысокого роста полный. Последний тоже оказался «вуайеристом» – больше смотрел, чем занимался. У при демонстрации приемов уделял «пухлику» особое внимание и отрабатывал упражнения с ним лично.

После разминки У начал давать рукопашную технику. Система выглядела легкой, воздушной. Движения рук я для себя условно разделил на размашистые очень мощные «взмахи крыльев» и неуловимо быстрые сучения «обезьяньих лапок».

Увидев, что я смотрю, открыв рот, У подошел ко мне и тихо сказал: «Кажется, есть, кажется, нет».

Стоять было не тяжело. Палочек я не зажигал, но, судя по усталости в ногах, пояснице и плечах, простоял, думаю, раза в два-три дольше, чем обычно. Но я не прервал стояния, держался до конца занятия. Ко мне подошел «Пухлик-Обаяшка», спросил: «Тяжело?» Я не ответил, он рассмеялся, дескать, молодец, и убыл к группе.

Они отрабатывали приемы в парах. Парой толстяку был сам У. Они улыбались друг другу и не было похоже, что это учитель и ученик.

– Сегодня до здесь! – У сложил руки и неглубоко поклонился. Публика поклонилась в ответ, У пошел провожать их к выходу, а я опустился на землю, пришла усталость.

– Можешь идти отдыхать, – разрешил он, когда вернулся ко мне, – поздравляю, первую часть «Красного цветка» ты уже выучил. Завтра утром, правда, сможешь ли встать с постели, не знаю. Я приду стоять вместе с тобой, буду помогать. Но стоять нужно! Здоровье не признает перерывов – это как кушать. А теперь – спать! Если уснешь…

Ни свет ни заря он уже был на моем месте для утреннего стояния!

– В здешних термах, – мы стояли лицом к лицу, – на полу есть надпись: «Мыться, охотиться, играть в кости, смеяться – вот это жизнь!» Но мы-то знаем, что это не все. Думаю, стоять в столбе тихим вечером в облаке светлячков и ощущать себя единым со всем этим – вот это жизнь, правда, Magus?!

Иногда завидую простым людям, им нужно не много. Выпить дешевого вина, сыграть в кости, потешить плоть (похлопал по промежности). Чем больше тут (он постучал себя по голове), тем труднее радоваться. Но потом, когда здесь (снова постучал по голове) ничего, – одна радость. Ты же знаешь, что стоять легко, когда «не стоишь»…

– А те, кто вчера был, они маги?

– В чем-то да! По-своему. Один из них ланиста. Угадай кто?

– Тот, с грубым лицом.

– Угадал! А кто из них бестиарий?

Я сымитировал манеру поведения хитролицего, с «подходцем», лицом показал. У рассмеялся и утвердительно кивнул.

– И тот, и другой готовят бойцов. Разница в том, что один – заводчик гладиаторов двуногих, а другой – четвероногих. Кроме них, есть клоун.

– Простак, разбитной?

– Да! Он очень популярен, любим в обществе, богатый человек.

– Путешественник, торговец…

– Толстяк, – радостно выпалил я.

– Ты ошибся. – У даже расстроился. – Тот, кого ты назвал без всякого придыхания, – это Consigliere, важный человек из окружения губернатора. Его роль мало кому известна. Торговец – это высокий, с манерами. Правда, он и не торговец. Где он только ни был и чем он только ни занимался: воевал, обучал гладиаторов, торговал, был охранником при важном чиновнике и даже писцом. Поэтому я дал ему очень длинное прозвище, я зову его про себя «Mercante-Guerriero-Viaggiatore», иногда, когда лень, называю «Mercante-Guerriero». Он запросто сходится с людьми, легок на подъем, поэтому практически все время в пути. Он заядлый боец и тянется к кулачному искусству больше, чем любой из них.

«Купец-Воин-Путешественник» или, если коротко, «Купец-Воин», – перевел я для себя. У его титулует, как испанского гранда: чем длиннее имя, тем важнее человек.

– Они не трезвонят про наши встречи. Во-первых, потому, что принадлежат к разным слоям общества; во-вторых, потому, что воинское искусство лишним не бывает только в том случае, когда никто другой о твоем владении им не догадываемся. В-третьих, есть и другие причины держать язык за зубами. Особенно Советнику. Как ты думаешь, кто из них самый опасный боец?

– Ланиста, – прикинул я.

– Толстяк, – засмеялся он.

– Вот уж на кого бы не подумал.

– А зря, он Magus по жизни и кулачное искусство понимает лучше других, чувствует природу бойца и стиля. Стоит, ничего не делает, но умудряется узнать больше, чем они. Телом не участвует ни в чем, а видит и понимает все лучше тех, кто в круговерти. Он, я заметил, ощущает Ци и может предугадывать развитие боя. Он умеет быть «клеем»… Короче, Consigliere есть Consigliere!

– А в схватках он участвует?

– Consigliere старше других, ему не хочется драться, он… свое отвоевал. Ему теперь интереснее не вещь, а природа вещей. Я хотел бы, чтобы ты научился видеть, как он. Стоишь себе, никто не мешает, отпусти себя и замечай, замечай. А ты… Я вчера вынужден был подойти и указать тебе: «Кажется, есть, кажется, нет» – ты же как ребенок, нет, как дурак, влез в толпу, терся там.

– Да я с места не сдвинулся!

– Это тебе казалось. Тебя не было там, где ты был мною поставлен. Помнишь, курица клюет зерно, а сама – на яйцах. А ты – вроде бы на яйцах, а сам побежал к этим, чуть не носом влез им в вонючие подмышки. Учись у Consigliere: вот достойный муж. Он, когда шел к выходу, спросил меня об одной вещи из показанного. Я намеренно не выпячивал этого приема. Другие и не дернулись, а он заприметил.

– А что, что?

– Я правой рукой держал меч так, а два пальца левой (указательный и средний) – так: помогал ему, моему мечу. У нас это называют «второй меч». Так вот, Consigliere показал два пальца левой и спросил: «Сила туда (глазами – на правую руку), или туда – показал на противника. Ты понял? Он увидел, он разгадал. А эти, уверен, подумали, пальчики, мол, свои жеманно сложил. У них культ силы, они так воспитаны, ничего больше не замечают. Я когда-то ткнул Ланисту пальцем в тельце, слегка, почти незаметно, а он возьми и рухни без чувств. Такой большой, могучий, великий боец, знаменитый наставник, а бабахнулся, как сноп, ноги выше головы подскочили. Никто из них не смеялся, наоборот – то, что не укладывается в привычное, ужасно. У них это был второй раз открытого ужаса за время нашего близкого знакомства».

– А первый?

– В самом начале наших встреч. Не знаю, кто придумал, но решили они меня испытать, проверить, что я по правде могу. Привезли, не знаю откуда, сильного бойца. Без имени, не герой, не гладиатор, но он действительно умел. И Ланиста, и Бестиарий, и Купец его опробовали сами. Поверь, они в этом деле знают толк, не мальчики. И после этого выпустили на меня, правда, предварительно испросив моего согласия. Такой себе Колизей.

– А вы?

– Запомни, если ты берешься кого-нибудь чему-нибудь учить, будь готов подтвердить свое Гун-Фу. Тут важно Быть, а не Казаться! Если ты выдающийся кулачный боец – тебе позволено проиграть; если ты учитель воинского искусства – тебе позволено умереть, когда ты не можешь побить кого угодно: tertium non datur!

Глава 4

– Я так понимаю, что вы победили, если мы сейчас говорим об этом!

– Да, я победил, но на своем поле.

– ?

– Он пришел с мечом, я гордо сказал, что убью его голыми руками, а он пусть защищается как хочет. У них – культ силы. В ответ на мой вызов он улыбнулся: железо крепче кулака – для него я уже был покойник.

– Но это же так, железо крепче кулака!

– Ну да! Мертвец тверже и жестче живого, но его песенка спета. Это мягкое и гибкое побеждает твердое и жесткое! В том-то и фокус. Они этого не понимают. Чем больше мышца, тем она сильнее. Человек-гора – вот их идол. Поэтому главным было подойти к нему близко-близко. Короче короткого меча. Все вышло так быстро и незаметно, что никто ничего не увидел, не понял. Я стою. Великий воин махнул мечом – и упал бездыханный. Все. Это взаправду было жутко. Только что был полон сил и готов был покрошить меня, и вот лежит, одеревенел, руки-ноги свело. Приложили раскаленное железо – запах горящего мяса… Все, по всем их приметам – труп. А я взял и оживил его. Это тоже было жутко. Для них. Всех колотило крупной дрожью, холодный пот ручьем. Я развернулся и ушел: Быть, а не Казаться!

– Но как вы решились? Это ж насколько нужно быть уверенным в своем Гун-Фу!

– Гун-Фу – это не только кулачное искусство, это – Все!

– Ну а если бы пришлось драться на мечах?

– Я бы взял длинный меч…

– А если бы только на гладисах?

– Да, я не силен в фехтовании на их дурацких гладисах, но я бы все равно победил, что-нибудь да придумал бы. Гун-Фу – это когда ты побеждаешь, даже если все и вся против тебя!

Император, откуда я родом (он кивнул в неопределенном направлении, дав понять, что места, о которых идет речь, находятся очень далеко), вынудил знаменитого мастера по рукопашным боям схватиться с огромным тупым быком. Мастер (он показал на себя) – маленький. Бык – как гора. Человеку никак не выжить. А он согласился, только попросил одну полную луну на подготовку. И чтобы никто за ним не подглядывал.

Прошло оговоренное время и в столице организовали большой праздник. Толпы людей собрались со всей округи, трубили в рога, били в барабаны. На каждом углу жарили вкусную еду. У нас умеют обставлять действа.

Вся знать расселась на постаменте. Император! Вывели быка. Несколько здоровяков едва удерживали животное, растягивая цепи. Бык был силен. Нет! Это была сама Сила! Бешеная, дикая, неукротимая.

– Ну? – не утерпел я.

– Вышел мастер, обслуга бросила цепи и убежала. Бык заревел и кинулся на маленькую человечью фигурку. Мастер невозмутимо раскрыл большой шелковый веер и посмотрел на быка. Тот упал на колени. Все… Мастер поклонился, развернулся и ушел: Быть, а не Казаться!

– Но как, как ему удалось?

– Гун-Фу!

– В чем оно, его Гун-Фу?

– А в данном случае Гун-Фу было в том, что помощник мастера в течение всего отведенного времени приходил и безжалостно колотил привязанного, обездвиженного быка железным веером по носу. И так изо дня в день. Никто этого не видел, как и пообещал правитель. Поэтому в назначенный день достаточно было просто распахнуть перед быком веер, не железный, шелковый, и он упал на колени.

– Но это же халтура! Это не по-настоящему!

– Это Гун-Фу. Мастер сделал все, что пообещал, как договорились.

И тут я вспомнил свою историю. Когда после института я поступил на работу, компьютеры, по сравнению с нынешними, были достаточно примитивными. Все играли в тетрис – укладывали, манипулируя клавишами, в стакан на мониторе хаотично падающие блоки разной формы. Эта программа тогда стояла на всех персоналках, народ проводил негласные чемпионаты. Я на своей пендюрке так насобачился складывать эти штучки слой за слоем, что посчитал себя местным чемпионом. И предложил коллеге, шикарной такой молодой дамочке, блок импортных сигарет, если она побьет мой рекорд. Приз, кто не помнит, был достойный! Дня не прошло, довелось раскошелиться. «Как удалось?» – вырвалось у меня при передаче выигрыша. «Переключила частоту на 39», – без выделываний призналась она. Между режимом «Турбо» и медленным – одно нажатие пальца. «Железный веер», как оказалось, был всего лишь кнопкой на корпусе. И одним изящным движением холеного пальчика с идеально накрашенным ногтем она раскрыла его.

Но я не унимался:

– А что, У, если кто-то занимается не единоборствами, а, скажем, поднятием тяжестей? Тут уж на кривой кобыле не объедешь: кто сильнее, у того и Гун-Фу. Вы сами говорили, что здесь есть силачи, которые живут с того, что на публике камни таскают, кто больше груза перенесет – того и деньги. И никакое Гун-Фу не сделает камень легче. – Чуть не брякнул про пуд, что был, что есть 16 кг!

У ненадолго задумался, потом пристально посмотрел на меня, поднял указательный палец вверх и улыбнулся:

– Пока тяжести поднимает человек, ничего не закончено!

Сперва после этих слов я скептически ухмыльнулся: мол, слыхали мы такие сказки, но потом до меня вдруг дошла его правда – тот же случай с Власовым, как он проиграл олимпиаду в Токио Жаботинскому. Ни у кого не было сомнения, что Власов «на голову выше», он и поднял в конечном итоге больше, рекорд поставил в дополнительном подходе. Но смиренный Жаботинский его «переиграл» психологически, прикинулся сломленным, усыпил бдительность. А потом «преобразился» и стал чемпионом! «Откуда эта перемена? Откуда этот взрыв силы?.. Как я проглядел эту перемену?», да уж точно, поздно пить боржоми… товарищ Власов. Гун-Фу, пожалуй, это категория с большим набором оттенков серого. У Власова совершенство паровоза (прямолинейность, абсолютизация силы, правды, достоинства), а у другого – лисы. Или не так? Жаботинский тоже ведь великий атлет. Ну да ладно, вещи все философские, а мне за станок становиться!

– Muli Mariani!

– Мулы Мария?

– Посмотри на них!

По полевой дороге мохнатой – копья и по две жерди – черной гусеницей двигалась колонна. Слышалось позвякивание инструментов, оружия, доспехов, котелков. Omnia mea mecum porto! Все свое ношу с собой! Нет! Жесткая мрачная машина, тяжело дышащая, грубая, страшная в своей мощи. Им никто не подвезет провианта, одежды, дров: все свое ношу с собой… Изматывающий марш днем, обустройство лагеря вечером, зато нормальный сон за инженерными, как сейчас говорят, сооружениями.

Я мысленно прикинул на себя амуницию легионера: наш спецназ со своими стандартными 30 кг отдыхает! На 16 дней рациона, зерно много тянет.

Марий сделал армию профессиональной, на службу принимают всех, даже самых бедных. Хочешь служить – служи! Намерен делать карьеру – делай! Тебе помогут: Ланисте и его гладиаторам платят за то, что они учат легионеров. Пусть мастерство станет храбрее, а смелость – осмотрительнее! Неудачников наказывают ячменем вместо пшеницы на обед. Хочешь пшеничную кашу – покажи в присутствии префекта легиона, трибунов или других старших офицеров что умеешь.

Легион станет лагерем там, за далекими холмами. Марш на 20 миль за 5 часов. Потом за те же 5 часов 24 мили. К концу будут ходить с полной нагрузкой – станут в полном смысле muli Mariani.

Строгие полководцы приносят пользу своей стране, снисходительные – пользу противнику. Легионер должен быть сердит, дисциплинирован и готов к действиям, а не доволен и развращен. Нерадивость подчиненных хуже вероломства противника.

– Надо ждать, Ланиста зачастит к нам, только придет время его дисциплин. Он это дело любит: преподавателям фехтования положены двойные пайки.

– Это новая часть. – У был серьезен. – Стоит статуя – постамент, и то, что на постаменте. Основа не меняется, остальное – можешь поставить статую Императора, можешь поставить статую У. Инь и Ян из разряда подвижное-неподвижное, но то, что это Инь и Ян, в глаза не бросается: и то каменное, и другое. «Объятия луны» – стоишь в столбе, как стоял, меняется только положение рук. В этой позе предплечья сложи перед грудью, руки согнуты в локтях. Правое предплечье – примерно на уровне плеч. Левое предплечье – под ним, ладонь правой руки должна находиться над локтевым сгибом левой, а ладонь левой – под локтевым сгибом правой.

Поза «Растяжение луны» – просто разводишь руки в стороны и вновь возвращаешь их в положение объятия луны. Есть секрет: руки не вжик-вжик: между ними среда, упругость, вязкость, когда растягиваешь – чувствуешь, как будто стоишь по шею в болоте: нужно работать, чтобы развести руки, нужно работать, чтобы свести – их присасывает одну к другой на ходе обратно, а ты придерживай, чтобы не схлопнулось.

Так делаешь пять раз.

Все, можешь приступать, я постою рядом, посмотрю.

Я сделал, У поправил. Я сделал, У поправил. Я сделал… Больше всего он «цеплялся» ко мне, чтобы получилось «непустое» движение, чтобы не было «вжик-вжик».

– Дальше: шар. Два куска – «обнимать шар»; «растягивать шар».

Тоже простая техника, похоже на растягивание луны, но луну следует растягивать так (показал возвратно-поступательное движение рук по горизонтали), а шар – так (показал возвратно-поступательное движение рук по вертикали). Правую ладонь подними и останови чуть выше головы, а левую опусти до уровня промежности. Потом сведи ладони здесь (на уровне живота) и повтори 8 раз.

Такой большой шар, как будто он живой и упругий, ты должен его растягивать и сжимать, растягивать и сжимать. Хочешь, тоже представляй себе, что стоишь в болоте. Все, как было с луной, но перевернуто. Почувствуешь, как они, луна и шар, живут в твоих руках, сначала ладонями, потом… Ну, ты делай и прислушивайся к себе, за ощущениями следи, но «кажется, есть, кажется, нет», особо не усердствуй.

Он положил мне руку на плечо, заглянул в глаза и проникновенно сказал, что я прошел все упражнения столба. То ли информацию довел, то ли поздравил.

– Конечно, можно было все показать быстро, песок не успел бы просочиться даже в маленьких часах, но зачем нам, Magus, слепые котята, – пошутил У. – Мы не можем медлить, но, тем не менее, я дал тебе увидеть столб, услышать о столбе и постоять в нем! Ты узнал Ци, и могу сказать, что вы друг другу подходите! Это работает!

Слово «работает» мне очень понравилось. Для меня важно, чтобы система работала, в противном случае она меня не интересует. Иногда мне с гордостью показывают какого-нибудь отличника и говорят: «Занимайся, ты тоже станешь таким!» Увы, не все, не во всем, не всегда… Я по жизни встречал учителей, которые действительно умели, но вот научить… То ли не хотели, то ли не могли. Поэтому главный тест – это «вставляет» или не «вставляет» – действует ли для меня то, чему меня учат. Спасибо У, он вселил в меня уверенность, что я на правильном пути. Нет, мы на правильном пути. «Я способный! – хотелось прокричать мне на все стороны света. – Работает!!!»

– Piatto principale (главное блюдо) есть, давай подумаем о гарнире. Ци-Гун, кстати, почти ничем не отличается от приготовления и поедания пищи. Недожаренное – на мусорник, и пережаренное – туда же. Мало занимался – зря потерял время, перезанимался – плохо, заболел… Избегай излишеств, соблюдай регулярность. Есть нужно каждый день, желательно не один раз: хороший завтрак не заменит хорошего обеда. Как бы ты хорошо ни позанимался вчера, сегодня снова должен заниматься.

Без столба, ясное дело, нельзя – Piatto principale! Но и гарнир, говорю тебе как понимающий в кулинарии, совсем не лишняя штука. Для нас гарнир – подготовительные и заключительные упражнения. До столба хорошо бы открыть каналы, после столба нужно правильно распределить набранную Ци по телу. Эти упражнения из разряда «подвижно-неподвижных», согласовывают Инь и Ян в теле, да и само тело «оживляют».

Да, все тебе хотел сказать: занимаясь семейным искусством, следи, чтобы двери и ставни были хорошо заперты! А ты зарисовываешь то, что я показываю. Если у нас дело дошло до «Красного цветка», секретов больше нет. Но, прошу тебя, озаботься, чтобы ни слова, ни рисунки не вышли ни в дверь, ни в окно, – сказал он с улыбкой. Дураку это не нужно, сам понимаешь, что просто правильно стоять в столбе – это уже не просто. А других здесь нет. Но Правило есть Правило! Запомни его хорошо – Двери, Ставни, Засовы! А еще лучше, если я тебе сам нарисую основные вещи.

– Вы что, еще и рисовать умеете? – вырвалось у меня.

– А ты думал, «четыре сокровища» каллиграфа – кисти, краски, тушь и тушечницу – я держу для оформления стола?

– Но это же каллиграфия, а тут речь идет о рисовании!

– Меня учили живописи. Дядя считал, что передавать только боевое искусство – это все равно, что воспитывать цепного пса. Нужны противовесы, для чего ученику следует прививать мораль. Я не был таким шалопаем, как дядин сын, но пуганая ворона, сам знаешь… Поэтому дядя не пожалел для меня аж трех противовесов: целительство, живопись и каллиграфию. Развивал вдумчивость, старательность и способность к спокойному созерцанию. Я умею рисовать не хуже, чем писать «geroglifico», но разноцветных картин не будет, наша секрета (последнее слово он намеренно сказал с акцентом) – тоже «geroglifico». Простые линии, легкие, как облако, и мощные, как дракон! – У засмеялся, ему, похоже, это и самому понравилось.

Правильная каллиграфия – это тоже Ци-Гун, прекрасный Ци-Гун, оздоровительный. Как сейчас помню пять наставлений для каллиграфа:

1. Душевная гармония, спокойствие.

2. Доброта и мягкость чувств, следование разуму.

3. Хорошая «ровная» погода, чистый дух.

4. Соответствующие материалы (бумага и тушь).

5. Вдохновение (внезапно пришедшее желание писать).

Есть еще и пять помех для каллиграфа:

1. Тревожность, озабоченность, спутанность мысли.

2. Обстоятельства, мешающие «переложению» задуманного на бумагу.

3. Жаркий ветер, палящее солнце.

4. Бумага и тушь не в соответствии.

5. Чувство неуверенности, скованность в руке.

Пять соответствий настраивают душу на гармонию, а самой кисти придают «полноту звучания».

Наброскам, о которых я думаю, больше подходит стиль «Кисть идей», стиль «Прилежная кисть» – слишком серьезная для этого штука. Нам не нужно много деталей – только сущность и дух.

У вдруг нахмурился.

– Ты перестал быть внимательным, решил, что это праздная философия, а зря: первое, чему учат в ремесле художника, – это философии, построению живописного свитка между началами Ян и Инь. Что это, знаешь?

Я растерянно молчал.

– Небо и Земля! Художника с самого начала учат, что до первого мазка он уже должен знать место Неба и Земли.

– А скажите, У, вы могли бы нарисовать меня, мой портрет?

– Могу, но не буду вдаваться в детали: нос, рот – не важно, важно передать твою суть и чтобы другие поняли ее, когда увидят рисунок.

– А вы и вправду видите внутреннее содержание?

– Стал бы я за тебя выкладывать деньги, если бы не так?

– Неужели увидели мою внутреннюю суть? При всем уважении, в это трудно поверить.

– А верить и не надо. Результат учебы покажет. На твоем портрете ты бы занял место между Землей и Небом – ничтожный человек, ставший проводником, соединяющим два высших начала, объединивший Вселенную. Все настоящее – одинаково! И философия, и живопись, и воинское искусство. Это и есть тот «самый верхний» результат практики, которую я тебе передаю! Знаешь, тот, кто чурается философии, никогда не постигнет смысла выражений, вроде «искусная рука в каждом движении образует Великий Предел, след – как бы превращение завершения в возврат к отсутствию!»

Вот, смотри, любимый цикл художников «Четыре времени года» – годовой цикл рождения и смерти вещей. Пограничная точка круговорота, день зимнего солнцестояния – Ян ослабевает, но уже не может уменьшаться, и его удел – начать расти. Именно в это время в недрах тьмы (Инь) зарождается свет (Ян). Поэтому для художников зимний заснеженный пейзаж считается лучшей формой выражения сути бытия. А вот пример из воинских дел: Кулак Великого Предела. В этом стиле стараются минимально использовать собственную силу, и настоящие мастера «садятся» на чужую – возвращают противнику его же атакующую мощь. Чувствуешь, – «Зимний пейзаж». Противник атакует, я расслаблен и следую его силе. Вот мой Ян становится совсем слабым, я сливаюсь с противником – «зимнее солнцестояние» – его сила исчерпывается, а моя начинает расти, и я сметаю его – от зимы к лету. Поэтому и говорят: «Все настоящее – одинаково!»

У сделал обещанные рисунки. Когда я их увидел, до меня дошло – это же пиктограммы.

Пляшущих человечков придумал Конан Дойль. Но русский читатель увидел не те фигурки, которые задумал автор, при переводе из латиницы в кириллицу даже букве «Эй» пришлось растопыриться, чтобы стать «А» – не до танцев, однако!

Рисунки У в любых вариантах должны были оставаться аутентичными. «Ты сможешь пользоваться этими подсказками, когда меня не будет рядом и тебе не с кем будет посоветоваться». У него получилось: «geroglifico», они и в Африке «geroglifico», пиктограммы, они и в Windows пиктограммы – интерфейс напичкан иконками, будь ты сто раз неграмотным – ткни курсорчиком в ту красненькую кнопочку на том сереньком тулбарчике, и твоя любимая игрушка откроется.

– Перед каждым занятием смотри на них и думай!

Смотри, тут восемь фигурок, каждая из них имеет название.

1. Оттолкнуть обезьяну.

2. Длиннорукая обезьяна поворачивается влево и вправо.

3. Кошка умывает мордочку.

4. Опускать Небо на Землю.

5. Толкать Землю вниз, бить кулаком вверх.

6. Девушка несет коромысло.

7. Ложиться боком на подушку.

8. Вращать шар Тай-Цзи.

Важно, скажу тебе по-свойски, не название, а умение. Кое-что я уже переиначил. Дядя, например, говорил «Кошка моет лицо».

Я сначала назвал это упражнение «Кошка умывается», зачем эти подробности: лицо, не задницу же она умывает, однако испугался, вдруг есть какой-то секрет в дядиных словах. А, думаю, исправлю чуть-чуть, пусть будет «Кошка умывает мордочку». Но самое смешное, что на том языке, на котором мы говорим там, истинных названий этих упражнений никто и не знает. «Geroglifico» – это открытая тайна. И хотя некоторые трактуют названия, объявляют их говорящими… Мои рисунки понятны и так. Хочешь, зови их просто по номерам.

Глава 5

Есть действие, которое делается после каждого из этих восьми упражнений. Ци нужно вернуть в Дань-Тянь. Дань-Тянь – это место, где Ци накапливается легче и «охотнее» всего. Похоже на собирание воды, она, что бы ни произошло, стекает вниз – в ближайшую лужу, море. Дань-Тянь – это море. Таких морей в теле человека несколько, но нас сейчас интересует нижний Дань-Тянь, тот, что в середине нижней части живота. Поэтому действие означает возврат Ци в центр. Точка, лежащая чуть ниже пупка, так и называется «Ци-Хай», что означает «море Ци». У нас говорят, что Дань-Тянь мастера способен потопить в себе сотни болезней. А у того, кто не практикует, Дань-Тянь – мелкая лужа, воробью по щиколотку. Чтобы вернуть Ци в Дань-Тянь, нужно поднять руки вверх через стороны, немного сгибая при этом колени, и опустить перед собой, выпрямляя при этом колени.

Это действие очень важное, и потому его иногда делают даже само по себе. Правда, оно и не очень важное, поэтому в нашем Ци-Гун его можно вообще не делать. «Кажется, есть, кажется, нет» – вот что работает всегда.

Я советую делать, возвращать Ци в Дань-Тянь после любых действий – полезная привычка. Потратить столько труда и времени, чтобы набрать Ци, а потом ее так запросто расплескать… Возьми за правило: руки опускаются вниз, Ци возвращается в Дань-Тянь.

Тот, кто умом чувствует свой центр, всегда спокоен, потому что ему нет нужды опираться на что-то или на кого-то: у него свой Дань-Тянь, собственный, он хозяин положения. Я считаю, что «возвращение» – это и способ восстановления дыхания.

1

Оттолкнуть обезьяну

Завершив показ промежуточного действия (я его обозвал «прокладкой»), У перешел к показу первого упражнения. «Оттолкнуть обезьяну», – как конферансье, объявил он. Хорошее упражнение, для многого подходит – и «пружинность» ногам дает, и умение скручиваться в талии, и руки растягивает. Последнее очень-очень важно. Простоватые растягивают ноги, это правильно. А мудрые растягивают и ноги, и руки! Название «обезьяна» в наших техниках распространено. Не только потому, что животное хитрое, с подвижным умом, но и потому что имеет ноги, как руки, а руки, как ноги. Обрати внимание на такую штуку, как «пустой шаг». Он «пустой» потому, что одна нога никогда не несет на себе веса. Об этом говорят во всех школах воинских искусств, но умеют делать правильно только в нашей. Движение не должно прекращаться, даже когда мы стоим на месте, как в этом упражнении. «Остановился – умер!»

– Пройдись, – вдруг приказал он.

Я сделал несколько шагов, как обычно.

– Пройдись еще, но почувствуй, что все время пребываешь на одной ноге. Вторая нога может и касаться носком земли, но веса на себе она не несет, ее стопа мягкая, как у кошки, и все время пружинит. Когда вес переносится назад, пятка передней ноги поднимается, она едва касается носком земли, задняя стоит на всей стопе. Когда вес переходит вперед, пятка передней ноги опускается, а задняя нога разгружается, и ее пятка может даже чуть приподняться. Таким образом, человек переминается с ноги на ногу, как бы идет.

Он показал мне эти частности. Я, честно скажу, не все понял.

– Сразу не получится, но у тебя появилось сомнение, и ты будешь теперь следить за собой, пока не станешь делать все правильно, потом можно забыть, тело будет помнить само! Подспудный надзор ты будешь производить сам за собой: в покое есть движение, а в движении покой. Это природа Инь-Ян: любое движение, даже на месте, сопровождается «внутренним» шагом. Наш, заметь, семейный секрет!

Ты уже посвящен во столько наших тайн, что придется когда-то выложить тебе все, сполна. А пока учи шаг: «шаг пустой» – предмет простой, один раз покажут, 100 раз исправят, 1000 раз сам сделаешь, – и все, готово!

У заложил руки за спину и начал мягко переминаться с ноги на ногу. Он двигался мягче кошки, такое, конечно, невозможно, но У двигался мягче кошки. «Кажется – есть, кажется – нет».

Показав свой знаменитый шаг, У перешел к работе рук. «Передняя» рука у него вращалась снизу вверх, описывая большой круг. Было видно, что то, о чем он говорил мне раньше, не было для него просто словами. Было очевидно, что рука совершенно расслаблена, натянута и полностью выпрямлена за счет центробежной силы. Все выглядело так, как если бы конечность была веревочной. Похоже на старый фокус, когда ведро, наполненное водой, вращают на веревке. При этом вода не выливается, а веревка натянута.

Затем он заставил меня сделать такое же вращение рукой, требуя при этом, чтобы она вращалась строго в вертикальной плоскости так, чтобы плечо касалось уха, когда рука проходит верхнее положение.

– Это секрет, «ragazzi» не знать.

«Ragazzi» («ребята»), как я понял, были недавно увиденные мною персонажи. Ну да, будут они «aspettare che vengo maggio», дословно: «ждать, пока настанет май», а в переводе на русский: “Пока рак на горе свистнет!”

– Есть еще один секрет, который присутствует во всех правильных движениях. Принцип базовый, действует везде, в том числе в воинском искусстве. Фокус в том, что большое вращение, круг, который рука описывает, вращаясь вокруг плечевого сустава, сопровождается малым, как бы внутренним вращением предплечья вокруг продольной оси. На самом деле все сложнее, потому что и само плечо движется вместе с телом от ступней и коленей. Постарайся это все соединить, когда будешь отрабатывать, а я за тобой присмотрю и поправлю. Сразу не получится.

Далее У стал описывать вращение ладони.

– Для того чтобы сопоставить положение ладони с вращением руки, есть два способа. Один естественный, который заключается в том, чтобы научиться делать правильно. В этом случае ничего запоминать не нужно: система построена так, что если все делается правильно, то все работает само собой. Второй способ – для непонятливых или для умников, – он хитро посмотрел на меня, – которым все нужно описать словами. Вспомогательное определение: ладонь, обращенная вниз, называется иньской, а обращенная вверх – янской. Можешь запомнить: рука вниз – ладонь вперед; рука вперед – ладонь вверх; рука вверх – ладонь вперед; рука назад – ладонь вниз.

– Ну раз я так люблю слова, то как называется ладонь, обращенная назад или вперед? – провокационно спросил я.

У с сожалением посмотрел на меня:

– Это Инь и Ян. Они не абсолютны, они определяются только совместно, только относительно друг друга. По отношению к ладони, повернутой вперед, ладонь, повернутая назад, – это Инь. И наоборот, по отношению к ладони, повернутой назад, ладонь, повернутая вперед, – это Ян.

И тут до меня дошло.

– Ночь – это Инь по отношению к дню, а мужчина – это Ян по отношению к женщине. Но никто не может сказать, что мужчина – это Ян по отношению к ночи. Верно? – спросил я.

У одобрительно кивнул:

– Это ты сам сказал… Magus, я ни от кого такого не слышал. Теперь, – продолжил он, – поговорим о второй руке. Ты можешь называть ее «задней» или «нижней». Эта рука толкает вперед, но движется не по правильному кругу, как «передняя», а по «сплюснутому» по высоте. Верх этого сплюснутого круга находится примерно на высоте носа, низ – на уровне низа живота.

«Сплюснутый круг – это овал, – дошло до меня. – Теперь понятно. „Передняя“ рука вращается назад по большому кругу, а «задняя» толкает вперед по овалу. Опять Инь и Ян…»

Не успел я додумать, как У сказал почти то же:

– Одна рука крутится вперед, вторая – назад. Это Инь и Ян. Одна рука движется по полному кругу, вторая по вытянутому. И это Инь и Ян. Одна рука толкает, вторая – поднимает. И это Инь-Ян. Кругом Инь и Ян.

Таких «Инь-Янов» вращений сделаешь по 20 раз в лево – и правосторонней стойке. Тебе будет в самый раз.

Когда мы завершили занятие, я посчитал свои календарные зарубки. И вспомнил «дембельский календарь» – карманный календарик, в котором иглой заведено прокалывать дырочку в дате, соответствующей прошедшему дню. Посмотришь на свет – эти дни уже иллюзия, свет свободы бьет сквозь дырочки. Дни, которые предстояло отслужить, оставались мрачно-темными. Счастье было в превращении темных дат в светлые. Отличие моей прошлой жизни от нынешней заключалось в том, что я был уверен в неизбежности дембеля… и был смысл колоть дырки.

И зажил я одним днем. Ни на какие жизненные вопросы у меня не было ответа. Это было очень плохо и это было очень хорошо потому, что впервые в жизни я начал понимать, что такое быть свободным от планов, обязательств, вещей. Открыл для себя «memento mori». Смерть, обдающая тебя своим дыханием, оказалась великим оптимизатором. Блок-схема алгоритма свелась всего к трем операторам: «Begin – Just Do It – End». Другие блоки, в принципе, существуют, но они не приветствуются, они из другой жизни. Какие циклы, Ragazzi, если есть Just Do It.

«Ребята не знать» – у них другая философия. Их учили простым быстрым вещам. Любая «цигунина» у них вызывает отторжение подспудно, для нее нужно время. Я представил себе нашего солдата срочной службы, которому уже дембель светит, а ему рассказывают об игрушке, которую учить и учить, а тут служить осталось с гулькин нос. А на гражданке? О, там другие заботы! Этот вкус «сегодня на сегодня», то бишь «здесь и теперь», сильно кружит голову. Данность – хмельная, доложу вам, штука. Симонов, который, переводя Киплинга, умудрялся делать свои, авторские стихотворения, замечательно сказал:

Карие глаза – песок,

Осень, волчья степь, охота,

Скачка, вся на волосок

От паденья и полета.

«Здесь и сейчас» – есть существование в запале чего-то, боя, охоты, любви. Именно такие пограничные состояния, говорят, высоко ценились самураями. «Стянутое в точку сознание» защищает от ударов – ты не умрешь!

Вот и я «завис» – никто, попавший в никуда, неизвестно когда и неизвестно на сколько. Без вещей, знакомых, друзей. Без навыков, с неправильными привычками и замашками не по чину. Без роду, племени, прошлого, без планов на будущее. Фи-ло-со-фия-с!

Еще раз взглянув на свои «календарные» зарубки, я увидел, что первое упражнение мы учили не день-два, как предполагал У, а целую неделю. Когда я сказал ему об этом, он засмеялся.

– Не переживай: мы учили не столько первое упражнение, сколько общие принципы, которые будут без всяких изменений использоваться во всем. И еще не закончили.

Как говорит здешний народ: «avere trent’anni per gamba», что означает…

– «Иметь 30 лет на каждую ногу» или быть в 60-летнем возрасте, – закончил я.

– Это прямой смысл, а что за ним? Не знаешь! А весь смысл в ногах. Основное, на чем сказывается возраст, – это ноги. Поэтому береги и укрепляй колени. А в некоторых подготовительных упражнениях, ты не мог не заметить, колени сгибаются довольно сильно, намного сильнее, чем я требовал, когда обучал тебя стоянию в столбе. Поэтому до начала подготовительных упражнений следует хорошо размять колени!

– Ага, подготовительные упражнения к подготовительным упражнениям, – пошутил я.

– Тут ты не совсем прав, – мгновенно поддержал игру в слова У. – Это предварительные упражнения для тех, кто не был предварительно подготовлен к подготовительным упражнениям. Некоторые, кто занимается воинскими искусствами с самого детства и фундаментально подготовлен, могут себе позволить не разминать коленочки каждый раз. Для других же такие послабления могут быть губительны. Есть методы, позволяющие обучать любого человека в любых условиях, соблюдай их!

Движения легкие и плавные, все делается с удовольствием, спокойно и не торопясь, «живо и бодро». Тело должно растягиваться-сжиматься и скручиваться-раскручиваться, как бы постоянно пружиня.

Вот цепь. – Он достал из холщового мешочка хорошо выкованную цепь. – Когда ты ее вращаешь, она выпрямляется, как бы ни была до этого спутана. Цепь гибкая, у нас говорят «расслабленная», это «гибкий, расслабленный или вялый» меч. Когда цепь вращается, она становится жесткой и способна рубить почти так же, как настоящий меч. Сейчас ты похож на человека, сделанного из дерева, а должен быть гибким, как цепь. Вот для этого и нужно расслабиться. Это самое главное, что тебе придется сделать. Но имей в виду, что хотя это звучит просто, расслабиться по-настоящему совсем не просто. Крайне сложно. Любой из этих бойцов, которых ты видел, хороших 20 лет отдал занятиям с оружием. Однако мое требование «по-настоящему расслабиться» они поняли примерно через полгода регулярных занятий со мной. И не уверен, что это у них получится, если схватка будет с серьезным противником. Страх, знаешь ли, легко выбивает тяжело наработанные новые привычки.

Разумеется, все они более чем привычны к драке, но раньше этот процесс у них было основан на силе, скорости, привычке к боли и жутком упрямстве. То есть все это они воспринимали как тяжкую работу. Если учение пошло впрок, многое у них будет получаться по-другому. И это хорошо! Но есть три плохих варианта. Первый: когда дойдет до дела, они вернутся к своей старой манере, и, спрашивается, зачем было у меня учиться? Второй: они уже отбросили свои старые навыки, а к новым возможностям еще не привыкли. Тогда их отлупят, и, спрашивается, зачем было у меня учиться? И, наконец, если кто-то на самом деле все понял, то он победит в поединке настолько легко, что даже не заметит, как это у него получилось, и, спрашивается, зачем было у меня учиться?

Все говорю тебе только для того, чтобы ты понял, что привести тело в состояние полного расслабления и находиться в этом состоянии во время выполнения всех упражнений – это самое важное. Во всяком случае для тебя сейчас. В противном случае ничего из того, чему я буду тебя учить, не получится. Расслабление – основа нашего искусства, и нужно уметь войти в это состояние.

Само собой, чтобы оставаться расслабленным, нельзя слишком напрягать мышцы. Но ты видел, какие они все крепкие – постоянные упражнения с оружием. Часто они тренируются, как гладиаторы – с оружием удвоенной тяжести. Понятно, что при таких занятиях человек становится очень крепким, но заметно теряет в скорости, поскольку закрепощается, «деревенеет».

Поэтому правильно, когда работают не мышцы, а сухожилия. Сухожилия не умеют напрягаться подобно мышцам, их надо скручивать.

Кстати, – неожиданно прервал он сам себя, – ты сегодня пол в перголе мыл? Мыл. Когда ты начинаешь выкручивать мягкую тряпку, она делается жесткой. Вот и сухожилия, скручиваясь-раскручиваясь, становятся то жесткими, то мягкими. О скручивании сухожилий существует целая наука. «Если снаружи тренируешь только мышцы и кожу, то на старости лет останешься ни с чем. Совершенствуй внутреннее мастерство», то есть Ци и сухожилия. С самого начала ставка делается не на грубую физическую силу, а на скручивание сухожилий, которые в отличие от мышц, требующих обильного кровоснабжения, практически не снабжаются кровью и к старости полностью сохраняют свою силу.

Учитель У был точно прав. Меня уже некоторое время просто распирало от энергии, я чувствовал себя надутым, как воздушный шар. Правда, как заметил О’Генри: «Я не знаю, какой звук издавало бы кислое молоко, падая с воздушного шара на дно жестяной кастрюльки…»

– Не торопи меня, – сказал У, – знание без умения и навыков – это пустой заплечный мешок: на плечах болтается, а когда захочется есть – не прокормит…

2

Длиннорукая обезьяна поворачивается влево и вправо

Но как бы то ни было, настало время длиннорукой обезьяне поворачиваться влево и вправо. Упражнение 2.

У расставил ноги на ширину плеч и принял высокое положение всадника, свободно опустив руки по сторонам тела. Затем он развернул тело на 900, явно стараясь не колебать бедра, для чего ему пришлось основательно скрутиться в талии.

Инструкцию по этому поводу У ухитрился вложить в слова «бедро придерживать». Как я понял, можно повернуться за счет вращения бедер, но тогда талии незачем будет скручиваться. Поэтому нужно следить за тем, чтобы бедра не поворачивались сверх «прожиточного минимума».

Затем У мягко расслабил и чуть согнул колени, что привело к оседанию всего туловища. Плечи и руки по-прежнему свободно и расслабленно свисали вниз. Глянул я на него – ну вправду длиннорукая обезьяна.

– Похоже? – улыбнулся он.

– На что? – не сразу понял я. Потом до меня дошло, что У, как всегда, догадался о ходе моих мыслей.

– Так похоже? – повторил У.

– Еще как! – совершенно искренне подтвердил я.

– Это для нашего семейного стиля абсолютно нормально. В нем много обезьяньих техник для рук, да и сами повадки очень обезьяньи.

У поворотом туловища поднял «переднюю» руку вверх вдоль средней линии тела до уровня, когда тыльная часть ладони оказалась примерно у подбородка. При этом его скрученная ранее талия раскрутилась, за счет чего тело вновь развернулось фронтально.

Не останавливаясь, У продолжил вращение, скручиваясь уже в другую сторону. При этом ладонь его «передней» руки прошла под мышкой и оказалась за спиной, после чего опустилась, теперь уже вдоль позвоночника. Положение поменялось таким образом, что «передняя» рука стала «задней».

После этого У все выполнил в другую сторону, завершив полный цикл. Таких циклов я насчитал 10, после чего произнес свое обычное: «Все, столько с тебя уже хватит».

А я снова, уже привычно, восхитился, насколько все просто. Снова нет ничего, кроме смены Инь и Ян: тело повернулось влево-вправо, ладонь прошла вверх, потом вниз, вдоль передней части тела, потом вдоль задней. Может, У и прав, говоря, что в мире по большому счету вообще ничего нет, кроме Инь и Ян. Или все же это как-то уж слишком примитивно?

Постояв и подумав немного, У все-таки не удержался и сделал комментарий:

– Движение ладоней вдоль средней линии груди и позвоночника способствует открытию передне – и заднесрединного меридианов и, соответственно, малого небесного круга. Помнишь, я упоминал о нем. Вращение в талии помогает открыть меридиан, называемый опоясывающим. Это название совершенно точно описывает его расположение: он проходит там, где нормальные люди носят пояс.

3

Кошка умывает мордочку

Освоение второго упражнения заняло у меня всего три дня. На четвертый день У перешел к «технике чистоплотного кота», как я ее назвал.

– Кошка моет мордочку Ци, – сказал У и принял положение «пустая стойка».

Кстати, второе название этой позы – стойка кошки. Передняя нога, которая не несет веса, касается земли только носком. Похоже на то, как кошка иногда держит переднюю лапку, едва касаясь земли. Пятку ты можешь приподнимать высоко или совсем незаметно, так чтобы между ней и землей «проходил лист бумаги».

Высоко поднятая пятка – Ян, низко поднятая (когда между ней проходит лист бумаги) – Инь, или наоборот, тоже будет верно. Не важно, что ты назовешь Инь, а что Ян, важно лишь, чтобы происходила их постоянная смена, игра начал. Если она есть, то есть движение, есть жизнь. Нет – застой. Вообще в этом положении (как и любом другом) много пар Инь-Ян. Например, передняя нога пустая – Инь, задняя нога нагруженная, полная – это Ян. Так что кошка у нас будет умываться в позе кошки, постоянно сменяя Инь и Ян.

Дальше – руки. Уже по названию ты должен догадаться, что кошка, раз уж умывает морду, то должна проводить лапками перед ней.

Ты видел, как это упражнение делают мои ученики во время занятий. Им я, правда, показывал его не как Ци-Гун, а как технику защиты с одновременной атакой, но это не важно, внешняя форма движения совершенно одна и та же. Так вот, получалось у них далеко не сразу. Быстро понял только Советник, но он упражнение делает с энергией, медленно, для него боевое искусство – это, скорее, тренировка ума. Так как делает он, хорошо бы перенять и тебе.

В У-Шу это похоже на технику тигриной лапы, расслабленной, мягкой и очень тяжелой. Но никто ж не запрещает нам, говоря кошка, подразумевать тигра, правда?

Проводишь рукой перед лицом, как бы отгоняя муху или отводя в сторону атаку противника. Сначала одной, потом второй. И так раз по десять каждой рукой. Кстати, здесь есть еще один важный «внутренний» фокус. Настоящему воину противник не страшнее мухи. И защититься от его атаки не труднее, чем эту самую муху отогнать. Разумеется, противник – не муха, но важно состояние ума, которое позволяет так думать.

«Передняя» рука (которой «отгоняешь муху») согнута в локте, угол сгиба немного больше прямого. Это связано с тем, что Ци течет, как вода, и потому «любит» округлые формы. Острых углов и перегибов энергия «не любит», так как они нарушают естественную плавность ее потока.

Ладонь этой руки повернута к себе и находится примерно на уровне лица. Имнно это положение послужило основой для названия («…умывает мордочку»). Дело в том, что когда рука, наполненная энергией, проходит перед лицом, она производит так называемое облучение вторичной Ци. Иначе говоря, Ци, исходящая из ладони, производит бесконтактное растирание лица, «моет» его.

Предостережение тем, кто не любит холодной воды. Сколько ни делай «кошка умывает мордочку», настоящих водных процедур это не заменит. Баста!

У продолжал показывать, сопровождая демонстрацию одновременным пояснением:

– Нижняя рука тоже согнута в локте, угол сгиба тоже немного больше прямого. Ладонь обращена вниз, кончики пальцев примерно под локтем верхней руки. Это положение можно считать исходным. Теперь смотри внимательно и отвечай, движется ли моя рука.

Тут и отвечать было нечего – его верхняя рука явно двигалась снаружи внутрь. Я специально медленно имитировал удар в лицо, и рука У тут же смела мой кулак в сторону.

– Разумеется, движется, – сказал я, хотя и так все казалось ясным.

– А вот и нет, – улыбнулся У. – Рука на месте, а поворачивается только тело в талии.

– Ай да У! Тут тебе и теория относительности.

– Да, – кивнул У. – Это один из основных принципов нашего семейного искусства. Он формулируется так: «движение распределяется поясницей и только выражается через ладони (или пальцы)». Со стороны кажется, что человек переместил руку, допустим, сделал отводящую защиту в сторону, как, например, я сейчас. Но на самом деле рука не двигалась, даже не шелохнулась. Произошло только скручивание в талии и меньшее в ногах. Кстати, тут тот принцип, о котором я уже много раз упоминал.

– ?

– «Кажется, есть, кажется, нет»! Кажется, рука двинулась. И это правда, она действительно двинулась. В этом нет никакого сомнения, она же произвела необходимое действие. И в то же время она осталась неподвижна. В этом своя прелесть «Красного цветка». Его простота в том, что ничего не требуется объяснять. Просто делай по принципам, а принципы сработают сами собой. Внешне все просто. Ты по очереди производишь сметающее движение предплечьем снаружи вовнутрь. Ладонь при этом проходит перед лицом, как бы омывая его Ци.

Движение производится поочередно то левой, то правой рукой, левое и правое, верхнее и нижнее постоянно меняются местами, причем «Когда Ян достигает максимума, он переходит в Инь, и наоборот».

Так ты должен делать по 10 раз каждой рукой в лево – и правосторонней стойке.

4

Опускать Небо на Землю

– Я обещал тебе, что одно упражнение у нас займет один день. До сих пор они у нас занимали намного больше времени. Однако четвертое упражнение такое простое, что на его освоение уйдет совсем мало времени.

Внутренняя суть этого метода заключается в том, что человек опускает Небо на Землю, как бы соединяя их своей силой.

И У показал этого человека: чуть выставил левую ногу вперед и поднял обе руки вверх под углом примерно 450 к горизонту. Пальцы у него были свободно выпрямлены так, что положение кистей было в точности такое, как «ровные ладони» при стоянии столбом

– Исходное положение, – сказал У.

Затем он перенес вес на левую ногу и присел так, что левая стопа была полностью оперта на землю, а правая – только на носок. Левая его голень стала перпендикулярно земле, правая – параллельно.

Во время приседания он сжал руки в кулаки и подтянул локти к талии. Если я правильно понял, то именно это и означало «притягивать Небо к Земле».

Техника действительно была простая, и я повторил ее с первого раза, удостоившись его одобрительно кивка.

– Так сделаешь раз восемь и хватит с тебя, колени не железные, – подытожил У, – хотя некоторым в молодости так кажется.

Есть здесь еще два вида смены Инь и Ян, – продолжил он. – Первый заключается в том, что не только техника простая, как я тебе говорил. Она для тебя такая простая потому, что ты стал непростой. А другая смена Инь и Ян связана с воинским применением, попробуй догадаться.

Я, вопреки обыкновению, догадался сразу. Даже картинка предстала перед глазами: тайский бокс.

– Тот, кто может опустить Небо на Землю, может сделать и наоборот – поднять Землю к Небу, – осторожно сказал я.

– Правильно! Важно «соединить Небо и Землю», а что к чему тянуть, значения не имеет. Поэтому ты можешь не только опустить Небо на Землю, притянув локти к коленям, но и наоборот, поднять Землю к Небу, подтянув колено к локтям. Выглядеть это будет, как захват противника за шею (голову, плечи, отвороты) и удар коленом в живот. В результате взаиморасположение колена и локтей будет точно такое же, как в исходном варианте.

Разумеется, он не отказал себе в удовольствии продемонстрировать это на мне. Знаменитый семейный шаг и вот он рядом. Я пытаюсь оттолкнуть его, он сбивает мои руки «умывая лицо, как кошка», захватывает за шею и тянет меня вниз, оказываясь вдруг неожиданно тяжелым. Внизу, естественно, меня уже ждет колено, подставленное мне под подбородок. До чего же оно костлявое и твердое. Ну и контроль у него. Еще сантиметр…

Глава 6

«А ведь это здорово! – подумал я. – Спасибо большое за раскрытие военной стороны семейного искусства. Тоже, кстати, Инь и Ян». И тут до меня неожиданно дошло: раз Инь и Ян не существуют по отдельности, то если он будет меня учить и дальше, то, показав Ци-Гун, который есть внутренняя, иньская часть…

– Да, – продолжил мою мысль У, – ты сейчас думаешь, что скоро я должен буду показать тебе янскую, воинскую часть нашей школы. Вынужден тебя разочаровать. Я не должен. У нас часто учат эти два раздела отдельно. Одни приходят за поправкой здоровья, – им только Ци-Гун. Другие приходили за уроками, как другим портить здоровье, – им рукопашные дела или работу с оружием. И то и другое неправильно. Алчущий искусства боя, отбрасывающий знания Ци-Гун, как и знаток Ци-Гун, не стремящийся к воинским умениям, – одноногий инвалид. Настоящий мастер должен иметь баланс Инь и Ян, должен ходить на двух ногах, – улыбнулся, – по очереди!

5

Толкать Землю вниз, бить кулаком вверх

– Вот тебе еще такое упражнение простое. – Светлое утро и У в хорошем настроении.

У слегка приподнял левую ногу и правую руку так, чтобы она была расслаблена, лежала почти параллельно земле ладонью вниз, пальцы чуть книзу.

– Смотри, похоже на обычную ходьбу, поднимаются одновременно разноименные рука и нога.

Затем он поставил левую ногу вперед, а левую руку сжал в кулак и ударил вверх.

– Обрати внимание, когда левая нога упирается о землю, земля «упирается» в ногу. «Сила земли» проходит через ногу, тело и устремляется в бьющий вверх кулак. И запомни, чем мягче (расслабленнее) тело, тем лучше оно способно пропускать сквозь себя силу. И еще – правая рука также сжимается в кулак и движется вниз назад на уровень живота, как бы захватывая что-то и притягивая к себе. Получается, что руки действуют в разных направлениях: одна толкает (бьет) от себя вверх, вторая тянет к себе и вниз. Так сделаешь по 4 раза левой и правой руками.

Я повторил показанное. У посмотрел, скривился и ушел. Чем учитель остался недоволен, приходилось только догадываться.

Я взялся отрабатывать четвертое упражнение, сделал положенное количество раз, потом повторил три предыдущих.

Вернулся У. Посмотрел. Неожиданно ударил меня кулаком в лицо. Не сильно, но больно.

– За что?

– Дело не в том, за что, а в том, что ты не защитил себя. Дядя вообще учил без разговоров. Показал, в лучшем случае поправил. Оставил отрабатывать. Вернулся, ударил, если я не получил, значит, все понял и хорошо отработал. В наших краях учителя только так и учат.

– А как надо?

– Ударь меня в лицо!

Два раза повторять ему не пришлось, мой правый кулак ударил почти сам. У прихватил его своей правой рукой и одновременно ударил меня правой ногой и левой рукой. Потом ударил меня в лицо, я сделал то же, что и он, получилось. Еще раз, и еще раз получилось.

– Вот так у нас учат по-настоящему, – засмеялся У. – Действие этого упражнения прямо противоположно предыдущему. Мы не соединяем, а разделяем Небо и Землю.

– И это тоже есть проявление Инь-Ян! – воскликнул я.

– И после этого ты будешь отрицать свою природу мага? – пристально взглянул он на меня.

6

Девушка несет коромысло

– Мы не зря посвятили столько времени первому упражнению. Девушка с коромыслом дает тебе возможность убедиться в силе принципов. – Он взялся показывать, комментируя движения: – Стань в «пустую стойку», обе руки свисают свободно вниз, так же свободно обе руки одновременно подними вверх, пусть образуют одну линию. Тело при этом чуть наклони вперед, чтобы задняя рука оказалась чуть выше передней. Это тот же фокус, как в умывающейся кошке. Рука на месте, но кажется, что она движется за счет поворота корпуса. Тут то же самое. Руки находятся на одном уровне, но задняя кажется поднятой чуть выше из-за наклона тела вперед. В момент подъема обе ладони обращены вверх, смотреть ты должен на заднюю руку. Эта фаза называется «поднять».

– А зачем смотреть на заднюю руку? – удивился я. – Если все это связано с воинским искусством, то, наверное, и смотреть нужно на противника. Или нет?

– Самый изощренный способ обмана, когда ученика не обманывают, но и не говорят правду. Или говорят правду, но не всю, половину. Да, на противника нужно смотреть, но кто сказал, что он будет один и что он не окажется сзади. Поэтому в настоящих (он явно выделил это слово) воинских искусствах приучают постоянно смотреть по сторонам и контролировать пространство вокруг себя. Эта привычка, несомненно, полезна для всех, но особенно важна для практикующих У-Шу. При этом, – подчеркнул У, – главное – приучить человека смотреть по сторонам, в том числе и назад, потому что вперед он и так привык смотреть. А вот назад вполне может не успеть оглянуться. И тогда какая польза от того, что он старательно смотрел вперед?

А для тех, кого учат Ци-Гун, важно понять, что поворот головы имеет несколько скрытых значений. Скручивание шеи позволяет расслабить шейные мышцы, что способствует улучшению потока крови и Ци к мозгу, способствует оздоровлению позвоночника. Но надо быть осторожным. Есть люди, у которых проблемы с шейным участком позвоночника. Для них лучше шеей особо не крутить.

Вернемся к выполнению упражнения. После того как ты поднял руки, ты опускаешь их вниз, до исходного положения. Точнее сказать, не опускаешь, а отпускаешь, позволяешь им упасть. Эта фаза движения называется «рубить». И снова поднимаешь руки вверх, только теперь меняешь их местами. Так делаешь по 10 раз в лево – и правосторонней стойке.

Если объяснить коротко, в этом упражнении совсем расслабленные руки просто падают вниз и вздымаются вверх. Чем они расслабленнее, тем лучше они передают энергию. В фазе «рубить» усилие опускается в землю, в фазе «поднять» сила земли (реакция опоры, понял я) поднимается от земли, проходит через стопы, через тело, руки и проявляется в ладонях и пальцах.

Фазы «поднять» и «рубить» есть основы нашего семейного воинского искусства, которое устроено так, что его глубинную суть передают такие простые вещи. Все это не более чем смена Инь и Ян: верха и низа, левой и правой рук, переход их спереди назад и наоборот.

При подъеме рук тело опускается (за счет сгибания ног в коленях), а при опускании рук – тело поднимается, как пружина, находящаяся в состоянии постоянного сжатия-растяжения.

7

Ложиться боком на подушку

– Это тоже легкое упражнение, – заявил У. – Если будешь внимателен, поймешь с первого показа. У этой техники два названия, второе больше для воинских дел. «Ложиться боком на подушку» из оздоровительной части.

У широко, намного шире плеч, расставил стопы, после чего наклонил тело влево. Его левая рука двинулась влево и вверх, при этом тыльная часть кулака была направлена вниз. Одновременно правая рука переместилась вправо и вниз, а тыльная часть кулака повернулась кверху. Потом он наклонился так же в обратную сторону.

– Так сделаешь по 4 раза влево и вправо, – сказал он.

Кулаки У были сложены весьма забавно: так, что фаланга указательного пальца выступала вперед и была «подперта» большим пальцем.

– Обрати внимание, – сказал У, – степень наклона и сгибания колена может изменяться достаточно сильно в зависимости от возраста и уровня подготовки, даже у одного и того же человека она может быть очень разной. Это, кстати, касается не только этого упражнения. Например, ты в зависимости от самочувствия можешь делать все по-разному. Главное, слушай себя, свое тело, ведь состояние твоего организма зависит от очень многих вещей, в том числе от сезона и погоды.

Да, воинское название – «наклоняться влево и вправо, защищаясь сверху и снизу».

8

Вращать шар Тай-Цзи

– Вот мы и подошли к последнему упражнению. – У скрутился в талии влево. Его левая рука, согнутая в локте, оказалась в горизонтальной плоскости. Ладонь обращена книзу, как бы поддерживая шар сверху.

Правая его ладонь была повернута кверху, как бы поддерживая шар снизу. Обе ладони находились точно одна под другой, обнимая невидимый шар.

Затем У повернул руки, как бы вращая воображаемый шар, при этом его правая рука оказалась сверху. Это положение он назвал «держанием шара слева». Потом он повторил то же самое в левую сторону – и получается «держание шара справа».

Так он проделал 10 раз в каждую сторону, после чего велел мне повторить. Получилось не сразу, но У терпеливо раз за разом исправлял позу, пока не остался доволен. После чего ушел обедать, оставив меня «ты делай, делай долго…»

Услышав, что он собрался обедать без меня, я решил на всякий случай уточнить, как долго мне следует делать. Пропускать обед было весьма нежелательно, есть хотелось постоянно.

– До появления ощущения настоящего шара между ладонями. Ты сейчас в хорошей форме, думаю, к ужину управишься. Даже наверняка управишься, – добавил он уверенно, – ты же работаешь с шаром, растягиваешь его, когда стоишь в столбе. У тебя и здесь получится. Здесь даже будет легче. Если не получится, завтра начнешь с утра.

Когда У ушел, я остался один и постарался сосредоточиться на шаре. Удобно стал, охватил его, как если бы он существовал на самом деле, принялся вращать его. Ощущение шара проявилось скоро. Сначала он был легким, эфемерным, «кажется, есть, кажется, нет». Потом постепенно начал тяжелеть, становиться все более основательным, мне уже не казалось – он точно был. В принципе я бы поспел к завершению обеда, но мне совершенно расхотелось есть. С перерывами я крутил шар до ужина.

Перед ужином пришел У. Он не сразу окликнул меня – сначала смотрел, как я управляюсь с шаром. Потом вкрадчиво спросил:

– Ну что, пойдешь ужинать?

И тут я вспомнил старый анекдот о том, как убежденного холостяка уговаривали жениться, а он все упирался. Решающим аргументом стало традиционное «Будешь умирать – стакан воды некому будет подать». Женился этот человек через силу, обзавелся большой семьей, прожил жизнь с нелюбимой женой. В общем, все сделал совсем не так, как хотел, все ради этого предсмертного стакана воды. И вот пришло время ему умирать. Вокруг него жена, дети, внуки. А пить-то не хочется.

В общем, я, к своему удивлению, понял, что ужинать мне не хочется, о чем и сообщил У.

Тот совершенно не был удивлен.

– Понятное дело, – сказал он, – я заранее знал.

– Так-таки знал? – не выдержал я.

– Повариха свидетель: сегодня есть не будет, а завтра накинется на еду, как волк. Так что она готовит тебе двойную порцию. Или тройную…

Прошла ночь.

– Мы с тобой подходим к самой верхушке «Красного цветка». Заключительные упражнения. – У достал новые пиктограммы.

Его изображение насчитывало шесть фигурок.

Тыча пальцем в каждую, У перечислил названия картинок:

1. Сохранять равновесие, толкая и забирая одной рукой.

2. Сохранять равновесие, толкая и протаскивая двумя руками.

3. Рубить, скрестив запястья.

4. Поднимать, разводить и опускать.

5. Восемь триграмм.

6. Толочь в ступе.

– Помнишь, я говорил тебе, что все это похоже на приготовление пищи. Так вот, настоящий мастер – это повар, который может приготовить еду от начала до конца. Ты уже почти все умеешь. Вот выучим эти движения, и все!

Первые два упражнения очень похожи, даже названия у них почти одинаковые, поэтому и учить их будем одновременно.

Похоже, У торопится, и это не его обычное «время драгоценность».

– Мы помогаем песку падать быстрее, Мастер?

У задумался.

– Как всегда: кажется, да, кажется, нет. Особых причин суетиться нет, но времени здесь у тебя не так много…

Поставив стопы параллельно и на ширине плеч, он поместил ладони на уровне пояса так, что они оказались вывернутыми вперед с пальцами вниз.

Выдвинул вперед левую ладонь, далеко вперед. Следуя за рукой, он сильно наклонил тело, аж пятки оторвались от земли и он оказался на носках. Чуть не упал, но не упал. Покосился на меня и спросил: «Понятно?»

Затем он вернул себя в устойчивое положение, стопы полностью стали на землю, вытянутая левая рука вернулась назад и, повернувшись ладонью вниз, оказалась справа у пояса, над правой ладонью, направленной вверх.

– Опять Инь-Ян? – спросил я, показывая на его ладони, одна из которых была направлена кверху, а вторая книзу.

– Вернее будет сказать не «опять», а «как всегда», – уточнил У. – Пора бы уже привыкнуть, что пара Инь-Ян есть всегда и всюду.

Он тем временем вновь выдвинул вперед левую ладонь, направленную вниз. Тело пошло вперед, вес перешел на носки, пятки оторвались от пола. У опять с успехом восстановил равновесие. Завершая цикл, он проделал то же правой рукой. Таких циклов было пять.

Даже не спрашивая, все ли я понял, он велел мне повторить все это и, не говоря ни слова, «вручную» поправил ошибки.

Все это заняло не более пяти минут, после чего У кивнул и сказал:

– Внешне вроде бы все правильно, но нужно будет самому позаниматься. Давай, следующее упражнение.

Все-таки он «гонит картину», с такой скоростью он еще никогда ничего не показывал.

– Про технику «Сохранять равновесие, толкая и протаскивая двумя руками» рассказывать ничего не буду, – сказал У. – Точно, как мы только что делали, только вдвое проще. Становишься в такое же положение и выдвигаешь обе ладони вперед. Тело точно так же сильно наклоняется вперед, пятки отрываются от земли, ты становишься на носки. Затем обе руки (ладонями вниз) возвращаются к поясу, а стопы становятся полностью на землю. В завершение ладони разворачиваются вперед, пальцами вниз. Так сделаешь 10 раз.

Я сделал. К моему удивлению, У остался доволен, обошелся без поправок, замечаний и подначек.

Завершил он урок следующим комментарием:

– Возможно, эти две техники тебе не показались странными, но только дурак будет так наклоняться, вытягиваясь вперед, чтобы стать на носки. Выглядит так, как будто человек теряет равновесие и практически падает вперед. Если его потянуть с минимальной силой, хотя бы за палец, он легко потеряет равновесие. На самом деле все здесь правильно – формируется ощущение «срединной Ци».

Сразу после столба мы отклоняем тело от вертикали, переводя его в состояние безразличного (упадет или нет) равновесия, накопленная во время стояния столбом срединная Ци должна способствовать восстановлению равновесия.

– Вот так они ваньку-встаньку из человека делают!

Учить по два упражнения мы продолжили и на следующий день. Главная их часть – свободный наклон, оба делаются по пять раз. Техника называется «Рубить, скрестив запястья».

У выпрямил ноги и широко их расставил. Руки скрестил в лучезапястных суставах и расположил так, чтобы ладони находились примерно на уровне груди.

– Это исходное положение, – сказал он. – Скрещенное положение рук сохраняется на протяжении всего упражнения.

У поднял скрещенные руки вверх, разогнул их не до конца, оставив небольшой естественный изгиб в локтях. Грудь его расширилась и он вдохнул, подчеркивая вдох явно для того, чтобы я смог его заметить.

Затем он расслабился, и тело его само наклонилось вперед. Вместе с телом естественно упали вперед-вниз и руки, в конце падения коснувшись земли. В этот момент У явственно выдохнул.

Затем У почти полностью, но не до конца выпрямился, подняв скрещенные руки до уровня груди, сопровождая это движение вдохом.

Выпрямив тело до конца, он развернул руки так, чтобы ребра ладоней оказались направленными вперед и, оставаясь на той же высоте, немного выдвинулись вперед. Это выдох.

– Все, – сказал он, – с этого момента все так же. Повторений таких сделаешь 5. А скажи, в каком положении была у меня голова, когда я наклонялся?

В момент наклона взгляд У был направлен не на колени, а в землю, о чем я ему тут же и сообщил.

– Для всех движений, включающих в себя глубокие наклоны, существует важная деталь, о которой обычно не упоминают. В этих случаях голова никогда (не только в этом упражнении, а принципиально никогда) полностью не опускается. В противном случае может быть причинен ущерб почкам. Если человек делает правильно, то в конце наклона его взгляд направлен не на колени, а на пол. Иначе говоря, если смотреть спереди на человека, который сделал наклон, то можно видеть его темя, а не затылок.

– А почему мы никогда раньше не говорили о дыхании?

– А мы, если ты обратил внимание, и сейчас не говорим о нем. В древних трактатах сказано, что дыхание – «это слишком сложно, чтобы о нем говорить». Так что по этому поводу я тоже помалкиваю. Я делаю так: руки вверх – вдох, вниз – выдох; руки вперед – выдох, назад – вдох.

Четвертое упражнение – «Поднимать, разводить и опускать». Начальное положение, которое принял У, было похоже на предыдущее, только руки он не стал скрещивать, а согнул их в локтях, а ладони расположил на уровне груди и повернул их друг к другу.

Из этого положения он поднял руки вверх: «Похоже, поддерживаешь Небо», – и вдохнул так, чтобы я это услышал.

После этого он опустил ладони к плечам и выдохнул. Затем развел ладони в стороны и вдохнул.

Расслабившись, он выдохнул и позволил телу свободно наклониться вперед. Одновременно его руки через стороны опустились вниз, как бы подхватывая снизу большой шар. В конце движения его ладони развернулись вверх, а пальцы обеих рук обратились друг к другу. Похоже, он сумел подхватить шар прямо над землей.

Завершив наклон, У, вдыхая, выпрямился (как и в предыдущем упражнении, сделал он это чуть-чуть не до конца) и поднял ладони до уровня груди.

И, наконец, он, выдыхая, выпрямился полностью, разворачивая ладони так, как если бы они толкали шар вперед.

– Все, так сделаешь пять раз и хватит с тебя.

По поводу следующего упражнения У сказал:

– «Восемь триграмм или Ба-Гуа» для понимающего человека – название говорящее. Ладони по ходу занимают положения, соответствующие положению на окружности восьми знаков, триграмм. Сверху – Юг, снизу – Север, слева – Восток, справа – Запад. Ладони вверху и внизу – это Юг и Север; ладони по сторонам – Восток и Запад. Когда наклоняешь тело, ладони займут положение Юго-Запад и Северо-Восток или Северо-Запад и Юго-Восток.

Без этих обозначений можно обойтись, но, чтобы ты знал, это еще одно доказательство подлинности, еще один слой нашей традиции. А так делай себе ладони вверх, ладони вниз, влево, вправо. Но если будешь «учиться на учителя», это пригодится.

Исходное положение: ноги на ширине плеч, руки, как в начале предыдущего упражнения.

Вдохнув, он развел ладони в стороны. Затем, выдыхая, согнул руки так, чтобы ладони расположились на одной вертикали. Левая рука при этом оказалась вверху, а правая – внизу.

Затем, на вдохе, У выпрямил руки, за счет чего левая ладонь двинулась вверх, а правая – вниз.

Не меняя положения рук, У наклонил тело вправо. В момент наклона было слышно, как он выдохнул.

На вдохе он возвратил тело в вертикальное положение, не меняя положения рук, и переместил их вместе с корпусом. Получилось, что и руки вернулись в положение, которое они занимали перед наклоном.

Наконец, У выдохнул и вернул руки в исходное положение. Проделав то же самое в другую сторону, он сказал привычное: «Сделаешь так пять раз и с тебя хватит».

Упражнение действительно было простым, но из-за большого количества деталей я его сразу не запомнил. У не стал принуждать меня к повторению. Он просто стал напротив меня и начал делать: медленно, с паузами, подчеркивая дыхание. Я так же медленно повторял. В какой-то момент, я даже не заметил когда, У остановился, а я продолжал делать уже самостоятельно.

Потом У куда-то ушел, а я остался в столбе, и мне было хорошо и спокойно.

Следующий день – еще одно упражнение.

– Все настолько просто снаружи, но очень полезно внутри. Поднимаешь руки и мысленно зачерпываешь полезную энергию из Неба. Зачерпываешь много, без всякого стеснения, там всем хватит. Потом, опуская руки, пропускаешь эту энергию через себя, представляя, что чистая энергия Неба вытесняет грязную Ци из всего тела глубоко в Землю. Это и есть твой урок на сегодня. На вид – проще некуда! Но настолько полезно, что можешь делать это упражнение, когда захочешь, даже без увязки с «Красным цветком». Вреда точно не будет!

Не знаю, это У мне внушил или я действительно чувствовал поток Ци сверху, но мне понравилось. Раньше мне казалось, что только истеричные барышни ощущают такие тонкие вещи, а мужланам вроде меня это недоступно. Выходит, не все так категорично.

Следующее упражнение У отметил особо, – оно оказалось завершающим: «Толочь алмаз в ступе».

– Алмаз камень драгоценный, такое название этому упражнению дали не зря.

Он показал движения: звучало красиво, а на вид ничего особенного – «два прихлопа, три притопа», нет, точнее «один прихлоп, один притоп».

Тыльной частью правого кулака У с хлопком ударил вниз, в левую ладонь. Хлопок получился коротким и звонким. Одновременно он слегка притопнул левой ногой. При этом сделал выдох с криком «Хэ». То же самое повторил в другую сторону.

Все! «Красный цветок» – наш!

Надо еще делать завершающий массаж, но это не эксклюзив «Красного цветка», а принадлежность любого вида Ци-Гун.

– Новички часто им пренебрегают. Им кажется, что урок окончен, а массаж – общее место. Так вот, пренебрегать концовкой – плохая черта новичков. Мастер никогда себе такого не позволит. Он все предыдущее сделал ради этого завершения. Эти движения – упорядочивающие.

Растереть ладони до появления в них чувства тепла, потом легкими движениями растереть ладонями лицо и похлопать по голове в направлении от затылка ко лбу. Энергично растереть уши. Похлопать по всему телу сверху вниз. Снова интенсивно растереть ладони и круговыми движениями растереть поясницу.

Это самый простой способ: растирание головы, ушей, поясницы, всего тела.

– Сегодня до здесь, – волнуясь, сказал У… – Вообще до здесь: теперь ты знаешь все от начала до конца. – Он обнял меня – добро пожаловать в семью!

Глава 7

– Знаешь, почему в тех местах, откуда я родом, мастера стараются скрыть свое умение? Чтоб жаждущие попробовать свои силы к ним с этим не приставали. Учишь их, учишь, Гун-Фу растет, и вот уже головокружение от успехов, им уже кажется, что они всех сильнее. И это правильно, иначе зачем заниматься? Но на ком пробоваться-то? Крестьяне не дерутся вообще, воины не дерутся для развлечения, гладиаторы не дерутся бесплатно, бандиты не дерутся, когда им не надо… Приходится придумывать всякие штучки. Сегодня арена у нас.

Место, которое подобрал У, действительно напоминало арену. Было оно спрятано в самом низу оврага, так что с одной стороны площадку омывал ручей, а с другой стороны поднимался склон, на котором были уже установлены скамьи. Было их немного, пять скамей, каждая выше предыдущей. Очень красивое и уютное место: можно и посидеть в жаркий день под дубом, слушая шум ручья, а можно и подраться свободным людям вдали от глаз других свободных людей.

– Здесь все им будет, как настоящее, – сказал У. – И арена, и аплодисменты, и никто не узнает, что свободные люди дерутся на арене подобно платным бойцам. Ребята слегка разомнутся и все – без травм и обид. Почти массаж, – засмеялся У. – Ты за них не переживай, все договорено, есть даже правила, по которым они будут драться. Все останутся целы, ну, может, кому-то синяк под глазом поставят. Так это даже хорошо, полезно, напоминать будет некоторое время, что плохо смотрел, когда ему дядюшка У показывал. Тут дело в другом. Все они прекрасно умели драться и до меня, так что никто так уж сильно их не обидит. Дело в ином, сумели ли они по-настоящему усвоить мою технику? Если нет, то они снова будут драться тяжело и тупо, рассчитывая только на грубую физическую силу и привычку терпеть боль. Думаю, тебе это будет интересно, я же видел, какими глазами ты смотришь, как они тренируются.

Вот тебе прогноз. Советник точно выступать не будет, но придет из вежливости ко мне. Клоун тоже выступать не будет, он, хоть и хорохорится, себе цену знает и не полезет против настоящего бойца. Ланиста будет драться, но так, как умел раньше, мой стиль он не освоил и вряд ли когда-нибудь освоит. Торговец-Воин… – тут У сделал паузу, – он в любом случае не проиграет. Уж очень он силен и быстр. Но это у него природное, с обучением у меня ничего общего не имеет. Но этот, возможно, сумеет применить то, чему я учил его. Про Бестиария скажу так. Я не знаю, будет ли он выступать. Ему очень хочется, но вот решится ли… Думаю, он сначала посмотрит на противников и только потом решит. А я заставлять не буду. Знаю только, что мою технику ему никогда не освоить до такого уровня, чтобы он смог использовать ее в настоящей схватке. Про остальных участников ничего говорить не буду – сам увидишь.

И тут до меня дошло, что то, о чем говорит У, – схватки по гамбургскому счету. По преданию, Иван Поддубный рассказал Виктору Шкловскому, что «все борцы, когда борются, жулят и ложатся на лопатки по приказанию антрепренера. Но раз в году в гамбургском трактире собираются борцы. Они борются при закрытых дверях и завешанных окнах. Долго, некрасиво и тяжело».

Когда на склоне появились немногословные, явно привыкшие к нагрузкам, простые, крепкие мужчины, я укрепился в своем мнении. Это были воины, также жаждавшие помериться силами. У привлек их, пользуясь своими врачебными возможностями: кого-то он лечил после ранений, кого-то восстанавливал после травм и ушибов, кого-то пользовал иглами, прижиганиями и травами. Неожиданно заявился и Вонючка. Он был в выходном наряде, но запахи издавал, как обычно: за версту несло мочой и потом.

Когда все были в сборе, У кивнул Клоуну. Тот явно был в своем амплуа. Выпятив грудь, он торжественно приветствовал, похвалил и поблагодарил прибывших бойцов. Отдельно он похвалил знаменитого мастера У, хорошо известного всем присутствующим свои лекарским умением. Говорил он много и хорошо, жаловался, что не может выразить почтение учителю У, лично приняв участие в боях, – мол, если бы не старые раны, то он бы…

Речь мне его действительно понравилась. Блестящий образец НЛП, построенный по принципу: «самое главное, как сформулировать», но бойцы скучающе смотрели по сторонам и только два человека, судя по тонким ухмылкам, понимали истинную цену всему этому трепу: сам У и Советник.

– Итак, – перешел наконец к делу Клоун, – знатный воин настройся, к борьбе будь готов, посмотри для начала бузу простаков. Расправьте, ребята, серьезные лица, такого не видели даже в столице. Номер, поставленный мастером У, бьюсь об заклад, будет вам по нутру! Давайте, уважаемый учитель У, вашего самого безыскусного.

Вот это мастер разговорного жанра. Это же надо выстроить подряд три «у»: «уважаемый учитель У». Я даже захлопал в ладоши, ожидая скорее увидеть этого «самого безыскусного».

И тут вдруг Клоун призывно поднял руки и крикнул мне:

– Давай, все ждут тебя, щупленький!

Клоун мне был никак не указ, и я с надеждой посмотрел на У, но тот утвердительно кивнул. Когда я проходил мимо, он шепнул: «Расслабься, ни о чем не думай и ничего не бойся! Для тебя это момент истины! Просто стой, как я тебя учил!»

Клоун в это время излагал условия:

– Этот неумеха станет, а настоящий боец вырвет его из грядки, как гнилую капусту! И это справедливо! Война не для хлюпиков! Но мы, в силу своего великодушия, даем ему две попытки, чтобы удержаться! Потом участники поменяются местами. Нам не нужны судьи! Мы – сами с усами, да, воины? Делайте ставки. Этого участника выставляет сам уважаемый учитель У, он имеет и право первого взноса. Мастер, светлая урна за хлюпика, темная – против!

У достал увесистую пригоршню монет и бросил в светлую урну.

– Господин У поставил на своего участника. Конечно, обратное вызвало бы недоумение! В этом есть благородство господина У. Достаточно вскользь посмотреть на его креатуру, чтобы понять всю малость шансов этого доходяги на победу над любым из вас, о иссеченные шрамами. Все видели, здесь уже есть немалая мзда! Кто вырвет этот овощ из грядки и заберет урожай?

И тут взвился Вонючка.

– Подстава! – закричал он, если говорить нынешним слогом. – Они сговорились, военные, вас пытаются развести!

Но Клоун, молодец, сразу сумел сбить градус Вонючкиного пафоса:

– Вот вы, уважаемый, сами и попробуйте! Вы ж у нас не робкого десятка, да и малый вам не посторонний: помните, как вы его пришпилить собирались совсем недавно ввиду полной его непригодности к жизни!

Вонючка, предчувствуя легкую победу и тяжелую кассу, бросил деньги в другую урну и без лишних слов направился ко мне. Присутствующие оживились, Клоун отправился на трибуну с урнами, принимать ставки.

Вонючка ненамного превосходил меня в росте, но был заметно массивнее и, судя по взгляду, явно не дурак подраться.

Я привычно встал в столб. Он пренебрежительно посмотрел на меня и толкнул в плечо сильно, но без старания.

К нашему общему удивлению, я почти не шелохнулся. Боец он, конечно, был подготовленный, второй толчок двумя руками был очень сильный, выкорчевывающий… С тем же результатом. Удивительно, но я снова почти не шелохнулся. Я не стоял, как чучело, я совершенно ясно ощущал, как телесная структура пропускает сквозь себя его силу и проводит ее в землю.

Вонючка остановился в удивлении, и я получил возможность посмотреть на У. Тот как будто потерял ко мне всякий интерес и повернулся к своему соседу.

Вонючка собрался с духом и толкнул меня изо всех сил. На этот раз структура сработала совсем иначе. Она не увела силу вниз в землю, а накопила ее и вернула обратно. Получилось, что мой противник толкнул сам себя. Отраженная сила оказалась для него настолько велика и, главное, неожиданна, что он отлетел метра на два и растянулся на земле.

– Наш задохлик победил, победил, победил! – заорал Клоун. – А касса за господином У. Только он поставил на победителя. Все другие дружно поверили в нашего ветерана.

Эффект был потрясающий. Все кинулись к У с просьбой разрешить потолкать меня. Клоун организовал другую прибыльную схему, она напоминала городские боксерские автоматы: бросил монетку, можешь ударить по груше, а на дисплее высветится сила удара. Меня поставили в столб, подходил очередной участник, бросал в урну монету и прикладывался ко мне, пытаясь сдвинуть с места! Ура! Я не поддался никому. Это так удивило всех, просто фантастически поразило.

Что после этого были парные поединки… У поставил только на Купца-Воина. Наклонившись к моему уху, он прошептал: «Сейчас моих сделают. И поделом этим лентяям. Я бы поставил против, но это было бы неприлично».

Правила боев были простые: без оружия, без судьи, в глаза не бить, «хозяйство» друг другу не отрывать. Драться до победы, которая заключается в том, что один из противников не может или не хочет продолжать поединок. Желательно при этом не калечить. Но это уж как получится.

Выглядели все бои до удивления однотипно. Серьезно настроенные и не понимающие шуток мужчины старательно и очень привычно били друг другу морды. Битье продолжалось недолго, потом они сходились и начинали бороться. Техники особой не было, сила на силу, привычка на привычку.

Как и предвидел У, один Купец-Воин освоил его технику до уровня, применимого в рукопашной схватке. И выглядело это зрелищно – даже явно привычная к таким представлениям публика выла от восторга. Вокруг Купца-Воина как бы вращались огромные крылья. Ни о каком ближнем бое и речи не было, никто из его противников просто не мог подойти нему ближе, чем на расстояние вытянутой руки.

– Вот так выглядит наше семейное искусство, – с гордостью сказал У, – если, разумеется, человек сумел его освоить, а не ходил заниматься черт знает сколько времени и ухитрился ничему не научиться.

По поводу остальных своих учеников У не сказал ничего, только махнул рукой. Хотя никто из них особенно сильно не получил – сказалась прошлая богатая практика, – но, в общем, они ничем не отличались от своих соперников, не ходивших к У.

Когда все направились к воротам, растянувшись в колонну во главе с У, меня догнал Consigliere и, широко улыбаясь, спросил: “Как вы думаете, голубчик, кто там стоял, вы или У?”

Прошло два дня. Мы сидели на веранде и трапезничали. Вначале У завел меня в зал. Там было просторно, но душно. Мы вышли – на веранде намного вольнее. Крошечный садик, в котором росли мелкие ярко-красные розы, был разбит прямо за перилами.

– Цветок, – указал У. – Красный цветок. Наше место, чувствуешь, как пахнет? Perfetto!

«Наше место», которое У торжественно называл «ristorante», было минутах в двадцати ходьбы от усадьбы. По здешним меркам, где пеший переход километров в двадцать считался нормой, – прямо под боком. Мы пришли в благодатное время, когда жара уже спала, но еще не стемнело. У чувствовал себя здесь как дома. Хозяйка, матрона лет сорока, с хорошо сохраненной, хотя и тяжеловатой фигурой, поцеловала его, когда мы пришли, а затем обняла меня и расцеловалась со мной, как с близким родственником.

Внутри какая-то компания, похожая на семью в трех поколениях, скучно отмечала свой праздник. Снаружи на террасе было человек пять, явно знакомых друг с другом. Видно было, что это заведение «для своих». Настолько «для своих», что никого не смущали бродячие собаки, коих у веранды лежало несколько – от шавок до огромного зверя.

Из оживленной, очень оживленной речи хозяйки до меня дошло только: «Vino bianco o vino rosso? (Белое или красное вино?)»

У достойно мужчине ответил «Tutti e due», что в дословном переводе означало «все и оба», похоже было, что он собирался напиться (или напоить меня) «вдребезги и пополам».

– Вот ты и готов… все, что я намеревался сделать для тебя, я сделал, – с особым настроением проговорил У. – Может, ты и не понимаешь до конца, какую шутку я сыграл с тобой, но у меня не было выбора. Ты был в коме, разбитый, стоял на пороге и ждал – туда или сюда. Я вынужден был потянуть тебя за руку. Без «Красного цветка» ты бы не обошелся. Родившийся ребенок начинает жить своей жизнью, это не его выбор, а придется! Теперь ты владеешь «Красным цветком» и таких, как ты, совсем немного. Они не знают тебя, ты не знаешь их. Но так устроено в этом мире, что однажды какой-то мужчина или какая-то женщина придут к тебе вдруг, но не случайно, хотя и у тебя, и у него, или у нее, будет уверенность, что просто звезды сошлись или так выпали кости. На самом же деле пришло время «Красного цветка» – ты будешь учить или будешь учиться.

– А как узнать, что это ко мне?

– Однажды я встретил человека не из местных, но и не из наших. Ци подсказала мне, что он не «левый». И правда, его столб очень был похож на наш, но без пальцевой части, начальная и конечная фазы другие…

– Наши лучше?

– Ты еще смеешь спрашивать?

– Вы его поправили?

– Предложил, но он сказал, что его Учитель ему это передал так, значит, оно ему так и нужно.

– Это правильно, У?

– Это его право. Думаю, он еще не чувствует по-настоящему, куда идти… Может, и прибежит…

Меня удивило, что матрона неторопливо удалилась на кухню, даже не приняв заказ по блюдам. Сомнения развеял У, сообщив, что меню тут одно из восемнадцати блюд, второе – из двенадцати перемен! Но У второго набора никогда не заказывает, чтобы не обижать хозяйку.

Вскоре мадам лично принесла первое блюдо. Она держалась очень достойно, угодливостью и не пахло. Выглядело это так, как если бы важная дама принимала своих лучших друзей. Настолько «лучших», что даже принялась собственноручно готовить для них и подавать им.

Я не представлял, что нормальный человек в состоянии съесть 18 блюд, о чем и сообщил У.

– Может, и очень легко, – засмеялся тот.

Система стала понятна, когда каждые минут десять-пятнадцать хозяйка начала возникать с небольшой горячей сковородкой: скворчащие оливковым маслом овощи, пара крохотных котлеток… Порции от раза к разу заметно тяжелели, как и увеличивалась скорость заправки меня вином. Мои многочисленные заявления, что я вина не пью, никогда не пью, совсем-совсем не пью, У неизменно парировал: «Сегодня необычный день, сегодня можно, сегодня я сам наливаю».

Сначала я пытался считать подаваемые блюда и наполняемые стаканы, но быстро сбился. Когда появилось что-то вроде зеленых от шпината макарон, размер порций стал просто чудовищным, а я пьяным-пьяным.

Когда я прекратил следить за собой, мне сразу стало легче. Это был другой метод расслабления. Я уже не ел и выпивал, я стекал по этой трапезе. Кульминацией стали два большущих блюда с жареной дичью.

Завершалась трапеза так называемым «dolce», или сладким. Это самое «dolce» было единственным, что мне не понравилось. В целом же обед был безупречен. У тоже был безупречен, и в аккурат к концу обеда сумел меня обездвижить.

– У, может, вы его здесь оставите? Вам хоть и недалеко, но и себя, и парня намаете.

– Нет, надо идти, ему пора!

В этот момент его рука легла мне на спину между лопатками и он нажал… Совсем легко…

Глава 8

– Привет, старик! Как всегда? – и принялся наливать коньяк, не дожидаясь моего ответа. Вопрос и вправду был риторическим: мы знакомы уже несколько лет и симпатизируем друг другу, разве что не писали с крепостной стены, переплетая струи, как делают самураи в знак подтверждения дружбы. К тому же, я – постоянный клиент со стабильными запросами из разряда «трех Це» – coffe, cigare, chocolate с небольшой модификацией: склянка хорошего коньяку и две ягоды чернослива на закуску. У них, похоже, нескончаемый запас американского чернослива из банок твердого картона. Хороший коньяк, вкусный чернослив. И маленькая чашечка кофе под сигариллу. Из недели в неделю по пятницам, если не считать командировок. Тихий уютный бар под названием «до и после» почти дверь в дверь с моим подъездом. Своеобычный шлюз между машиной и квартирой, между буднями и выходными. Посвященные, близкие, свои знают легенду названия: «Она любила чашечку кофе до и сигаретку после». Остальные пусть ломают голову. Есть и кодовое изречение: «Лед и мелкие деньги – хлеб бармена». С моей легкой руки также прижилось итальянское «Un buon vino, un buon uomo e una bella donna dura poco», что по-русски: «Хорошее вино, хороший человек и красивая женщина длятся недолго».

– Где ты на этот раз пропадал?

– Неделя в Италии, теперь две недели свободен.

– Будешь дома?

– Не знаю… можно было бы и проветриться.

– Есть хорошая возможность пробздеться с гарантированным адреналином.

– Really?

– Really and truly!

– Что надо?

– Если ты настроен серьезно, я сделаю звонок. Чел придет и тебе все расскажет. Да?

– Давай!

Волевого типа спортивный мужчина за сорок. Шатен, густые волосы, короткая стрижка. Жесткий взгляд. Энергичное рукопожатие: “Привет, Тайд!”

– Всеволод! – отрекомендовался я.

– Нет, я знаю, тебя зовут Тайд, – неожиданно отреагировал он.

– Не хочу быть Тайдом! – буркнул я.

– Хорошо, тогда – Ариэль. И поверь, Лоск или Люкс – это пошло.

– Но почему обязательно меня нужно звать, как стиральный порошок?

– Знаешь, у меня есть друзья, они в отпуск ходят на Приполярный Урал, сплавляются на надувных плотах. Их зовут Кэп, Шкип, Старпом, Боцман и так далее в соответствии со спецификой флотской жизни. Эти прозвища за многие годы так приросли к ним, что я уже позабыл их настоящие имена. Шел сюда и подумал, что это нехорошо, не нужно поддаваться постоянству, нужны перемены, пусть в именах. Давай в этом сезоне будут актуальны стирально-моющие имена. – Он подкупающе улыбнулся. – Если ты Тайд, то я – Ариэль. Если нет, то наоборот.

– Особенно в ходу были клички вроде: «Коротыш», «Криволапый», «Техасец», «Лежебока Билл», «Роджер-Выпивоха», «Хромой Райли», «Судья» и «Эд-Калифорния», – сказал я, вроде как бы вбок, про себя.

– Откуда это?

– О'Генри, – скупо обронил я и добавил: – Имя и фамилия человека считались его личной собственностью, а чтобы его удобнее было кликнуть к стойке и как-то отличить от других облаченных в синие рубахи двуногих, общество присваивало ему какое-нибудь временное звание, титул или прозвище.

– Ну вот видишь, всё в русле старинных традиций! Так Тайд или Ариэль?

– А я еще никуда не еду. Какие предложения?

– Предложение поехать на яблочную шабашку. Шутка. А не поехать ли, сэр, нам собирать топазы? Или бериллы?

– А с чего адреналин?

– Подпольно и нелегально…

– А это не одно и то же? – прикинулся я.

– Мы будем делать это незаконно и ниже уровня земной поверхности, то бишь в шахте.

– Извините, вы меня видите в первый раз…

– А Виталика далеко не в первый. Мы с тобой в равном положении: если А равно Це и Б равно Це, то все договорились, правильно? Теперь прикинь, что Виталика зовут Це и он выступает нашим поручителем. Поэтому хватит тереть друг другу уши! Завтра, в самолете, у нас будет достаточно времени на обсуждение экскурсии. Кстати, литературовед, знаешь, откуда пошло выражение «склеить девушку»? В советские времена был клей под названием БФ, точь-в-точь как на погонах моряков Балтийского флота… Как я понимаю, у тебя увольнительная и нет времени терять время!

Уже уходя, он вдруг обернулся:

– Да, по-честному, друг мой, вы страдаете херней?

– Что-о?

– Вот! Старые доктора знали латынь: Hernia – это грыжа. Грыжей, спрашиваю, не страдаешь, а то носильщиков нам не положено?!

Я вообще-то по натуре авантюрист. Но так меня еще никогда не клеили…

Из моего окна сквозь прореху в листве растущих рядом с домом больших деревьев виден стоящий через дорогу храм. Сегодня тепло, но не жарко. Проем распахнутых настежь тяжелых дверей чернеет в подсветке яркого закатного солнца. Вышел охранник в милитари. Стал в портале и разнежился в ласковых лучах, закинув за голову руки. Храм, два креста – один высоко в небе, другой на самой земле…

Я очень люблю вид из моего окна, стоял бы и смотрел… но не меньше мне нравится менять виды. Я люблю путешествия!

Ход событий напоминал плотно сложенные в кулак пальцы: ни свет ни заря мой новый знакомый был у меня, лифт, такси, Домодедово, и вот уже 737-й «Боинг» решительно раздвигает утренние облака крыльями. Третьего дня я летел из Рима и не думал, не гадал о новом путешествии. И на тебе – через полтора часа мы должны быть в столице государства из ближнего зарубежья.

Хотите места подальше от чужих ушей? Возле иллюминатора? В бизнес-классе? А, у вас занятия по тактике? Да где угодно: ранний рейс, поздний сентябрь, суббота – свободно. И вот уже Тайд (я почти смирился с этим дурацким прозвищем) ликвидирует мою каменную неосведомленность. Ликбез он начал с вопроса о моем отношении к геммологии.

Вопрос навеял воспоминания. Два года назад в Тель-Авиве я был на экскурсии по алмазной бирже. Цирлих-манирлих: удостоверения с идентификацией по отпечатку пальца, шлюзы с кодовыми замками. Зашли в кабинет, а там дама с бейджем «Gemologist». Немолодая брюнетка, стройная, модная, яркая. Посмотрела на меня, улыбнулась – а мы три мужика и переводчица вокруг ее стола: «Ты женат?» «Скажем так», – отвечаю я неопределенно. «А что Скажемтак любит из украшений? – глядя мне прямо в зрачки, спрашивает она. – Давай я тебе замечательные скидки под праздник сделаю (канун еврейского Нового года)!»

– Гарнитуры, – брякаю.

Аж зашлась в смехе:

– Твоя что, мебель коллекционирует?

– У нас так говорят, – оправдываюсь. – А как у вас называется кольцо и сережки, и то и другое?

– Комплект…

– Пусть будет комплект…

Она и с бриллиантами эти штуки комплектовала, и с гранатами, так старалась, мужики аж слюной изошли, а мне – хоть бы хны, даже обидно. Но Gemologist глянула на меня с пониманием и сказала: «Просто это не твое – это твое», – ткнула пальцем в мой старинный «Мозер», который на жаргоне советских часовщиков назывался «Тряпка».

Этимологию мне объяснил ветеран часового дела. Вынув из глаза лупу, внимательно посмотрел на меня: «Вы же знаете, за чем гоняются модницы? За шмотками, или, как некоторые говорят, «шмутками». Почему? Потому что на идиш шмата – это тряпка. У Генриха Мозера первые буквы имени и фамилии АШ и М (Heinrich Moser) – вот вам и «шмата».

Мне часы достались от одноклассника Гришки, которому эти громадные наручные «котлы», выпущенные еще в XIX веке, перешли от прадедушки. Они были, как карманные, но с «ушками» для ремешка. Такие неудобные в носке и такие любимые. Я подивился наблюдательности израильтянки: и вправду, куда тем брюликам против моего утиля…

– Прохладно отношусь, Тайд! Проверено… Никак! И уж с тобой поехал не из пристрастия к камням.

– Ну, оптимист считает, что живет в лучшем из миров, а пессимист опасается, что так оно и есть на самом деле… Я, братец, камни просто обожаю. Не в украшениях, а сами по себе. У меня классная коллекция. Среди людей моих возможностей лучше – только у полковника Шукаева. Но он еще в советские времена рыскал за камнями и в Средней Азии, и в Африке, и во Вьетнаме: служба способствовала. Он у нас, только не смейся, геолог-артиллерист.

Но я не о том. Мы едем за топазами. За тяжеловесами, как их называли уральские рудокопы, за кристаллами силиката алюминия. Топазы – кристаллы, но полудрагоценные, а аморфные опалы, стекло стеклом, – драгоценные. Но, знаешь, полудрагоценные топазы не стеснялись вставлять в королевские и султанские короны, называли «сибирскими алмазами». В России старые копи уже отработаны. Рекордный вес камня – 10 кг. На Украине в 1965 году нашли топаз на 117 кг винно-желтого цвета. А в Бразилии, говорят, добыли кристаллище на 6 тонн. Место, куда мы едем, к нам ближе всего. Кроме того, дело опробованное.

– Там государственный промысел?

– Самое интересное, что до восьмидесятых годов все эти топазы и бериллы как мусор отправляли в отвал. Все было заточено на добычу пьезокварца – оборонка! С затратами не считались – выработки, прикинь, проходили в гранитных щитах. А чтоб всякие не богатели на «левых» камешках, отвалы периодически рекультивировали, попросту засыпали землей и устраивали лесонасаждения. Интерес для власти представляли только кристаллы-гиганты. В 1976 году достали огненный топаз на 39 кг, редкой красоты, его в лихие девяностые из музея украли, так нигде и не всплыл потом. Может, тупо распилили на поделки…

Рухнул Союз – ухнул промысел. Наш Петрович невзначай сунул хрен в английский чай, и все сразу стало новым – хрен английским, чай – хреновым… Я в последнее время стараюсь не употреблять крепкие слова без нужды, так ты сам переводи. Кварц оказался никому не нужен, тут бойкие люди и потянулись на камешки: открыли совместное предприятие и наладили экспорт. Сколько ушло за кордон, никто толком не знает, но, наверное, много, потому как спрос сильно упал. И все опять затихло. Там теперь, дорогой Ариэлюшка, зона, как у Стругацких.

– Мы сталкеры?

– Типа того.

– А если спроса нет, зачем мы туда? У нас некоммерческое предприятие?

– Все зависит от крупности добычи. Я лелею мечту найти кристаллюгу и настроился на эксклюзив. Может, повезет напасть на берилл. А это уже другой коленкор. Некоторые из разновидностей берилла, тот же изумруд или хорошей окраски аквамарин, – это, батенька, драгоценка. А если нет – не обессудьте, панэ, вы ж в туристы записывались, проветриться захотелось, вот и будет вам экскурсия.

«Застегните ремни!», посадка, доставка до аэровокзала, получение багажа, и вот мы уже садимся в такси. «Гаражный кооператив «Звезда», – буднично командует водителю Тайд. Тот без лишних разговоров везет нас через весь город в спальный район, разворачивается и уезжает, оставив двух искателей приключений посреди пустынного двора, обставленного каменными гаражными боксами, в компании набежавших местных собак. Достать ключи из тайничка, открыть ворота – плевое дело, и на тебе, серый «Ниссан-Кашкай» уже пофыркивает двигателем.

– Посмотри, документы в бардачок положить не забыли?

В бардачке лежала черная кожаная папочка, в ней аккуратно сложенные: техпаспорт, страховка, доверенность, документы на оружие. Следом за ней я вытащил два мобильных телефона, по логике с местными симками, и махонький, как игрушечный, двуствольный-бок пистолетик с рукоятью типа головы попугая и картонную упаковку патронов.

– Дерринджер. Оружие последней надежды… – сказал он, увидев мое замешательство, – можно и в носке спрятать. Люблю такие штучки. Не дрожи, все законно…

Сам Тайд осматривал содержимое багажника: автомобильный аккумулятор, перфоратор, лампы-коногонки, каски, веревки, лопаты, спальники, небольшая палатка, ящик минеральной воды в больших пластиковых бутылках и всякого-всякого, вплоть до маленького холодильника.

– Заботливые у тебя друзья, даже крошку-холодильник приложили…

– А как бы мы с тобой без холодильника аэрофлотовские наборы с едой сберегли?

«Вместе весело шагать по просторам, по просторам, по просторам…» – мурлыканье со стороны кормы, думаю, означало удовлетворение от осмотра.

– А кто готовил этот плацдарм?

– Друзья!

– А почему «ниссан»?

– У тебя есть какие-то предубеждения? Военным атташе, знаю, приличествует «вольво». Во всем дипломатическом корпусе. Будь то европейским, будь то африканским, будь то демократам, будь то каннибалам: «вольво»! Если ты ездишь на «вольво», ты не обязательно атташе, но если ты атташе – ты обязательно ездишь на «вольво»! У вас тоже есть принципы, мистер Фикс?

– Каким ветром надуло о пристрастиях военных дипломатов?

– А я знаком с милейшим Виктором Ивановичем Корзухиным, который в Москве их всех пользует – Volvo Diplomat Sales! Давай, Арик, переодеваемся, да по коням! Нас, граф, нас-то-ятельно ждут великие дела!

Тайд держит руль и слушает музыку, а я не могу выпустить из рук пистолетик.

– Скромное обаяние Дерринджеров, правда? Эта модель – «Кобра». Что тебе для дамской сумочки, что в жилетный карман сунуть. Легкие, компактные, отдача небольшая, да и точность для таких пукалок отменная. Derring, если перевести, – отчаянная смелость. Фамилия мастера до такого недотягивала одной буквы «р»: Деринджер, Генри Деринджер. И вставили, чтоб уж смелость так смелость. То, что ты уже полчаса мацаешь, – модель марки «Ремингтон 95 Дабл Дерринджер». «Ремингтон и сыновья» за почти 70 лет напечатал под 100 тысяч таких братцев. Разошлись по миру детки, поплевывают себе свинцом. Попробуй, поверни рычаг защелки, стволы откинь вверх-назад. Видишь, в таком положении удобно и стреляные гильзы экстрактором удалить, и новые патроны задать. Потом запер стволы – и пали!

Да, в этом пистолете было свое обаяние. Обаяние хорошо сделанной работы, совершенного механизма, обаяние оружия. Наверное, еще и обаяние старины.

– Я не ожидал в тебе такого романтизма. Это второе откровение за сегодня.

– А первое?

– Камни…

– Ага, я вначале произвел на тебя впечатление сухого прагматика, да? А тут оказалось, от пукалки торчу. Фрустрация?

– Не то чтобы по-настоящему, но удивило. А ты стрелял?

– По людям? Тебя же интересует, стрелял ли я в людей, да?

– Интересует! Очень интересует!

– Нет, я больше приучен голыми руками, если точнее, пустыми. Очень серьезно занимался, много лет со всем усердием.

– Карате?

– Карате, У-Шу. У меня, поверь, были хорошие учителя, настоящие. Лаосец, вьетнамцы, китайцы, наш тот еще дяденька… и еще один.

– Сейчас эта ягода отошла, все это народ уже не вставляет.

– Да. На лужайке, за которой в советские времена была кулинария, а теперь – бутик «Домино», работает бригада газонокосильщиков, за старшего у них негр. Рядовые – с колесными агрегатами, бригадир – с триммером. Проходя, услышал, как невыразительная крашеная блондинка, похоже, мастер из «Зеленстроя», наставляет бригадира: «Ты, Русланчик, спуску этим шарамыгам не давай, чтоб они у тебя, как негры на плантациях, с косилками весь день мотались!» Что ж теперь говорить, если негров учат гонять белых, а в Китае, как признают сами китайцы, теперь предпочитают играть в футбол и пить пиво. Мало кто умеет по-настоящему… Но свой путь у каждого. Дорога, которая нас выбирает! Нужно заниматься. Один из иероглифов Гун-Фу, «Гун», – это длительная, упорная работа, а «Фу» – процветание, превосходная степень. Вместе – «виртуозное искусство», «мастерство». Даже если ты всего лишь варишь суп, и то Гун-Фу приходит не сразу. А У-Шу… Я потратил уйму времени! Но я ни о чем не жалею. Кстати, ты можешь вполне обоснованно сказать: «На фига ваши ушуйские штучки, если есть такие пукалки, если есть «калашников»?» И будешь прав, понимая под автоматом такую себе дубину. Но быть снайпером – большое Гун-Фу, а для этого – много-много нужно заниматься!

Живет, я читал, в Канаде некто Говард Дерби, ганфайтер. Пацан за одну секунду достает револьвер из кобуры и от бедра расстреливает пять движущихся целей. От стартового сигнала до первого выстрела проходит всего четверть секунды. Он быстрейший стрелок на Диком Западе – это его Гун-Фу! Он не выдергивает оружие, а просто хватается за рукоятку и прогибается назад, локоть при этом уходит за спину и дуло едва приподнимается над оторочкой кобуры – выстрел! Ганфайтер – это полный автоматизм. Смотрю их выступления, похоже, на уровне бедер у этих парней есть еще пара глаз – хрен промахиваются!

– Наш ротный говорил об эффекте шестисот патронов: нельзя научиться стрелять без того, чтобы не выпустить по цели хотя бы 600 пуль. Сколько ж нужно этим?

– Да они живут стрельбой! Жрут, спят и стреляют! Жрут, спят и стреляют! И так во всем, что бы ты ни делал по-настоящему: жрать, спать и заниматься!

Японский лейтенант Хироо Онода, который тридцать лет партизанил на филиппинском острове, не веря, что война закончилась, больше всего пекся о своей винтовке: регулярно смазывал говяжьим жиром, разбирал и чистил, в холодную погоду закутывал в ветошь, в дождь – закрывал своим телом. Когда его уговорили сложить оружие, вышел в чистой аккуратно заштопанной нитками из пальмовых листьев форме, подпоясанный самурайским мечом, со своей исправной, заметь, «арисакой» и 500 патронами к ней…

– Интересно, как в современных условиях, будучи на обитаемом (!) острове, можно тупо не знать о том, что происходит в мире?

– О, это интересно! Ну, листовки, которые ему вначале подбрасывали, – вражеская пропаганда, не на того напали. Позже – газеты, журналы, письма от родных – изощренная пропаганда, родственников захватили американцы. Обзавелся на боевой вылазке портативным приемником – олимпиада в Токио, японское индустриальное чудо – будни информационной войны. Нас не проведешь: если война закончилась, кто тогда лупит американцев во Вьетнаме? И даже случайная встреча с японским хиппи-натуралистом не поколебала устоев: «Буду воевать, пока майор не отдаст мне другого приказа!» Такой себе вариант «Честного слова», ты читал в детстве Алексея Ивановича Пантелеева?

– Читал! Нашли майора?

– Да, мужик успел тихо состариться, торгуя книжками в магазине. Доставили командира на остров, и лейтенант получил приказ сложить оружие. В 1974 году.

– Ну и причем здесь Гун-Фу?

– Анекдот, советский, о запуске космонавтов на Солнце: «Мы ж сгорим!» – кричат летчики. «Ну, здесь, товарищи, тоже не дураки сидят, – отвечают им члены Политбюро, – вас запустят ночью!» Ты прав, это еще не про Гун-Фу. Вся эта сага о самурае поведана ради одной фразы: «Когда вы годами находитесь в джунглях, то становитесь их частью». Ты понял, нет? Грубо говоря, хороший ганфайтер – это когда есть оружие и есть человек, совершенно, нет, изощренно владеющий им. А Гун-Фу – это когда нет отдельно оружия, и нет отдельно человека, изощренно владеющего им. Есть человек-оружие! Человек-джунгли! Мастер! Это большой секрет, как говорит весьма уважаемый мною китаец.

Город Василий Васильевич, как его именует Тайд, отстоит от столицы на 184 км, три часа езды. До третьего раздела Польши (XVIII в.) здесь была Речь Посполита. Потом Кутузово – в честь Кутузова; потом названия менялись, но все – имярек. Дворец Кутузова в парке с вековыми дубами сгорел в гражданскую. Дубы вырубили немцы в отечественную. Бронзовый бюст Кутузова сперли в наши времена вандалы, небось, на металлолом. И только река течет себе равнодушно под кручами, как текла во времена, когда Василий Васильевич был Александрополем, Хорошками, Горошками, как будет течь после…

Что такое две сотни километров на хорошей машине по хорошей дороге, да под хорошую музыку? Форменное ничего. Бздынь, – и мы на месте. Объехали город, съехали к селу с ласково звучащим именем, на тихой околице остановились у ворот неброской сельской усадьбы. Приехали.

Тайд распахнул ворота – тихо и пустынно:

– Заходи!

Небольшой кирпичный домик под тронутой мхом шиферной крышей. Двор хозяйской заботой не обласкан – ни цветов, ни овощей, ни кур, ни собаки. Но и запустения нет, все чистенько.

– А кто здесь живет?

– Никто! В советские времена был тут крепкий колхоз, человек четыреста жителей. Теперь хозяйство захирело. За этой усадьбой приглядывает сосед. Он не рядом, через улицу…

Машину, на которой приехали, мы поставили в каменный гараж рядом с домом, предварительно выгнав из него старенькую «Ниву».

– А вот, Ариэлюшка, и наш Конек-горбунок для странствий в этом мире.

– А что, «ниссан» тут не канает?

– Помпезности чурайся, здесь всего уместнее скромнейший «Де-Шево»! Вам такая марка известна? Нет? Скромность, старик, вот что приличествует джентльменам в этом краю, небогатом и просматриваемом со всех сторон. Старая тачка, неброская одежда и простое жилье… Апартаменты, увидишь, чистые и даже не без уюта! «У нее все свое, и жилье, и белье»… Пошли, умоемся, разложимся, поедим и спать, а то, как стемнеет, нам выдвигаться…

В коридоре Тайд повесил на стену привезенный с собой плакат в рамке из небьющегося стекла. Архаичный такой плакатик, может, и времен сразу после войны. Дяденька-шахтер, похоже, взрывник, призывает: «Перед выпалом дай сигнал и укройся в безопасное место. Тщательно веди счет взрывам».

– Что это? – удивился я.

– Поднялся я в первый раз на-гора, и сопровождавший меня тамошний горный мастер, мудрейший, как показала жизнь, человек, дал мне в напутствие сей плакат. Я, видишь, обрамил его и каждый раз, когда еду сюда, беру с собой.

Умылись, пошли на кухню. Тайд подключил холодильник, достал из него пакеты с авиаедой, поставил разогревать их на пароварке, которую тоже привез с собой.

Глава 9

– Я попросил здешних ребят обеспечить нас едой, чтоб не тратить время, да и не мелькать лишний раз в окрестностях. Они переадресовали мой заказ спецу по питанию из авиакомпании. Такой дотошный тип, все бомбил меня по электронке, требуя уточнить содержание наборов. Оказывается, их столько существует: мусульманское меню, код, кажется, MOML; кошерное – KSML, индуистское невегетарианское, постное и всякое-всякое. В конце концов я сдался и попросил его выбрать на свой вкус. В результате мы с тобой можем почувствовать себя пассажирами экономкласса авиарейсов направления Греция – Кипр. Домашняя пароварка для разогрева этих замечательных блюд – мое ноу-хау. Вот это, Арик, приятного аппетита, – медальоны из говядины, маринованные в вустерском соусе с гарниром из обжаренных овощей: сладкого перца, моркови и стручковой фасоли с соусом мадейра. М-м-м! Вкусно?

Было действительно вкусно, но как человек, часто путешествующий по воздуху, я про себя посетовал, что Тайд отказался от наборов KSML. Они не такие навороченные, но всегда безопасные: кашрут! Сертификат кошерности – отдельная фишка. И не обязательно быть иудеем. В Москве кошерную еду, той же фабрики-кухни, что готовит бортовое питание, охотно берут для бизнес-ланчей во всякие офисы. Хавка, к тому же, подпадает под код MOML – отвечает требованиям халяля для мусульман. Меня с кошерной авиакухней познакомил мой шеф. «Как-то попробовал, – признался он, – и решил, что всегда буду брать еду для евреев: вкусно и по весу раза в два больше».

Сон быстро сморил нас после всех этих кулинарных изысков.

Проснулись мы под вечер, но выдвигаться на объект еще было рано, Тайд взялся преподать мне азы горного дела.

– То, с чем мы имеем дело, – поведал он, – это камерные пегматиты. Некоторые дошлые называют их самоцветный погреб, занорыш, жеодой, пустота, раздув, миарола или еще как. Когда-то, очень давно, в гранитном теле всплыли пузыри, и в этих пузырях произошла кристаллизация крупных образований кварца и топаза. Это камеры, не жилы! Кварцевые жилы распространены на Урале, в других северных местах. А здесь – камерные пегматиты.

Оборонке все так же нужны пьезокварцы, но кристаллы научились выращивать искусственно. Поэтому местным шахтам остается всего ничего – их скоро затопят. Если мы не успеем найти свой клад сейчас, считай, поезд ушел. Все эти старатели, которые роются по отвалам, не более чеховских злоумышленников: им бы только гайку свернуть – грузило понадобилось.

Там, под землей, пространство хорошо почистили, когда добывали кварц. Шли снизу вверх буровзрывными работами. Тяжелыми станками бурили шпуры, закладывали много взрывчатки и бухали-бахали. Образовались большие сводчатые камеры. Наша задача: точечными зарядами раскрыть сохранившиеся занорыши. Мы не промышленники – мы охотники за тяжеловесами, кудесники, если хочешь. Пришли, обнюхали углы, пробурили свой шпурец, жахнули, и молодец. Наука тут не катит – только чуйка! Профессионалы вообще не употребляют понятия «горная наука», они говорят «горное искусство». Итак, закладываем небольшой заряд, оторвали, подошли посмотрели… Никакого фанатизма. Советская писательница Татьяна Тэсс делилась с подругами оборотами из писем в газету. Некий простодушный селянин (оказалось, что ее разыгрывала Фаина Раневская) радовался приобретению петушка. «Неказистый, – писал он, – но ёбкий». Так и у нас – ёбкость залог успеха! – подытожил Тайд.

Мы на границе сумерек и ночи. Конек-Горбунок с выключенными фарами тихо подобрался к торчащему посреди сжатого поля строению. Оно стоит на границе шахтного поля, как брошенная пограничная будка – портал в подземелье.

Ш-у-р-ф… Ноздри каменоломни. Обилие «шуршащих» звуков в этом слове порождает таинственность и выказывает глубину. Здесь начинается, а может, заканчивается кварцевая шахта. Заброшенная контора – центр владений, заброшенный копер над шурфом – ее последнее прибежище.

Густую тишину разбавляет стрекот неведомой козявки. Глазастое небо подглядывало за нами, как мы бочком втискивались в перекошенные нерастворимые ворота, затаскивали в них вещи. Разбабаханный копер, дырявый шифер. Звезды, как в планетарии, – через стены, кровлю, отовсюду, много их.

Задерешь голову – звездная высь, заглянешь в люк – бездна. И ничтожный человек посредине. Черная глубина, брошенный камень не порождает звука: без малого сотня метров. Старинная венцовая крепь – сруб из толстых бревен, насколько может выхватить коногонка. Недра пахнут сыростью, необитаемым нездешним миром. Устье шурфа перекрыто, попасть нельзя, но, как обычно, если очень хочется, то можно. Тайд здесь не впервой и знает обходы.

Раньше все было обустроено по правилам: полки и лестницы. Работал электрический подъемник. Можно было уверенно и безопасно спуститься и подняться. Сначала демонтировали подъем, сгнили полки, а лестницы чернели провалами перекладин, как беззубые старушечьи рты. Тревога лезла из обшитого бревнами черного жерла и оседала в животе. Я не робкого десятка, но очень, честно говоря, не хотелось опускаться. Однако сам вызвался! Лезь, старатель!

Со страховкой по бревнышку, по бревнышку мы добрались до самого дна, опустили все наши грузы и припасы.

Тайд ушел. Я выключил светильник. Когда-то с друзьями-спелеологами мы предприняли экспедицию в пещеру. Там тоже было темно и неуютно. Но не так. Пещера есть пещера – она природная. А здесь витал дух чего-то другого: заброшенного производства. Появилась аналогия с пришедшими в запустение поместьями, покинутыми замками. Из них ушла жизнь. В таких местах всегда жутковато. Когда-то и здесь ходили люди, матюкались, бурили гранитную толщу, закладывали взрывчатку, отпаливали, укрывшись за углами, закрывали уши. Взрывы сотрясали все, небось доходили до самого верха. А теперь – ничего! Глухая тишина, мгла, не видно ни зги… И все же животом ощущаю жизнь! Это подземелье живет своей жизнью. Свои процессы идут в массиве… воздух струится по выработкам, заглядывая в самые последние закуточки.

Чу, загромыхали колеса по стыкам рельсов, желтое пятно лампы.

– А вот и карета! – Тайд подкатил вагонетку без лобовин. – Это коза, – отрекомендовал он транспортное средство, припаркованное, как я понял, где-то в закоулках околоствольного двора. Я бы никогда не нашел этот экипаж, даже со светом.

– Как же ты ее обнаружил?

– Когда долго живешь в джунглях, становишься их частью! Впрягайся, нам по квершлагу…

Вот еще одно затейливое слово – «квершлаг». Так называется горизонтальная горная выработка без выхода на поверхность, пройденная вкрест простирания пласта. Они, квершлаги, могут быть разного назначения, сечения. Наш в сечении трапециевидный. Вообще, Тайд мне посоветовал не заморачиваться всеми этими штреками, квершлагами, штольнями и прочим. Только по необходимости… Нам по этому квершлагу прямо и прямо. Ту-тух, ту-тух, толкая козу. Мотнешь головой – узкий луч выхватит из мглы куски старого кабеля, блеснет на изломе гранита – и нет ничего.

Пока добрались, разгрузились, освоились, пришло время возвращаться. Успеть до рассвета! На первый раз хватит.

Вернулись в усадьбу, легли спать, проснулись, поели… Эх, был бы планшет! Тайд запретил любые гаджеты: радиомолчание! Радиомолчание! Паранойя! Ни тебе новостей, ни тебе доступных в глуши развлечений.

Видя мое томление, Тайд обронил:

– Солдат, учись свой труп носить,

Учись не спать в седле,

Учись свой кофе кипятить

На узком фитиле!..

– Вы, товарищ Тайд, не перестаете меня удивлять! Чье это?

– Мой любимый фильм «Мертвый сезон» 1968 года. О советских разведчиках, помнишь? И запало мне в душу это четверостишие. Его по ходу разговора с Быковым произносит Банионис. Продвинутая знакомая сказала, что Киплинг в переводе Симонова. Поверил. Впоследствии оказалось, что не все так. Во второй строчке: «учись дышать в петле»; а автор – Борис Лапин, погиб в 1941-м под Киевом. Искусный был, говорят, стилизатор.

Учись идти, считая шаг,

Учись не чуять дрожь,

Не знать, что за спиною враг,

Когда вперед идешь.

«Не знать, что за спиною враг, когда вперед идешь»… – Он повторил и задумался. – Интересно, что в это вкладывал автор? Или просто, для красного словца…

– Знаешь, я тут подумал… Я работаю в большой фирме программистом. Моя задача – программное обеспечение. Не майкрософтовские штучки-дрючки типа Word, Excel, а серьезные пакеты, разработанные фирмой для своих нужд. Такие продукты в Интернете не найдешь и не скачаешь. Их установка достаточно сложная процедура. Но и это не главное, есть условия конфиденциальности. Такая программа ставится один раз и на одно устройство. Фирма идет на то, чтобы послать меня в Рим ли, в Париж ли, в Вену ли, если у какого-нибудь Василия Петровича или Фердинанда Гаврииловича накрылся комп или программу стало глючить.

– А что, он сам не справится, этот Фердинанд Гавриилович?

– Прости, начну издалека, но, думаю, будет понятно. Графине Воронцовой ювелир принес парные перстни с сердоликом, на которых имелась надпись в восточном стиле. Один из них Елизавета Воронцова подарила Пушкину как талисман, другой оставила себе. Пушкин очень дорожил этим перстнем и верил в его мистические свойства. Смертельно раненный, завещал перстень Жуковскому. Жуковский, как и Пушкин, пользовался им, как печатью. И, как и Пушкин, не подозревал о значении содержавшейся на нем надписи. В одном из писем он написал о том, что «Печать моя есть так называемый талисман, подпись арабская, что значит, не знаю. Это Пушкина перстень, им воспетый и снятый с мертвой руки его». Только к концу девятнадцатого века надпись с перстня была идентифицирована: «Симха, сын почетного рабби Иосифа, да будет благословенна его память». К чему я это веду? Формально и Пушкин, и Жуковский выдавали себя за другого человека, за некоего Симху Иосифовича! Провожу аналогию с печатью фирмы, думаю, понятно, да?

Моя миссия – не допустить такого. Сидящий где-нибудь в Риме Вася или Джанкарло – функция, его дело собирать данные и заполнять в таблицах ячейки, то бишь вводить циферки. Делать он должен все сам и только за этим терминалом. Не выносить его из избы, не передавать кому-то. Программа со всеми данными принадлежит фирме. Любые записи фиксируются, даже если у тебя тупо палец дернулся и вместо 2 получилось 22, она, машина, запишет. Потом сделетируешь лишнюю двойку, ОК, но она и это запишет. Есть целый комплекс контролирующих программ, которые анализируют вводимые данные, в том числе их достоверность. Выявляют фуфло. Так вот, эти пацаны то ли в Риме, то ли в Париже, то ли в Вене идут вперед и знать не знают, что за спиною враг…

Я для фирмы тоже функция, но другого рода. Я установщик антифуфла. Не такой уж и дока, но руководство мне доверяет. Однако «А кто эти двое?» – «Один из них – спецконтроль». – «А второй?» – «Спецнадзор за спецконтролем!»

– Не вижу, литературовед, насколько обоснованно ты приплел к своим делам всю эту лирику, но история интересная! А где сейчас этот перстень?

– Ну, ты мои соображения воспринимай как хочешь. А вот с перстнем, старик, полная мистика. Пушкин завещал его Жуковскому, Жуковский – Тургеневу. Тургенев – Толстому, надеясь, что когда настанет и «его час», Толстой передаст перстень по своему выбору «достойнейшему последователю пушкинских традиций между новейшими писателями». Неслабый был бы сертификат, да? Но судьба в лице Полины Виардо распорядилась по-другому – перстень-талисман после смерти Тургенева она передала Пушкинскому музею Александровского лицея, откуда тот был украден в 1917-м: постарался лицейский служитель. Нашли служителя, нашли старьевщика, нашли все украденное, кроме перстня…

– Таки да, мистика. Наверное, перевелись достойные последователи пушкинских традиций. Ты бы, любитель изящной словесности, кому передал?

– Сороконожка задумалась!

– Вот и я говорю! Ну ладно, ты себя займи, а я с твоего согласия Ци-Гун позанимаюсь!

– Что есть Ци-Гун?

– Мы с тобой, похоже, слово за слово втягиваемся в литературный «словообмен».

Ладно, я тоже начну издалека. Я жил в Киеве и каждую осень ездил к тетушке в Крым. Не был исключением и 1989 год. Моим всем тогда была рукопашка. Спозаранку бегал по парку над морем, вечером занимался на пустынной полянке. В один из дней на волнорезе увидел мужчину, он исполнял странный медленный танец. И было видно, что «парни явно не гуляют». При всем моем опыте «в системе» я такого никогда не видел.

– А что есть «система»?

– «Система» – это все, что связано с восточными штучками. Началось с «Гения дзюдо». Эта картина потрясла меня, как и миллионы советских мальчишек. Потом, уже в семидесятых, занимался карате у Ванга-лаосца, у него был первый дан по «Неко-рю» (школа «Кошки»). Следом был вьетнамец Минь, бомба! Человек начал учиться у собственного дедушки, а закончил в разведшколе, его потом в Сайгон забросили.

– А как ты с ним познакомился?

– Он знал все: массаж, яды, травы, акупунктуру, приехал в Союз учиться в мединституте, а его уже здесь перенаправили в профтехучилище (недобор у них вышел): если партия скажет: «Надо!», то шпион отвечает: «Есть!»

«Шпион – это очень хорошо: всегда одет с иголочки, всегда с девушкой, всегда немножко пьяный», – добавь азиатский акцент, и портрет готов. Он нас многому научил, но о таком, что делал этот дяденька с волнореза, даже не заикался.

Недолго думая, спускаюсь на пляж, дожидаюсь внимания и спрашиваю, что, мол, за танцы, товарищ? Оказалось, Тайцзи-Цюань, китайская боевая и оздоровительная гимнастика. Стал я его склонять к спаррингу. Согласился, стали тут же на пирсе, и через несколько мгновений я уже плавал – он меня сбросил в море. Конфуз! Я ж не мальчик…

На другой день встретил его – сидит себе в кафе, боржоми пьет. Разговорились. Он мне много чего рассказал, продвинутый мужик. Я его про себя полковником назвал, от него, как мне показалось, «конторой» попахивало. Походили по парку, начало темнеть. «Ну, – говорит, – пойду Ци-Гун позанимаюсь». Тут я ему и задал вопрос, который ты адресовал сегодня мне: «Что есть Ци-Гун?»

– И?

– Ци – так китайцы называют жизненную энергию, японцы говорят «Ки», индийцы – «Прана». Слыхал, наверное, если йогой занимался? А Ци-Гун – это искусство взращивания и управления Ци. Как сказал Александр Борисович, так его звали: «Ци – это куст, а Ци-Гун – садовник». С этого и началась моя новая жизнь.

– Он с тобой занимался?

– Нет, так получилось, что сначала Ци-Гун мне передала его дочь Даша там же в Крыму на квартире у моей тети Гали. Потом я поступил в аспирантуру и переехал в Москву, вот тут-то они в меня и вцепились, занялись моим воспитанием. Я делаю Ци-Гун по школе Чань-Ми-Гун.

– А что это?

– О, очень старая школа! В ее основе две древнекитайские духовные традиции, одна из которых, Чань-Цзун, якобы передана самим Бодхидхармой, другая – Ми-Цзун – из школы мантр тантрического буддизма.

– Наверное, это круто, но мне ничего не говорит. Я, прости, и слов таких не знаю.

– Это не беда, дело поправимое. Вопрос в другом: нужно ли тебе оно?

– А тебе нужно?

– У меня это вышло нечаянно, нечаянный, понимаешь, Ци-Гун. Как говорится, дороги, которые нас выбирают!

Тайд ушел заниматься во двор, но я мог его видеть через окно.

Он расслабленно стоял с опущенными вниз руками и раскачивался взад-вперед. Я обратил внимание, что по телу снизу вверх шла волна, фронт волны явственно перемещался вверх и вверх. Двигалось тело, колебались руки. Потом волна обратилась и пошла вниз. Тот же явно видимый фронт. Тайд сделал таких три цикла.

Потом начал другое упражнение – покачивания происходили не вперед-назад, а влево-вправо. Тоже три цикла. За этим пришло время скручивания. Так же, как и в первых двух упражнениях, снизу вверх шло скручивание позвоночника на четверть оборота влево, вправо… налево, направо. И так до шеи и – вниз, вниз.

Я задремал, меня сморило…

Когда я встрепенулся, Тайд уже охлопывал тело, похоже, дело шло, как говорят музыканты, «на коду».

– И как часто нужно это делать?

– Это как еда, хороший завтрак не заменит хорошего обеда!

– Не, это не про меня, я в этом плане ленивый.

Уже несколько ночей мы бурим и взрываем. Ничего! Бурим и взрываем. Ничего! Мне все изрядно надоело: днем – хата, ночью – каменоломня. Третьего не дано. Тайд исправно цигунирует или делает во дворе свои медленные штучки. Он помешан на всем этом. Скоро, похоже, и я помешаюсь, но на другом. Мне совершенно нечем занять себя в нерабочее время. Жру, после валяюсь на диване. Тайд зовет разделить с ним занятия, обещает научить, – мне неохота! «Давай! – кричит он, – это здоровье, настроение!»

Отвалите, гражданин Тайд. Не хочу я вашего Ци-Гуна. Я, похоже, компьютерный наркоман. Признаюсь, когда перед отъездом была вводная – «Никаких гаджетов!», – я обрадовался, подумал, ну, отдохну от всех этих мониторов, клав-мышек, планшетов-интернетов. Знать бы, что будет так тяжко. У меня с собой бутылка классного коньяка – не дает, гад, смеется: «Это может негативно повлиять на наши производственные показатели!» «Пользуйся, – наставляет, – рецептом Лапши из „Однажды в Америке“. Когда Толстяк Мо поинтересовался, что Лапша делал в течение 30 лет, пока прятался, тот ответил: „Я рано ложился спать…“»

Мы постоянно в ночную смену, поэтому надо спать днем. А не спится. Мысли разные лезут в голову.

– Знаешь, – сказал Тайд, – вот мы вроде бы все делаем правильно, а не получается. Не находим того, зачем отправились в такое приключение. А у других получается, вроде как само…

– Они тоже камни ищут?

– Да нет! Вот, к примеру, Корда, фотограф гаванской газеты «Революсьон», весной 1960 года на митинге щелкнул Че Гевару, так, на ходу. Фотографии в редакции забраковали, и они несколько лет провалялись в ящике, пока их случайно не увидел итальянский писатель-коммунист Фельтринелли. Корда отдает ему фото и права на них, портрет команданте Че становится самым тиражируемым изображением ХХ века, а Фельтринелли – миллионером.

– Ну и что здесь плохого?

– Плохого ничего. Я сказал, что Джандакомо Фельтринелли был писателем-коммунистом. Так это не так: к моменту получения фотографии от Корды он был исключен из Итальянской коммунистической партии. Знаешь, за что? За то, что в 1958-м вывез из СССР и опубликовал на Западе роман Пастернака «Доктор Живаго». Пастернаку присудили нобелевку.

– Да, как сокрушался ворошиловский стрелок, Дантес попал, а памятник – Пушкину.

– Ты не понял, хрен с ними, с миллионами, этот Джандакомо, похоже, был правильным пацаном – пытался выкупить Че из боливийского плена, чуть сам не погиб… Но два раза такие штуки одному и тому же человеку. Фантастика!

Темнеет, пора в подземелье…Тайд пошел за Коньком-Горбунком.

Мы по плану отбурили все шпуры, поместили в них заряды, подсоединили запалы. Выбрались из камеры. Укрылись. Тайд нажал на кнопки, отгрохотало…

Со мной что-то происходит. Я, как сомнабула, вышел из своего закуточка и пошел к камере. «Закрываем!» – прокричал откуда-то гнусавый голос. Ладно-ладно, иду. Оркестр заиграл «Killing me softly with his song». Как им удалось сделать так темно. Блики фотовспышек… и в разрезающих темноту вспышках «магния» совсем рядом танцовщицы, как живые фотографии: пабаба-бам-пабабам-бам… «Закрываем!» – прокричал гнусавый голос. Иду-иду, едва переставляя ноги, как в замедленном кино: Левая… Правая рука… Правая… Левая рука… Левая… Правая рука… Правая… Левая…

Га-ах! Он выскочил из мрака камеры, когда я был уже у самого входа. Дикий, упругий. Разбух во все сечение квершлага и потащил меня, потащил, как прибойная волна щепку, сбросил, не останавливаясь, и унесся в темноту…

Тьма густая и жирная, как масло. Маленькое солнце плывет сквозь тьму, тускло желтея. Оно заглядывает в щелочку приоткрытых глаз, тащится за мной, натужно догоняя, подергиваясь – то вверх-вниз, то из стороны в сторону. Ту-тух… ту-тух… постукивают колеса… Моя бедная голова захлебывается тошнотой, отсчитывая их подскоки, и впитывает мозгами боль, как губка воду. Бок и спину холодит железо. Твердое холодное железо высасывает последние силы…

– По-тер-пи, – натужно хрипит солнце, – по-тер-пи!

Ту-тух… ту-тух… боль простреливает голову… Густая жирная тьма побеждает маленькое тусклое солнце, она неумолимо всасывает в себя и холод железа, и мою боль, и меня самого.

– Шу, меня зовут Шу, – внятно сказал китаец: он сидел на краю постели и держал мое запястье, – вы дома.

За китайцем стояли и молча смотрели на меня четверо настороженных мужчин: груболицый высокий, очень крепкий и жилистый; хитролицый, с «подходцем», среднего роста, крепкий и пластичный; простолицый среднего роста бойкий; высокий благородного вида властный.

– Володя уехал, ему срочно потребовалось в Москву, – сказал груболицый. – Он попросил передать тебе: первое, она любила чашечку кофе до и сигаретку после; второе, тщательно веди счет взрывам, – он ткнул пальцем в стоящий на столе любимый плакат Тайда, – третье, вы не зря съездили, очень не зря!

– Доверься, – сказал У, – мне нужно помочь тебе собраться в дорогу.

– Далеко-далеко? – Внутри похолодело.

– Нет, я должен помочь тебе собрать силу…

В прихожей громко прозвучал дверной звонок.

– Ну вот и Consigliere, – сказал кто-то из них.

Примечания

1

Вышло у меня недоразумение с одним молодцом, которого мы прозвали Геркулесом. Он так хватил меня ломом по голове, что череп затрещал, а все швы на нем разошлись и перепутались. Весь мир заволокла тьма, и я долго ничего не сознавал и не чувствовал… Когда я очнулся, я сидел совершенно один под дубом на траве, в прелестной местности (англ.).

2

Камелот… Камелот… Нет, никогда не слыхал я такого названия. Вероятно, так называется сумасшедший дом (англ.).

3

«Внимание! Полиция предупреждает!» (чешск.).

Content

Даниил Череватский, Михаил и Мария Роттер
Это Настоящий «Красный цветок», а не Ци-Гун «99 пальцев»

Предисловие издательства

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

1 Оттолкнуть обезьяну

2 Длиннорукая обезьяна поворачивается влево и вправо

3 Кошка умывает мордочку

4 Опускать Небо на Землю

Глава 6

5 Толкать Землю вниз, бить кулаком вверх

6 Девушка несет коромысло

7 Ложиться боком на подушку

8 Вращать шар Тай-Цзи

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Примечания