Джон Норман

КЕЙДЖЕРА ГОРА

1. Студия

— Вы видите это? — спросил мужчина.

— Да, — ответил его товарищ.

— Это просто невероятно, — воскликнул первый.

— Сходство действительно поразительное, — кивнул второй мужчина.

— Пожалуйста, повернитесь к нам в профиль, и поднимите подбородок, мисс Коллинз, — попросил первый мужчина, и я подчинилась, поскольку находилась в фотостудии, а мужчина как раз и был фотографом. — Немного выше, мисс Коллинз.

Я подняла подбородок ещё выше.

— Вы, можете переодеться вот здесь, — предложил этот мужчина перед началом фотосессии, указав на небольшую раздевалку в студии. Мне вручили пару сабо, белую шелковую блузку и чёрные шорты.

— Никакого нижнего белья, — предупредил он и, видя, что я удивлённо смотрю на него, пояснил: — Нам не нужны складки от них.

— Конечно, — согласилась я.

Шорты были очень коротки, и, даже без трусиков, были мне, по крайней мере, маловаты. Блузка, также, даже без бюстгальтера, была в обтяжку.

— Пожалуйста, подтяните блузку вверх. Мы хотим видеть талию, — распорядился он, и я подчинилась. — Ещё выше.

Я снова подчинилась.

К моему замешательству, я была несколько раз, в фас и профиль, сфотографирована, перед щитом, расчерченным различными линии с делениями. По-видимому, это было что-то вроде измерительного инструмента. Вот только линии, насколько я заметила, были отградуированы не в дюймах, и ни в сантиметрах.

— Теперь, пожалуйста, встаньте в ящик с песком, — попросил он.

Я встала на песок, насыпанный в широкий, плоский ящик, при этом позади меня оказался щит с изображённым на нём пляжем. Затем, в течение нескольких минут, фотограф, двигался вокруг меня, стремительно и профессионально, иногда приближаясь почти до неприличия близко, отдавая мне команды и щёлкая камерой. Я была заснята в невероятном количестве разнообразных положений и поз. Я ещё подумала, что эти мужчины, должно быть, наслаждаются, заставляя женщину демонстрировать себя таким образом. Некоторые кадры были на грани приличий. К тому же, принимая во внимание откровенность и маленький размер одежды, несомненно, вычисленный заранее, а также учитывая отсутствие нижнего белья, у наблюдателей совершенно не оставалось места для фантазии относительно линий моей фигуры. Впрочем, я не возражала, скорее даже наоборот, я получала удовольствие от этого. Всё же я считала себя довольно прелестным созданием.

Итак, я стояла на песке, подняв голову, и повернувшись левым боком к мужчинам, осветительной аппаратуре и паутине проводов. Свет софитов прямо таки обжигал меня. Справа же от меня, словно по контрасту, открывался вид на прекрасный, пустынный пляж.

— Она симпатична, — заметил первый мужчина.

— Она достаточно симпатична, чтобы стать кейджерой, — добавил второй.

— Она ей станет, — засмеялся первый.

Признаться, я не поняла того, о чём они говорили.

— Не смотри на неё просто с точки зрения таких предсказуемых и соблазнительных особенностей, — усмехнулся второй мужчина.

— Вы ясно видите её полезность для нас, не так ли?

— Конечно.

Я по-прежнему не понимала их.

— Включите вентилятор, — велел первый мужчина, и я сразу почувствовала освежающий поток воздуха, от направленного на меня большого вентилятора, что я не могла не приветствовать, поскольку уже была изрядно разогрета софитами.

— Эта монета, или медаль, или независимо от того, что это, ставит меня в тупик, — признался невозмутимый мужчина в очках и белых хлопчатобумажных перчатках, державший странный предмет за края, и затем, положивший его на мягкую фетровую ткань между нами.

Этот мужчина был профессиональным экспертом, к которому меня направил один нумизмат. Его задача состояла не в том, чтобы оценивать монеты, а лишь в том, чтобы давать обоснованное заключение о таких вопросах как их тип и происхождение в случаях, когда это неясно, а также, когда это необходимо, принимать решение об их подлинности.

— Но она подлинная? — поинтересовалась я.

— Скажите, пожалуйста, кто вам её продал? — спросил мужчина, — Частное лицо? Сколько Вы заплатили за неё?

— Мне её подарили, — пояснила я, и добавила: — частное лицо.

— Это чрезвычайно интересно, — пробормотал эксперт.

— Почему?

— Исключается самая очевидная гипотеза. К тому же это было бы глупостью.

— Я ничего не понимаю, — призналась я.

— Странно, — задумался он, смотря на монету, лежащую на фетре между нами, — странно.

Я выжидающе смотрела на него.

— Эта вещь, не была отчеканена машиной. Точно так же, и это очевидно, она не результат современных методов и технологий чеканки монет. Это не продукт, например, высокоскоростного, автоматизированного монетного пресса, — объяснил эксперт.

— Я не понимаю.

— Она была отчеканена вручную. Обратите внимание, что рисунок немного смещён от центра? — указал он.

— Да, — согласилась я.

— Эта особенность, почти неизменно присутствует на всех древних монетах, — заметил он. — Заготовка нагревалась, чтобы размягчить металл, потом ей помещали на наковальню с рисунком, приставляли пуансон с рисунком другой стороны, и били кувалдой, отпечатывая рисунок одновременно и на аверсе и на реверсе заготовки.

— Значит, это — древняя монета? — удивилась я.

— Это кажется мне маловероятным, — ответил он. — Но всё же, методы, использованные при чеканке этой монеты, насколько я знаю, не использовались в течение многих столетий.

— Так что же это за монета? — поинтересовалась я.

— Также, заметьте, кромка монеты неровная. Её явно сделали не для того, чтобы укладывать и хранить в свёртках, — бормотал мужчина.

Я удивлённо посмотрел на него. Это не казалось мне столь ясным, как для него. Он казалось, ушёл в себя, очарованный объектом исследований.

— Возможно, такие монеты были слишком ценны, — предположил он. — Настолько, что свёрток их мог бы быть почти непредставимым, особенно в смысле наличия множества таких свёртков.

— Так что же это за монета? — не выдержала я.

— Вы только посмотрите, — словно не слыша меня, продолжал восхищаться он, — как толщина монеты позволяет сделать изображение рельефным и контрастным по сравнению с фоном. Как это отличается от современных плоских монет!

— Да, — поддержала я.

— Какая великолепная свобода творчества открывается художнику! — воскликнул он. — Это освобождает его от ограничений сурового компромисса, на который приходится идти в современных условиях ради экономической целесообразности. Таким образом, даже в столь маленьком и объекте общего пользования, я бы даже сказал в столь маловероятном для этого объекте, он может создать настоящее произведение искусства!

— Так Вы можете идентифицировать эту монету? — спросила я.

— Глубина и красота чеканки, напоминает мне об античных монетах. Именно они, по моему мнению, самые красивые и интересные из всех монет, — заявил эксперт.

— Получается, что это — античная монета? — переспросила я.

— Я так не думаю, — тут же отказался он.

— В таком случае, что же это такое?

— Посмотрите вот сюда, — показал он. — Вы видите? Этот край монеты, кажется более плоским и прямым. Он отличается от остальной окружности предмета.

— Да, — признала я, присмотревшись к монете, к слову сказать, это можно было заметить, лишь внимательно приглядевшись.

— Эта монета был подрезана, или как ещё говорят, подбрита, — пояснил он. — Часть металла была срезана. Таким способом, если это не было замечено, или монету не взвешивали, и она была принята по определенной номинальной стоимости, то человек — ответственный за это, получил прибыль от присвоения обрезка металла. Если человек занимался этим долгое время и со многими монетами, то в результате, он мог бы накопить, в металлической ценности, объём эквивалентный одной, или возможно, даже более оригинальных монет.

— Металлическая ценность? — решила уточнить я непонятное выражение.

— При современной чеканке монет, мы уже потеряли такое понятий. Всё же, если задуматься над этим, то, по крайней мере, в большинстве случаев, монета — это путь, которым правительство или правитель удостоверяют, что данное количество драгоценного металла вовлечено в сделку. Это избавляет от необходимости взвешивать и проверять каждую монету. В некотором смысле, монета является объектом, стандартные ценность и вес которого, удостоверены и гарантированы, если можно так выразиться, выпустившей её властью. Торговля, в том виде, в каком мы её знаем, конечно, была бы невозможна, без такого рода объектов, как и без векселей, кредитов и тому подобного.

— Значит этот предмет — всё же монета? — заметила я.

— Я не знаю, монета ли это или нет, — признался мужчина.

— Но тогда, чем же, это может быть? — озадаченно спросила я.

— Да чем угодно! — ответил он. — Это мог бы быть некий знак или медаль. Это мог бы быть символ членства в организации или эмблема, посредством которой данный персонаж мог бы быть признан другим. Это могла бы быть часть ювелирного украшения. Это могла бы даже быть фишка в некой игре.

— Получается, Вы не можете определить, что это такое? — удивилась я.

— Нет, — признал он.

Предмет был приблизительно полтора дюйма диаметром, и около трех восьмых дюйма толщиной. Он был желтоватого оттенка, и удивительно тяжелым для своего размера.

— А что относительно надписи на одной из сторон? — поинтересовалась я.

— Не уверен, что это надпись, — заметил эксперт, имея в виду выделяющийся своей чёткостью элемент на монете. — Это может быть всего лишь часть орнамента. Но если это всё же, надпись, то не из одного из знакомых мне алфавитов.

— На другой стороне изображён орёл, — вежливо напомнила я.

— Ой, ли? Присмотритесь повнимательней, — предложил он, перевернув монету, лежавшую на фетровой ткани, аккуратно касаясь её через хлопчатобумажные перчатки.

Я осмотрела птицу с большим вниманием.

— Это не орел, — пояснил эксперт. — У этой птицы есть гребень.

— Тогда, что это за птица? — спросил я.

— Возможно, это — некая мифическая птица, — пожал он плечами, — а возможно, просто причуда художника.

Я присмотрелась к свирепой голове на поверхности желтоватого предмета. Честно говоря, я была даже несколько напугана.

— Это, не похоже на фантазии, — заметила я.

— Нет, — улыбнулся он. — Не похоже.

— Вы когда-нибудь видели что-нибудь похожее прежде? — поинтересовалась я.

— Нет, — признал он, — За исключением, конечно, её очевидного подобия древним монетам.

— Понятно, — кивнула я.

— Честно говоря, когда Вы принесли эту монету, я забеспокоился, что Вы стали жертвой жестокой и дорогой для Вас аферы. Я решил было, что, возможно, Вы отдали за неё крупную сумму, даже не удосужившись вначале установить подлинность. Но с другой стороны, её вам подарили. Таким образом, вас не обманывали в финансовом плане. Вы, возможно, знаете, что монеты могут быть подделаны так же, как, скажем, могут быть сфальсифицированы картины и другие произведения искусства. К счастью, эти подделки обычно легко распознаваемы, и для этого достаточно увеличительного стекла. Например, можно рассмотреть дефекты отливки, царапины от напильника, швы от литейных форм, и так далее. Безусловно, бывает и такое, что трудно уверенно сказать, является ли данная монета подлинной или нет. Таким образом, осмотрительному коллекционеру полезно иметь дело с заслуживающими доверия и уважаемыми продавцами. Также, при установлении подлинности монеты неплохо знать её историю и прежних владельцев, в этом случае экспертиза заслуживает большего доверия. Стоит с некоторым подозрением относиться к якобы редкой и ценной монете, которая, кажется, появляется на рынке из ниоткуда, без могущей служить поддержкой истории, и особенно если она испытывает недостаток в подтверждении от заслуживающих уважения коллекционеров.

— И всё же, как Вы думаете, этот предмет подлинный?

— Есть две основных причины того, чтобы полагать, что этот предмет является подлинным, независимо от того, чем он мог бы быть, — ответил он. — Во-первых, он не имеет абсолютно никаких признаков нетипичного производства, такого как отливка, вместо чеканки. Во-вторых, если бы это была подделка, то подделка чего? Допустим, Фальшивомонетчик хочет обмануть людей. Но для этой его цели не удачным решением будет, производство банкнот достоинством в двадцать пять долларов, фиолетовых и никому не известного вида. Ему нет никакого смысла поступать таким образом. Это противоречит его собственным целям.

— Я поняла, поняла о чём Вы, — улыбнулась я.

— Таким образом, — продолжал мужчина, — будет разумным предположить, что этот предмет, независимо от того, что это такое, является подлинным.

— Но Вы полагаете, что это — монета? — уточнила я.

— Все признаки указывают именно на то, что это монета, — заметил он. — Это похоже на монету. Его простота и дизайн не предполагают, что это может быть памятный знак. Этот предмет выполнен в манере, в которой чаще всего производились именно монеты, по крайней мере, в древности и в классическом мире. Он был подрезан или подбрит, а это обычно делалось только с монетами, которые проходят через многие руки. Здесь даже видны следы ношения в кошельке.

— Какие именно? — поинтересовалась я.

— Этот предмет, независимо от того, что это, — продолжал мой собеседник, словно не слыша моего вопроса, — может быть ясно классифицирован по установленным стандартам, принятым в нумизматике. Это даже не промежуточный случай. Вам даже не потребовался бы эксперт для его аттестации. Любой компетентный нумизмат смог бы оценить это. Если бы это была монета современной чеканки, то она была бы оценена как XF, то есть отличная. Здесь нет чётких, очевидных признаков износа, но его поверхность не столь безукоризненна, чтобы её можно было квалифицировать UNC — не бывшей в обращении, или MS — никакого износа. Если бы это была древняя монета, то она также могла бы быть отнесена к XF, но здесь стандарты квалификации несколько отличаются. Снова нет почти никаких признаков износа, и детали рисунка, в целом, точны и отчётливы. Видна отличная заготовка, и центровка при чеканке была почти отличной. Некоторые незначительные недостатки, такие как маленькие царапины и зарубки, считаются приемлемыми в этой категории для древних монет.

— Но о каких следах ношения в кошельке идёт речь?

— Вы не сможете разглядеть их невооруженным глазом, — ответил он, вытащил из ящика стола и установил на штатив большую лупу. — Воспользуйтесь этим, — предложил эксперт, включив настольную ламп и положив монету под увеличительное стекло.

— Вы видите крошечные зарубки? — спросил он.

— Да, — ответила я присмотревшись.

— Это и есть — следы ношения в кошельке, — пояснил мой собеседник. — Они обычно появляются, если монеты, или другие предметы, свободно хранятся с несколькими другими, скажем в кошельке или коробке.

— Значит, этот предмет содержался в чём-то, вместе с большим количеством других таких же? — спросила я, отрываясь от разглядывания.

Мне в голову пришла интересная мысль, и я спешила её уточнить.

— Конечно, — кивнул мужчина. — Но с другой стороны такие отметины вполне могли бы появиться также и по другим причинам.

— Следовательно, все данные свидетельствуют, что это — монета? — сделала я вывод.

— И, тем не менее, большая часть доказательств, предполагает, что это не может быть монетой, — остудил он моё энтузиазм.

— О каких доказательствах идёт речь? — поинтересовалась я.

— Прежде всего, о том, что это нельзя отнести ни к одному из известных видов монет.

— Это я уже поняла.

— Насколько мне известно, — продолжил он, — ни один город, королевство, страна или цивилизация на Земле никогда не чеканили таких монет.

— Значит, это, всё же, не монета, — вздохнула я.

— Я полагаю именно так, — подтвердил эксперт. — Нет нужды платить мне.

Я, тут же, пока он не передумал, вернула приготовленную для него плату в свой кошелёк

— Этот предмет оказался столь интересным, — пояснил он, — что просто рассмотреть его, во всей его красоте и таинственности — это более чем достаточная оплата.

— Спасибо, — поблагодарила я эксперта.

— Мне жаль, что не смог быть более полезным, — ответил он.

— Постойте! — крикнул он мне вслед, когда я уже подошла к двери. — Кажется, Вы забыли это, — указал он, поднимая маленький, круглый, тяжелый предмет, оставшийся на фетровом лоскуте.

Я повернулся лицом к нему. Признаться, я была рассержена, поскольку до этого визита полагала, что у предмета, возможно, была некоторая ценность.

— В качестве зримого напоминания розыгрыша? — с горечью спросила я.

— Возможно, — улыбнулся мужчина, — но всё же, будь я на вашем месте, я бы забрал его с собой.

— Почему? — удивилась я.

— У него есть металлическая ценность, или ценность слитка.

— О?

— Да, — кивнул он. — Разве Вы не поняли, из чего это сделано?

— Нет, — призналась я.

— Это — золото! — пояснил он.

Я быстро вернулась назад, схватила предмет и положила его в свой кошелек, а затем поспешно, покинула его офис.

— Направьте вентилятор вверх, — велел мужчина, который, как казалось, командовал в студии фотографа, и вентилятор задул снизу.

— Продолжайте держать это положение, — сказал он, — левой стороной к нам, подбородок приподнят. Так, хорошо.

Теперь мои волосы поднялись и развевались сзади. Я чувствовала поток воздуха от вентилятора, что прижимал блузку вплотную к моему телу, и трепал шёлк по бокам.

Ветер задувал под воротник, и играл полами блузки, торчащими из узла завязанного мною под грудями, как того потребовал мужчина.

— Теперь выгните спину и поднимите руки к волосам, — услышала я новую команду. — Хорошо, превосходно, — похвалил он.

Я не была профессиональной фотомоделью. Но я считала, что была достаточно красива для этого, и частенько мечтала о том, чтобы быть ей, но, тем не менее, моделью я не была.

Послышался очередной щелчок камеры.

— Прекрасно, — прокомментировал мужчина. — Теперь смотрите на нас поверх вашего левого плеча.

Я отдала желтоватый, металлический предмет на анализ его химического состава. Он действительно оказался золотым, и я продала его скупщику драгоценных металлов. Полагаю, что, скорее всего, этот загадочный предмет уже был переплавлен. А я выручила тысячу восемьсот баксов.

— Теперь, повернитесь к нам, и немного присядьте. Погрузите руки в волосы, — скомандовал мужчина. — Хорошо.

Складывалось впечатление, что эти люди, хотели обучить меня быть моделью. Но всё же, я подозревала, что не это было их истинной целью. Кстати, я как-то не задумывалось относительно того, что могло бы быть их истинной целью. Мне хватало того, что они, совершенно очевидно, обладали средствами, чтобы хорошо мне платить.

— Теперь улыбнитесь, Тиффани, — приказал мужчина. — Хорошо. Теперь присядьте на корточки, руки держите на коленях. Вот так. Теперь опустите левое колено на песок. Руки переместите на бедра. Плечи отведите назад. Хорошо. Улыбайтесь. Хорошо.

— Хорошо, — добавил один из присутствующих в студии мужчин. Я видела, что они были довольны мной. Это и мне доставило удовольствие. Я даже уверила себя, что они могли бы нанять меня. Как бы то ни было, но я чувствовала, что они желали меня, что моя красота не была им безразлична. И это мне нравилось, поскольку я считаю себя красавицей. Почему девушка не может использовать свою красоту в своих целях, и двигаться вверх по карьерной лестнице?

— Теперь смотрите прямо в камеру, левая рука на бедре, а правая на колене, — скомандовал мужчина, — изобразите обиду на лице. Хорошо.

— Она хороша, — восхитился ещё один из мужчин.

— Да, — согласился с ним второй.

— Теперь выражение опасения, — велел первый.

— Неплохо, — похвалил второй.

На тот момент я работала продавцом в крупном супермаркете на Лонг-Айленде, обычно моим местом был парфюмерный отдел или отдел женского белья. Можно сказать, что именно благодаря этому я и стала объектом внимания того мужчины, что сейчас руководил этой фотосессией.

— Это невероятно, — пробормотал он про себя.

Казалось, что он неспособен оторвать от меня глаз. Я уже привыкла к тому, что мужчины смотрят на меня, конечно, обычно они делают это украдкой, притворяясь, что разглядывают товар на витрине. Именно потому, что я симпатична, меня и выбрали, чтобы работать в тех отделах. Ведь для того, чтобы продавать дамское белье и косметику, обычно подбирают самых привлекательных девушек. Такой подбор и размещение персонала — зачастую является частью торговой стратегии магазина.

Но этот мужчина смотрел на меня совершенно не так, как я привыкла, чтобы на меня смотрели. Он не смотрел на меня украдкой, делая вид, что интересуется чем-то ещё, или даже не рассматривал меня откровенно, как это делают некоторые мужчины на Земле, редкие мужчины надо признать, которые смотрят на женщину прямо, рассматривая её именно так, как женщину. Нет, этот мужчина смотрел на меня скорее, как если бы он едва верил тому, что он видел. Смотрел, как если бы я могла быть кем-то ещё, кем-то, кого он, возможно, знал когда-то. Кем-то кого он не мог ожидать встретить в таком месте. Он приблизился к прилавку, и внимательно посмотрел на меня.

Думаю, что никогда прежде меня так пристально не рассматривали. Мне даже стало неловко.

— Я могу Вам чем-то помочь? — смущённо спросила я.

Он сказал что-то на незнакомом мне языке, и я озадаченно уставилась на него.

— Я могу Вам помочь? — повторила я свой вопрос.

— Невероятная удача, — тихо пробормотал он.

— Сэр? — не поняла я.

— Вы просто поразительно кое на кого похожи, — наконец проговорил он. — И это замечательно.

Я молчала. Мне показалось, что вероятно, делая подобное заявление, он шёл на хитрость, ведь подобная уловка с возможным прежним знакомством, банальна и избита, хотя может быть, всё ещё предоставляет социально приемлемый подход к женщине. Конечно, если дама не заинтересована в знакомстве, то мужчина может вежливо уйти, и всё сойдёт просто за ошибку.

— Вы почти, как она, — добавил он.

Я ничем не поощряла его. Например, я не спрашивал, кем могла бы быть эта кое-кто.

— Я не думаю, что знакома с Вами, — наконец отозвалась я.

— Нет, — улыбнулся он в ответ. — Я и не думал, что Вы могли бы меня знать.

— Я тоже уверена, что я не та, о ком Вы вспомнили, — сказала я.

— Конечно же, нет, — кивнул он. — Теперь-то, я ясно вижу, что Вы не она. Более того, я также уже почувствовал, что в Вас явно недостаёт её язвительности, интеллекта, дикости, твердости и её жестокости.

— Простите, но я занята, — напомнила я ему, что нахожусь на работе.

— Нет, — он сказал, и его глаза внезапно сверкнули. — Вы не она.

Я пожала плечами, как если бы раздражена. Но на самом деле я был напугана, и я думаю, что он понял это. В тот момент, я с ужасом ощутила его мужское начало и силу. Он был не из тех мужчин, с которыми женщина могла бы разговаривать в подобной манере. Скорее это был мужчина, которому женщины должны повиноваться.

— Я могу Вам чем-то помочь? — спросила я.

— Покажите мне самые дорогие духи, которые есть у Вас, — попросил он, и я подвела его к стойке с требуемым товаром.

— Продемонстрируйте мне их, — сказал он. — Заинтересуйте меня ими.

— Пожалуйста, — протянула я ему флакон с духами.

— Ну, покажите мне их. Разве я не клиент? — усмехнулся странный мужчина.

Я непонимающе смотрела на него.

— Прысните немного на своё запястье, — пояснил он. — И я посмотрю, заинтересуют ли меня эти духи.

Я сделала так, как он велел.

— Теперь протяните запястье ко мне, — потребовал он.

Я сделала это, повернув руку ладонью вверх. Это был жест, наполненный чрезвычайным эротизмом. Я стояла, протянув мужчине своё тонкое ароматное запястье, с развёрнутой вверх нежной и беззащитной ладонью.

Он взял моё запястье обеими рукам, и я вздрогнула. Я вдруг поняла, что никоим образом не смогла бы вырваться из его захвата.

Он склонил лицо, к моему запястью, и вдохнул, глубоко, чувственно и интимно.

Я задрожала от накатившего возбуждения.

— Эти подойдут, — наконец проговорил он, поднимая голову.

— Это — наши самые дорогие духи, — предупредила я незнакомца всё никак не отпускавшего моего запястья.

— А Вам они нравятся? — поинтересовался он, пристально глядя мне в глаза.

— Я не могу себе их позволить, — объяснила я.

— И всё же, Вам они нравятся? — настаивал мужчина.

— Конечно, — признала я.

— Я возьму их, — заявил он, выпуская мою руку. — Упакуйте в подарочную упаковку.

— Они стоят семьсот долларов за унцию, — объявила я цену этих духов.

— Их цена завышена, и не соответствует качеству, — заметил клиент.

— Это — лучшие, что у нас есть — ответила я.

Загадочный покупатель вытянул бумажник из своей куртки и выдернул несколько стодолларовых банкнот из его внутренностей. Я смогла разглядеть, что там осталось ещё много подобных бумажек.

Дрожащими руками, я упаковывала коробку с духами. Закончив, я взяла протянутые покупателем деньги.

— Но здесь тысяча долларов! — сказала я, делая движение, как если бы хотела вернуть лишние купюры.

— Оставьте себе то, что останется от цены и налога, — отмахнулся мужчина.

— Оставить себе? — переспросила я.

— Да, — подтвердил он.

— Это — больше двухсот долларов, — напомнила я.

— Оставьте их себе, — ответил этот странный клиент.

Пока я возилась с кассовым аппаратом, мужчина что-то писал на маленькой карточке.

— Спасибо, — сказала я, неуверенно, кончиками моих пальцев, двигая маленький свёрток в его сторону.

— Это Вам, — улыбнулся он, подтолкнув покупку обратно ко мне, — конечно.

— Мне? — удивлённо переспросила я.

— Да, — кивнул он, и спросил. — Когда у Вас выходной?

— В среду, — ответила я.

— Приезжайте по этому адресу, в десять часов утра, в эту среду, — сказал мужчина и положил передо мной небольшую белую картонку.

Адрес, написанный на карточке, был где-то на Манхэттене.

— Мы будем ждать Вас.

— Не понимаю.

— Это — фотостудия одного моего друга, — пояснил мужчина. — Он профессиональный фотограф. Он работает для различных рекламных агентств.

— О-о-о, — протянула я.

Я почувствовала, что это может стать прорывом в моей карьере. Предложение необычайно заинтересовало меня. Это было то самое дело, в котором я могла использовать свою красоту к своей выгоде.

— Я вижу, что Вас это заинтересовало, — улыбнулся покупатель.

— Не так чтобы очень, — пожала я плечами, делая безразличный вид, но для себя решив, сделать всё возможное, чтобы не упустить свой шанс.

— Мы не считаем уклончивые ответы приемлемыми для женщины, — заметил он.

— Для женщины? — удивлённо переспросила я, почувствовав на мгновение себя униженной до самых глубинных основ.

— Да, — кивнул мужчина.

Я почувствовала себя рассерженной, и надо признать, немало взволнованной его обращением со мной.

— Я Вас едва знаю. Я не могу принять от Вас ни этих денег, ни духов, — наконец заявила я.

— Но Вы примете их, не так ли? — усмехнулся покупатель.

— Да, — согласилась я, опустив голову.

— И мы увидим Вас в среду, — уточнил он.

— Нет, я не приезду, — ответила я.

— Мы отдаём себе отчёт, что Ваше время, в данный момент, ценно, — сказал мужчина.

Я не поняла того, что он подразумевал под выражением «в данный момент». За тем он вложил в мою ладонь круглый, тяжелый, желтоватый предмет, с которым я позже пошла в нумизматический магазин, и затем, позже, по совету продавца-нумизмата, в контору эксперта по установлению подлинности монет.

— Это весьма ценно, — бросил он, — но более ценно не здесь, а в ином месте.

Снова я не поняла нюансов его речи. Я посмотрела вниз, на предмет в моей руке. Исходя из его формы и вида, я предположила, что это могла бы быть некая монета. Однако, если это и монета, то я не смогла опознать её. Она казалась чужой для меня, абсолютно незнакомой. Однако я быстро зажала её в кулаке, поскольку он сказал мне, что она весьма ценна.

— А Вы — маленькая жадная штучка, не так ли? — усмехнулся он.

— Я не приеду, — раздражённо ответила я ему.

Он меня изрядно рассердил, а также поставил меня в ужасно неудобное положение. Он заставил меня чувствовать себя неловкой, и глубоко женственной. Эти чувства ужасно волновали меня, но также в свою очередь страшно тревожили. Я действительно не знала, как справиться с ними.

Я решила, что в начале следующей недели возьму отгулы, чтобы попытаться узнать что-нибудь о доставшемся мне жёлтом предмете. Кроме того, это время можно было бы использовать, чтобы попытаться обдумать произошедшее со мной в этот день. И, возможно, на досуге, я смогу решить, стоит ли мне идти в среду по адресу, написанному на карточке.

— Итак, мы увидим Вас в среду? — спросил покупатель.

— Возможно, — вновь уклонилась я от прямого ответа.

— Пользуйтесь духами, — напомнил он.

— Хорошо, — кивнула я.

— Теперь встаньте на колени на песок, лицом к камере, — скомандовал фотограф. — Стоя на коленях, обопритесь на пятки. Положите ладони на бедра. Поднимите голову. Расправьте плечи. Разведите колени.

— Превосходно! — воскликнул один из присутствующих в студии мужчин.

— Теперь, то же самое положение, но в профиль к камере, левым боком к нам, — приказал мужчина пригласивший меня сюда. — Держите голову вверх. Плечи отведите ещё назад. Хорошо. Отлично.

— Замечательно! — поддержал его фотограф, щёлкая фотоаппаратом.

— Теперь встаньте на четвереньки лицом к камере, — послышалась новая команда. — Хорошо, — прокомментировал фотограф. — Поднимите голову и сложите губы, как для поцелуя. Чувственнее. Ещё. Теперь закройте глаза. Хорошо.

Каждая новая команда сопровождалась вспышками камеры.

— Великолепно, — прокомментировал помощник.

— Теперь откройте глаза и расправьте губы, повернитесь, оставаясь на четвереньках, левым боком к нам, и в профиль к камере, — скомандовал мужчина, подаривший мне души и золотую монету, и я подчинилась. — Теперь опустите голову.

— Замечательно! — воскликнул другой мужчина, наблюдавший за съёмкой.

— Великолепно! — поддержал его фотограф.

Я остро ощущала беспредельную покорность позы, в которой оказалась. Я почти дрожал от возбуждения. Раньше я не осмеливался даже думать о том эффекте, что оказывает такая поза на женщину, особенно, если она была помещена в неё мужчинами, которые действительно имели власть над ней.

— Я думаю, что она сделает всё безупречно, — сказал руководитель фотосессии.

— Она просто идеальна для наших целей, — поддержал его другой.

— Вы можете встать, Тиффани, — наконец позволили мне изменить позу.

Я встала, решив, что сессия была закончена. Мне показалось, что они мной были довольны.

Вентилятор, что изображал океанский бриз, выключили. Фотограф принялся выключать свои софиты и расставлять их в линию вдоль стены. Его помощник выключил проектор, и сцена пляжа, на фоне которой я позировала, исчезла, и вместо неё остался невыразительный и непрозрачный, белый экран.

— Вы очень привлекательны, Тиффани, мисс Коллинз, — похвалил меня первый мужчина. — И Вы очень хорошо позировали.

— Спасибо, — поблагодарила я.

— Теперь, Вы можете одеться, — сказал он.

— Хорошо, — отозвалась я, всё ещё опасаясь, что могла бы не подойти им.

Я вернулась в раздевалку. Оттуда можно было расслышать голоса разговаривавших снаружи мужчин, но невозможно разобрать того, о чём именно они беседовали. Через некоторое время, переодевшись, я появилась из раздевалки. На мне был классический, мужского покроя, бежевый блейзер с довольно строгой и подходящей к нему плиссированной юбкой. Под блейзером была надета строгая белая блузка из полиэстера, на ногах туфли на среднем каблуке. Я планировала предстать перед ними этакой бизнеследи. Мне не хотелось одеваться в одежду, подчёркивающую мою жёнственность, поскольку мужчины видя одетую подобным образом женщину, рассматривают её именно как женщину, и ведут себя с ней соответственно. Но современные женщины больше не обязаны одеваться в одежды, выставляющие напоказ их женственность. Сейчас популярна одежда для динамичной жизни, подходящая для обоих полов.

В таком виде я и предстала перед мужчиной, который казалось, был здесь за главного. При этом, я не могла не заметить, что он не особенно одобрил мой внешний вид. Мне оставалось только надеяться, что это не снизит моих шансов на соответствие их критериям отбора. Возможно, стоило в такой день одеться во что-нибудь более женственное. В конце концов, я всё-таки женщина. Впрочем, те узкие шорты и маленькая блузка, в которых я позировала перед камерой, на мой взгляд, оставили немного сомнений о совершенстве моих форм. По крайней мере, в этом смысле, я вполне могла вызвать в них некоторый интерес к своей особе.

— Возможно, я должна была надеть что-нибудь не такое строгое? — закинула я пробный шар, ибо я действительно хотела им понравиться.

Было совершенно очевидно, что у этих людей были деньги, и не малые. Кроме того, что интересно, это были мужчины того сорта, перед которыми я чувствовала почти необъяснимое, независящее от меня, необоримое и волнующее желание им угождать.

— Ваша одежда и в самом деле, кажется неким подобием панциря, — кивнул он.

— Возможно, — улыбнулась я, с удивлением заметив, что он озвучил мои собственные мысли.

— Впрочем, такая защита для женщины весьма иллюзорна и может быть легко у неё отобрана, — усмехнулся мужчина.

Его замечание, справедливое или нет, шокировало меня, ибо оно показалось мне гораздо шире и глубже, чем должно было бы быть, будь оно простой шуткой. Оно как будто подразумевало нечто большее, чем просто переодевание или раздевание. Его фраза на мгновение словно втолкнула меня в иной мир — мир, в котором женщина могла бы быть полностью беззащитна, мир в котором ей просто не позволена какая-либо защита.

— Возможно, мне стоило надеть нечто более женственное, — предположила я.

Мужчина, руководивший фотосессией пристально, оценивающе посмотрел на меня. Я чувствовала себя так, как будто его взгляд проникает сквозь мой мужского покроя блейзер, сквозь мою строгую плиссированную юбку, оценивает моё тело под блузкой. Впрочем, учитывая те узкие шорты и тонкую блузку, в которых я позировала перед ним, и какие позы принимала, я была уверена, что у них осталось немного сомнений, на что я похожа под моей одеждой.

— Если Вы получите эту работу, то уверяю Вас что, любая одежда, которую Вы сможете получить, не оставит никаких сомнения относительно Вашей женственности.

— Если получу? — переспросила я.

— Да, — кивнул мужчина.

— Я надеюсь, что мне удалось Вас заинтересовать? — спросила я.

— Я полагаю, Вам это удалось, — ответил мне один из мужчин, который, насколько я помню, заявил, что я идеально подхожу для их целей. — Мы очень довольны результатом. Вы всё сделали замечательно.

— В таком случае, когда Вы сможете принять окончательное решение? — поинтересовалась я. — Когда я смогу узнать, что я выбрана для Вашей работы?

— Ну, для одной работы, Вы были уже выбраны, — ответил мне один из мужчин, и почему-то рассмеялся.

— Это по поводу работы, решение по которой мы уполномочены принять самостоятельно, — пояснил старший среди них. — Решение относительно второй и более важной, если можно так выразиться, работы, должно быть принято в другом месте.

— Когда Я могу позвонить Вам, чтобы узнать о решении? — спросила я.

— У нас есть Ваш телефон, — уклончиво ответили мне.

— Понятно, — бросила я раздражённо, хотя на самом деле я не была рассержена, поскольку уже получила ответ, что во всяком случае, одна работа у меня уже в кармане.

— Отпечатайте фотографии немедленно, — скомандовал их старший фотографу, на что тот согласно кивнул.

Было совершенно очевидно, что они не собирались тянуть с этим вопросом. И это меня не могло не радовать. Я не была настроена на долгое ожидание.

— Как, по-вашему, когда Вы сможете узнать о решении? — спросила я и уточнила, — относительно более важной работы?

— Полагаю, потребуется, по крайней мере, несколько дней.

— Ох, — разочарованно вздохнула я.

— Подойдите сюда, — велел их старший, подзывая меня, и когда я приблизилась к нему почти вплотную, скомандовал, — Наклоните голову.

Как только я сделала требуемое, он, зайдя мне за спину, пальцем немного оттянул ворот моей блузки, склонил голову к моей шее, и глубоко вдохнул.

— Да, как Вы и просили, я пользуюсь теми духами, — подтвердила я.

— Как я приказал, — поправил он меня.

— Да, — поражаясь сама себе, прошептала я внезапно севшим голосом, — как Вы мне приказали.

Мужчина отпустил меня и отошёл в сторону. Я действительно пользовалась его духами.

2. Ящик

Я выключила душ.

Было около десяти минут девятого. Со времени моей пробной фотосессии, или интервью, или что это там было в студии фотографа, прошло уже почти шесть недель. Каждый понедельник в течение этих шести недель я получала по почте простой белый конверт без обратного адреса, в котором лежала стодолларовая купюра. Эти деньги я рассматривала в качестве своего рода аванса. Я помнала, что тот мужчина, который вначале увидел меня за прилавком парфюмерного отдела, потом подарил мне духи, а впоследствии руководил остальными во время фотосессии, заявил, что мое время, в настоящий момент, имеет цену. Я всё ещё не уяснила для себя, что он подразумевал под фразой «в настоящее время».

До недавнего времени эти конверты были единственным доказательствами того, что эти люди обо мне не позабыли. Однако, несколько дней тому назад, в последний понедельник, в восемь часов вечера, у меня зазвонил телефон. Я вернулась домой, в мою маленькую квартирку из ближайшего супермаркета, всего за несколько минут до звонка, и как раз убирала принесённые продукты в холодильник, и вообще думать не думала о тех мужчинах. Но что и говорить, по пути я забрала из почтового ящика очередной конверт с сотней баксов и прибрала банкноту в буфет. Для меня это уже почти превратилось в привычку. Во всяком случае, когда телефон звонил, я даже не вспомнила о тех странных людях, и моей первой реакцией было простое раздражение.

— Алло! — бросила я, сняв трубку.

Ответом мне была гробовая тишина.

— Алло, — повторила я, внезапно непонятно чего испугавшись.

У меня как-то пропала уверенность, что на том конце кто-то был.

— Алло? — уже неуверенно спросила я, и после недолгого молчания, услышала спокойный, чёткий и совершенно не знакомый мне мужской голос.

— Вы приняты, — сказал мужчина на том конце линии.

— Алло! — крикнула я. — Алло, кто это?

Но в трубке уже раздавались короткие гудки отбоя. Он повесил трубку. Следующие два вечера, в районе восьми часов, я дежурила дома. Но всё было напрасно, телефон молчал. Аппарат ожил только в четверг, точно в восемь вечера. Я немедленно схватила трубку, и … прослушала распоряжение ждать на юго-западном углу одного из перекрёстков Манхэттена на следующий день точно в восемь вечера. Там меня должен подобрать лимузин.

Я вздохнула с небывалым облегчением, увидев, что на заднем сидении лимузина находится тот самый мужчина, с которым я познакомилась в парфюмерном отделе, и который показался мне старшим среди остальных во время фотосессии. Двое других присутствовавших с ним в студии, также были здесь. Один сидел на заднем сиденье, другой рядом с водителем. Самого водителя я видела впервые.

— Мои поздравления, мисс Коллинз! — доброжелательно сказал мой бывший покупатель. — Ваша кандидатура полностью одобрена. Как я и предполагал, её приняли с распростёртыми объятиями. Вы подошли по всем пунктам.

— Это просто замечательно! — радостно воскликнула я.

Водитель, меж тем, покинул своё место, обошёл вокруг автомобиля, и открыл передо мной заднюю дверь. Знакомый мне мужчина вышел, пропуская меня внутрь и сел следом за мной, после чего шофёр закрыл дверь, и возвратился на водительское место. А я оказалась зажатой между двумя крупными мужчинами на заднем сидении лимузина.

— Я очень надеялась на положительное решение, — сказала я, как только автомобиль начал движение.

— Я был в этом уверен, — отозвался он, и добавил, — у Вас подходящая внешность, и кроме того Вы красивы и обладаете склонностью к данной работе. Вы отлично подходите для наших целей.

— В таком случае, могу ли я сделать вывод, что я оказалась приемлемой для того, о чём Вы говорили как более важной работе, или должности, или чём-то подобном? — уточнила я.

— Совершенно верно, — благосклонно ответил он.

— Отлично, — выдохнула я, откидываясь назад на спинку сиденья и расслабляясь.

Я был вполне довольна собой. Эти мужчины, казались, весьма богатыми людьми, или, по крайней мере, имели доступ к значительным средствам. И они, несомненно, были бы готовы чрезвычайно неплохо платить за пользование моей красотой.

— Я припоминаю, что Вы говорили, будто бы я был уже выбрана для одной работы, прямо в студии фотографа.

— Да, — кивнул он.

— Но это не так значимо, насколько я поняла, чем та другая, более престижная работа, или должность?

— Да. Первая если так можно выразиться, работа, может быть выполнена почти любой красоткой, — усмехнулся мой знакомый.

— Понятно, — кивнула я.

— К тому же, если получится так, что Ваши услуги на более важной должности больше не потребуются, как я уже сказал, Вы всё ещё, я уверен, будете достаточно подходящей кандидатурой для другой работы.

— Это вселяет в меня некоторую уверенность, — призналась я, а мужчина слева от меня почему-то заулыбался. — А куда мы идем? — решила спросить я.

— А разве Тебе разрешали говорить? — вдруг спросил мужчина сидевший справа от меня, и которого я знала, тот самый, с кем я первоначально познакомилась в супермаркете.

Я поражённо уставилась на него.

— Встань на колени здесь, — скомандовал он, указывая на пол автомобиля, — левым боком к спинке переднего сиденья.

Испуганная и непонимающая происходящего, я покорно выполнила приказ. А что мне оставалось, ведь я была всего лишь слабой женщиной в автомобиле среди мужчин.

— Отлично, теперь на четвереньки, — послышалась следующая команда.

Я снова не решилась противоречить и встала как велено. Я с опаской повернула голову и посмотрела в сторону мужчины. Он как раз разворачивал одеяло.

— Ты будешь молчать, сейчас и ещё спустя пять минут после того, как покинешь лимузин, — строго сказал он, и набросил это одеяло на меня.

Теперь я стояла перед ними, опираясь на руки и колени, спрятанная под одеялом и оцепеневшая от испуга. Меж тем лимузин продолжал двигаться. Уверена, что никто снаружи, не смог бы сказать, что в этом автомобиле кроме пассажиров мужчин есть ещё кто-то. Я молчала, боясь даже издать звук, но мои мысли метались в панике. Почему они сделали это со мной? Возможно, они не хотели, чтобы кто-либо знал, что я нахожусь с ними в автомобиле. Быть может, эти мужчины не хотели, чтобы меня видели вместе с ними, или их со мной. Я накручивала себя, что вероятно, они направлялись к некоему тайному месту, и не желали, чтобы я знал его адрес. Я был дико испугана. Я не могла знать, каковы были их намерения относительно меня. Через некоторое время они позволили мне лечь вытянувшись на полу в их ногах. При этом я всё также оставалась скрытой под одеялом. Я лежала прямо у их туфель.

— Не шевелиться, — строго скомандовали мне, когда автомобиль заехал на заправку, и они заправились бензином.

Я лежала на полу совершенно тихо в их ногах. Так меня возили в течение, по крайней мере, четырех часов. И всё что мне оставалось, это сдерживать себя, чтобы не начать ёрзать и не застонать.

Наконец лимузин притёрся к тротуару и остановился. Одеяло с меня сдёрнули.

— Теперь Ты можешь выйти, — весело объявил старший из них.

Я поднялась и, согнувшись в три погибели, морщась от боль в затёкших от долгой неподвижности мышцах, шагнула наружу. Водитель в этот раз остался на своём месте, а дверь мне открыл тот из мужчин, что был справа, до того как меня положили под своим ногам.

Я стояла на тротуаре, на том же самом месте, где была первоначально подобрана, на юго-западном углу одного из перекрёстков на Манхэттене и смотрела вслед исчезающему в потоке других машин лимузину. Движение было довольно оживлённым. Ярко сверкали огни реклам. Было немногим позднее полуночи. Я стояла одна в полном непонимании того, что они сделали, и почему они сделали это со мной. Затем я отступила от края тротуара. Я была чрезвычайно встревожена и взволнованна. Меня почти трясло. Это казалось мне необъяснимым, но я была крайне возбуждена сексуально.

Почему они сделали то, что сделали?

Впервые в моей жизни я был брошена к ногам мужчин, и удерживалась там, бескомпромиссно, без объяснений, жалости и права на голос.

Они властвовали надо мной. Я дрожала, переполненная незнакомыми чувствами и эмоциями. И эти ощущения, бывшие реакцией на случившееся, не ограничивались областью моего лона. Они, казалось, всецело затапливали меня, всё моё целое тело и разум.

Из ступора меня вывел какой-то заблудившийся прохожий, спрашивающий о дороге. Но я шарахнулась от него как от огня, немало удивив незнакомца, и поспешно удалилась. Пять минут с тех пор как я покинула лимузина, ещё не минуло. Я пока не могла говорить.

Я убрала руку от вентиля смесителя. Несколько капель воды упало с насадки душа. Ванная комната была наполнена паром от теплой воды, которой я только что мылась. С восьми часов вечера прошло всего несколько минут. Был вторник. Вчера, в понедельник вечером, как обычно ровно в восемь вечера, я получило очередное распоряжение. Мне приказали принять душ сегодня ровно в восемь вечера, что я и сделала, без каких-либо вопросов. Я отдёрнула занавеску душевой. По запотевшим стенам и зеркалам стекали капли конденсата. Я огляделась в поисках своей одежды. Странно, я была уверена, что оставила вещи на туалетном столике. Вот только там было пусто. Я вышла из душевой, и принялась обтираться полотенцем. Но внезапно я испуганно замерла. Мне показалось, что я услышала, приглушённый шум по ту сторону двери ванной, из узкого коридора, а возможно с кухни или гостиной совмещённой со столовой.

— Кто здесь? — дрожащим от испуга голосом окликнула я. — Кто Вы?

— Это — я, мисс Коллинз, — послышался голос из-за двери. — Не волнуйтесь.

Этот голос мне был отлично знаком. Он принадлежал тому самому мужчине, что был старшим среди людей, которые устроили мне пробы, тому самому с кем я познакомилась в парфюмерном отделе.

— Я не одета, и у меня здесь нет одежды, — крикнула я, торопливо запирая дверь ванной на шпингалет. Я была озадачена, я не понимала, каким образом он смог попасть в мою квартиру. Ведь входная дверь квартиры была заперта не только на замок, но и на задвижку.

— Ты уже помылась? — послышался вопрос из-за двери.

— Да, — удивлённо ответила я, про себя отметив некоторую бестактность его вопроса.

— А волосы Ты вымыла? — снова спросил мужчина.

— Да, — повторила я, ибо действительно это сделала.

— Тогда выходи, — скомандовал он.

— Но я раздета, — напомнила я, — Вы случайно не видите там мою одежду?

— Ну, так воспользуйся полотенцем, — посоветовал мой собеседник.

— Я сейчас выйду, — сказала я, торопливо промакивая волосы полотенцем.

Затем я обернула тело большим полотенцем, скрутив его валиком под левой подмышкой, а малым прикрыла волосы на манер тюрбана. Я бросила взгляд вниз, где должны были стоять мои домашние тапочки, но, как ни странно там было пусто. Я была уверена, что оставила их у ножки туалетного столика. Отодвинув шпингалет, я открыла дверь и босиком вышла из ванной в зал. Оттуда я увидела, что за столом на кухне сидят трое мужчин. Из них лишь один был мне хорошо знаком. Двух других, одетых в униформу грузчиков я видела впервые.

— Прекрасно выглядишь, — заметил мой знакомый.

— Спасибо, — сдержанно поблагодарила я.

— Свари-ка нам кофе, — приказал он.

Растерянная и напуганная, я проследовала на кухню и принялась за кофе. Меня заполняло чувство крайнего смущения, из-за моего внешнего вида, да ещё их глаза, я это ощущала почти физически, не отрывались от моего тела. Я казалась самой себе маленькой и незначительной среди их сильных тел, я вдруг остро осознала насколько отличалась от них.

— Как Вы попали в мою квартиру? — осторожно поинтересовалась я, когда кофе, наконец, вскипел.

— С помощью вот этого, — мужчина вытащил из левого кармана своей куртки металлический, похожий на авторучку предмет и щёлкнул выключателем на его торце.

Никакого видимого эффекта при этом я не заметила. Он нажал на кнопку ещё раз, по-видимому, выключая прибор.

— Я не понимаю, — призналась я.

— Пойдём, я Тебе продемонстрирую, как это работает, — усмехнулся он и, встав из-за кухонного стола, вышел в гостиную.

Мне ничего не оставалось, как последовать за ним. Босыми ступнями я чувствовала грубый ворс паласа постеленного в гостиной. Двое мужчин одетых как грузчики сопровождали нас.

— Это же моя одежда, и тапочки! — воскликнула я, увидев на моём любимом мягком кресле небрежно брошенную одежду, и домашние тапочки на полу рядом.

— Пусть лежат там, — небрежно бросил мужчина и вышел в коридор.

Я совершенно точно помнила, что не оставляла свои вещи здесь, да ещё и таким образом. Меж тем мой спутник открыл входную дверь квартиры и осторожно выглянул на лестничную клетку. Полагаю, что он проверял, нет ли там кого-нибудь.

— Закрой дверь на замок и на задвижку, — сказал он, выйдя наружу.

Я так и сделала, и замерла у двери в ожидании. Бросив взгляд назад, я увидела, что оба грузчика стояли в коридоре позади меня, скрестив руки на груди.

Послышался негромкий скрежет. Поражённо, я наблюдала, как задвижка повернулась, освобождая стопор, и выскользнула из проушины. Раздался щелчок замка и дверь распахнулась. Мужчина снова оказался в квартире, не забыв захлопнуть за собой дверь. Похожий на авторучку предмет, оказавшийся чем-то вроде отмычки, он спрятал в карман.

— Я даже представить себе не могла, что такие вещи существуют, — поражённо сказала я, испуганно прижимая руки к груди. Я вдруг с ужасом поняла, что лишь полотенце стояло между мной и этим странным человеком.

— Они делают, — загадочно ответил он, и улыбнулся.

— Но я даже не слышала, как Вы вошли.

— Мы не шумели, — усмехнулся мужчина. — К тому же, у Тебя в душе текла вода.

— И, конечно же, Вы знали, что я не смогу Вас услышать.

— Само собой, — кивнул он.

Ничего удивительного, ведь именно в соответствии с его инструкциями, я в это время отправилась принимать душ.

— А что это такое? — спросила я, указав на два новых предмета, появившихся в моей квартире.

Во-первых, это была картонная коробка, а во-вторых, на вид тяжелый, и крепкий металлический ящик, примерно метр на метр в основании. Коробка по размеру была чуть больше ящика, и, по-видимому, именно в ней этот ящик и принесли ко мне в квартиру, после вытащили и поставили на палас в гостиной. То, что ящик был довольно тяжёл, было понятно по тому, как он примял ворс ковра.

— Не обращайте на них внимания, — отмахнулся мужчина.

Ящик очень напоминал сейф, и мне было любопытно, так ли это. А ещё я задавался вопросом, для чего его принесли в квартиру.

— Это что — сейф? — наконец решилась я удовлетворить своё любопытство, и показала на приземистый и судя по всему надёжный ящик

— На самом деле — нет, — ответил мне он. — Но его можно использовать для хранения определённых ценностей.

Я понимающе кивнула, нисколько не сомневаясь относительно того, что ящик может служить для этого. Его вес и прочность должны были обеспечить сохранность спрятанных внутри ценностей. По моим прикидкам, я со своей силой, едва ли буду в состоянии оторвать его от пола.

— А что там внутри? — попыталась я удовлетворить своё любопытство.

В стенке ящика, обращённой ко мне, я заметила два маленьких отверстия с мелкую монету размером. Однако, как ни старалась так и не смогла, из-за освещения, и малого размера отверстий, разглядеть что-либо. С моего места я видела лишь разочаровывающую меня темноту.

— Пока, ничего, — ответил мне мужчина.

— Понятно, — ядовитым тоном протянула я, уверенная, что он не был искренен со мной.

— Иди сюда, — подозвал он меня к себе, довольно любезным тоном, и я подошло к нему поближе.

Мой взгляд вновь остановился на валяющейся на кресле одежде.

— Моё платье и тапочки были в ванной. Ведь так? — Решилась уточнить я волновавший меня вопрос.

— Да, — не стал отрицать он.

— Значит, получается, что в то время как я мылась в душе, Вы вошли в ванную и забрали их, не так ли?

— Да, — вновь кивнул он.

Ничего удивительного в том, что я ничего не заметила, не было. В душевой шумела вода, а занавеска была задёрнута.

— Но зачем? — спросила я.

— Мы решили, что будет лучше, если Ты появишься перед нами именно в таком виде, — пояснил он улыбаясь.

— Но, для чего?

— Для нас так удобнее, — ответил он. — Да и для Тебя последующее будет проще, чем, возможно, могло бы быть.

Признаться я разозлилась. Мной откровенно манипулировали! Они приказали пойти и принять душ в строго определённое время, а пока я мылась и не могла ничего услышать, проникли в мою квартиру и стащили одежду прямо у меня из-под носа! Меня застали врасплох прямо у меня дома! Мне просто не оставили иного выбора, предстать перед ними отлично вымытой, свежей после душа, и к тому же полуголой. Несомненно, они именно это и планировали.

— Ты и в правду сердишься? — спросил мужчина, внимательно глядя на меня.

— Нет. Конечно, нет! — мгновенно ответила я, вдруг испугавшись, что они могут счесть меня неподходящей для их планов.

Несомненно, входя в мою квартиру, они преследовали некую цель. И мне показалось, что я поняла их мотивы. Скорее всего, эти люди хотели застать меня врасплох, чтобы понаблюдать за моей реакцией, увидеть буду ли я смущена или рассержена, проверить как проявится моё возбуждение, окажись я захвачена, если можно так выразиться, в момент очаровательного беспорядка. Оставалось только надеяться, что моя реакция их не разочаровала. Я убедила себя, что их интерес был в том, чтобы протестировать меня на пригодность к работе в какой-нибудь рекламной компании, возможно имеющей отношение к моющим средствам или косметике. Я надеялась, что моя реакция не поставила под угрозу возможность моего участия в том, что могло бы быть их планами. Я действительно страстно желала им понравиться, рассчитывая на высокое вознаграждение, а они явно могли неплохо заплатить.

Мой знакомый смотрел на меня с высоты своего роста. Он был настолько большим и сильным. Я опасалась вызвать его неудовольствие. Изобразив на лице свою самую очаровательную улыбку, я подняла на него глаза. Поправляя скрывающее моё тело полотенце, я как бы случайно позволила ему немного сползти чуть ниже, оголив верх моей груди, а затем, торопливо, со всей возможной скромностью, подтянула своё импровизированное одеяние, затянув его при этом так, чтобы оно ещё сильнее прилегло ко мне и выгодно обрисовало фигуру.

— Понимаете, Вы захватили меня врасплох, — объяснила я, продолжая улыбаться, — я просто не знала, что мне делать.

— Понимаю, — улыбнулся он в ответ.

— Ведь не каждый же день, девушка обнаруживает у себя дома незваных гостей, да ещё вынужденная встречать их, будучи одета лишь в полотенце.

— Это точно, — кинул он, и я снова заулыбалась ему.

— Я надеюсь, что Вы всё ещё заинтересованы в моей кандидатуре, — осторожно поинтересовалась я, правда, боюсь, что моя улыбка при этом была немного натянутой.

— Возможно, — ушёл он от прямого ответа.

Если честно, то я предпочла бы более определённый ответ.

Все замолчали, и на мгновение повисла неловкая пауза. Я всё ещё надеялась, что эти люди во мне не разочаровались. Мне очень хотелось быть в состоянии им понравиться, и ради этого я была готова на многое. Даже на то, чтобы оказаться в их объятиях, или позволить им целовать меня. Да что там поцеловать, я бы даже согласилась отдаться им полностью, и позволить заниматься со мной любовью. Мне было известно, что подобные отношения весьма распространены в той среде, в которую я стремилась попасть. Почему бы девушке не использовать свое очарование для собственной выгоды? Я не хотела, чтобы они потеряли ко мне интерес. В конце концов, они хорошо платили.

— Кофе остывает, — напомнил мужчина.

— Да, — вдохнула я с благодарностью, так как не могла больше выносить возникшего напряжения, поторопилась на кухню, и через мгновение уже разливала им кофе по белым чашечкам, расставленным на прямоугольном столе с белой пластиковой столешницей и чёрными ножками.

Босыми ступнями я чувствовала гладкие и прохладные плитки кафеля. Мужчины расселись вокруг стола и молча, с интересом наблюдали за моими действиями. Я почувствовал себя взволнованной и очень женственной, прислуживая им за столом. Я наполнила и свою чашку тоже.

— Поставь свою чашку на пол, — велел мужчина, и указал, — туда, на кафель.

Озадаченная неожиданным приказом, я присела и поставила кофе там, где он потребовал.

— Теперь, встань на колени позади чашки, — скомандовал он следом.

Я опустилась на колени на кафельный пол, рядом с чашкой, при этом справа от меня оказался холодильник, а стол с сидящими за ним и потягивающими кофе мужчинами прямо передо мной.

— Можешь пить, — разрешил мне мужчина.

Я потянулась к чашке стоящей передо мной, на полу, и взяла её за ручку.

— Нет, — тут же остановили меня. — За ручку не брать. Держи чашку обеими руками, как если бы это была пиала.

Я, наконец, отхлебнула кофе, взяв тёплую чашку подушечками пальцев, и поставила её обратно на пол. Кстати, я отметила, что сами мужчины держали свои чашки за ручки. И, конечно, они при этом сидели за столом. Почему же тогда я должна сидеть вот так, на коленях? Разве мы не то же самое? Разве мы не одинаковы? Я видела, что они пьют общепринятым способом. За тем я снова, подняла чашку, держа её в обеих руках, как маленькую пиалу и сделала ещё один глоток кофе. При этом я чувствовала сильное желание отложить чашку, сорвать с себя полотенце, и броситься к их ногам, прямо на холодный пол, полностью обнажённой. Мне даже было интересно, каково это будет, прижаться к кафельной плитке своей грудью, животом, бедрами.

Меж тем мужчины допили свой кофе.

— Ты закончила с кофе? — спросил тот, кто был здесь старшим.

— Да, — кивнула я, быстро проглатывая остаток кофе, держа чашку в руках, как было приказано, и ожидая дальнейших инструкций.

— Ты можешь убрать со стола, — наконец сказал он.

Я поднялась на ноги и поставила свою чашку в раковину. Затем, я подошла к столу, и начала собирать их чашки.

— Что всё-таки находится в металлическом ящике? — не выдержала я.

— Я же сказал, — отозвался он. — Ничего.

— На самом деле? — уточнила я, складывая их чашки и неся их к раковине.

— Да, — кивнул он.

— А я подумала, что возможно, Вы что-то принесли в нём в мою квартиру, — заметила я.

— Нет, — ответил он уже несколько раздражёно, наблюдая, как я мою посуду.

— Неужели там действительно пусто? — не отставала я.

— Пожалуй, нам больше нет смысла слушать её вздор, — сказал он одному из своих товарищей.

Я вдруг почувствовала, как мою голову схватили и оттянули назад. Я попыталась крикнуть, но мне в рот втиснули шарик кляпа, и застегнули ремешок сзади, при этом к затылку прижалось что-то вроде кожаного валика.

Я затрясла головой и попыталась закричать, но получилось издать только приглушённое мычание.

Затем мужчина сдёрнул полотенце с моей головы, обнажив волосы. Я в панике посмотрела на него и замотала головой. Резкий рывок, и полотенце, которое прикрывало моё тело, полетело на пол кухни. Меня развернули и бесцеремонно бросили животом на стол, а два помощника плотно прижали совершенно беспомощную меня к столешнице, придерживая руками так, что я не могла даже пошевелиться. Что меня поразило, мужчины, даже не сделали паузу, чтобы посмотреть на меня обнажённую. Такое впечатление, что они видели множество женщин в подобном виде и в подобной ситуации, они как будто делали привычную рутинную работу.

Я почувствовала, как влажный кусок ткани или ваты касается моей левой ягодицы. Место касания сразу стало прохладным. Я отчаянно заскулила, почувствовав, как в центре охлаждённого места в мою плоть воткнулась игла. Слезы брызнули у меня из глаз, когда через иглу ввели какое-то лекарство. Наконец игла была извлечена, и я снова почувствовала, как мою ягодицу протёрли дезинфицирующей жидкостью. Затем меня сдёрнули со стола, и на руках отволокли в гостиную моей небольшой квартиры. Их старший, или кто он был, защёлкнул на моей щиколотке какой-то браслет и откинул увесистую дверцу крепкого металлического контейнера. Внутри действительно было пусто, лишь различные ремни и кольца, закреплённые на стенках ящика.

— Не нужно сопротивляться, мисс Коллинз, это бесполезно, — спокойно сказал мужчина, когда я попыталась было бороться.

Я с мольбой посмотрела на него, но меня безжалостно, в сидящем положении, втиснули в стальной ящик. Карабин, несомненно, вшитый в кожаный валик, прижатый к моему затылку, был защёлкнут на кольце, установленном на соответствующей высоте, на стенке ящика. Теперь моя голова надёжно удерживалась на месте. На мгновение у меня потемнело в глазах, и показалось, что комната закачалась, но мне удалось удержаться в сознании и избежать обморока. На этом ничего не закончилось, и к моему ужасу моё левое запястье было пристёгнуто к стенке позади и слева от меня ремнями, свисавшими с кольца. То же самое сделали и с правой рукой, а за ней последовала очередь обеих из моих лодыжек, также прикрепленных к стенкам контейнера. Я изо всех сил пыталась не потерять сознания. Вдруг меня втолкнули ещё дальше в ящик, вынудив прижаться спиной к задней стенке ящика. Я рефлекторно вздрогнула, когда пряжка широкого кожаного ремня, плотно вжавшегося в моё тело, была застёгнута на моём животе. Теперь я едва могла пошевелить торсом. Всё что мне было позволено теперь, это смотреть умоляющими глазами из глубины ящика на стоящих снаружи мужчин.

— Закреплена надёжно, — доложил один из мужчин одетых грузчиками.

— Закрывайте контейнер, — скомандовал их старший, осмотрев крепления.

Я поражённо смотрела на медленно закрывающуюся дверцу. С внутренней стороны на ней не было ни ручки, ни каких-либо других устройств для её открытия. Впрочем, даже если бы они там и были, я всё равно была бы не в состоянии ими воспользоваться, будучи крепко пристёгнутой к стенкам ящика. Я была просто совершенно беспомощной связанной женщиной, плачущей и жалобно смотрящей на своих похитителей в надежде на их милосердие. Но все мои надежды оказались разбиты о закрывшуюся с гулким стуком дверцу.

Внутренности ящика-тюрьмы погрузились в практически полную темноту, за исключением двух маленьких, круглых отверстий справа от меня как раз на уровне лица, через которые всё ещё проникал свет.

Послышался скрежет двух входящих в пазы ригелей в верхнем и нижнем углах двери. Я осталась сидеть внутри, беспомощная и одинокая. Я слышала, как мужчины неторопливо, один за другим вкрутили десять винтов, по три в верхнюю и нижнюю кромки дверцы, и по два в вертикальные, как раз между петлями и между ригелями.

Я отчаянно задёргалась в удерживающих меня путах, но всё было тщетно.

Ранее, когда я спросила мужчину, не был ли этот ящик сейфом, то получила ответ, что это не так, но его можно использовать для хранения ценностей.

Оставалось только задаваться вопросом, могу ли я теперь испытывать некоторое горькое утешение от его лаконичного ответа, который теперь казался скорее ироничным. Скорее всего, именно меня, теперь так хорошо закреплённую внутри этого сейфа, он и подразумевал тогда. По крайней мере, я могла считать себя ценностью. Я прижалась затылком к прохладной стальной поверхности. Снаружи донёсся скрип поворачивающихся ручек по бокам ящика.

Меня мучил вопрос, раз уж тот мужчина назвал меня ценностью, то насколько же ценной я была для них. Честно говоря, я сомневалась, в своей высокой цене. Если бы всё было так радужно, то я полагаю, меня не привязали бы голой внутри этого тёмного и тесного контейнера.

Я сделала попытку разглядеть что-нибудь снаружи сквозь маленькие отверстия, но видны были лишь цветы на обоях в верхней части стены гостиной.

Ящик покачнулся, по-видимому, поднятый за ручки грузчиками. В этот момент на меня накатила дикая усталость, и меня неудержимо потянуло в сон. Я из всех сил боролась с этой внезапной сонливостью и старалась удержаться в сознании.

По шороху, раздавшемуся со всех сторон, я поняла, что контейнер опускают в картонную коробку.

Услышав снаружи звон отпущенных ручек, я замотала головой, стонами пытаясь привлечь к себе внимание. Я попыталась подёргать запястьями и лодыжками, но едва смогла пошевелить ими. Застёгнутый на животе, широкий кожаный ремень глубоко врезался мне в живот, удерживая меня на месте.

Теперь лишь слабенький свет, проникающий между стенкой ящика и картоном, подсвечивал отверстия. В отчаянии я мотнула головой и ударила в стенку позади меня.

— Не глупи, сучка, — зло отозвался на это мужчина снаружи.

Я зарыдала. Я из последних сил отчаянно боролась с накатывающей на меня сонливостью. Кольца и ремни удерживали меня вплотную к стенкам, и не оставляли мне даже минимальной степени свободы. Всё что я могла делать, это сигналить о своём присутствии внутри ящика, слегка постукивая головой о сталь.

Мои действия и в самом деле были совершенной глупостью. Я прекрасно осознавала, что даже в самых идеальных условиях, если бы вокруг находились посторонние, любая девушка, столь профессионально связанная и не имеющая возможности кричать из-за вставленного в рот кляпа, будет иметь мало шансов, привлечь внимание к своему плену. Сомневаюсь, что даже ее самые жестокие и отчаянные удары головой окажутся слышимыми дальше, чем на ярд от её крошечной тюрьмы.

Я уже захлёбывалась от рыданий. Они должны были проявить ко мне милосердие, но вместо этого закрыли крышку картонной коробки.

На мгновение я вновь отчаянно задёргалась, но добилась только тог, что почувствовала себя совершенно опустошенной.

Снаружи послышался звук отрываемого от рулона скотча, и очевидно, они запечатали наружную коробку.

Я прижалась головой к железу. Два кольца, к которым был пристёгнут ремешок кляпа, издали слабый стук, а сам кожаный ремешок чувствительно вдавился в мой затылок. Ремень, державший моё тело, больно впивался в живот, и чтобы ослабить это давление, я придвинулась вплотную к стенке, так что между моей спиной и холодной сталью остались лишь мои волосы, всё ещё влажные после душа. Своими ягодицами и пятками, опиравшимися на пол ящика, я чувствовала прохладный, гладкий и твердый металл.

Затем моя маленькая тюрьма закачалась, и я поняла, что грузчики подняли ящик и куда-то его понесли.

Последней мыслью пришедшей мне в голову, перед тем как сознание покинуло меня, было то, что сегодня был вечер вторника. А завтра будет среда, мой выходной в магазине. Никто не хватится меня до четверга.

Моё сознание померкло, и я погрузилась в глубокий сон.

3. Корцирус

В комнате было тепло. Судя по моим ощущениям, было раннее утро.

Под своими пальцами я чувствовала мягкую шелковистую ткань. Я лежала на животе на мягкой, широкой, покрытой красным шёлком поверхности, и вяло пыталась собрать в кучу свои разбегающиеся мысли. Осторожно пошевелившись, почувствовала лёгкое движение покрывала под собой. Я была полностью раздета, и теплый воздух ласкал моё обнажённое тело. Одеяла на мне не было.

И тут я вспомнила мужчин, ремни и ящик. В панике я вскочила на руки и колени, и осмотрелась. Мягкой поверхностью оказалась широкая круглая, диаметром около пятнадцати футов, кровать или софа, около центра которой, я и стояла на четвереньках. Матрас, а точнее перина была такой мягкой, что я утопала в ней почти наполовину. Я даже не представляла, что подобная роскошь может существовать.

К моему облегчению, если верить моим глазам, в комнате больше никого не оказалось.

Комната, в которой я очнулась, была большой, и в высшей степени красочно декорированной. На полу была уложена глянцевая, алая, каменная плитка. Стены, также, были покрыты глянцевым кафелем, собирающимся в рельефные спиралевидные орнаменты, преимущественно желтых и черных тонов. В одном месте на полу лежала большая шкура, с выкрашенным в красный цвет мехом. Кое-где у стен стояли довольно громоздкие, архаично выглядевшие, сундуки, закрытые массивными крышками открываемыми вверх. То тут, то там на стенах висели зеркала, а перед одним из них стояло нечто похожее на низкий туалетный столик. Кроме него, я заметила ещё один невысокий стол, стоявший совсем рядом с кроватью. На полу, главным образом близ стен, валялось несколько подушек. С одной стороны в полу было видно большое углубление, напоминавшее бассейн. Я предположила, что оно, возможно, служило в качестве ванны, правда воды внутри не наблюдалось, как не было заметно и никаких кранов либо смесителей. В одном из зеркал, я увидела отражение девушки стоящей на четвереньках посреди большой кровати, и торопливо отвела взгляд. С другой стороны, как мне показалось, были какие-то раздвижные двери. Справа от меня, в нескольких футах от кровати, находилась тяжелая деревянная дверь, выглядевшая очень толстой и крепкой. Я обратила внимание, что на ней не было каких-нибудь задвижек или замков, цепочек или шпингалетов, либо иных устройств посредством которых я могла бы запереть эту дверь изнутри. Похоже, она запиралась только снаружи. Совершенно очевидно, что я не смогу не впустить кого-либо в эту комнату, и с другой стороны, также несомненно, что я могу быть удержана здесь против моей воли. В одном месте в пол было вмуровано тяжёлое металлическое кольцо. Ещё два подобных кольца я заметила на одной из стен. Одно торчало из стены, приблизительно в ярде от пола, а другое в ярде слева от первого и на высоте около шести футов.

В испуге, торопливо, задом, сползя с кровати, что было довольно непростым делом, учитывая мягкость перины, я почувствовала полированную прохладную поверхность алых плиток под моими ногами. При этом я увидела, что в основание кровати вмуровано ещё одно, аналогичное уже замеченным мной, увесистое кольцо, с которого на пол свисала стальная цепь, лежавшая на полу аккуратной горкой. Кроме того, я отметила, что кольца меньших размеров были равномерно подвешены по всему периметру кровати через каждые четыре-пять футов. Под ними, однако, никаких цепей не наблюдалось.

Я бросилась к узкому, примерно пятнадцати дюймов шириной, окну. Оно было забрано массивными вертикальными прутьями, вмурованными в стену через каждые три дюйма и связанные между собой горизонтальными толстыми, плоскими, стальными перемычками, расположенными приблизительно в футе друг от друга. Я подёргала прутья, но не смогла даже пошевелить их, добившись лишь боли в ладонях. На мгновение я замерла у окна, в тени от прутьев и перемычек, перечёркивавших моё лицо и тело. Я быстро пересекла комнату и забралась обратно на кровать. Надо признать, что место, в котором я оказалась, напугало меня до дрожи в коленях. Мне даже на секунду показалось, что я очутилась не на Земле. И эта мысль пришла мне в голову не из-за этой комнаты, её особенностей и обстановки, скорее всё дело в том, что состояние моего тела и качество вдыхаемого мной воздуха резко отличались от всего моего прежнего опыта. Казалось, что все моё тело было оживлённым и заряженным избытком кислорода. Сам воздух здесь бодрил и стимулировал жизненные процессы. А ещё сила тяжести казалась немного отличающейся от той, что характерна для Земли. Но для своего успокоения я списала всё на остаточные последствия того лекарства, которое мне ввели, прежде чем упаковать в контейнер. Все эти странности, которые казались реальными особенностями здешней природы, несомненно, были просто субъективными иллюзиями моего сознания, возникшими вследствие приёма неизвестного мне успокоительного препарата или наркотика. Они должны быть таковыми, ибо иная возможная альтернатива была бы просто невероятна, и даже невероятно абсурдна. Я надеялась, что не сошла с ума.

Усевшись на кровати, я подтянула к себе ноги и упёрлась в колени подбородком. Тут я осознала, что очень голодна. По крайней мере, появилось хоть что-то, что уверило меня, что я не сошла с ума. Впрочем, была ещё одна вещь, которая давала мне твердый ориентир в этой кажущейся невероятной смене обстановки. Это был предмет, что заперли на мне в моей собственной кухне. Это был стальной ножной браслет, всё ещё остававшийся на моей ноге.

Бросив взгляд в одно из зеркал, я увидела себя, обнажённую, сидящую на огромной кровати, и казавшуюся такой крохотной по сравнению с ней. А ещё меня мучил вопрос, чья же это кровать.

Вдруг, по ту сторону двери послышались какие-то звуки. В испуге я, оставаясь на кровати, вскочила на колени, и, схватив покрывало, на котором я сидела, отчаянно прижала к телу эту иллюзорную защиту.

Дверь открылась, и на пороге появилась миниатюрная, изящная, темноволосая женщина, одетая в короткую, светлую, лёгкую, почти прозрачную, с глубоким декольте тунику, расписанную цветочным орнаментом. Надо признать, что тот, кто выполнил этот орнамент из рассеянных на тонком шёлке изысканных жёлтых цветов, обладал прекрасным вкусом! Одежда была подвязана, похоже, весьма туго, двумя оборотами узкого, шёлкового, жёлтого шнура, завязанного узлом слева на талии. Обуви на ней не было. Для себя я отметила, что ножного браслета на её лодыжке, в отличие от меня, не имелось. Зато у неё имелось нечто на шее, нечто плотно прилегающее к коже, и спрятанное в шёлковом кожухе или чехле. Я даже подумать боялась, что же это могло быть, но оно ни в коем случае не должно быть металлическим, конечно. Иначе это было бы просто ужасающим. Я успела заметить, что дверь, которая немедленно закрылась позади вошедшей, оказалась толщиной приблизительно в шесть дюймов.

— Ой! — воскликнула девушка негромко и испуганно, увидев меня, и опустилась на колени, склонив голову, а затем подняла её, и сказала, — простите меня, Госпожа. Я не знала, что Вы уже проснулись. Я не постучалась, из опасения потревожить Вас.

— Что Вам нужно? — спросила я.

— Я пришла, чтобы служить Госпоже, — заявила она. — Я пришла, чтобы выяснить, не пожелает ли Госпожа чего-либо.

— Кто Вы? — поинтересовалась я поражённо.

— Сьюзан, — представилась она.

— Сьюзан? И всё? — переспросила я.

— Просто Сьюзан, — ответила она.

— Как это? — удивилась я.

— Именно так меня назвали, — пояснила она.

— Назвали? — я смотрела на неё непонимающе.

— Да, Госпожа.

— Я — Тиффани, — назвала я себя, и добавила, — Тиффани Коллинз.

— Да, Госпожа, — сказала девушка.

— Где я нахожусь? — задала я, наконец, вопрос, который мучил меня с тех пор, как я очнулась.

— Вы в городе Корцирус, — ответила моя гостья.

Никогда не слышала о таком городе. Я даже не представляла, в какой стране, или на каком континенте он может быть расположен.

— В какой это стране? — всё же решила я уточнить.

— В стране Корцирус, — пояснила она.

— Но Вы, же сказали, что это город, — удивилась я.

— Вы находитесь во владениях Корцируса, Госпожа, — опять попыталась разъяснить девушка.

— Где расположен этот Корцирус? — спросила я, решив зайти с другой стороны.

— Госпожа? — озадаченно переспросила моя собеседница.

— Где находится Корцирус?

— Он здесь, вокруг нас, — удивлённо сказала она, разведя руками. — Мы находимся в Корцирусе.

— Я вижу, что меня решили держать в неведении, — рассерженно заметила, прижимая к себе покрывало.

— Корцирус, лежит к югу от Воска, — наконец начала объяснять она, хотя от этого мало что прояснилось. — Это на юго-запад от города Ар, и на восток и несколько на север от Аргентума.

— А где же Нью-Йорк? Где Соединенные Штаты Америки? — нетерпеливо воскликнула я.

— Их здесь нет, Госпожа, — как-то грустно улыбнулась девушка.

— А где находится океан? — спросила я.

— Более чем в тысяче пасангов на запад, Госпожа, — ответила она.

— Какой это океан — Атлантический или Тихий? — уточнила я.

— Нет, Госпожа, — отрицательно покачала головой моя собеседница.

— Значит, это — Индийский океан? — сделала я логичный, казалось мне, вывод.

— Нет, Госпожа, — снова отрицательно ответила девушка, и я озадаченно уставилась на неё. — Это — Тасса, море, Госпожа.

— Что это за море? — попыталась я ещё раз докопаться до истины.

— Именно так мы называем его, — ответила девица, — просто море Тасса.

— О-о-о, — с горечью протянула я.

— Госпожа уже могла заметить необычные ощущения в её теле, с которыми она, скорее всего, раньше не сталкивалась? — спросила девушка. — Возможно, Госпожа уже отметила несколько непривычное качество воздуха, которым она дышит?

— Возможно, — уклончиво ответила я.

Это было именно то, что я приняла за остаточные явления того препарата, который мне ввели, отправляя меня в бессознательное состояние.

— Не хотела бы Госпожа приказать мне подготовить ей ванну? — осторожно поинтересовалась она.

— Нет, — отмахнулась я. — Я не грязная.

— Да, Госпожа, — сказала она, а я внезапно, с тревогой поняла, что должно быть, меня вымыли, пока я была без сознания.

— Кажется, я надушена, не так ли? — спросил я, желая уточнить, была ли это комната наполнена ароматом духов, или же пахло от меня.

— Да, Госпожа, — кивнула девушка.

Я подтянула покрывало, еще выше и крепко прижала его к шее. Я остро чувствовала его шелковистую мягкость на своём голом, благоухающем тонкими женственными духами теле.

— Я — всё ещё девственница? — с дрожью в голосе спросила я.

— Я полагаю, что да, — ответила она. — Но я не знаю этого наверняка.

Я с опаской бросила взгляд на тяжёлую дверь позади неё. Кто мог бы войти в эту дверь, и что он мог бы потребовать от меня?

— В чьей постели я нахожусь? — задала я мучивший меня вопрос.

— В Вашей собственной, Госпожа, — огорошила меня моя гостья.

— Моей? — поражённо переспросила я.

— Да, Госпожа, — ответила она.

— В таком случае, чья это комната? — уже смелее поинтересовалась я.

— Ваша, Госпожа.

— А как же те прутья в окне, — указала я в стороны решётки.

— Они для Вашей же безопасности, Госпожа, — пояснила девушка. — Такие меры предосторожности в комнатах женщин Корцируса довольно таки обычное явление.

Я с интересом разглядывала девушку, стоявщую на коленях в нескольких футах от кровати. Окно оказалось точно у неё за спиной, и падающий оттуда свет делал её разукрашенную цветами тунику почти прозрачной. Под этой одеждой было не трудно рассмотреть очертания её тела. Казавшаяся по-своему скромным предметом одежды туника, внезапно стала чрезвычайно провокационной. Подозреваю, что многие мужчины, увидев женщину, одетую подобным образом, легко потеряют голову от вспыхнувшей страсти. А ещё я гадала, что же было скрыто под шёлковой тканью на её шее.

— Почему меня принесли сюда? — спросила я свою гостью. — Зачем я здесь?

— Я не знаю, Госпожа, — ответила мне девушка. — Я не одна из тех, кого могли бы проинформировать.

— О-о-о, — вздохнула я, не полностью понимая её ответ.

— Госпожа не голодна? — вдруг спросила она.

— Да, — признала я, тут же вспомнив о мучившем меня чувстве голода.

Улыбнувшись, девушка легко и изящно поднялась на ноги и покинула комнату.

Я слезла с постели и встала рядом на прохладный плиточный пол, закутавшись в покрывало наподобие большого плаща. От окна тянуло теплом и влагой. Я задавалась вопросом, в какой части света я оказалась, была ли это Африка или Азия.

Невольно мой взгляд зацепился за кольца по периметру софы, на полу, и за те два, что были вмурованы в стене, одно в ярде, а второе в шести футах от пола.

Я подошла к двери и осмотрела её. Ручка на ней имелась, но не было никакой возможности запереть её, по крайней мере, с моей стороны. Снаружи послышался неясный шум, и я поспешила отскочить вглубь комнаты.

Дверь открылась и на пороге появилась та же девушка, которая с лёгкой улыбкой на лице внесла поднос с блюдами.

— Госпожа уже встала, — отметила она, помещая поднос на низком столе.

Она расставила блюда на подносе, и, принеся одну из подушек, в обилие раскиданных вдоль стен комнаты, уложила её перед столом. Пока она ходила, я рассмотрела на подносе, тарелку с фруктами, несколько клиновидных ломтиков желтоватого хлеба, и пиалу с горячей, судя по поднимающемуся парку, аппетитно пахнущей, темно-коричневой, почти чёрной жидкостью.

— Позвольте мне освободить Госпожу от покрывала, — заявила она, направившись ко мне.

Я испуганно отпрянула.

— Сейчас довольно тепло для этого, — Сьюзан улыбнулась и подошла ко мне, протягивая руки к моему импровизированному одеянию, но я снова отстранилась. — Пожалуйста. Ну не надо стесняться. Я мыла Госпожу много раз. И Госпожа очень красива.

Я нерешительно позволила покрывалу соскользнуть до бедер. При этом я безошибочно разглядела восхищение в глазах девушки. Надо признать, мне это понравилось, и я больше не стала противиться тому, что она забрала покрывало.

— Да, — выдохнула она, — Госпожа действительно красива.

— Спасибо, — поблагодарила я её, наблюдая, как она сворачивает покрывало и укладывает его на большую кровать.

— Сьюзан, это — твоё имя? — поинтересовалась я.

— Да, Госпожа, — улыбнулся девушка.

— А Ты знаешь для чего нужны эти кольца? — наконец решилась спросить я, указав на тяжелое кольцо на полу, и те два, что висели на стене.

— Это — рабские кольца, Госпожа, — ответила Сьюзан.

— И в чём их назначение? — спросил я, напуганная её ответом.

— Рабов или рабынь можно привязать к ним верёвкой или приковать цепью, — пояснила девушка.

— Значит, в этом месте есть рабыни? — сделала я очевидный вывод, и

понимание этого ужасно встревожило меня, но, в то же самое время, я почувствовала и необыкновенное возбуждение. Мысль, что я могу оказаться рабыней, и что это могло бы означать для меня, внезапно, вспышкой молнии пронеслась через моё сознание. В это мгновение я была столь взволнована, столь потрясена тем, чем это мне грозит, что едва удержалась на ногах.

— В этом месте живут настоящие мужчины, — сказала девушка.

— Ох, — я смогла только вздохнуть.

Я не поняла её фразы. Разве она не знала, что настоящие мужчины отреклись от своей природной сущности, отринули свою мужественность и подчинились предписанным стереотипам? Разве она не в курсе современных политических определений? Иногда я спрашивала себя, неужели не осталось иного вида мужчин, настоящих мужчин, таких, которые как настоящие львы, не склоняются перед отрицательным отношением окружения к их сущности, а просто следуют своим путём, предписанным им самой природой. И сама же себе отвечала, что нет, такие мужчины, конечно, не могут существовать. Они, настоящие мужчины не стали бы притворятся, что согласны с равноправием женщин, позволять им думать, что они то же самое, что и мужчины. Нет, скорее всего, как это и назначено их природой, они просто использовали бы женщин для своего удовольствия, держали бы их, властвовали над ними, владели и дорожили ими, возможно также как лошадьми или собаками, или… как женщинами, с дрожью подумала я.

— Не хотела бы Госпожа отдать должное её завтраку? — спросила Сьюзан и, заметив, что я зачарованно смотрю на тяжёлое кольцо, вмурованное в пол, добавила, — Если Госпожа пожелает, то она может привязать меня к нему и выпороть меня.

Пораженная услышанным предложением, я уставилась на неё.

— Нет, — наконец смогла выговорить я. — Нет!

— Я пока приберусь в комнате, — объявила девушка, — и наведу порядок, чтобы Госпоже было комфортно.

Она обернулась, отошла к стене комнаты, у которой стоял туалетный столик. Там Сьюзан принялась вытаскивать из выдвижного ящика стола различные предметы, такие как, расчески, щётки и пузырьки, и расставлять их на его поверхности, перед зеркалом. При этом двигалась она с невероятной грацией.

Взглянув в зеркало, она заметила меня, стоящую позади неё и наблюдающую за её действиями.

— Госпожа? — обратилась Сьюзан ко мне.

— Ничего, — отозвалась я, и она продолжила свою работу.

Она поправила подушки, до того беспорядочно лежавшие вдоль стены, затем подошла к раздвижным дверям в другой стене комнаты и сдвинула одну из них в сторону на несколько дюймов. Она просунула руку внутрь шкафа, оказавшегося за дверью, и извлекла оттуда нечто, что висело там, на крюке, подвешенное за петлю на ручке. Я задохнулась.

— Госпожа?

— Что это? — с дрожью в голосе спросила я.

— Плеть, — ответила Сьюзан, озадаченно глядя на меня, и видя мой интерес, она принесла её ко мне.

Я, рефлекторно, сделала шаг назад. Она держала это в руках поперёк тела. Белая рукоять плети в длину составляла около восемнадцати дюймов, и была расшита жёлтым бисером. К одному из концов рукояти крепилась петля, а с другого свисали пять гибких жёлтых ремней, примерно в два с половиной фута длиной, и полтора дюйма шириной каждый.

Я вздрогнула, едва представив, что я могла бы почувствовать, будь этот ужасный предмет применён к моему телу.

— Меня будут пороть этим? — спросила я, с ужасом ощущая свою наготу и беззащитность.

— Я так не думаю, Госпожа, — рассмеялась девушка.

Несколько успокоившись, я с интересом рассматривала плеть. И всё же мне бы хотелось, чтобы её ответ был более содержательным.

— Чья это плеть? — поинтересовалась я.

— Ваша, Госпожа, — пожала плечами Сьюзан.

— Но для чего, мне она? — растерялась я.

— Для того чтобы наказывать меня, — ответила она. — Однако я надеюсь, что я буду настолько угождать Госпоже, что она не захочет применять это ко мне, или, по крайней мере, не будет делать этого часто.

— Убери это, — вскрикнула я.

Этот предмет пугал меня.

Сьюзан отошла к стене, той в которой была большая входная дверь, и подвесила плеть на незамеченный мной прежде крюк, торчащий рядом с косяком.

— Вот здесь, — улыбнулась девушка. — Здесь она будет постоянно бросаться в глаза, и мы обе будем видеть её по многу раз за день.

Я кивнула. Я и так не могла отвести взгляда от этого пугающего предмета. Было невозможно ошибиться с его назначением.

— Сьюзан, — окликнула я девушку.

— Да, Госпожа, — мгновенно отозвалась она.

— Неужели здесь, в этом месте, в этом городе, или в этой стране и правда есть рабы?

— Да, Госпожа, — ответила она мне, — и вообще.

Я не поняла того, что она подразумевала под этим «вообще».

В комнате было тепло, и я чувствовала, как лёгкий сквозняк ласкал моё тело. От меня пахло духами, и этот аромат был столь изысканно женственен!

— Ты упомянула, что Тебя «назвали» Сьюзан, — припомнила я.

— Да, Госпожа, — отозвалась она.

— То, как Ты сказала это, прозвучало, как если бы это было не совсем именем, как если бы Тебя, возможно, назвали чем-то, — сказала я.

— Конечно, так и есть, Госпожа, — девушка пожала плечами и улыбнулась.

— Ты очень привлекательна, Сьюзан, — похвалила я.

— Спасибо, Госпожа.

— А вон те, другие кольца, — показала я на меньшие кольца, закреплённые по периметру кровати, — это тоже рабские кольца?

— Да, можно сказать и так, — кивнула она, и направилась к кровати, ступая легко и изящно, — но в скорее это просто крепёжные кольца, к которым можно привязать, скажем, верёвки или цепи.

Тут она присела перед тяжелым кольцом, в основании кровати, и под которым лежала смотанная цепью.

— А вот это, — указала она, — то самое, говоря о котором подразумевают рабское кольцо. Вы видите его схожесть с другими, теми, что на стене?

— Да, — согласно кивнула я.

Она приподняла кольцо, названное ей рабским, и по тому, как она это сделала, было заметно, что этот предмет достаточно тяжёл. Затем Сьюзан осторожно опустила это на место так, что кольцо снова повисло параллельно металлической пластине, к которой оно было закреплено посредствам другого, неподвижного кольца. Сама пластина крепилась к боковой поверхности кровати.

— С помощью такого кольца, шёлковый раб может быть прикован цепью в ногах Вашей постели, — объяснила девушка.

Сьюзан грациозно поднялась на ноги, вновь попав в пятно света, падавшего из зарешеченного окна. Я видела, как тени от прутьев перечеркнули её тело.

— Уверена, что Госпожа голодна, — сказала она.

Я повернулась и подошла к низкому столу, куда Сьюзан водрузила поднос с завтраком.

— Но здесь нет стульев, — заметила я.

— В Корцирусе совсем немного стульев, — отозвалась девушка.

Я повернула к ней своё лицо, на котором, возможно, застыло выражение страдания. Было в этом месте нечто такое, что пугало меня.

— Я не могу удержать себя от того чтобы не разглядывать твою одежду, — призналась я Сьюзан.

— Госпожа? — удивилась она.

— Прости меня, но это платье оставляет немного сомнений относительно твоего очарования.

— Спасибо, Госпожа, — довольно улыбнулась девушка.

— Ты ведь знаешь, насколько откровенна такая одежда, не так ли? — поинтересовалась я.

— Думаю да, Госпожа, — снова улыбнулась она.

— Она не скрывает линии твоего тела, а скорее выставляет напоказ, — добавила я.

— Это — несомненно, одно из их намерений, Госпожа, — кивнула девушка.

Я вдруг почувствовала такую слабость, что покачнулась.

— Госпожа? — встревожено воскликнула Сьюзан.

— Я в порядке, — постепенно успокаиваясь, выдохнула я.

— Да, Госпожа, — сказала она, с явным облегчением.

Я медленно обошла вокруг неё, напуганная кое-чем, только что мной замеченным. Сьюзан стояла спокойно, выпрямившись, подняв голову. Она была просто невероятно прекрасна и стройна.

— Там что-то есть, на твоей левой ноге, — сказала я, — высоко на бедре, чуть ниже ягодицы.

Я разглядела это сквозь тонкую, почти прозрачную, белую, украшенную цветочным орнаментом ткань её туники.

— Да, Госпожа, — признала она. — Девушек, таких как я, обычно метят.

— Метят? — поражённо переспросила я.

— Да, Госпожа, — кивнула она, и предложила, — Госпожа желала бы посмотреть?

Видя мое любопытство и волнение, она обоими руками приподняла подол короткой туники, и бросила взгляд вниз на своё левое бедро.

— Что это? — задыхаясь, спросила я, увидев аккуратную похожую на цветок метку, высотой около полутора дюймов и широкий полдюйма.

— Это — моё клеймо, — спокойно ответила Сьюзан.

От этих её слов я застыла как громом поражённая.

— Его поставили мне в одном из городов Коса, два года тому назад, — продолжила она, — раскалённым добела железом.

— Ужасно, — прошептала я.

— Девушки, такие как я, должны ожидать того, что им выжгут клеймо, — объяснила Сьюзан. — Это делается в соответствии с рекомендациями торговых правил.

— Торговых правил? — удивлённо переспросила я.

— Да, Госпожа, — кивнула девушка. — Могу я опустить мою тунику?

— Да, конечно, — ответила я.

— Она отпустила подол и пригладила своё лёгкое одеяние.

— У тебя красивое клеймо, — заметила я.

— Я тоже так думаю, — улыбнулась она. — Спасибо, Госпожа.

— Тебе было больно?

— Да, Госпожа, — кивнула Сьюзан.

— А сейчас, оно уже не болит? — не отставала я.

— Нет, Госпожа, — признала она.

Я нерешительно протянула руку к её горлу, и коснулась скрытого под шёлком предмета на шее девушки.

— Что это? — спросил я.

— Шёлк? Это — прикрытие или чехол ошейника. Это может быть сделано из различных материалов. В более прохладном климате используют бархат. Однако, это скорее редкость, и в большинстве городов ими не пользуются.

Под нежным шёлком, мои пальцы ощутили крепкую, безжалостную сталь.

— Конечно, Госпожа — это мой ошейник, — подтвердила Сьюзан мою догадку.

— Ты не могла снять его? Пожалуйста, — попросила я. Я хотела бы рассмотреть это.

— Простите меня, Госпожа, — весело засмеялась она в ответ на мою просьбу. — Но я не смогу снять его.

— Но, почему нет? — удивилась я.

— Он замкнут на мне, — всё ещё смеясь, пояснила Сьюзан, и, повернувшись кругом, предложила: — посмотрите.

Взволнованно я раздвинула в стороны края шёлкового чехла на затылке девушки. Там, под её волосами, на стальной плотно прилегавший к шее полосе, виднелся маленький, но наверняка крепкий замок. Я увидела узкую замочную скважину, настолько узкую, что ключ наверняка был совсем крошечным.

— И у Тебя нет ключа? — спросила я.

— Нет, Госпожа, — она снова засмеялась. — Конечно же, нет.

— Но это значит, — сделала я логичный вывод, — что лично у тебя, не никакой возможности избавиться от этого ошейника?

— Нет, Госпожа, — кивнула Сьюзан. — Совершенно никакой возможности.

Я задрожала от осознания сказанного.

— Я могу задать Тебе интимный вопрос, Сьюзан? — осторожно спросила я.

— Конечно, Госпожа.

— Ты — девственница?

— Нет, Госпожа, — усмехнулась она. — Я уже давно открыта мужчинами для их удовольствий.

— Открыта? — шёпотом переспросила я.

— Да, Госпожа.

— Для их удовольствий?

— Да, Госпожа, — кивнула Сьюзан.

— Ты называешь меня Госпожой. Почему?

— Но это общепринятое обращение, которым девушки, такие как я, обращаются ко всем свободным женщинам, — объяснила она.

— И что же Ты за девушка? — спросила я, уже догадываясь, каким может быть её ответ.

— Хорошая девушка, я надеюсь, Госпожа, — ушла Сьюзан от прямого ответа. — Я попытаюсь хорошо служить Вам.

— Ты рабыня? — дрожащим шёпотом уточнила я.

— Да, Госпожа, — признала она.

Я отстранилась от неё. Одно дело догадываться, и совсем другое, услышать подтверждение своих мыслей. Я попыталась сопротивляться этому пониманию. Я говорила себе, что этого не может быть, что этого не должно быть. И всё же, только это бесспорно объясняло такие вещи как одежда девушки, клеймо на её бедре и ошейник на её горле.

— Я — рабыня Лигуриуса, первого министра города Корцирус, — объявила она, и, сдвинув шёлковый чехол с ошейника, ощупывая подушечками пальцев гладкую поверхность металла, нашла и показала мне некие символы выгравированные не ошейнике.

Я смогла рассмотреть, что это какие-то слова, но прочитать надпись не смогла. Буквы были мне совершенно не знакомы.

— Эта информация записана здесь, — объяснила девушка.

— Я поняла, — тяжело сглотнув, с дрожью в голосе проговорила я, наблюдая, как Сьюзан сдвинула чехол ошейника на место, прикрывая им прочный металл.

— Меня купили почти два года назад в рабских загонах Сафроникуса с Коса, — сказала она.

— А для чего нужен этот чехол? — спросила я. — Чтобы спрятать ошейник?

— Нет, Госпожа, — усмехнулась она. — Его не спрячешь. Присутствие ошейника внутри чехла достаточно очевидно.

— Да, — согласилась я с рабыней, — Я понимаю.

Девушка, молча, улыбнулась.

— Жёлтый чехол прекрасно сочетается с жёлтым цветом пояса, — заметила я, — и с жёлтыми цветами на тунике.

— Да, Госпожа, — кивнула девушка.

Теперь-то я разглядела, что этот чехол служил скорее неким аксессуаром, возможно, служащим для завершения всего ансамбля. Это был своего рода завершающий мазок к внешности рабыни.

— Пояс подвязывает ткань, Госпожа, — пояснила Сьюзан, поворачиваясь передо мной. — А ещё он может использоваться для того, чтобы связать или привязать меня, или даже для порки, если конечно скрутить его в жгут.

— Понятно, — кивнула я, рассматривая ещё одну часть ансамбля рабыни.

— А эти цветы, — обратила моё внимание девушка, — называются талендеры. Это — красивые цветы. Они часто ассоциируются с любовью.

— Они действительно очень прелестны, — согласилась я.

— Некоторые свободные женщины не одобряют того, что рабыням позволяют носить талендеры, — вздохнула она, — или одевают их в такую одежду как у меня, украшенную этими цветами. И всё же они не являются необычным мотивом в одеяниях рабынь, по видимому владельцам нравиться видеть своих невольниц в подобных предметах одежды.

— Почему же свободные женщины возражают против этого? — удивилась я.

— Они полагают, что рабыня ничего не может знать о любви, поскольку она должна любить любого, кого бы ей не приказали.

— Ох, — сглотнула я.

— Но я была и свободной, и рабыней, и, простите меня, Госпожа, но я уверена, что только рабыня, уязвимая и беспомощная, может действительно знать, что такое любовь, — уверенно заявила Сьюзан.

— Вы должны любить по команде? — испуганно спросила а.

— Мы должны делать всё, что нам приказывают, — пожала она плечами. — Мы — рабыни.

Я задрожала, представив себе, каково это быть беспомощной рабыней.

— Но конечно, мы можем надеяться, — добавила рабыня, — что мы попадём во власть истинных хозяев.

— Это когда-нибудь происходит? — поинтересовалась я у неё.

— Часто, Госпожа, — улыбнулась Сьюзан.

— Часто? — переспросила я.

— Здесь нет недостатка в настоящих мужчинах, — усмехнулась она.

Я задумалась о том, что же это оказалось за место, в которое я попала, если в нём нет недостатка в настоящих мужчинах. Я не думаю, что за всю мою жизнь, до настоящего времени, я когда-либо встречала человека, про которого могла бы сказать, что он настоящий Мужчина и истинный Хозяин. Самыми близкими к этому определению, как мне кажется, были те люди, с которыми я столкнулась непосредственно, перед тем как оказаться в этом месте, те самые, кто рассматривали меня, как если бы я была для них ничем, я потом пристегнули меня ремнями внутри железного ящика. В их присутствие я чувствовала себя настолько слабой, что испытывала острое желание не просто отдаться им, а упрашивать их взять меня, использовать меня для своего удовольствия. У меня даже промелькнула ужасающая мысль, что, возможно, я существовала для таких мужчин.

— Как унизительно и оскорбительно быть рабыней! — воскликнула я.

— Да, Госпожа, — согласилась со мной девушка, опустив свою голову.

Но мне показалось, что при этом она улыбнулась. Я заподозрила, что она, пряча улыбку, сказала мне то, что мне хотелось услышать, то, что я ожидала слышать.

— Рабство противозаконно! — добавила я громко.

— Только не здесь, Госпожа, — спокойно ответила она.

Я отскочила назад, удивлённо глядя на Сьюзан, которая меж тем продолжила:

— Там, откуда Госпожа происходит, не является незаконным иметь в собственности домашних животных, не так ли? — спросила девушка.

— Нет, — ответила я. — Конечно, нет.

— То же самое и здесь. И рабы рассматриваются как домашние животные, — огорошила она меня.

— Так Ты — домашнее животное? По закону? — поразилась я.

— Да, — кивнула она.

— Но это же ужасно! — крикнула я.

— Но ведь биологически, — усмехнулась Сьюзан, — мы — все животные. А значит, в известном смысле, мы все можем принадлежать. Таким образом, вопрос лишь в том, кто из этих животных владеет, а кто принадлежит, кто согласно закону, если можно так выразиться, рассматриваются как люди, а кто — нет. Первые — это граждане или люди, а последние являются рабами, или домашними животными.

— Это же неправильно, владеть людьми, — не согласилась с ней я.

— А другими животными владеть правильно?

— Да, — кивнула я.

— Тогда, почему неправильно иметь в собственности людей?

— Я не знаю, — совсем запуталась я.

— Это будет непоследовательно, — заметила она, — если полагать, что есть только определенные виды животных, которые могут принадлежать, а есть те которые не могут быть чьей-то собственностью.

— Но люди отличаются от животных! — воскликнула я.

Девушка лишь пожала плечами в ответ на моё замечание и сказала:

— Тарск и верр также отличаются друг от друга, и что из того?

Я никогда не слышала о существовании упомянутых ею видов животных.

— Но ведь люди могут говорить и думать! — привела я ещё один аргумент.

— А почему это должно иметь значение? — спросила Сьюзан. — Это всего лишь делает человека более ценной собственностью, чем тарск и верр.

— Там, откуда я происхожу, владеть людьми считается неправильным, но иметь в собственности других животных в порядке вещей.

— Если бы там, откуда Вы происходите, другие животные могли издавать законы, — усмехнулась она, — то возможно, это было бы неправильно владеть ими, зато стало бы нормой владеть людьми.

— Возможно! — сердито отозвалась я, не зная как опровергнуть подобное заявление рабыни.

— Простите меня, Госпожа, — вдруг попросила меня Сьюзан. — Я не хотела вызвать Вашего недовольства.

— И всё же — это неправильно владеть людьми, — заявила я.

— Госпожа может доказать это?

— Нет! — рассердилась я.

— Тогда откуда Госпожа знает это?

— Это самоочевидно, — бросила я недовольно потому, что отлично понимала, что моя уверенность базировалась на том, что мне преподавали, и просто верила этому, не пытаясь подвергать сомнению.

— Если Вы ссылаетесь на самоочевидность Вашего утверждения, — сказала она, — то, пожалуй, скорее, будет самоочевидно как раз то, что владеть людьми не будет неправильным. В большинстве культур, традиций и цивилизаций, о которых я знаю, право владеть людьми никогда не подвергалось сомнению. Для них правильность института рабства была самоочевидна.

— Рабство неправильно потому, что оно может повлечь за собой боль и страдания, — попробовала я зайти с другой стороны.

— Работа, также, может повлечь за собой и боль и страдания. По вашему работа — это тоже неправильно? — спросила Сьюзан.

— Нет, — мотнула я головой, и она пожала плечами. — Возможно, рабство неправильно потому, что рабам оно не по душе.

— Многим людям, возможно, не по душе множество вещей, — отмахнулась она. — Но это же не делает эти вещи неправильными. Полагаю, подобный аргумент, чтобы рабы одобряли своё состояние, вообще никогда не расценивался как необходимое условие для оправдания рабства.

— Это верно, — вздохнула я.

— Что верно? — уточнила Сьюзан.

— Как кто-то мог бы одобрить рабство, — пояснила я, — или рассматривать его правильным, если он сам он не желал быть рабом?

— В некотором смысле, можно одобрять множество вещей, и признавать их законность, при этом, не желая быть вовлеченным в них лично. Скажем, можно одобрять медицину, но не желать становиться врачом. Можно одобрять математику, не будучи математиком и так далее.

— Конечно, — раздраженно согласилась я.

— Зато рабство можно оправдать различными путями, — заметила она. — Например, можно было бы оценить различные преимущества и последствия института рабства для общества, в котором рабство было бы органичным компонентом как лучшее чем то, в котором этого не существует. Это было бы его лучшим оправданием. Таким образом, человек мог бы одобрить рабство как институт, при этом не желая обязательно самому становиться рабом. С моральной точки зрения, он конечно, одобряя подобный институт, должен принять, по крайней мере, теоретический риск своего собственного порабощения. По-видимому, этот риск люди расценивают как часть цены, которую они готовы заплатить за выгоду от проживания в подобном типе общества, которое они сами, безусловно, расценивают как общество без альтернативы. Другим оправданием может стать то, что люди полагают, что порабощение является правильным и подходящим для одних, но не является таковым для других. Это утверждение предполагает, что не все люди одинаковы. С этой точки зрения человек одобряет рабство для тех, кто должен быть в рабстве, и относится неодобрительно, или же, по крайней мере, выражает сожаление в тех случаях, когда порабощён тот, кто рабом быть не должен. Он абсолютно последователен в этом, поскольку он полагает, что, если бы сам он оказался прирождённым рабом, то для него было бы правильнее оказаться в неволе. Это ему кажется несколько разумнее, категорического и необоснованного утверждения, что рабство является неправильным для любого индивидуума. На самом деле, многое зависело бы от натуры каждого отдельно взятого человека.

— Но рабство отрицает свободу! — закричала я.

— Кажется, что Ваше утверждение, предполагает желательность всеобщей свободы, — прищурилась она. — А это может оказаться весьма спорным.

— Возможно, — не стала я спорить.

— Намного ли больше счастья в обществе, в котором все свободны, чем в том, в котором некоторые несвободны? — спросила Сьюзан.

— Я не знаю, — честно призналась я, представив несчастные толпы людей, соперничающих друг с другом, вечно недовольных, враждебных ко всему и вся.

— Госпожа? — вывела меня из задумчивости рабыня.

— Я не знаю! — резко сказала я.

— Да, Госпожа.

— Рабство отрицает свободу! — отчаянно повторила я.

— Да, Госпожа.

— Оно отрицает свободу личности.

— Оно отрицает некоторые свободы одних, — поправила меня девушка, — зато предоставляет их другим, заставляя ценить свободу ещё выше.

— Люди просто не могут принадлежать! — рассердилась я.

— Но я же принадлежу, — напомнила она, и я испуганно замолчала. — Мой хозяин — Лигуриус из Корцируса.

— Рабство незаконно, — как-то неубедительно пробормотала я.

— Только не здесь, — сказала Сьюзан.

— Люди просто не могут принадлежать, — отчаянно и испуганно прошептала я.

— Я уверяю Вас, что здесь, фактически, вне вопросов законности или моральной уместности, или нехватки таковых, в настоящий момент одни люди принадлежат другим!

— Люди принадлежат фактически? — переспросила я.

— Да, — кивнула она. — Принадлежат, и полностью.

— Значит, здесь на самом деле существует рабство! В этом месте есть рабы.

— Да, — подтвердила девушка. — И вообще.

Снова я не поняла значение этого её «вообще».

В который раз я отметила, что она говорила так, как если бы мы находились не на Земле, где угодно, только не на моей родной планете. От этой мысли моё сердце заколотилось быстрее, и я несознательно прижала руку к груди, как будто пытаясь удержать его на месте. Я испуганно водила взглядом по комнате, и не могла не отметить того, что она не походила ни на одно из жилищ в которых мне приходилось бывать до сего дня. Такой комнаты просто не могло быть ни в Англии, ни в Америке. Я понятия не имела, куда я попала. Я даже не представляла, на какой континенте я оказалась. Я посмотрела на девушку. Оказывается, всё это время я находилась в присутствии рабыни, женщины, которая была чьей-то собственностью. Впрочем, она сама мне сообщила, что её владелец некто Лигуриус, житель этого города, который, как выяснилось, называется — Корцирус. Мой взгляд цеплялся то за зарешеченное окно, то за мягкую поверхность той большой, варварской кровати на которой я очнулась, то за цепь у её основания, за железные кольца, установленные в разных местах, за плеть, свисавшую с крюка у двери, которую я не имела возможности запереть со своей стороны. Я снова с ужасом ощутила свою наготу и беззащитность.

— Сьюзан, — внезапно севшим голосом окликнула я девушку.

— Да, Госпожа, — с готовностью отозвалась она.

— А я — тоже рабыня? — задала я мучивший меня вопрос.

— Нет, Госпожа, — поспешила успокоить меня Сьюзан.

Я чуть не упала в обморок от наступившего облегчения. Мне даже на мгновение, показалось, что комната закружилась вокруг меня. Я была невыразимо рада узнать, что я не оказалась рабыней, но затем, внезапно и необъяснимо, я почувствовала совершенно необъяснимую тоску. В этот момент я неожиданно для самой себя поняла, что было что-то внутри меня, что хотело бы принадлежать. Я посмотрела на девушку, которая уже принадлежала мужчине. На мгновение, где-то в глубине души, я позавидовала её ошейнику.

— Ты обманываешь меня! Несомненно, я — тоже рабыня! — сердито бросила я. — Посмотри на меня внимательно. Разве можно усомниться, что я — рабыня? На мне из одежды только браслет на ноге и духи

— Госпожа не заклеймена. На Госпоже нет ошейника, — напомнила Сьюзан.

— Я — рабыня, такая же, как и Ты, — с горечью в голосе прохрипела я.

А как ещё я могла расценить такие вещи как решётка на окне и браслет на ноге? Или всё же эти слова за меня произнесло то, что пряталось в моем сердце?

— Госпожа свободна, — настаивала девушка.

— Как я могу быть свободной? — спросила я у неё.

— Если Госпожа «несвободна», тогда, кто Ваш владелец? — поинтересовалась она.

— Я не знаю, — удивлённо и испуганно ответила я.

Меня саму мучил вопрос, принадлежу ли я кому-либо и просто ещё не знаю кому, или всё ещё впереди.

— Я знаю, что Госпожа свободна, — постаралась успокоить меня девушка.

— Откуда Ты это знаешь?

— Лигуриус, мой владелец, сказал мне это, — объяснила она.

— Но я раздета, — развела я руками.

— Госпожа просто ещё не оделась, — улыбнулась Сьюзан, и, подойдя к раздвижным дверцам у дальней стены комнаты, сместила их в стороны, продемонстрировав мне внутренности того, что очевидно было громадным и великолепным платяным шкафом.

Девушка сняла с плечиков, поднесла ко мне прекрасное, короткое, гладкое, мерцающее в приглушённом свете струившимся из зарешеченного окна, шёлковое одеяние насыщенного жёлтого цвета, раскрывающееся спереди на манер халата. Держа перед собой на вытянутых руках, Сьюзан продемонстрировала его мне.

Я был потрясена этим зрелищем. Этот халатик показалось мне через чур, возбуждающим и чувственным.

— Неужели у Вас нет ничего попроще, поскромнее, чего-то менее женственного? — поинтересовалась я.

— Чего-то более мужского? — закончила мою мысль девушка, слегка улыбнувшись.

— Да, — неопределенно кивнула я.

В действительности, я не думал об этом точно в таком ключе, но, похоже, что неосознанно мне хотелось именно этого. Мне почему-то казалось, что так будет правильней.

— Госпожа хочет одеться как мужчина? — уточнила Сьюзан.

— Нет, — тут же отреклась я. — Я полагаю — нет. Нет, в самом деле, нет.

— Я, конечно, могу попытаться найти мужскую одежду для Госпожи, если она того пожелает, — предложила она.

— Нет, — отказалась я. — Не стоит.

Я и в правду не хотела бы носить одежду мужчин в буквальном смысле этого слова. Дело в том, что я думала, что для меня больше подошла бы женская одежда, но более мужского покроя. В конце концов, разве меня не научили, что, в сущности, я была такой же самой что и мужчины, и между нами нет и не может быть никаких глубоких и радикальных отличий?

К тому же, у подобной одежды есть и такое преимущество, как защита от мужских глаз. Разве это не полезно, если, например, одежда будет ограждать женщину от мужчин, рассматривающих её так, как если бы она была тем кто она есть?

— Госпожа, — Сьюзан вывела меня из задумчивости, помогая мне при этом облачаться в шёлковый халат. Жёлтый шёлковый пояс я уже подвязала сама. Край халата пришёлся на верхнюю часть бедра. Я бросила взгляд на своё отражение в зеркале, и поражённо замерла.

Та, что смотрела на меня из зеркала, одетая в прекрасное, облегающее, короткое, туго подпоясанное одеянье, без каких-либо сомнений была женщиной.

— Госпожа красива! — сделала мне комплимент Сьюзан.

— Спасибо, — поблагодарила я девушку, поворачиваясь из стороны в сторону, и рассматривая себя в зеркале.

Немного подумав, я перевязала пояс, подтянув его немного туже, от чего Сьюзан широко улыбнулась.

— Скажи мне, пожалуйста, а что, подобные одежды обычны для этого места? — спросила я девушку.

— Госпожа имеет в виду, что здесь половые различия ясно отображены в предметах одежды, и что здесь, эти различия важны и не стерты, что мужчины и женщины здесь одеваются по-разному? — уточнила она.

— Да, — кивнула я.

— Да, — сказала она. — Ответ «Да», Госпожа.

— Сексуальность очень важна здесь, не так ли?

— Да, Госпожа. Здесь сексуальность важна необыкновенно, и здесь женщины — не мужчины, и мужчины — не женщины. Они совершенно отличаются, и здесь каждый верен своей природе.

— Ох, — вздохнула я.

— Таким образом, различные одежды, — продолжила она, — естественным образом подчёркивают принципиальные различия полов, одежды мужчин соответствуют их особенностям, например, их размеру и силе, а одеяния женщин их природе, к примеру, их нежности и красоте.

— Понятно, — кивнула я.

Признаться, я была немного напугана. В этом месте, насколько я поняла, тот факт, что я женщина, не был ничего не значащим пустяком. То, что я была женщиной, по крайней мере, в этом месте, оказалось для меня чем-то крайне важным. Мне это было ясно дано понять даже той одеждой, которую я теперь носила. Я укаткой заглянула в платяной шкаф. Я подозреваю, что хитрости и уловки спрятались вовсе не в тех одеяниях, что находились там. Это было всего лишь то, что отметит, или даже провозгласит меня как женщину. Я задавалась вопросом, смогу ли я чего-то достичь в таком месте, в месте, где будет невероятно трудно скрывать или отрицать свой пол. Насколько же испугала меня сама мысль о том, что вполне вероятно, мне придется быть верной своему полу, что у меня просто не может быть иного выбора, кроме как быть тем, кто я есть — женщиной, и без каких-либо оговорок. Я снова обернулась и посмотрела в зеркало.

Я видела там именно то, что я здесь собой представляю — женщину.

Внезапно раздался громкий стук двери.

Я испуганно вскрикнула от неожиданности. Сьюзан побледнела, а затем повернувшись к двери, немедленно пала на колени, выкрикнув что-то дрожащим от испуга голосом. Дверь открылась.

В дверном проёме стоял крупный мужчина. Несмотря на размеры, можно было не сомневаться в его проворстве и силе. Он неторопливо осмотрелся. Его взгляд казался острым как шпага. Широкие плечи, длинные руки, коротко подстриженные каштановые с проседью волосы завершали портрет незнакомца. Одет он был в белую тунику, окантованную красной полосой. Одного его взгляда брошенного на меня хватило, чтобы я чуть не потеряла сознание. Было нечто в его глазах. Я точно знала, что никогда прежде не встречала мужчин подобных ему. Было в нём что-то иное, что не просто отличало его от всех мужчин, виденных мною до сего мгновения, а ставило его над ними. Это было почти, как если бы лев принял человеческий облик.

— Это — Лигуриус, мой Господин, — шёпотом поведала мне Сьюзан стоящая рядом со мной на коленях, опираясь ладонями на алые плитки, и её голова опустилась вниз, до самого пола.

Я с трудом сглотнула, а затем в отчаянии попыталась, встретить и выдержать пристальный взгляд этого мужчины. Я должна была показать ему, что был настоящим человеком.

— Ступай на кровать, — приказал он.

Говорил он с заметным акцентом. Я не смогла решиться ослушаться, и, подбежав к кровати, покорно заползла на неё.

Он неторопливо подошёл к краю тахты и посмотрел на меня сверху вниз. Я сжалась под этим взглядом, полулёжа-полусидя на мягкой перине. Я почти физически ощущала короткость той одежды, что была на мне в этот момент.

Мужчина сказал что-то Сьюзан, и она вскочила и подбежала к краю кровати. Он сказал ей что-то ещё. Я не понимала языка, и даже не смогла определить, что это за язык.

— Он сказал, что полагает, что Вы полностью подходите ему, — перевела Сьюзан его речь на английский.

— Для чего? — испуганно спросила я.

— Я не знаю, Госпожа, — пожала она плечами.

— Ляг на спину, — скомандовал Лигуриус.

Незамедлительно и покорно, я перекатилась на спину, и услышала следующий приказ:

— Правую ногу согни в колене, а левую вытяни и держи прямо, руки должна лежать по бокам ладонями вверх.

Не мешкая ни секунды, я приняла указанное положение. Я чувствовала себя крайне уязвимой, особенно, что интересно, из-за того, что мои ладони были выставлены напоказ. Моё дыхание стало частым, я сердце заколотилось где-то в районе горла. Я боялась. А ещё я вдруг поняла, что повинуясь его воле, сильно возбудилась сексуально.

Мужчина бросил мгновенный взгляд в сторону и, повернувшись к Сьюзан, что-то сказал.

— Он заметил, что Вы не прикоснулись к своему завтраку, — перевела она.

Я даже застонала от охватившего меня испуга. Мне оставалось только надеяться, что он не очень рассердился. Было совершенно безопасно вызвать недовольство мужчин, которых я знала до настоящего времени, по крайней времени у большинства из них. Их можно быть сердить безнаказанно. Но только не этого мужчину! Я отлично поняла, что не стоит вызывать его недовольства. Не думаю, что он стерпит подобное. А была просто уверена, что он накажет меня немедленно и жестоко. Этот не остановится даже перед тем, чтобы убить меня.

Он смотрел на меня сверху вниз.

А меня всё сильнее охватывало возбуждение. Я всхлипнула, ожидая, что он собирается изнасиловать меня. Пожалуй, я даже стремилась быть изнасилованной им, я была готова на всё, лишь бы понравиться ему.

Тут я почувствовала его руку на моей лодыжке. Я чуть не упала в обморок, переполненная ощущениями, захлестнувшими моё тело от его прикосновения. Следом пришло понимание, что его хватка была подобна стали. Я увидела, что мужчина снял какой-то шнурок со своей шеи. На шнурке был крошечный ключик. Пораженная, я почувствовала, как ключ вошёл в скважину замка на моём ножном браслете. Послышался лёгкий щелчок, и ножной браслет был снят с меня. Затем Лигуриус выпрямился у края постели, держа в руке ножной браслет и шнурок с ключом и глядя на меня с высоты своего роста. Я лежала перед ним на кровати на кровати, дрожа от испуга и возбуждения.

В этот момент мне стало ясно, что мне не предназначено быть им изнасилованной, по крайней мере, не в этот раз. Я почувствовала невероятное облегчение пополам с разочарованием, и трудно сказать какое из этих чувств было сильнее в то мгновение. Следом пропало ощущение его железной руки, до того сжимавшей мою щиколотку, и вынуждавшей меня, как простую слабую женщину, покориться его власти.

— Я могу говорить? — дрожащим шёпотом спросила я.

— Да, — кивнул он.

— Кто Вы? Кто она? Где я? Что я делаю здесь? Что Вы хотите от меня? — засыпала его я мучившими меня вопросами.

— Я — Лигуриус, первый министр города Корцирус. Кто она — неважно. Её имя — Сьюзан, и она — рабыня, — начал он по порядку отвечать на мне.

— Нет, не то, — остановила я его речь. — Я имею в виду, кто есть Лигуриус? Кто Вы? Я никогда не слышала о Вас.

— Вам не должно знать обо мне больше того, что я — первый министр Корцируса, — отмахнулся он от меня как от назойливой мухи.

Я поражённо посмотрела на него. Несомненно, он должен быть как-то связан, с теми мужчинами, что приходили в мою квартиру и похитили меня. Ведь у него был ключ от ножного браслета.

— Где я? — отчаянно спросила я.

— В Корцирусе, — ответил он.

— Но где находится этот Корцирус? — воскликнула я. — Я даже не знаю того, в какой части мира я оказалась!

Он озадаченно посмотрел на меня. Но тут Сьюзан что-то сказала ему, чем вызвала у него улыбку.

— Где я? Это что? Африка? Азия?

— Разве Ты не заметила небольшого отличия в силе тяжести, по сравнению с той, к которой Ты привыкла? — спросил он. — Разве Ты не заметила, что воздух здесь кажется несколько иным, по сравнению с тем, которым Ты дышала до настоящего времени?

— Да, мне показалось, что у меня возникли подобные ощущения, — согласилась я, — но я был уверена, что это просто остаточные явления того лекарства, что было введено мне ещё в моей квартире. Ведь совершенно очевидно, что такие ощущения просто невозможны!

— То лекарство, не вызывает таких ощущений, — объяснил мужчина.

— Что Вы такое говорите мне? — испуганно пробормотала я.

— Через некоторое, очень короткое время, — заговорил он, — Ты больше не будешь даже вспоминать об этих мелочах. Ты не будешь даже замечать их, по крайней мере, не сознательно. Твой организм быстро подстроится под новые условия, акклиматизируется, если можно так выразиться. Самое большее, что Ты сможешь иногда чувствовать, это превосходное здоровье и жизненную энергию.

— Что Вы такое говорите? Что всё это значит? — воскликнула я.

— Это не Земля, — объявил он. — Мы на другой планете.

Я недоверчиво уставилась на него.

— То, что Ты увидела и почувствовала здесь, это похоже на Землю? — спросил он.

— Нет, — прошептала я.

— Эта комната похожа на те, что Ты видела на Земле?

— Нет, — признала я.

— Тебя доставили сюда на космическом корабле, — заявил он.

Услышав это, я на время потеряла дар речи.

— Использованные при этом технологии гораздо более сложные и передовые, чем те, с которыми Ты знакома, — добавил мужчина.

— Но Вы, знаете английский язык, — ухватилась я за последнюю соломинку. — Она тоже говорит по-английски!

— Я выучил английский здесь, — объяснил он. — Однако, для неё это родной язык.

Повернувшись к девушке, он бросил ей какую-то фразу на незнакомом мне языке.

— Мне позволили говорить, — быстро перевела она, и продолжила, — я из Цинциннати, Огайо, Госпожа.

— Её доставили на эту планету более двух лет назад, — перебил её Лигуриус.

— Сьюзан было моим настоящим именем, — торопливо продолжила она. — Моя фамилия теперь не имеет значения. Когда я стала рабыней, то естественно меня лишили моего имени. У животных ведь нет имен, за исключением тех случаев, когда их владельцы захотят их как-то называть. Имя «Сьюзан» вновь было дано мне, но теперь оно превратилось всего лишь в кличку рабыни.

— Почему тебя привезли сюда? — спросила я.

— По обычной причине, по которой земных женщин доставляют на нашу планету, — снова вмешался в разговор мужчина.

— Что это за причина? — с дрожью в голосе спросила я.

— Чтобы стать рабыней, — объяснил он.

Он, снова повернувшись к девушке, что-то сказал на своём гортанном наречии, и Сьюзан закивала. Затем Лигуриус посмотрел на меня и проговорил уже по-английски:

— Ты можешь сменить позу.

Я торопливо перекатилась на живот, и вцепилась в мягкую перину руками. Я дрожал. Я была не на Земле.

— Для чего меня привезли сюда? — задала я вопрос мучивший меня. — Меня тоже сделают рабыней, заклеймят, наденут ошейник и заставят служить какому-нибудь мужчине, как если бы он был моим Господином.

— Он и был бы твоим Господином, — поправил меня мужчина, невозмутимо, очень спокойно и очень угрожающе.

Я закивала, охваченная ужасом. Конечно же, он был прав. Если бы я была рабыней, тогда тот мужчина, который бы мной владел, действительно был бы моим Господином, и полностью. В этом случае я принадлежала бы ему всецело, и бесспорно, как, например Сьюзан, или любая другая женщина.

— Я думаю, что Ты будешь рада узнать, что именно мы запланировали для тебя, — заметил Лигуриус.

— Что? — вскинулась я, переворачиваясь на бок и натягивая подол своего короткого халатика как можно ниже на бедра.

— Всему своё время, — осадил он меня. — Я думаю, что скоро всё разъяснится само собой.

— Понятно, — протянула я.

— У Тебя есть ещё какие-нибудь вопросы? — поинтересовался мужчина.

Я наполовину приподнялась на кровати, поджав под себя левую ногу и опираясь на руки. Да у меня не языке крутились тысячи вопросов, знать бы только с какого начать!

— Я — всё ещё девственница? — поинтересовалась я.

— Да, — кивнул Лигуриус.

Я осталась довольна его ответом, ибо мне не хотелось бы потерять свою девственность, находясь в бессознательном состоянии. Думаю, что любая девушка, как минимум хотела бы почувствовать, как это произойдёт. Кроме того, я была рада, потому что считала, что моя девственность могла бы сделать меня, так или иначе ценнее для моих похитителей. Возможно, я смогла бы использовать это, как я надеялась, для улучшения моих позиций в этом мире. Возможно, что я смогу каким-либо образом использовать свою невинность в качестве награды, которая принесёт мне выгоду, или в качестве уловки при торговой сделке, которую я могла бы быть вовлечена. Но тут я посмотрела в глаза Лигуриуса, первого министра Корцируса, и вздрогнула. Я вдруг поняла, что моя девственность, на этой планете, была ничем, её просто в любой момент у меня отберут, грубо и безоговорочно, как только мужчины этого захотят.

Лигуриус повернулся и вышел из вон. Покидая комнату, он едва мазнул взглядом по Сьюзан, но она немедля упала на колени и прижалась головой к плиткам пола. Рабыня поднялась лишь после того, как хлопнула закрывшаяся за мужчиной дверь.

— Прежде чем выйти, твой хозяин, стоя около кровати, сказал тебе что-то, — припомнила я. — О чём он говорил?

— Он высказал своё пожелание, — ответила она, — чтобы Вы поели.

Я торопливо соскочила с постели и подошла к маленькому столу, на котором стоял поднос с едой. Всё что угодно, только не вызвать недовольства у Лигуриуса. Это был мужчина, которому необходимо повиноваться, немедленно и в полной мере.

Я, приподняв подол своей одежды, по-турецки уселась на подушку, лежавшую перед столом, и потянулась за ломтём жёлтого хлеба.

— О, нет, Госпожа, — взволнованно воскликнула девушка, и протягивая ко мне руку, пояснила: — Таким образом, садятся мужчины. Мы — женщины. Мы становимся на колени.

— Я буду сидеть так, — упрямо заявила я ей.

— Госпожа, конечно, понимает, — с болью в голосе сказала девушка, — что я должна докладывать Лигуриусу, моему хозяину, обо всём, что здесь происходит.

— Хорошо, я встану на колени, — тут же изменила я свои намерения.

— Так намного лучше и красивее, — одобрительно заметила Сьюзан.

И я, стоя на коленях, приступила к еде. Что и говорить, эта поза, хотя я не думаю, что признала бы это раньше, больше подходит девушке. Я действительно почувствовала себя в ней намного удобней, чем сидя со скрещенными ногами. По крайней мере, это заставило меня почувствовать себя намного более женственной. Я задумалась, а не было ли определенной справедливости, в том, чтобы женщинам стоять на коленях. Конечно же, мы выглядим ещё привлекательнее, находясь в этой позе.

— А ещё эта позиция, по крайней мере, если нам разрешают держать колени сжатыми, позволяет нам некоторую скромность, прикрывая наши интимные места. Кроме того это положение, может быть принято легко и красиво, также и встать из него можно с красотой и с грацией. Ну и, безусловно, эта поза предполагает не только привлекательность и изящество, но ещё и покорность.

Надо признать, что эта мысль давно не давала мне покоя. Но тогда я думала что, если женщины должны быть покорными, независимо от того было ли это правильно или нет, то такое положение будет наиболее подходящим и естественными для них. В любом случае коленопреклонённое положение действительно заставляло меня почувствовать изящной и изысканно женственной. Что и говорить, в тот момент эти ощущения меня изрядно удивили. Впрочем, мне внезапно показалось абсурдным то, что я должна быть смущена, или даже чувствовать себя виноватой или стыдящейся этих своих чувств.

Думаю, что тогда я полностью поняла, возможно, впервые в жизни, что такое власть общественного мнения, под постоянным давлением которого мне прежде приходилось жить. Как странно и пагубно, что женщину заставляют чувствовать себя виновной о том, чтобы быть женственной, искренне женственной, совершенно женственной! Как ужасна эта эффективность современных методов ломки сознания! В мире, в котором я родилась и жила, природная сексуальность была не составной частью, а лишь побочным эффектом. Я уже поняла, что в этом мире всё наоборот, мужчины и женщины не были одинаковыми.

Несомненно, здесь я, буду принимать только по-настоящему женские положения, возможно просто, потому что я женщина. Как оказалось, на этой планете сексуальность, наша естественная сексуальность, была именно составной частью бытия, и не просто досадной помехой. Похоже, это было даже краеугольным камнем, основой этого мира. Важнейшая и неискоренимая основа этого мира, с его сексуальностью, с его фундаментальными различиями между людьми, однозначно делящими их на два разных вида, на мужчин и на женщин. Я поняла, что в этом мире мне не только будет разрешено выразить мою природную, глубинную сущность, но я даже буду поощрена делать это. Это был мир, в котором моя женственность, какой бы она ни была, и куда бы она меня не привела, не будет мне запрещена. Я украдкой бросила взгляд на висевшую на стене плеть. Да, подозреваю, что здесь, мне нельзя даже сделать выбор, иной кроме как быть верной моему полу, и без каких-либо отговорок! На мгновение это меня рассердило.

Конечно же, я имела право быть недовольной своим полом и отрицать его, если пожелаю. Что мне делать, если я боялась быть женщиной по настоящему, со всеми вытекающими последствиями, несомненно, я не должна быть принуждена становиться ей! И всё же я почувствовала, что глубоко в моём сердце родилось чувство возможного освобождения, появилась внезапная, изумительная надежда, что здесь, на этом мире, я смогу стать свободной, даже, несмотря на то, что я могу оказаться стальном ошейнике. Всё равно я буду тем, кем я действительно являюсь, не просто человеком, но тем видом человека, которым я фактически была, человеческой самкой — женщиной!

— Напиток Госпожи остыл, — отвлекла меня от размышлений Сьюзан. — Позвольте мне сходить подогреть его или принести для Вас свежий.

— Нет, — отказалась я. — не стоит. Он и так прекрасен.

Я двумя руками подняла маленькую, не имевшую ручки чашку. Я была взволнована тем, что она сказала «принесу». Она была той девушкой, которая предназначена для того, чтобы приносить что-либо своему Господину или Госпоже.

— Госпожа, — вновь окликнула меня девушка. — Вы же женщина. Пейте это изящнее.

Я снова отпила из чашки.

— Да, Госпожа. Так гораздо женственнее.

Теперь я понял, даже глубже, чем прежде, насколько глубоко сексуальность пронзает эту культуру. Различия между мужчинами и женщинами здесь проявляются даже в мельчайших аспектах поведения. Какая же глубокая пропасть лежит в этой культуре между тем, что значит быть мужчиной и быть женщиной.

— Это был горячий шоколад, — радостно сказала я, допив чашку и поразившись богатому сливочному вкусу напитка.

— Да, Госпожа, — улыбнулась девушка.

— Он был превосходен, — похвалила я.

— Спасибо, Госпожа, — довольно отозвалась Сьюзан.

— Его доставили с Земли? — поинтересовалась я.

— Не напрямую, — ответила она. — Без сомнения, многое здесь, в конечном счете, имеет Земное происхождение. Весьма вероятно, что семена, из которых выросли первые деревья какао на этом мире, были принесены с Земли.

— Эти деревья растут где-то поблизости? — сразу заинтересовалась я.

— Нет, Госпожа. Мы закупаем какао бобы, из которых был сделан шоколад, у торговцев с Коса, которые, в свою очередь, получают их откуда-то из тропиков.

Я поставила пустую чашку на стол, принялась за жёлтый хлеб. Он был свежим, мягким и необыкновенно вкусным.

— Возможно, Госпожа должна откусывать поменьше, — осторожно посоветовала рабыня.

— Хорошо, — кивнула я, и начал есть так, как она предположила.

Я была женщиной, а не юным мальчишкой. Вновь, даже в такой мелочи как откусывание хлеба, я начала остро чувствовать свою женственность. Я становилась чувствительной к глубокой, пронизывающей этот мир сексуальности. Здесь мужчины и женщины даже ели каждый по-своему.

— Исключения, конечно, при определенных обстоятельствах допустимы, — улыбнулась девушка. — Госпожа могла бы, например, в присутствии мужчины, которого она хочет возбудить, откусить несколько больше чем принято от свежего фрукта, и, смотря на мужчину поверх плода, позволить соку крошечной струйкой стекать с уголка её рта.

— Но зачем я должна хотеть, возбудить мужчину? — удивлённо уставившись на неё, спросила я.

Теперь уже Сьюзан озадаченно смотрела на меня.

— Возможно, у Госпожи могли бы появиться некие весьма сильные потребности, — пожала она плечами. — Возможно, она могла бы захотеть быть взятой и сокрушенной его руками, и быть заставленной капитулировать перед его силой.

— Я ничего не поняла, — призналась я, делая испуганное лицо.

— Это потому, что Госпожа свободна, — пояснила рабыня.

Впрочем, конечно же, всё я поняла, и даже слишком хорошо. Но я был испуганна, и боялась даже допустить такие мысли.

Полагаю, что рабыни иногда пользуются подобной уловкой, — заметила я, стремясь выжать из неё максимум информации, ведь мне надо было учиться выживать в этом мире.

— О нет, такая хитрость, как со свежим фруктом, — засмеялась она, — более соответствует свободной женщине. В действительности, мы, как рабыни, имеем в нашем распоряжении гораздо больше разнообразных просительных сигналов, например можно униженно подползти, простонать, принести ему путы в зубах, вот с помощью чего мы можем попытаться обратить его внимание к нашим потребностям.

— Просительных сигналов? — поражённо переспросила я.

— Мы полностью зависим от милости наших хозяев, — вздохнула она.

— И ваши владельцы в этом случае бывают добры к Вам? — поинтересовалась я.

— Иногда они соглашаются удовлетворять нас, — опять вздохнула девушка.

— Как же, ужасно быть рабыней, — прошептала я.

— Да, Госпожа, — сказала она, опуская ее голову и, кажется, пряча улыбку.

Я обратила внимание, что она снова отвечала на мои вопросы именно так, как я хотела бы услышать. Не сомневаюсь, она это делала из уважения к моему достоинству, статусу или свободе. В этот момент я мучительно позавидовала её ошейнику, и эти мои странные чувства уже начали тревожить меня. Я решила, что на данном этапе, самым безопасным будет сменить тему.

— А где находятся космические корабли? — поинтересовалась я.

— Какие космические корабли? — удивлённо переспросила Сьюзан.

— Ну те, на которых нас сюда доставили. Лигуриус упомянул о них, — напомнила я.

— Я не знаю, — развела она руками. — Я даже не видела того на котором сюда привезли меня.

— Ох, — вздохнула я.

— А Госпожа видела корабль, на котором доставили её саму? — спросила девушка.

— Нет, — признала я.

Похоже, сделала я логичный вывод, что Сьюзан, как я меня саму, привезли на эту планету в бессознательном состоянии. Никто из нас ничего, или почти ничего не знал о том как мы сюда попали.

— У людей этого мира есть крайне мало свидетельств, — сказала она, — что подобное вообще существует. Единственным доказательством, которое для них бесспорно, по крайней мере, для большинства из них, это факт определенных объектов, доставленных с Земли.

— Каких объектов? — спросил я.

— Обычно это девушки, закованные в цепи.

— И Ты называешь их «объекты»? — возмутилась я.

— Да, Госпожа, — кивнула она. — Они же рабыни.

— Я поняла, — прошептала я.

— Вскоре Госпожа обнаружит, что в целом эта цивилизация по многим параметрам крайне примитивна и неразвита, даже по сравнению с Землёй. Не ожидайте увидеть здесь сложные машины и космические корабли.

— Ох, — вздохнула я.

Я уже поняла, в какой суровой неволе, могли содержаться здесь рабыни, и меня крайне мучил вопрос, каково это, оказаться под такой дисциплиной. Я даже задрожала от подобной перспективы.

— Госпожа довольна своим завтраком? — спросила девушка.

— Да, — признала я.

— Хорошо, — довольно улыбнулась она.

— Сьюзан, — окликнула я её.

— Да, Госпожа, — тут же отозвалась она.

— Кажется, это очень сексуальный мир, не так ли?

— Да, Госпожа, — согласилась она.

— А женщинам безопасно в нём? — с тревогой поинтересовалась я.

— Нет, Госпожа, — ответила она. — Далеко не безопасно.

— Кажется, ранее Ты говорила, что я очень красива, — напомнила я ей про то, что она видела меня голый.

— Да, Госпожа, — улыбнулась девушка.

— Как Ты думаешь, а здешние мужчины, жители этого мира, могли бы заинтересоваться мной?

— Вы имеете в виду проявить настоящий интерес, как к рабыне? — уточнила она.

— Да, — кивнула я, на миг задержав дыхание.

— Госпожа может распахнуть свой халат? — спросила рабыня, а я когда так и сделала, добавила, — Пусть Госпожа, встанет, снимет свою одежду с одной руки, оставив свисать другой, медленно повернётся передо мной?

Я выполнила её просьбу, и медленно повернувшись кругом, встала, ожидая результаты осмотра.

— Да, Госпожа, — выдохнула девушка.

Я чуть не упала в обморок от страха, напуганная, но ещё и немало взволнованная подобным пристальным изучением всех особенностей моего тела.

— Госпожа хорошо бы смотрелась, будучи выставленной на прилавок для продажи с аукциона, — объявила она свой вердикт.

Торопливо, я натянула халат, и туго затянула пояс.

— Но я думаю, что у Госпожи мало поводов опасаться попасть в подобную ситуацию, — постаралась успокоить меня Сьюзан.

Я пристально посмотрела на неё. Насколько я поняла, с точки зрения девушки, по крайней мере, в некоторых аспектах, я оказалась весьма подходящим объектом для порабощения.

— Почему Ты так думаешь? — поинтересовалась я.

— Вас очень хорошо охраняют, — объяснила она. — Тем более Ваши апартаменты, находятся во дворце Корцируса.

— Так это — дворец? И вокруг меня всегда присутствуют охранники? — признаться, я была удивлена.

— Да, Госпожа.

— Но меня пугает, Твой хозяин, — призналась я рабыне.

— Честно говоря, меня он тоже приводит в ужас, — шёпотом сообщила Сьюзан.

— Уверена, что наши страхи необоснованны и глупы, — отмахнулась я.

— Нет, Госпожа, — рабыня даже втянула голову в плечи.

— Нет? — удивилась я.

— Нет, Госпожа. Поверьте мне, наши страхи полностью оправданы. Они совершенно уместны в данном случае.

— Ты думаешь, он хочет меня? — оглянувшись на дверь, шёпотом спросила я.

Её слова меня напугали ещё сильней, и я вспомнила, какие чувства накатывали на меня в присутствии Лигуриуса.

— Я так не думаю, — несколько успокоила она меня.

— Почему? — озадаченно спросила я.

— Если бы он хотел Вас, то в настоящее время Вы уже были бы заклеймены и носили бы его ошейник. И скорее всего уже были бы лежали бы голой, прикованной цепью к рабскому кольцу в ногах его постели, — пояснила Сьюзан, — А ещё к этому моменту, Вы уже почувствовали бы его плеть на своей спине, и учились, как нужно умолять его о том, чтобы позволить его ублажить.

— Ох, — только и смогла выдохнуть я.

— Не то, чтобы он не признает Вашей красоты, — сказала она. — Это как раз то, что мгновенно разглядит любой мужчина.

— О-о-ох, — вздохнула я, несколько успокоенная её заявлением.

Мне было бы оскорбительно, и что-то внутри меня протестовало от мысли о том, что какой-нибудь мужчина мог бы подумать обо мне, как о недостаточно ценной для его цепи. Я даже была уверена, что смогла бы доказать такому мужчине то, что вполне достойна оказаться в его ошейнике.

— Просто, как мне кажется, его интерес к Вам лежит в несколько иной плоскости, — предположила она. — Кроме того, конечно же, он владеет множество красавиц, весьма занят на службе.

— Множество красавиц? — переспросил я.

— Рабынь, — уточнила Сьюзан.

— Значит Ты не единственная его рабыня?

— Что Вы, Госпожа! Я всего лишь одна из его девушек, — засмеялась она, — да к тому же я одна из наименее красивых.

— Сколько же у него рабынь? — заинтересовалась я.

— Он — честолюбивый, но бережливый мужчина. Он много времени отдаёт службе государству. У него слишком мало времени, чтобы тратить его на бессмысленное очарование рабынь.

— Так сколько рабынь у него в собственности на самом деле?

— Пятьдесят, — наконец назвала цифру Сьюзан, и я задохнулась от удивления, а она поспешила сменить тему разговора и спросила: — Возможно, Госпожа хотела бы доесть свой завтрак.

А я стояла на коленях перед низким столом, на котором мне подали завтрак, и дрожала от возбуждения, пытаясь переварить услышанную цифру. Значит, здесь, как я только что выяснила, одному мужчине могли принадлежать целых пятьдесят женщин.

— Госпожа прекратила есть, — заметила девушка.

— Я не голодна, — отмахнулась я, всё ещё осмысливая услышанное.

— Я должна буду сообщить своему Господину, Лигуриусу, что Госпожа не осилила свой завтрак? — поинтересовалась рабыня.

— Нет, — воскликнула я. — Нет!

— Каждый кусочек, пожалуйста, Госпожа, — указала на поднос девушка.

Я закивала головой, торопливо, но стараясь не откусывать помногу, принялась доедать остатки завтрака. При этом я сама почувствовала себя рабыней.

Вскоре продукты на столе закончились.

— Превосходно, Госпожа, — похвалила меня Сьюзан. — Теперь я одену Госпожу. Я буду учить её какие предметы одежды ей надлежит носить и как их подгонять по фигуре, а также помогу разобраться с вуалями, и особенностями их крепления. Сейчас подошло время начинать Ваши уроки.

— Уроки? — опешила я.

— Да, Госпожа, — кивнула она.

— Что это будут за уроки? — со страхом в голосе спросила я.

— Изучение языка, — ответила Сьюзан. — Обучение здешним обычаям и традициям. Уроки об особенностях управления Корцирусом.

— Я не понимаю, — честно призналась я.

— Скажите мне, кто Вы? — спросила она.

— Я — Тиффани Коллинз, — представилась я своим настоящим именем.

— Нет, Госпожа, — остановила меня Сьюзан, а когда я озадаченно уставилась на неё, она продолжила, — Оставьте Ваше старое имя в прошлом, Госпожа. Представьте, как будто Вашей прежней жизни не было вообще, как если бы до сего дня Вы были рабыней. Приготовьтесь начинать жить с чистого листа.

— Но, как? Что я должна делать? Кем я должна стать? — засыпала я её вопросами.

— Это, то немногое, что я знаю, — улыбнулся девушка. — Я знаю Вашу новую личность. Мой владелец объяснил мне.

— О чём Ты?

— С этого момента Госпоже надо привыкать думать о себе, как о Шейле, Татрикс Корцируса.

— Шейла, Татрикс Корцируса? — повторила я.

— Да, — кивнула Сьюзан.

— Что означает — Татрикс? — поинтересовалась я.

— Правительница, — перевела она.

Я, ошарашено вздрогнув, не веря своим ушам, уставилась на неё.

— Это — большая честь для меня, — сообщила девушка, — служить Татрикс Корцируса.

А я всё ещё дрожала, стоя на коленях позади невысокого стола, пытаясь справиться с волнением. Надетый на мне короткий халатик жёлтого шёлка, был крайне ненадёжной преградой между мной и огромным непонятным миром, в котором я оказалась, и который пугал и волновал меня.

— Кто Вы? — вдруг спросила рабыня.

— Шейла? — ответила я, вопросительно глядя на неё. — Татрикс Корцируса?

— Да, — довольно улыбнулась она. — А теперь, пожалуйста, скажите это полностью, Госпожа. Кто Вы?

— Я, Шейла — Татрикс Корцируса, — прошептала я.

— Это правильно, Госпожа, — похвалила меня девушка.

— Я не понимаю, — простонала я. — Я ничего не понимаю! Я даже не знаю название планеты, на которой оказалась.

— Эта планета называется — Гор, — сообщила Сьюзан.

4. Ночь в Корцирусе

Я проснулась внезапно. Было далеко за полночь. Даже во сне я говорила гореанском, языке, на котором говорят в Корцирусе, и, насколько я узнала на большинстве территорий этого мира.

С того момента как я оказалась здесь миновало уже несколько недель. В течение всего этого времени, по многу часов, или как здесь говорят — анов, я была погружена в тренировки и изучение всего, что имело хотя бы малейшее отношение к моему новому миру. И хотя мои знания и навыки, касающиеся многих вещей и понятий, всё ещё были чрезвычайно несовершенными, но ни у меня ни у моих немногочисленных учителей уже не возникало сомнений в том, что я достигла значительных успехов.

Я лежала нагой на огромной кровати. За зарешеченным окном пока ещё было темно, там властвовала теплая гореанская ночь.

Предположительно, я была Шейлой, Татрикс этого города — Корцируса. Я всё ещё ощущала остаточное опьянение от вина, выпитого за ужином. Честно говоря, я сомневалась в том, что это было обычное вино. Скорее я даже была уверена, что в некотором отношении это было весьма необычное вино, или, говоря совсем откровенно, я не сомневалась в том, что в него было что-то добавлено.

Мне приснился очень странный сон, но он так перемешался с другими самыми обычными сновидениями, что я затруднялась как-то разобраться в увиденном.

В прошедшие несколько дней, меня постепенно вводили в общественную жизнь Корцируса, сначала в мелочах, таких как аудиенции, обычно с иностранцами, и короткие появления на публике. Во всех этих случаях Лигуриус незаметно и весьма удачно оказывался рядом со мной. Часто, без его советов, я просто не знала, что мне делать или говорить. Позавчера я даже выступала в качестве судьи, хотя надо признать, дела были не из сложных.

— Разденьте этого мошенника, — властно скомандовала я, — повесьте ему на шею табличку с описанием его вины. Пусть пройдёт голым, под охраной копейщиков, до главных ворот Корцируса. Выкиньте его вон за стены, отныне ему не разрешено появляться в нашем городе!

Это дело, врезалось в мою память наиболее ярко.

Преступник, невысокий, мерзкий мужичонка с искривлённым торсом, был странствующим торговцем, и звали его Спьюсиппус из Турии. Мне он показался невыразимо отвратительным. Торговец из Корцируса выдвинул против него обвинения. По словам последнего, он получил от Спьюсиппуса некий кубок, который был заявлен как серебряный. На кубке имелось соответствующее клеймо города Ара. Однако после осмотра кубка, наш торговец, заподозрил неладное и взвесил покупку, в результате выяснилось, что тот был просто покрыт тонким слоем серебра. Далее, известно, что в мастерских Ара, кузнецы, имеющие право использовать клейма своего города, ни в коем случае не будут покрывать свои изделия серебряной фольгой, используя при этом те же знаки, что и для чистого металла, а это уже указывало на то, что проданный кубок был не просто копией, а оказался самой настоящей подделкой. Это привело аресту Спьюсиппуса и конфискации его товаров и записей. При этом всплыли и другие его тёмные делишки. У него, например, были изъяты два набора гирек, один с эталонным весом, а другой с ложным. А ещё нашлись записи о закупке по сходной цене оптовой партии волос остриженных с рабынь, причём прямо в городе Корцирусе. Эти волосы, как было засвидетельствовано очевидцами, были выставлены в розничную продажу, уже как волосы свободных женщин по ожидаемо более высоким ценами.

Кстати, женские волосы, являются весьма распространённым товаром на гореанских рынках. Для чего только не они используются, тут и производство швабр и метёлок, полировочных и чистящих губок, подушек, украшений и верёвок, кстати, особенно ценятся сделанные из волос веревки для катапульт. Стоит упомянуть, для рабынь весьма обычным делом является обнаружить, что их волосы, даже в то время как они всё ещё находится на их головах, могут использоваться для различных домашних работ. Особенно это касается тех рабынь, что каким-либо боразом вызвали недовольство свих владельцев, например, если они недостаточно превосходно ублажили их. Бывает такое, что девушка, прислуживающая на пиру, слышит команду «Волосы», она знает, что должна подойти к гостю и, встав перед ним на колени, опустить голову. Таким образом её волосы могут быть использованы в качестве салфетки или полотенца свободным человеком, мужчиной или женщиной, для того чтобы стереть с рук пятна, крошки или жир. Кроме того в качестве наказания девушке могут приказать мыть своими волосами полы, это возможно, конечно, если волосы достаточно длинные. При таком наказании, она стоит на карачках, голая и прикованная длинной цепью, а волосы использует в аналогично половой тряпке, окуная их в ведро с мыльной водой, и натирая пол, а потом отжимая в другое ведро.

Кстати рабовладельцы никогда не заставляют своих рабынь использовать их волосы для таких операций как вощение или натирка мастикой, из-за трудностей с удалением подобных веществ из волос женщины. Впрочем, дело вовсе не в жалости к своим двуногим животным, а в том, что в результате придётся их остричь, что сильно понизит рыночную стоимость рабыни на многие месяцы. Вот по этой причине хозяева и избегают подобных наказаний и не используют волосы своих женщин для полировки и вощения, например кафеля на полу. Для этого есть губки, кстати, сделанные всё их тех же волос.

Что и говорить, я была рада видеть, как мерзкого Спьюсиппуса, в окружении гвардейцев вытащили долой с моих глаз. А ещё мне доставляло удовольствие видеть внушающую трепет силу мужчин, исполняющих мои приказы.

Я лежала на спине, на огромной кровати во дворце в центре Корцируса, а вокруг была только душная ночь.

Кое-чего я никак не могла понять, и даже Сьюзан, знавшая Гор намного лучше меня, ничем не могла мне помочь, потому как понимала не больше моего.

Во время моих аудиенций, и выходов на публичные мероприятия, или например даже в суде, я всегда появился без вуалей, общепринятых на Горе, для сокрытия лиц гореанских свободных женщин от жадных мужских взглядов. Я узнала про вуали от Сьюзан, проинструктировавшей меня об их назначении, правилах ношения и способах крепления, но, по крайней мере, на публике, я носила их редко. Эта странность, неожиданная от свободной женщины, в особенности от женщины занимающей такой высокий пост как Татрикс, ставила меня в тупик. Насколько я уже изучила Гор, это было нарушением всех традиций, но я не видел подходящей причины для того, чтобы возразить, тем более в жарком климате Корцируса. В действительности, то, что Сьюзан, когда-то жительница Цинциннати, оказалась так шокирована, узнав о том, что меня отправили куда-то из моих апартаментов не позволив спрятать лицо под вуалью, показалась мне довольно забавным. Я, конечно, попыталась объяснить ей ситуацию, словами Лигуриуса, надо признать, что я тоже задала ему подобный вопрос. Он сослался на важное отличие остальных свободных женщинам, от высокопоставленных, таких как Татрикс. У правительницы, сообщил мне Лигуриус, не должно быть никаких тайн от её народа. Для подданных Татрикс будет полезно быть в состоянии смотреть на свою правительницу с любовью и почитанием.

— Да, Госпожа, — как будто согласилась с этим Сьюзан, но голову она опустила вниз, избегая встречаться со мной взглядом.

У меня возникло стойкое подозрение, что Лигуриус был не совсем искренен со мной. Во всяком случае, можно было не сомневаться, что особенности лица Татрикс теперь стали известными если всем в Корцирусе, то, по крайней мере, многим из горожан. Да вот хотя бы сегодня утром, меня без всяких вуалей пронесли через весь город в большом, открытом, обитом шёлком паланкине, несомом рабами, в сопровождении Лигуриуса державшегося справа и рядом со мной, трубачей и барабанщиков позади, гвардейцев по бокам, и целой толпы горожан повсюду вокруг.

— Ваш народ любит Вас, — заметил Лигуриус, в то время как я приветствовала толпу поднятой рукой, раскланивалась и улыбалась.

Я проделывала всё это с выражением милосердия и достоинства на лице, как мне и приказал первый министр. Для меня этот выход в свет был волнующим приключением. Наконец-то я получила возможность увидеть людей, магазины, улицы, здания. Это был мой первый раз, когда я оказалась вне территории дворца. На улицах было чисто и красиво. Аромат цветов висел в воздухе. Девушки со скрытыми под вуалями лицами посыпали лепестками дорогу перед моим паланкином.

— Для Вас полезно появиться перед народом, — тихо сказал мне Лигуриус, — учитывая возникшие проблемы с Аргентумом.

— А что там за проблема с Аргентумом? — так же тихо спросил я.

— Небольшие столкновения с их отрядами имели место неподалёку от города, — сообщил он, но тут же попытался отвлечь меня, указав на какое-то здание, — Смотрите, это библиотека Антитэнеса.

— Красиво, — признала я, осмотрев тенистые портики, тонкие высокие колонны, изящный фронтон с его бордюрами, но вспомнив о прерванном разговоре, вновь спросила, — Так что случилось с Аргентумом?

— Это — проспект Ификратеса, — сообщил мне министр, не обращая внимания на мой интерес.

Люди по сторонам улицы не казались удивленными тем, что моё лицо не было скрыто под вуалью. Возможно, как и сообщил мне Лигуриус, это действительно такая местная традиция, по которой Татрикс появляется перед её народом именно в таком виде, решила я. Во всяком случае, люди, вели себя вполне спокойно, с моей точки зрения, и не казались ни шокированными, ни удивленными моим внешним видом. Единственное, что я заметила, так это то, что горожане, салютовали руками в мою честь.

В одном месте я и моя свита миновала пятерых стоящих на коленях девушек. Они были босы, одеты были в короткие туники без рукавов, состоящие из одного подпоясанного верёвкой куска ткани, и едва завидев нашу процессию, пали на колени, прижав головы к самой брусчатке. Все они были скованы одной цепью за стальные ошейники, плотно сидящие не их шеях. Я даже задохнулась от этого ужасного зрелища.

— Не обращайте внимания на таких женщин, — тут же шёпотом скомандовал мне Лигуриус. — Помните, они — ничто. Они — всего лишь рабыни.

Я была потрясена тем, что увидела. Моё сердце бешено колотилось в моей груди. Я с трудом смогла протолкнуть воздух в лёгкие. Но, что интересно, дело было вовсе не в том, что я была шокирована этим зрелищем, или почувствовала к ним жалость. Нет, это было нечто иное. Это было состояние необычайного сексуального волнения и возбуждения.

— Улыбайся, — сердито прошипел Лигуриус мне прямо в ухо, — благосклонно поднимай руку к толпе. Маши рукой!

Я уже справилась со своими эмоциями, и взяла их под контроль, снова принявшись оделять толпу своим вниманием, улыбками и поощрительными жестами.

Чуть позже, мы прошли мимо низких широких цементных полок или ступеней, расположенных в своего рода карманах сделанных в высокой каменной стене.

На тех полках или ступенях я увидела несколько женщин, возможно десять или одиннадцать. Большинство из них были белыми, но были среди них ещё и, по крайней мере, две негритянки и одна явно восточного облика. Все они были полностью обнажены, все прикованы цепями к тяжёлым кольцам, вмурованным в полки, кто за шею, кто за запястье или щиколотку.

По мере того как наша процессия проходила мимо рабынь, они, стоя на коленях поворачивались в нашу сторону и опираясь руками в тёплый цемент, низко кланялись. Я обратила внимание, что колец на полках было больше чем женщин, и были ещё кольца, вбитые в стену позади полок, причём на различных высотах и в несколько рядов. В тот момент кольца на стене, как и многие полки пустовали. В стороне был ещё какой-то навес, представлявший собой кусок брезента натянутый на вертикальных шестах, но, как и на многих полках, там было пусто.

Я уставилась на голых, опустив головы стоящих на коленях женщин, прикованных цепью к полкам.

— Ещё рабыни, — небрежно пояснил Лигуриус.

И снова мне пришлось бороться со своими лёгкими, отказавшимися втягивать в себя воздух. Я покачнулась и вцепилась в борт паланкина, чтобы не упасть от накатившего головокружения.

— Что-то не так? — тихо спросил первый министр.

— Ничего, — ломающимся голосом отозвалась я. — Всё в порядке.

— Это был всего лишь открытый рынок, — пояснил он, и добавил: — маленький. В Корцирусе таких несколько.

— Рынок! Но что там покупают и продают? — удивлённо спросила я, припомнив, что никаких товаров я там не заметила, только несколько нагих прикованных цепями красоток.

— Женщин, — невозмутимо ответил он.

— Женщин! — задохнулась я.

— Да.

— Понятно.

С какой легкостью и безразличностью он заявил это! Впрочем, чему тут удивляться, ведь такие рынки, как любые другие, были обычным явлением гореанской жизни.

— Кланяйся и маши рукой, — снова приказал Лигуриус, выводя меня из задумчивости.

И опять я размахивала рукой толпам горожан. Снова я улыбалась из паланкина. Но при этом я дрожала от непонятного волнения. Я видела принадлежавших, выставленных обнажёнными на всеобщее обозрение женщин, человеческих самок, которые были товарами, женщин которые продавались в буквальном смысле этого слова.

— Выкинь их из своей головы, — скомандовал мне Лигуриус. — Они — ничто, всего лишь рабыни.

Как пугающе, как ужасно, тем временем думала я, быть такой женщиной, той, что может оказаться во власти любого, у кого найдутся средства на её покупку. Какая унизительная участь, думала я, досталась тем, кто оказался выставленным на продажу на подобном рынке.

— Приветствуем Шейлу, Татрикс Корцируса! — послышалось из толпы.

— Люди любят Вас, — отметил Лигуриус.

Да, твердила я сама себе, я попала в мир, где женщина могла принадлежать мужчине, причём в буквальном смысле этого слова. Она могла быть его собственностью так же, как если она бы была вещью или домашним животным. Я отчаянно боролась с чувствами бушевавшими внутри меня, и прилагала невероятные усилия в попытке не выпустить их наружу. Я пыталась вырвать воспоминания о женщинах, прикованных цепями к полкам из моей головы, но все мои усилия пропадали даром. Я застонала от своего бессилия, ничего у меня не получалось. Я уже больше не могла отрицать самой себе тот факт, что была дико и беспомощно возбуждена сексуально. Толпа, время от времени, разрасталась и приближалась к паланкину. Гвардейцы, окружив паланкин с обеих сторон, древками своих копий сдерживали натиск восторженных горожан. Среди этих солдат, я особенно выделяла одного, не имевшего копья, его звали Дразус Рэнциус. Этого парня назначили в мою охрану, несколько недель назад, в качестве личного телохранителя.

Позади моей свиты, следовали несколько солдат. У некоторых из них за плечами висели холщёвые мешки. Время от времени, эти мужчины зачёрпывали из своих мешков горсть мелких монет, и бросали их на мостовую. Это был, как мне кажется, красивый жест. Люди бросались подбирать те монеты, и даже боролись за них. Казалось, что для них эти монеты были необыкновенно драгоценны. Я продолжала улыбаться, помахивая толпе то одной рукой, то другой. При этом я не могла удержаться от того, чтобы время от времени не бросить быстрый взгляд на Дразуса Рэнциуса. Впрочем, он сам этого не замечал, ему до этого не было никакого дела, идя рядом с паланкином, он ни на секунду не отрывал глаз от толпы.

Снаружи, возможно, я выглядела очаровательной и милостивой.

Однако внутри меня кипели эмоции почти не поддающиеся контролю. До того как попасть в этот мир, я даже представить себе не могла, что женщина может быть возбуждена до такой степени! Я снова не выдержала и скользнула взглядом по Дразусу Рэнциусу, шедшему, среди других гвардейцев Корцируса. Я задавала себе ужасный с точки зрения меня прежней вопрос, на что это будет походить — оказаться в собственности вот этого мужчины, или любого другого из тех что сейчас маршировали вокруг меня. От такой смелой мысли я чуть не потеряла сознание, с трудом справившись с охватившей меня страстью. Я не сомневалась, что все эти мужчины хорошо знали, как приучить женщину к её рабству. Можно не сомневаться, что в случае необходимости, меня бы быстро познакомили с плетью.

— Что-нибудь не так, моя Татрикс? — спросил Лигуриус, заметивший моё состояние.

— Нет, — испуганно отозвалась я, продолжив улыбаться, кланяться, кивать и махать толпе рукой. — Нет! Всё хорошо!

Мне оставалось только надеяться, что моё возбуждение не оказалось очевидным для сурового и опытного Лигуриуса, первого министра Корцируса.

Конечно же, я остро ощущала, его мужское начало, его, если можно так выразиться, Гореанскость. Ему стоило только захотеть, намекнуть, или скомандовать мне, и я покорно разделась бы перед ним прямо здесь в паланкине, посреди бурлящей толпы, публично представив себя для его удовольствий.

Вскоре процессия развернулась и начала свой обратный путь к дворцу. Случился лишь один инцидент, возможно достойный упоминания. Сверкающий злобными глазами мужчина выбежал из толпы, прорвал оцепление и подскочил вплотную к самому борту паланкина. Уже в самый последний момент Дразус Рэнциус поймал его и отбросил назад. Я пораженно вскрикнула. Через мгновение вся процессия замерла. Мужчину поставленного на колени удерживали на месте силой оружия, совсем рядом с паланкином.

Мечи гвардейцев были прижаты к шее смутьяна.

— Он безоружен, — объявил Дразус Рэнциус.

— Долой Шейлу, она не Татрикс, а угнетательница Корцируса! — вскричал мужчина, бешено пытаясь встать на ноги.

— А ну молчать! — рявкнул на него Лигуриус.

— Ты заплатишь за свои преступления и жестокость! — орал меж тем мужчина. — Граждане Корцируса не будут вечно терпеть произвол исходящий их твоего дворца!

— Измена! — крикнул Лигуриус.

Один из гвардейцев ткнул мужчину в головы тупым концом копья. Я выкрикнул в ужасе, словно почувствовав боль, причинённую этому безумцу.

— Этот мужчина — сумасшедший, несущий сам не зная что, — заявил Лигуриус, поворачиваясь ко мне. — Не обращайте на него своего внимания, моя Татрикс.

Человек с окровавленной головой, обвис и не упал только потому, что солдаты придержали его своими копьями. Похоже, он уже почти потерял сознание.

— Связать его, — приказал Лигуриус зычным голосом, и солдаты без сомнений заломили руки мужчины за спину и мгновенно связали.

Но у него хватило сил или упорства, чтобы поднять ко мне своё окровавленное лицо и посмотреть в глаза.

— Кто Ты? — спросила я.

— Тот, кто протестует против преступлений и несправедливостей Шейлы — Тирана Корцируса! — смело ответил он.

— Это — Менициус из касты кузнецов, — ответил за него один из солдат.

— Ты — Менициус? — спросила я у смутьяна.

— Да, — отозвался мужчина.

— Ты житель Корцируса? — уточнила я.

— Да, — крикнул он, — и когда-то гордился этим!

— Что Тебе нужно? — поинтересовалась я у него.

— Очевидно, его намерением было причинить вред его Татрикс, — предположил Лигуриус. — Это совершенно ясно следует из его нападения на паланкин.

— Он был безоружен, — вмешался в разговор Дразус Рэнциус.

— Для горла женщины, — заметил Лигуриус, ледяным тоном, — рукам мужчины не нужно оружие, достаточно и мгновения, чтобы свершить задуманное преступление.

Я рефлекторно слегка прижала пальцы к своему горлу. Я ни сколько не сомневалась в словах Лигуриуса. Как легко и просто оказывается можно меня убить!

— Почему Ты хотел убить меня? — спросила я кузнеца.

— Я не собирался Тебя убивать, Леди, — заявил он, пронзительно глядя на меня, — Живи, для того чтобы рано или поздно Ты смогла получить то, что заслуживаешь — рабский ошейник в самой нищей на Горе лачуге!

— Это — измена, — заявил Лигуриус. — Его вина очевидна!

— Да, но для чего тогда, Ты бросился к паланкину? — не унималась я в поисках правды.

— Да для того, чтобы в Корцирусе можно было сказать правду, — зло выплюнул он, — чтобы страдания и гнев людей могли быть объявлены Тебе в открытую.

— Подготовьте его шею, — приказал Лигуриус солдату, и тот схватил голову Менициуса за волосы и потянул их вперед и вниз, выгибая и открывая затылок мужчины. Другой солдат, выхватил из ножен и замахнулся своим мечом.

— Нет! — закричал я. — Освободить его! Пусть уходит!

— Татрикс! — возразил было Лигуриус, удивлённо глядя на меня.

— Пусть убирается, — повторила я.

Солдат развязал руки Менициуса, и тот поднялся на ноги поражённый случившимся. Толпа вокруг нас, также, казалось, пришла в замешательство. Лицо Лигуриуса осталось бесстрастным. Я уже отлично узнала, что это был не только сильный и властный мужчина, но и человек невероятного самообладания.

— Дайте ему монету! — приказала я солдатам, и один из тех, что несли на плечах сумки с монетами и кусками монет, вышел из строя, и вложил что-то блеснувшее на солнце в руку Менициуса.

Поражённый кузнец, застыв, смотрел на свою ладонь. Но вдруг опомнившись, со злобой, он плюнул на монету и выбросил ей на камни мостовой. Резко отвернувшись и выпрямив спину, бунтарь широко зашагал прочь.

Я успела заметить, как другой мужчина подобрал монету. На долгое время над улицей повисла гробовая тишина. Но вдруг молчание было нарушено зычным голосом Лигуриуса.

— Созерцайте величие и милосердие Татрикс! — провозгласил он. — Какие ещё нужны доказательства вздорности обвинений этого сумасшедшего?

— Да здравствует Шейла, Татрикс Корцируса, — заорал мужчина, тот самый, который подобрал монету.

— Слава Шейле! — послышались нестройные выкрики со всех сторон. –

Слава Шейле — Татрикс Корцируса!

Через мгновение моя свита возобновила движение назад во дворец.

— Скажите, а присутствует ли правда в словах этого мужчины? — спросила я у Лигуриуса. — Нет ли в Корцирусе волнений? Всем ли довольны наши граждане?

Но мой первый министр предпочёл промолчать, делая вид, что разглядывает толпу на улице, тогда я решила сменить тему и спросила:

— А из какого города происходит Дразус Рэнциус?

— Он из Ара, Леди, — ответил Лигуриус.

— Но, насколько я знаю, наш союзник — Кос, — заметила я.

— Дразус Рэнциус — отступник, Леди, — пояснил Лигуриус. — Но можете не беспокоиться. Теперь он служит только самому себе и серебру.

Я повернула голову к наёмнику и внимательно присмотрелась к нему. Это был темноволосый, высокий, гибкий, худощавый, мускулистый и длиннорукий молодой мужчина. Он тоже посмотрел на меня, и я заметила, что глаза у него серые. А ещё я обратила внимание, на правильные черты его лица. Глядя на него я не могла не почувствовать исходящую от этого человека силу и уверенность, но я поняла так же что эта сила не была заключена в тело глупца. В его серых глазах я рассмотрела, что передо мной стоит мужчина, чей интеллект не уступает его силе.

— Леди, — сказал он, склоняя передо мной голову.

Сейчас он казался спокойным и почтительным. Но я не сомневалась, что внутри это был настоящий гореанин. Этот знает, что надо делать с женщиной.

— Он будет охранять персонально Вас, — сказал Лигуриус.

— Значит, он мой телохранитель? — уточнила я.

— Да, Леди, — кивнул министр.

Я снова окинула взглядом высокую худощавую фигуру мужчины с грацией хищника двигавшегося рядом. Он нёс свой шлем на изгибе левой руки. И хотя его шлем был отполирован до блеска, я ясно рассмотрела, что он побывал в сражениях. Эфес его меча, торчавший из ножен нёсших следы пота и масла, висевших на поясе слева, также был изрядно потёрт. Его форма была простой, хотя новой и чистой. На форме были символы Корцируса и его звания в гвардии — третьего ранга, то есть первого чина, присваиваемого младшим командирам, воинам которым уже предоставлены полномочия управлять другими солдатами.

В пехоте Корцируса существует всего пять рангов. Обычно пятый, самый нижний ранг можно заработать примерно за год. Переход в четвёртый обычно происходит автоматически, после того как претендент продемонстрирует достижение определенного уровня воинского мастерства. Второй и первый разряды — это уже командные должности, которые подразумевают больше ответственности и обязанностей по управлению воинскими подразделениями. Вне этой классификации имеются и различные офицерские звания среди командиров, например, лейтенанты, капитаны, старшие капитаны и генералы. Кроме того Дразус Рэнциус был первым мечом среди охранников, о чём ясно свидетельствовал ещё один знак на его форме, но это было не указание на его ранг, а только признание его умений во владении клинком. Этот знак не подразумевал связи с символом ранга и ни коем образом не влёк за собой дополнительных обязанностей по управлению отрядом гвардии. Зато этот знак влиял на уровень оплаты его службы. Кроме того его ранг вместе с его знаком мастерства, давал ему право принять командование отрядом в случае отсутствия нанимателя. А если бы отряд Дразуса Рэнциуса, например, был бы вынужден отступать, то на него ложились персональные обязанности как личного телохранителя, оберегать жизнь нанявшей его персоны. Его мастерство мечника, я предполагаю, и было тем, чем он привлёк внимание Лигуриуса.

Его навыки, возможно, сослужили рекомендацией и при его назначении. Однако для того, чтобы стать личным телохранителем Татрикс, конечно, требовалось нечто большее, чем просто умение быстро размахивать мечом. Здесь уже принимались во внимание и другие качества, например верность и ум.

Признаться, я почувствовала себя несколько раздражённой этим парнем, и мне захотелось поставить его на место.

— Охрана Татрикс, — обратилась я к Лигуриусу, несколько громче, чем это требовалось, когда мы добрались до дворца, — должна быть более блестящей.

— Проследили, — бросил тот Дразусу Рэнциусу, разворачиваясь и уходя по своим делам.

— Как пожелаете, — ответил наёмник вслед своему нанимателю.

Дразус Рэнциус посмотрел на меня с высоты своего роста. Какой же маленькой и хрупкой почувствовала себя я под взглядом этого очень крупного и сильного мужчины.

— Что не так? — рассердилась я.

— Всё в порядке, — спокойно отозвался воин.

— Что! — потребовала я более ясного ответа.

— Дело в том, что я не ожидал того, что увиденная мной Леди Шейла, вблизи будет несколько отличатся от того образа, что я составил на основе слухов.

— Та-а-ак, — протянула я.

Он продолжал невозмутимо рассматривать меня.

— И в чём Ты нашёл отличия? — поинтересовалась я.

— Я ожидал, что Леди Шейла окажется в большей степени Татрикс, — признался он, — тогда как Вы, показались мне в чём-то очень отличающейся от правительницы.

— И чем же? — настаивала я.

— Простите меня, Леди, — примирительно улыбнулся Дразус Рэнциус. — Я опасаюсь, что если я отвечу Вам правдиво, то как бы Вы не приказали посадить меня на кол!

— Говори, — настаивала я, но телохранитель молчал и загадочно улыбался, и мне пришлось подтолкнуть его, — Ты можешь говорить безнаказанно. Так кем же я Тебе показалась?

— Рабыней, — вдруг огорошил меня он.

— Что-о-о?! — крикнула я в ярости.

— Леди Шейла часто ходит без вуалей? — спросил мужчина.

— Да, — кивнула я, всё ещё кипя от негодования. — У Татрикс нет тайн от её народа. Разве для подданных не будет полезно видеть свою Татрикс?

— Как Леди Шейла пожелает, — примирительно ответил Дразус Рэнциус, кланяясь мне. — Теперь я могу уйти?

— Да! — разрешила я.

Он видел меня без моих вуалей. И я почувствовала себя перед ним почти голой, почти как если бы я действительно была рабыней.

— Я прибуду по Вашему первому требованию, — сказал он, развернулся и вышел.

Я крутилась в своей постели, все попытки заснуть оказались тщетными. Сон не шёл. Тогда я перевернулась на спину, и уставилась в потолок. Я всё ещё ощущала последствия выпитого на ужин вина. Подозреваю, что всё-таки в мой напиток что-то было подмешано.

Никак не удавалось разложить свои мысли по полочкам. Один странный сон перемешался с другими, и я никак не могла понять и рассортировать их. Мысли путались.

— Я — Татрикс Корцируса, — сказала я Лигуриусу сидя в паланкине.

— Конечно, — ответил он.

Как я могу быть Татрикс Корцируса, спрашивала я сама себя. Какой во всём этом смысл? Разве это всё не безумие? Я могла понять, что женщин могли похитить на Земле, доставить в этот мир, в котором их заковали в ошейники и превратили в покорных рабынь, как это произошло, например, со Сьюзан и, несомненно, со многими другими. Это было доступно моему пониманию. Но зачем потребовалось привозить сюда кого-то, чтобы управлять городом? Уверена, такое положение, привилегии и власть гореане скорее оставили бы себе. Для Земной девушки, я подозревала, более подходящим было бы оказаться у ног местного рабовладельца. Вот и спрашивала я себя, была ли я на самом деле Татрикс Корцируса. Конечно, я редко участвовала в каких-либо существенных мероприятиях связанным с исполнением прямых обязанностей правительницы города, и уж само собой ничего не решала. К тому же, временами, мой график казался немного непредсказуемым, если даже не сказать прямо — странным. В определенные аны я должна была присутствовать в общественных залах дворца, но стоило только прозвонить дворцовым часам, как без всякой понятной мне причины, меня провожали в мои апартаменты.

— Распорядок дня Татрикс обычно подчиняется определенным традициям, — просветил меня Лигуриус.

Временами я, когда меня сопровождали в мои покои, я пыталась понять, что же происходит на самом деле. Ведь на это самое время, насколько мне было известно, были запланированы важные совещания городского совета. Так неужели на подобных заседаниях не было естественным присутствие Татрикс. Возможно, конечно, что решаемые там вопросы, если верить Лигуриусу, были фактически слишком тривиальны, чтобы требовать к ним внимание правительницы. Таким образом, может быть, и не было так уж необходимо, чтобы я принимала участие в обсуждениях. В некоторых других случаях мне сообщали, что встречи отложены или отменены. Гореане, насколько мне было объяснено, крайне щепетильны в вопросах протоколов и традиций. Так что многие, казалось, необъяснимые причуды или очевидная неустойчивость моего графика обычно объяснялись с точки зрения именно этих вещей. Лигуриус говорил мне, что традиции Корцируса должны уважаться его Татрикс, даже если они могли бы показаться ей слегка необычными и запутанными.

Ночь. Душно. Жарко. Я лежала на кровати и, глядя в потолок своей комнаты размышляла.

Кто я? Действительно ли я Татрикс Корцируса? Сьюзан, я была в этом уверена, считала именно так. С некоторой долей уверенности можно принять, что таково же мнение и моего телохранителя, Дразуса Рэнциуса, прежде бывшего гражданином Ара.

В мою пользу говорило то, что я не подвела на официальных аудиенциях, удачно показывалась перед горожанами, или даже справилась в суде. Казалось, что все окружающие принимали меня за Татрикс Корцируса. Лигуриус, первый министр города, тоже уверял меня в реальности моего положения. Сегодня я получила ещё одно подтверждение своего статуса, непосредственно от самых граждан Корцируса, кричавших мне вслед: «Слава Шейле — Татрикс Корцируса!».

— Я — Татрикс Корцируса, — сказала я Лигуриусу.

— Конечно, — подтвердил он.

Каким бы всё это не казалось необъяснимым и странным, но я решила, что действительно, я — Татрикс Корцируса.

Я закрыла глаза, но через мгновение снова открыла их. Слегка покрутила головой, и это простое действие отозвалось болью в висках. Выпитое за ужином вино, всё ещё давало знать о себе. Что же мне туда добавили? И главное я не могла понять, для чего это было сделано!

А ещё этот странный сон! Он так затерялся среди других, что я никак не могла вспомнить, что же меня так напугало в нём.

Я всхлипнула, девушка, лёжащая на огромной кровати во дворце Татрикс Корцируса, посреди душной южной гореанской ночи. Я была Татрикс!

Насколько же экстраординарно и изумительно это было! Я и в прежней своей жизни не была безразлична к вознаграждениям и льготам. А уж сейчас, на посту правительницы, я просто наслаждалась почётом и престижем, нежданно-негаданно на меня свалившихся, и могущих привести меня к славе. А уж слава, несомненно, рано или поздно вывела бы меня к богатству и власти, этим её неизбежными приложениями.

Там на своём посту, сидя на троне, исполняя обязанности правительницы, я чувствовала себя однозначно — да я Татрикс.

Но всё же меня не оставлял, грыз меня червячок сомнения, была ли я Татрикс внутри, в душе, или там притаился кто-то ещё. Я отчаянно гнала от себя образ тех скованных цепью за шеи девушек, одетых в короткие туники, стоявших на коленях, уткнувшись головами в мостовую. Я безуспешно пыталась вырвать из своей памяти воспоминания о нагих женщинах на открытом рынке, прикованных цепями к кольцам на полке, на коленях ожидавших интереса покупателей.

Я в мучениях от накатывающих мыслей крутилась в постели.

Никогда раньше, до того, как попала на эту планету, я не чувствовал так остро свою женственность, и никогда прежде, я не чувствовала себя столь неудовлетворённой. Теперь меня всё больше мучил вопрос, что же это такое, по-настоящему быть женщиной?

Не давал мне покоя этот странный сон! Я проснулся посреди этого сна, или, может, мне только показалось, что я проснулся в этом, а на самом деле это было другое сновидение? В предыдущем сне, я видела себя стоящей на четвереньках, на покрытом плитками полу в странной комнате. Я была полностью раздета. Я видела ЦЕПЬ, которой моя шея была прикована к кольцу в полу. Дразус Рэнциус стоял рядом, возвышаясь надо мной подобно башне. Я видела ПЛЕТЬ в его руке и довольную улыбку, змеившуюся на его губах. Я в ужасе смотрела на него. Он встряхнул длинными, широкими, гибкими ремнями плети. Боже! это была пяти ременная гореанская рабская плеть. Я в панике уставилась на качающиеся перед моим лицом ремни.

— Что Вы собираетесь делать? — с дрожью в голосе спросила я.

— Учить Тебя быть женщиной, — усмехнувшись, заявил он.

Кажется, именно в этот момент я и проснулась, или, вернее, попала в другой сон. Здесь был Лигуриус. Я почувствовала сначала лёгкую щекотку от касаний покрывала, собравшегося у меня в подмышках и между ногами, а потом сразу мои руки оказались прижатыми к бокам тем же покрывалом. Кажется, я застонала. Странное ощущение, не совсем сон, и не совсем явь, создавалось впечатление, что я была в полубессознательном состоянии. Тут я почувствовала, что в комнате есть ещё кто-то. Кто-то принесший маленькую, тускло мерцающую лампу. Лигуриус удерживал скрученное покрывало правой рукой, я оказалась совершенно беспомощной внутри получившегося кармана. Его левая рука зарылась в мои волосы и сжалась. Больно! Он крепко держал мою голову. На лицо мне упал колеблющийся свет лампы. Всё что я могла сделать в ответ на подобное обращение, лишь слабо застонать.

— Вы видите? — спросил он в сторону. — Разве не замечательно?

— Да, — согласился с ним женский голос, а следом появилось знакомое до боли лицо.

Я даже перестала дышать от удивления. Такое впечатление, что я смотрела сама на себя в зеркало. Женщина, стоявшая рядом с кроватью, как и я, ранее, днём, была одета в одежды Татрикс. Как и на мне, на ней не было вуалей. В безумии сна, в его причудливости, я, или кто-то на меня похожий, рассматривал меня. До чего же это странный сон!

— Я думаю, что она всё сделает безупречно, — проговорил Лигуриус.

— Ну, что ж, я так и предполагала, — ответила женщина.

Лигуриус переместил правую руку, захватив край покрывала, стянутого на моей груди.

— Вы хотели бы увидеть её полностью? — предложил он.

Я всхлипнула и застонала. Я понял, что он собрался сдёрнуть покрывало, обнажая меня в неровном свете лампы.

— Ты не столь умён, как думаешь, Лигуриус, — усмехнулась та я, что стояла у кровати. — Ты, правда, решил, что я не вижу, что на самом деле, Ты просто жаждешь раздеть меня, причём прямо у меня на глазах? Решил развлечься?

— Простите меня, — улыбнулся Лигуриус, первый министр Корцируса.

— Натяни покрывало ниже, — приказала она. — Ты и так уже показал мне слишком большую часть её задницы.

— Конечно, — мужчина улыбнулся, и поправил покрывало, прикрыв мои ноги до колен.

— Мужчины — хуже животных, — скривилась она.

— Вы же отлично знаете о моих чувствах к Вам, — буркнул Лигуриус.

— Они останутся невостребованными, — усмехнулась она. — Развлекайся со своими рабынями.

Эта женщина, склонившаяся надо мной, приводила меня в ужас. За недолгое время её нахождения в моей комнате, я смогла почувствовать, что, не смотря на нашу с ней поразительную внешнюю схожесть, внутренне это была совсем другая женщина. Она казалась мне очень умной, несомненно, гораздо умнее меня, а ещё решительной и серьёзной. Она казалась резкой мне твёрдой и холодной, беспощадной и жестокой, можно добавить ещё высокомерной, раздражительной, требовательной, надменной и властной. Вот такая женщина должна быть, а возможно и является истинной Татрикс. Конечно же, это более правдоподобно, что такая женщина смогла бы взять и удержать власть в таком городе, как Корцирус. Она этого достойна гораздо больше, чем я. Лампа снова приблизилась вплотную к моему лицу. Мою голову опять оттянули назад за волосы, резко, грубо и болезненно.

— Нет, она не столь красива как я, — удовлетворённо сказала женщина.

— Нет, — сразу поддержал её Лигуриус. — Конечно же, нет.

Жёсткая рука наконец-то выпустила мои волосы из захвата, и две неясных фигуры направились к выходу из комнаты. Едва захлопнулась дверь, как я забилась на кровати, освобождаясь от оборачивавшего меня покрывала. А за тем опьянение от выпитого вина, а не исключено от снадобья, добавленного в вино, наконец, побороло меня и погрузило в лишенное сновидений беспамятство.

Из-за двери послышался приглушённый стук. Охрана сменилась. Какая мне разница, я всё равно не могла запереть дверь изнутри.

Всё также я лежала нагой, на спине, задавала себе вопросы, и не могла найти на них ответов. Я перекатилась на бок и сжалась в позу эмбриона. В отчаянии я вцепилась зубами в шёлковое покрывало. На самый главный для меня вопрос я не находила ответа: была ли Татрикс внутри меня. Я так не думала. Во мне было что-то ещё, и я боялась этого «что-то». Я узнала о нём, только познакомившись с этим варварским миром, миром — в котором я должна быть верной своей женственности, и в котором были истинные мужчины.

И в этот момент я поняла, как мне показалось, в чём смысл этого странного сна, увиденного в полубреду, и навеянного мне то ли вином, то ли неизвестным снадобьем. Он больше не казался мне противоречивым. Я подумала, что возможно два характера, или, что более вероятно, две женщины, чрезвычайно схожие друг с другом, пытались привлечь моё внимание, в метафоричных образах, в символических превращениях, характерных для сновидений, к несоответствиям между тем, чем я в действительности была и тем, чем хотела быть. А я, несомненно, хотела бы стать Татрикс! Разница между двумя женщинами, двумя характерами теперь была ясна. С одной стороны я, беспомощная, стонущая под властью Лигуриуса, немногим лучше, чем рабыня, и с другой стороны она, надо мной, намного выше надо мной, надменная, решительная, властная, холоднокровная и сильная. Я заплакала, горько зарыдала. Я поняла смысл моего сна, или того, что казалось сном. Не было во мне ничего от Татрикс, совсем ничего не было!

И так, я не была Татрикс. Только не в моём сердце! Там я была, в лучшем случае, чем-то иным. Рассердившись на себя, я вскочила с кровати, и, подойдя к окну, положила руки на прутья решётки. Много раз я, таясь от всех, проверяла их прочность. Решётка была тяжелая, мелко набранная, кованная, негнущаяся. Я осторожно прижалась к ней щекой. Металл прутьев приятно холодил мою кожу. Отступив на шаг, и держась за прутья руками, я смотрела через крыши Корцируса туда, где за стенами города расстилались бескрайние поля, луга и леса. Город тонул во тьме подо мной. Но некоторые из главных проспектов, таких как проспект Ификратеса, были освещены слабыми лампами. В большинстве гореанских городов, если мужчины выходят из дома ночью, они берут с собой факелы или фонари. Я подняла голову и вгляделась вверх, в скрытые за пеленой влажной ночи небеса. Я увидела пробивающийся сквозь дымку свет двух из трёх лун этого мира. Внезапно, неожиданно для самой себя я бешено дёрнула решётку. Они заявили, что это нужно для моей защиты. Но я же не могу открыть решётку, или убрать прутья, чтобы потом, скажем, связав между собой одежду или постельное бельё спуститься вниз по импровизированной верёвке! Кто спорит, конечно, эта решётка действительно не пустит тех, кто, возможно, поднимаясь вверх, или спускаясь с крыши по веревкам, попытается пробраться во дворец. Но они же, несомненно, отлично служили и для того, чтобы держать меня в пределах этой комнаты! Что это за комната, спросила я сама себя. Это на самом деле мои защищённые от всех опасностей этого мира покои, или же скорее это моя камера? Я вернулась к стоящей в центре комнаты большой кровати, обернулась и бросила последний взгляд на ненавистную решётку.

Я подошла к высокому зеркалу, висевшему на стене позади туалетного столика. В тусклом лунном свете, проникавшем через зарешеченное окно, из зеркале на меня смотрела симпатичная девушка. «А она довольно привлекательна», подумала я, может быть даже достаточно привлекательна, чтобы быть рабыней. Мне вспомнилось, как Сьюзан заявила что вполне возможно, что мужчины, по крайней мере, некоторые из них, могли бы найти её довольно интересной, действительно интересной, или даже достаточного интересной для того, чтобы заключить в неволю. Мне самой было мучительно интересно знать, могла ли она, то есть, конечно же, я, понравиться мужчине. Возможно, если бы она попыталась очень настойчиво понравиться мужчинам, то кое-кто, проявив к ней максимум снисхождения, мог бы найти её приемлемой. Я покрутилась перед зеркалом, изучая девушку за стеклом. Да, я думал, это не невозможно, что её могут счесть достойной ошейника.

— Госпожа прекрасно выглядела бы, будучи выставленной на прилавке для торгов, — заявила как-то Сьюзан.

— Ты и в самом деле думаешь, что Ты свободна, Тиффани? — спросил я своё отражение в зеркале.

— Да, — ответила я за неё. — Я свободна.

Я повернула левое бедро к зеркалу, и приподняла подбородок. Теперь я изучала девушку в зеркале с этой стороны. Я задавалась вопросом, на что она будет похожа с клеймом на бедре и в ошейнике.

— ты видишь, Тиффани, — сказала я. — На твоей ноге не выжжено клеймо. На твоей шее не заперт ошейник.

Я смотрел на девушку в зеркале, и спрашивала её и себя, кто я, и что я.

— Я — Татрикс Корцируса! — ответила я сама себе, но девушка в зеркале, казалось, не была Татрикс, она явно, была кем-то ещё, чем-то иным.

Я гнала от себя воспоминания о рабынях, которых я видела на улицах города! Воспоминания о тех девушках, одетых в откровенные одежды, состоящие из одного куска подпоясанной ткани, уткнувшись в камни головами, стоявших на коленях вдоль улицы, и скованных одной цепью друг с дружкой за ошейники. И воспоминания о тех девушках на рынке, публично выставленных на продажу, сидевших на цепи, совершенно нагих, но также как и первые, стоявших на коленях, опустив головы к теплому цементу.

— Что Ты? — спросил я у отражения. — Ты не смеешь говорить? Тогда покажи мне. Покажите мне!

Медленно, оцепенело, испуганно, я повернулась и подошла к кольцу в ногах огромной кровати, и плавно опустившись на колени, покорно склонив голову, нежно, обеими руками, взяла несколько звеньев тяжёлой цепи, смотанной под кольцом. Склонив голову ещё ниже, я несмело прикоснулась губами железа. Я поцеловала ЦЕПЬ!

— Нет! — крикнула я самой себе, выпуская тихо звякнувшую цепь и отскакивая и пятясь от кровати.

Я пятилась, пока не упёрлась спиной в дверь. Вздрогнув от неожиданности, обернулась, и… ПЛЕТЬ! Она висела тут, на крюке у косяка дверь, на крюке, прямо перед моими глазами. «Здесь она будет постоянно бросаться в глаза, и мы обе будем видеть её по многу раз за день» — помнится, именно так сказала Сьюзан, повесившая этот атрибут рабства на крюк. Я, дрожащими руками сняв плеть с крюка, встала на колени, и, сложив ремни вдоль рукояти, смиренно, опустила голову. Мои губы почувствовали мягкость кожи, коснувшись плети в том месте, где пять длинных ремней присоединялись к рукояти. Я поцеловала ПЛЕТЬ!

— Нет! — воскликнула я, и по моим щекам покатились слёзы отчаянья.

Я вернула плеть на её крюк, и вернулась к зеркалу. Туалетный столик был довольно низким, предназначенным, чтобы использоваться стоящей на коленях женщиной, и я стояла достаточно далеко, чтобы видеть себя, стоящую на полу, полностью. Я смотрела, как девушка в зеркале становится на колени.

— Нет, — пробормотала я ей.

Я видела, как она стоит на коленях, опираясь ягодицами на пятки, выпрямив спину, подняв подбородок, положив ладони на бедра.

— Нет! — прошептала я, увидев её широко расставленные колени.

— Нет, — замотала я головой, — Нет! Не-е-ет!

Я уже видела, как девушки во дворце делали то же самое, например, когда в комнату входил свободный мужчина. Иногда, стоя в подобной позе, они держали свои головы покорно склонёнными, до тех пор пока не получали разрешения поднять их. Большой разницы в этом нет, всё зависит от наказания, которому может быть подвергнута данная девушка. Обычно же рабыни держат голову высоко поднятой. Это устраняет потребность дополнительной команды для подъёма головы. В положении с поднятой головой у рабыни нет иного выбора, кроме как предложить зрителю оценить красоту её открытого лица, и заметить и прочесть даже малейшие изменения выражения её лица. Кроме того, и она тоже может видеть того, кто находится вместе с ней в комнате и таким образом будет способна, моментально распознать его настроение, предчувствовать его потребности и желания. Я вскочила на ноги, будучи разъярена девушкой в зеркале.

Она, лжёт! Она лжёт мне! Я прыгнула к платяному шкафу, и рывком бросила в стороны его раздвижные двери. Я — Татрикс! Без сомнений, сорвала с резной вешалки свой желтый халатик, тот самый, короткий, шёлковый. Стремительно набросила эту одёжку на себя, я плотно затянула пояс. Вот я уже у входной двери моей комнаты, дёргаю за ручку, и… ничего! Я открывала эту дверь сотни раз за последнее время. Я вскрикнула от удивления, злости и страдания. Дверь даже не пошевелилась! Я дернула за ручку ещё дважды, обеими рукам. Дверь была заперта снаружи. С тем же успехом можно было пытаться открыть стену, и я с отчаяньем обречённой заколотила по двери кулачками.

— Выпустите меня! — не своим голосом кричала я. — Выпустите меня!

Снаружи послышались звуки скользящих засовов. Я знала, что с другой стороны двери, имелись четыре пары скоб, однако, насколько мне было известно, никогда прежде не использовавшихся. Две пары скоб были вбиты непосредственно в дверь, одна внизу, а другая наверху. Остальные пары скоб крепились в стене, параллельно тем, что в двери. Таким образом, если пропустить два бруса сквозь эти скобы, дверь будет надёжно заблокирована от попытки открыть её изнутри. Что, похоже, и было сделано. Наконец дверь открылась. Снаружи находились пятеро гвардейцев, двое из которых, я успела заметить это краем глаза, укладывали тяжелые брусья вдоль стены. Это именно они, очевидно, были теми, кто запер дверь.

— Дверь была заперта! — крикнула я.

— Да, Леди, — ответил старший среди гвардейцев, имевший третий разряд, как и Дразус Рэнциус.

Командир, как другие воины, казался удивленным. Очевидно, он не ожидал увидеть меня в это время, посреди ночи, или столь ранним утром.

— Почему дверь была заперта? — потребовала я ответа.

— Но она всегда запирается на ночь, — пожал он плечами.

— Почему? — поинтересовалась я.

— Таков приказ, — ответил гвардеец.

— Чей приказ? — не отставала я от него.

— Таков приказ Лигуриуса, — сообщил он.

— Почему же был отдан подобный приказ? — зло спросила я.

— Это традиция, — ответил мой охранник.

— Но для чего это нужно?

— Чтобы защитить Вас, Татрикс, я полагаю. Конечно же, мы бы не хотели, чтобы Вы бродили по дворцу ночью в одиночку.

— Во дворце что, есть опасности? — съязвила я.

— Убийца, вполне может пробраться даже сюда, — пожал плечами гвардеец.

— Я уверена, что была бы в достаточной безопасности в сопровождении своих гвардейцев, по крайней мере, я на это надеюсь, — заметила я.

— В этот ан, для Татрикс обычно присутствовать в её покоях, — стоял на своём воин.

— А я покидаю их, — упрямо заявила я, пытаясь проскользнуть мимо него.

Но его железная рука, подобно шлагбауму упала передо мной, преграждая мне путь.

— Нет, Леди, простите меня, — твёрдо стоял на своём офицер, — но Вы не можете покидать своих покоев.

Я поражённо отшатнулась, и насколько смогла гордо заявила:

— Я — Татрикс!

— Да, Леди, — кивнул он.

— Тогда, отойдите с моего пути! — велела я.

— Мне жаль, но Вы не можете выйти, — снова отказал он.

— Вызовите сюда Лигуриуса! — приказала я, будучи настроена докопаться до сути этого вопроса.

— Я не могу тревожить первого министра в этот ан.

— И почему же? — заинтересовалась я.

— Он сейчас проводит время со своими женщинами, — пожал плечами мужчина.

— С женщинами! — воскликнула я.

— Да, Леди, — кивнул тот.

— Понятно, — пробормотала я.

— Но если Вы желаете, тоя я могу вызвать Дразуса Рэнциуса, предложил воин.

— Нет. Не стоит, — отказалась я, шагнула назад в комнату, и увидела, как медленно, но неотвратимо закрылась входная дверь, отрезая меня от внешнего мира.

Секунда тишины, и из-за двери послышался негромкий шорох, следом ещё. Один за другим засовы скользнули на место.

— Я — Татрикс! — сердито крикнула я двери.

В бешенстве я сорвала с себя одежду, и бросила её под ноги. Я не могла выйти без разрешения Лигуриуса. И в чём смысл всего этого?

Дрожащая, голая, в полусумраке залитой лунным светом комнаты, я кончиками пальцев исследовала дверь. Я даже нащупала большие дверные петли, с их похожими на заклепки осями, с моей сторону двери. Нижние, торчащие из втулок петель, края осей оказались расклёпаны, так, чтобы их нельзя было выбить вверх. Я упав на колени перед дверью, подняла голову и прижала ладони в тяжёлому, прочному дереву.

— Я — Татрикс, — простонала я.

Встав, я подошла к краю моей огромной кровати. В зеркале, висевшим на стене позади туалетного столика, я видела испуганную девушку. Бесспорно, она была обычной женщиной, со всеми вытекающими из этого для неё последствиями и угрозами, приготовленными для неё этим миром.

— Я — Татрикс, — прошептала я своему отражению, и упала на шёлковую перину, на живот, в ногах кровати.

Я предположила, что девушек приковывают цепью именно на этом месте, как собаку в ногах мужчины, или, возможно, даже оставляют их на твердом холодном полу, под рабским кольцом. Если бы меня приковали цепью, подумалось мне, я быстро бы научилась быть приятной своему Господину.

Что же это за мир, спрашивала я себя, в котором я очутилась. На этой планете мужчины никогда не сдавали своей независимости, здесь они не преклонились перед ножом духовной кастрации.

После Земли, я не могла поверить, что существуют такие властные настоящие мужчины как здесь, живущие по законам природы.

Куда исчезли такие мужчины с Землю, спрашивала я себя. Они должны там остаться, возможно, немногие, но где-нибудь должны. Тысячи, а возможно миллионы женщин на Земле, думала я, в тайне должны тосковать по подобным мужчинам. Как, без преклонения перед таким мужчинам может быть исполнена их собственная женственность, как может быть решено уравнение сексуальности, если из него пропала одна переменная? Как?

Я хотела всего лишь пройтись по дворцу. Мужчины мне этого не разрешили. Я была сердита! Но, также, я чувствовала в себе и другие эмоции, более глубинные, незнакомые и беспокоящие, эмоции, что не поддаваясь моему контролю, закипали во мне. Эти эмоции напугали меня, и освободили меня. Я оказалась не в состоянии сделать то, что я пожелала. Этого мне не позволили мужчины. Мое желание отвергли. Я была вынуждена подчиниться воле мужчин, а вовсе не моим собственным хотениям. Я должна повиноваться.

— Я — Татрикс! — сердито сказал я темноте. Но я уже не верила, что та, кто таилась в глубинах моего сердца, на самом деле могла бы быть Татрикс.

— Кто я? — в тиши гореанской ночи снова позвучал мой вопрос.

Я поднялась и села на кровати, подогнув под себя одну ногу, а другую согнув, и подтянув к груди, опёрлась подбородком в коленку. Я смотрела на девушку в зеркале, сидевшую в такой же позе что и я.

— Кто Ты? — спросила я. — Действительно ли Ты — Татрикс?

Она не отвечала.

— Ты не похожа на Татрикс, — заметила я ей.

Как и прежде она мне не ответила. Я вытянулась на животе, на том же месте в ногах кровати. Перед моими глазами стояла девушка в зеркале. Я не заметила, чтобы она сильно отличалась, от тех девушек, которых видела на улице, или тех, что были прикованы цепью к цементным полкам. Я полагала, что мужчина не стал бы долго думать об этом, если например, увидел бы её на невольничьем рынке.

Я была зла на Лигуриуса. Мне сказали, что он проводит время со своими «женщинами»! Я задалась вопросом, на что это может быть похоже, быть одной из его «женщин». Я знала, что Сьюзан как раз и была одной из его женщин. Она ходила полуголой, с клеймом на бедре и ошейником на горле. Она падала на колени перед ним, опуская голову до пола. Она оказывала ему предельно возможное почтение и уважение. Интересовал меня и другой вопрос, чем же может быть женщина для такого мужчины как Лигуриус. «Допустим, что я не понравилась ему», — сказала я сама себе. Стал бы он наказывать меня? «Да», — сама же себе ответила я, «он меня бы просто выпорол».

— Кто я? — наверное, в сотый раз за эту ночь спросила я себя.

— Я — Татрикс, — ответила я себе, но как же неуверенно прозвучали эти слова.

Я заметила, что очертания предметов вокруг меня приобрели чёткость. Приближался восход Тар-ту-Гор, как здесь называют Солнце. Наконец я провалилась в забытьё, на том самом месте, где и легла, в ногах кровати, у края, над рабским кольцом и цепью.

5. Майлс из Аргентума и Дразус Рэнциус назначают мне цену как рабыне. Я получила больше свободы

— Высокомерный плут, в данный момент, направляющийся к нам, — подсказывал Лигуриус, шепча мне в ухо, — это Майлс из Аргентума, посол их Убара, и генерал их армии.

В тот самый момент, довольно молодой мужчина, приближался к трону по длинному коридору.

— Разве Вы не приняли наши объяснения? — спросил его Лигуриус.

— Будь на то моя воля, — дерзко ответил посол Аргентума, — Я пришёл бы к стенам Корцируса не с нотами протеста, а с осадными машинами и армией.

— Язык твой — враг твой. Поберегитесь болтать лишнее, — предостерёг его Лигуриус, — хочу напомнить, что сейчас Вы не в одной из таверн Аргентума разглагольствуете, а в Корцирусе перед троном его Татрикс.

— Извините меня, благородный Лигуриус, — усмехнулся в ответ Майлс. — Я действительно забылся. Это простительная ошибка. В тавернах нашего города, мы жители Аргентума действительно привыкли свободно разговаривать перед такими женщинами, как Ваша Татрикс. Они ведь всего лишь пага-рабыни.

Вокруг меня раздались гневные крики.

— В действительности, — продолжил он, — в таких тавернах у меня бывало немало женщин, намного лучше Вашей Татрикс. И они превосходно меня ублажали в альковах удовольствий, закованные в цепи и голые.

Несколько клинков вокруг меня стремительно и угрожающе вылетели из их ножен. Майлс не пошевелился, и даже не вздрогнул. Он стоял перед троном буквально в паре шагов от меня. Это был крупный мужчина увенчанный копной чёрных волос. Его пронзительные серые глаза, казалось, раздевали и оценивали меня. В этот момент я пожалела, что я не была скрыта под вуалью. Уж этот-то никогда не забудет, как я выгляжу.

— Ваши свитки мы прочли, — заявил Лигуриус. — Я, Татрикс, и члены совета высших каст, тщательно исследовали их, с гораздо большим вниманием, чем они того заслуживали. Ваши доказательства сфабрикованы, Ваши аргументы не выдерживают критики, Ваши требования смешны.

— Именно такой реакции на их содержание, я и ожидал, — пожал плечами Майлс. — Сам я не стал бы передавать их. Я предпочёл бы послать Вам вызов Аргентума и копьё войны.

Сама я изучила свитки весьма поверхностно. Выдержки из них мне зачитал Лигуриус, причём со своими едкими комментариями. Я не сомневалась, что его анализ содержания тех свитков, был достаточно взвешенным. Всё же первый министр был очень умным мужчиной, к тому же знакомым не понаслышке, с географическими и политическими аспектами возникшего конфликта интересов. Проблема, прежде всего, состояла в том, что наши серебряные рудники, к величайшему нашему сожалению, находились слишком близко к шахтам Аргентума. Для защиты шахт требовались приличные силы, которых нам всегда не хватало. Говорят, эти рудники были почти столь же богаты как месторождения близ города Тарна, расположенной далеко на северо-востоке от Корцируса. Мы предлагали Аргентуму переуступить им эти рудники. К сожалению, моё образование, столь разностороннее во многих аспектах гореанской действительности, по крайней мере, в одном очевидно важном предмете было неполным. Меня не научили читать по-гореански. Я была просто неграмотной.

— Большая удача для Корцируса, и для мира, — заметил Лигуриус, — это, то, что мы в действительности имеем дело, не с Майлсом, генералом армии Аргентума, а с Клавдием, его Убаром. Я уверен, он гораздо менее импульсивен и более рационален. Полагаю, мы можем ожидать, что Ваш Убар взвесит все за и против и признает, хотя и неохотно, правоту нашей позиции.

— Я вижу, Корцирус не боится Аргентума, — покачал головой Майлс из Аргентума.

— Всё же, — улыбнулся Лигуриус, — кажется, что пришедшие с Вами мужчины, принесли к подножию нашего трона ящики, окованные железными полосами, и украшенные затейливой резьбой сундуки.

— Это верно, — кивнул Майлс, оглядываясь на ящики и сундуки, составленные на полу позади него.

— Ну что же, если подарки окажутся подходящими, — заметил Лигуриус, — то наша Татрикс, после переуступки шахт, вполне может сменить гнев на милость, и будет несколько менее резкой со злодеями Аргентума.

— Я уверен, что Клавдий, мой Убар, был бы рад доставить всё это сюда лично, — улыбнулся Майлс из Аргентума.

Лигуриус склонил голову, благосклонно принимая эти слова. Вокруг трона послышались довольные смешки. Послышался шелест возвращаемых в ножны мечей.

— Я смотрю, — пренебрежительно бросил Лигуриус, — что Вы не привели с собой, для личного подарка Татрикс, ни одного закованного в цепи шёлкового раба.

— Зачем? Всем хорошо известно, — усмехнулся Майлс, — что Татрикс Корцируса не интересуется мужчинами. Её занимают только золото и власть.

— Следи за своим языком, — возмутился Лигуриус.

Честно говоря, я не поняла, замечания Майлса из Аргентума. Конечно, я не интересовалась мужчинами, по крайней мере, будучи землянкой, я уверила себя в этом, но, с другой стороны, я не считала себя, такой уж непомерно жадной. Я не утверждаю, что не хотела бы разбогатеть, но это было для меня далеко не на первом месте. Возможно, дело было в том, что истинный и предполагаемый характер общественного деятеля, это далеко не одно и то же. Такое часто бывает, когда переплетаются известность и слухи. То, что мне, очевидно, предполагалось подарить шёлковых рабов, на мгновение меня просто ошеломило, но потом я поняла, что, как правительнице, мне было вполне прилично предоставить и такие подарки.

Думаю, ничего удивительного в этом не было, насколько мне известно, типичные подарки для правителя мужского пола, непременно включали бы красивых рабынь, дополнительное украшение для его садов удовольствий.

— В таком случае Вы можете открыть ящики и сундуки, — сказал Лигуриус, с интересом глядя на них.

— Как получилось, — вдруг спросил Майлс, — что Татрикс Корцируса ходит, не пряча лица под вуалями?

— Таков наш обычай, — отмахнулся Лигуриус.

— Со слов наших прежних курьеров и послов, — заметил Майлс, — можно сделать вывод, что этот обычай — совсем свежий.

— У каждого обычая есть своё начало, — ответил Лигуриус.

Мне было интересно услышать это. Я и не знала, что этот обычай появился совсем недавно. Конечно, для введения такого обычая было много причин. И первой среди них, несомненно, была та, что теперь её подданные могли смотреть на неё, когда с почтением, а когда и со страхом.

— Я бы предположил, что теперь, скорее, Вам стоит опасаться того, что её подданные будут смотреть на неё не со страхом и почтением, а интересом, — улыбаясь, сказал Майлс.

— С каким интересом? — нахмурился Лигуриус.

— Да, — ответил Майлс, — возможно, размышляя, как она будет выглядеть в ошейнике.

— Я думаю, что пришло время, — постарался сменить тему Лигуриус, — чтобы Вы выполнили поручение Вашего Убара. Давайте посмотрим, что за подарки он предлагает Корцирусу, ради нашего милосердия и расположения.

— Не сочтите за оскорбление, Леди, — сказал Майлс, посмотрев на меня, — но позвольте выразить Вам огромную благодарность, за возможность рассмотреть Вас. И хотя у меня было немало женщин, намного красивее и лучше Вас, например, в альковах таверн, я не могу не признать и Вашей красоты. Ваша внешность весьма примечательна. В действительности, я не сомневаюсь, что в пределах среднего диапазона цен, Вы считались бы довольно удачной покупкой.

Я сжала подлокотники трона руками, так что мои пальцы побелели. Высокомерное животное! Как же я ненавидела его! И одновременно, я заинтересовалась, действительно ли нашлись бы мужчины, которые могли бы считать меня удачной покупкой.

— Открывайте уже сундуки и ящики, — велел Лигуриус, угрожающим тоном.

— Конечно же, Корцирусу не требуются ещё большие богатства, — заявил Майлс и, обведя взглядом тронный зал, продолжил. — Посмотрите на щедрость отделки этого зала, на богатство регалий собравшихся здесь мужчин.

— Хватит болтать попусту, давайте посмотрим на то, что прислал нам Клавдий, — потеряв всякое терпение, перебил его Лигуриус.

— Я вижу в этом зале дорогие ткани, — продолжил посол Аргентума, указывая на со вкусом одетых чиновников сгрудившихся вокруг нас. — Я вижу, что в Корцирусе много золота, — указал он на золотые монеты, словно случайно, небрежно рассыпанных на ступенях, ведущих к трону.

— Я вижу, также, — не останавливался Майлс, восхваляя окружающие богатства, — что в Корцирусе немало красивых рабынь.

Его глаза остановились на Сьюзан, стоящей на коленях, прикованной цепью за шею слева от моего трона. Конечно, он не в первый раз смотрел на неё. В действительности, я не раз ловила его быстрые взгляды, бросаемые именно на эту рабыню. У меня не было сомнений, что он заинтересовался ею. Но если вначале посол бросал на девушку лишь мимолётные взгляды, вроде бы мимоходом отмечая её, как незначительный элемент интерьера, то сейчас он рассматривал рабыню внимательно, вдумчиво, скрупулёзно отмечая все её особенности и недостатки, как изучают товар на рынке перед тем как начать торговаться с продавцом. Бедная Сьюзан отпрянула, отчего её цепь жалобно звякнула, и постаралась стать как можно неприметнее. Рабыня дрожала как лист на ветру, не смея встречаться с его глазами. Она сжала бедра, и быстро-быстро задышала. Несомненно, сердце девушки колотилось, как бешенное, пытаясь выскочить из её миниатюрной грудной клетки. А ещё я обратила внимание, какими глазами она сама смотрела на Майлса. Да она просто была не в состоянии оторвать от него взгляда. Рискну предположить, что для никчёмных рабынь с их низким положением в гореанском обществе, одетых в скудные тряпки, было трудно не взволноваться, увидев перед собой богатого, влиятельного, красивого, великолепного свободного мужчину, стоящего настолько выше её в обществе. Лично мне, как и другим свободным женщинам с этим бороться было намного легче. Мы богато одетые, могли себе позволить управлять, сопротивляться и бороться с собственной женственностью. В случае рабыни, женственность фактически требуется от неё, только за мысль о борьбе со своей природой или за недостаточную женственность её могут подвергнуть жестокой порке. Надо ли удивляться тому, что рабыни, настолько беспомощны перед мужчинами. Я отметила, как Майлс из Аргентума пожирал глазами съёжившуюся и дрожащую Сьюзан. Зато теперь уже я почувствовала внезапную злость и ревность. Почему он смотрел так не на меня!? Безусловно, она была рабыней, а я была свободна. Конечно, было бы крайне неприличным и вызывающим для кого бы то ни было рассматривать и оценивать меня, свободную женщину, с подобной откровенностью! Так что Сьюзан, можно сказать, поставила меня в неудобное положение. Разве любая женщина не выглядела бы привлекательнее, если бы она была полураздета, поставлена на колени и прикована цепью? Ну как я могла конкурировать с ней сейчас? И что тогда, всех женщин раздеть, посадить на цепь, и пусть мужчины изучают нас и решают, которая окажется самой красивой?! Но немного успокоившись, я вынуждена была признать, что Сьюзан, несомненно, намного красивее меня. Она была изящна. Похоже, что работорговцы туго знают своё дело. С их стороны, это было безошибочное решение, похитить её и доставить на Гор. А ещё я мстительно подумала, что сегодня вечером я могла бы выпороть Сьюзан, и она даже не стала бы сопротивляться. Она была рабыней. Достаточно приказать ей снять одежду и привязать ее к кольцу на стене, и можно пороть её плетью. Это научило бы её как быть красивее меня! Я вздрогнула, как наяву увидев эту картину, и выбросила подобные мысли из своей головы. Это же надо понапридумывать такую чушь! Это ведь не вина Сьюзан, что она родилась красивей меня, впрочем, как и не моя, что я объективно не могу быть, столь же красивой как она. Мне стало стыдно за мою враждебность, и за мою ревность. Но ещё я отметила для себя, что красота Сьюзан не была результатом просто правильности черт её лица и стройности и изящности фигуры, хотя, несомненно, они так же имели место. Её красота была более интимной и глубинной, она была связана с её психологическим и эмоциональным состоянием, разбуженным её рабством, и проявлявшемся в её мягкости и женственности. Мне даже стало интересно, а смогла бы я стать красивее, чем была, или даже смогла бы я когда-нибудь стать лучше тех женщин, о которых Майлс из Аргентума упомянул как о во всём превосходящих меня. Я задавалась вопросом, смогла бы я однажды стать настолько красивой, что он бы задумался над вопросом, кого ему выбрать, меня или их. А ещё лучше было бы стать красивее тех женщин, превзойти их! Но тут до меня дошло, что мои мысли завели меня куда-то не туда, и я со злостью выбросила их из головы. Куда, в конце концов, подевалась моя гордость и свобода!

— Позволь, наконец, нам увидеть, — не выдержал Лигуриус, — что именно Клавдий послал нам!

— Конечно, — кивнул Майлс из Аргентума, отрываясь от созерцания Сьюзан.

Он вручил свой шлем одному из мужчин, стоявших за ним. Большим ключом посол открыл замок самого большого ящика. Потом следующий поменьше, и затем один за другим все остальные.

Лигуриус, я и прочие чиновники, нетерпеливо наклонились вперед, и даже мне нестерпимо захотелось хоть одним глазком взглянуть на содержимое этих ящиков.

— Ради достижения расположения Корцируса, с уважением и почтением к Корцирусу, Клавдий, Убар Аргентума, — продекламировал Майлс из Аргентума, — посылает это!

Он рывком открыл крышку большого сундука, и повернул его в нашу сторону. То же самое проделали его товарищи, с остальными ящиками.

— Ничего! — возмущённо закричал Лигуриус. — В них ничего нет!

— И это, — усмехнулся Майлс из Аргентума, — именно то, что Клавдий, Убар Аргентума, прислал в Корцирус!

— Наглость! — завопил Лигуриус. — Оскорбление!

Крики гнева раздались со всех сторон.

Майлс протянул свою руку, и сопровождавший его оруженосец вернул ему шлем. Посол, не обращая внимания на возмущённых чиновников, поместил шлем на свою согнутую в локте левую руку. Оруженосец, тут же поправил его длинный отороченный мехом плащ.

— Я покидаю Корцирус, — гордо объявил он. — Когда я возвращусь, за моей спиной будет стоять армия.

— Вы оскорбили нашу Татрикс, — прорычал Лигуриус.

— Ваша Татрикс, — криво усмехнулся Майлс, — пусть сидит в клетке. В золотой клетке.

Снова вокруг меня раздались крики гнева и угрозы в его адрес. Честно говоря, я до конца не поняла природу этого оскорбления, и значение упоминания золотой клетки.

— Сейчас, — сказал Майлс, сунув пальцы в кошель на своём поясе, — раз уж Вы граждане Корцируса столь стремитесь к серебру Аргентума, — то я дам Вам немного.

Он достал монету из кошеля и продемонстрировал окружающим, держу её двумя пальцами.

— Это — серебряный тарск Аргентума, — объяснил он, и швырнул его подножию возвышения. — Я даю его Вам. Такова цена Вашей Татрикс, во столько я оценил её. Уверен, что она смогла бы принести бы именно эту цену, будучи проданной на невольничьем рынке как рабыня.

Сверкнули клинки, вылетевшие из ножен. Я заметила, как Дразус Рэнциус придержал одного мужчину уже бросившегося на Майлса из Аргентума. Небольшая свита посла, также, изготовилась к бою, и с обнажёнными мечами окружила своего генерала.

— Разденьте его, и прикуйте цепью к рабскому кольцу Татрикс, — крикнул один из мужчин.

Я даже вздрогнула от подобной перспективы. Я была бы просто в ужасе, если бы такой мужчина оказался прикован цепью к моей кровати. О чём они думают, это же всё равно, что держать рядом с собой льва.

Я также не могла не отметить, что конечно, будет более подобающем женщинам, с их мягкостью и красотой, с их предрасположенностью к тому чтобы подчиняться и любить, не сдерживаясь, полностью, не забирая ничего, и отдавая всё, не требуя ничего взамен у властвующего над ними мужчины, их Господина, оказаться прикованными цепью к рабскому кольцу. По-своему, это будет прекрасный символ её природы и потребностей. А с другой стороны, отбросив в сторону все соображения символизма, нужно отметить, что цепь довольно реальна. Они действительно приковывают женщин цепью к кольцам у своих кроватей.

Майлс развернулся и, сопровождаемый свитой, покинул тронный зал.

Люди, толпившиеся вокруг трона, по крайней мере, большинство из них, начали расходиться, стараясь сделать это как можно незаметнее.

— Как Вы думаете, нас ждут неприятности? — взволнованно, спросила я Лигуриуса.

— Нет, — отмахнулся он. — В Аргентуме, хорошенько поразмышляв, наверняка решат, что лучше удержаться от опрометчивого решения. Клавдий далеко не идиот, и он знает, что за нашей спиной стоит мощь и авторитет Коса.

— Посол, Майлс, генерал Аргентума, — заметила я, — показался мне очень уверенным в себе.

— Он ещё молодой — горячая голова, — отмахнулся Лигуриус. — Можете не волноваться, со временем, когда факты будут оценены более объективно, возобладает холодная мудрость и трезвый расчёт.

— Я бы не хотела, чтобы у нас возникли проблемы, — призналась я.

— Не волнуйтесь об этом, оно не стоит Вашего внимания, — постарался успокоить меня Лигуриус. — Выкиньте подобные вопросы из своей головы. Уверяю Вас, что не будет никакой проблемы вообще. Даю Вам своё слово.

— Вы успокоили меня, — улыбнулась я. — Я обнадёжена Вашем словом.

— Что Вы думаете о Майлсе из Аргентума? — неожиданно спросил меня Лигуриус.

— Он показался очень сильным, и привлекательным, — подумав, признала я.

— Понятно, — улыбнулся Лигуриус, и, встрепенувшись, добавил, — Кстати, не хотели бы Вы, чтобы я для Вас наказал Сьюзан плетью?

— За что? — удивилась я.

Из-за трона послышалось негромкое звяканье цепи. Сьюзан, отпрянула, и сжалась около трона, кажется ещё сильнее, чем под взглядом Майлса.

— Конечно же, Вы видели, — засмеялся Лигуриус. — То что произошло с ней, когда она почувствовала, что находился под пристальным взглядом этого слина из Аргентума. Кажется, она даже закапала пол под собой от его взгляда! Простите меня, Леди. Я не хотел оскорбить Вашу чувствительность.

— Она — всего лишь рабыня, — сказал я, пренебрежительно.

Я же не могла признаться Лигуриусу, что, также как и Сьюзан, почувствовала дикое возбуждение в присутствии посла из Аргентума.

— Верно, — рассмеялся Лигуриус. — Однако сейчас я должен Вас оставить, дела. Дразус Рэнциус проводит Вас до Ваших покоев.

Я кивнула, разрешая Лигуриусу уйти.

— Спасибо, Госпожа, — сказала мне Сьюзан, стоявшая на коленях слева от трона, — Спасибо, за то, что не стали наказывать меня.

— Это правда, — обратилась я к ней, — что Ты, испытала чувства сексуального характера перед Майлсом из Аргентума?

— Я ничего не могу поделать с собой, Госпожа, — прошептала она. — Перед таким мужчиной у меня начинают выделяться масла покорности.

— Масла покорности? — удивлённо переспросила я.

— Да, Госпожа, — кивнула Сьюзан, густо покраснев.

— Никогда не слышала, чтобы это, так назвали, — заметила я.

— Это — наиболее точное определение, по крайней мере, для рабыни, — ответила девушка.

— О-о-о, — протянула я.

— Не желает ли Леди Шейла, вернуться в свои апартаменты? — напомнил о своём присутствии Дразус Рэнциус.

— А что будет с богатствами, разбросанными здесь? — поинтересовалась я, — как насчёт Сьюзан и других рабынь, прикованных цепями в зале?

— Вскоре здесь появятся писцы из казначейства, — пояснил он, — они соберут и пересчитают монеты и ткани. Дворцовый надсмотрщик придёт позже, чтобы расковать и приставить этих девок к исполнению их более привычных обязанностей.

Я поднялась с трона и направилась в сторону своих покоев, Дразус Рэнциус последовал за мной, держась в шаге позади.

— Майлс из Аргентума — высокомерный плут, не так ли? — поинтересовалась я мнением Дразуса.

— Так могло бы показаться со стороны, Леди, — ответил Дразус.

Я вспомнила серебряный тарск отчеканенный в Аргентуме, вначале в руке Майлса, а потом лежащим на мягком ковре, покрывавшем одну из широких ступеней, ведущих к трону.

— А как Ты думаешь, — небрежно спросила я, — я могла бы стоить серебряный тарск на рынке рабов?

— Честно говоря, мне трудно решить, оценивая Леди Шейлу в одежде, — задумался он.

— Ох, — возмущённо задохнулась я.

— Если Леди Шейла захочет, я мог бы оценить её раздетую в её покоях, — предложил наглец.

— Нет! Конечно, нет! — возмутилась я, и мы продолжали свой путь по покрытым коврами, украшенным фресками коридорам к моей комнате.

— Но разве, того, что Ты видишь и знаешь обо мне, — снова вернулась я к заинтересовавшему меня вопросу, — недостаточно, чтобы определить, могла бы я стоить тарск серебром?

— Как Татрикс, — решил уточнить он, — или всего лишь любая женщина на рынке рабов, любая незнатная женщина, выставленная на продажу, одна из тех, кто не имеет никакого политического или общественного значения, то есть как большинство других, кого оценивают и покупают только за её собственные достоинства?

— Именно так, — кивнула я, заинтересовавшись ещё больше, — как одна из тех, чья цена определена только тем, что она из себя представляет, и ничем более.

— Вы это серьезно? — несколько удивлённо спросил Дразус.

— Да, как та, чья ценность определена только её достоинствами.

— Ну, в таком случае, я бы предположил, — задумался он на секунду, — цена будет не слишком высока.

— Ох? — сердито вздохнула я. — И как Ты думаешь, за сколько бы меня купили?

— Леди Шейла должна помнить, — сказал Дразус Рэнциус, — что, даже не смотря на то, что она, несомненно, довольно привлекательна, она всё же совершенно недрессированна.

— Недрессированна! — крикнула я поражённо.

— Да, — кивнул он.

— Ты говоришь так, как будто рабыни были бы простыми животными! — возмутилась я.

— Но, ведь так оно и есть, — пожал плечами мой телохранитель.

Я сердито повернулась к нему лицом и бешено заговорила:

— Ну и если бы я была таким животным, выставленным на продажу, как Ты думаешь, что получили бы за меня?

— Я могу говорить безнаказанно? — улыбнулся он.

— Да, — сказала я, успокаиваясь, — конечно!

— Мои выводы, — начал он, — основываются на предположении, что фигура Леди Шейлы достаточно приемлема, и что её формы находятся в пределах подходящих для рабыни параметров.

Я внимательно смотрела на него, ожидая его вердикт.

— Мне продолжать? — уточнил он.

— Полагаю, что да, — нетерпеливо кивнула я.

Я понятия не имела, о каких подходящих параметрах могла идти речь. Но сама себя я оценивала, как довольно привлекательную женщину.

— Далее, мы принимаем, — на миг задумался он, — что фигура Леди Шейлы не просто приемлемая, а идеальная. Это можно предположить, исходя из моих наблюдений за ней. Думаю, это будет справедливым предположением, которое, во всяком случае, несколько увеличит её цену.

— Замечательно, — поощрила я Дразуса.

— Дальше, возьмём, к примеру, Ваше лицо, — продолжил он рассуждать, — оно вполне изящное и привлекательное. Если и Ваше тело соответствует ему, то, я думаю, что у Вас, несомненно, имеются все задатки, чтобы стать превосходной рабыни.

— Продолжай, — уже всерьёз заинтересовалась я.

Признаться, мне пришлось по вкусу, получить такой комплимент от Дразуса Рэнциуса. Ну и, конечно же, у меня не было никаких сомнений в том, что моё тело, стройное и сексапильное, и не переразвитое, хорошо подходит к моему лицу. Конечно, за меня бы дали высокую цену.

— С Вашего позволения, рискну предположить, — улыбнулся мужчина — что если Вас заклеймить и надеть ошейник, то Ваша привлекательность значительно возрастёт.

— Возможно, Ты и прав, — не стала спорить я.

Я красива, я заслуживаю высокую цену за себя.

— Но даже в этом случае, — заметил он, — У Вас ведь, насколько мне известно, ещё не было ни одного предыдущего владельца.

— Это так, — согласилась я.

— А значит, не побывав в собственности, — сказал он, — кажется естественным предположить, что Вы неопытны и недрессированны.

— Согласна, — кивнула я.

— Значит, ещё следует учесть, что в данный момент на рынке предложено много красавиц, — сказал он. — На невольничьих рынках нет недостатка в свежепорабощённых женщинах.

— И что, в итоге, — не терпелось мне узнать ответ. — Как Ты думаешь, сколько можно было бы получить за меня?

Он посмотрел на меня, и широко улыбнулся.

— Сколько?

— Я бы предположил, что Вы пошли по цене где-нибудь между пятнадцатью и двадцатью медными тарсками, — опустил он меня с неба на землю.

— Что-о-о?! Медных тарсков! — закричала я возмущённо.

— Да, — кивнул он.

— Животное! — кринула я ему в лицо. — Мерзкий слин!

— Но помните, — сказал он, улыбаясь, — что это только рабыни, могут быть оценены и иметь стоимость в денежном эквиваленте. Свободные женщины — бесценны.

— Да, — несколько успокоившись, согласилась я, отстраняясь от него. –

Да!

Я должна помнить, что я — бесценна. Я — свободная женщина.

— Так мы идём в Ваши апартаменты? — поинтересовался Дразус Рэнциус.

— Да, — ответила я и, повернувшись, продолжила путь по коридору в сторону моей комнаты, а мой телохранитель последовал за мной.

Я всё-таки задала Лигуриусу вопрос, по поводу запирания моей двери, и теперь меня больше не запирали. Хотя, конечно, гвардейцы оставались снаружи, но это было вполне разумной предосторожностью, и было в моих собственных интересах, понятной заботой о моей личной безопасности. Кроме того теперь я была вольна, почти в любое время, когда мне захочется, покидать мои покои. Осталось единственное ограничение, меня постоянно должен был сопровождать мой личный телохранитель — Дразус Рэнциус.

Мы с Дразусом Рэнциусом стояли на вершине городской стены Корцируса, на каменной поднятой над зубцами площадке, с которой было возможно осмотреть окрестности города, поверх зубцов, а не сквозь бойницы.

— Далеко не все места в Корцирусе, — предупредил он, — безопасны, особенно по ночам, и уж тем более не все они подходят для того, чтобы их посещали чувствительные свободные женщины.

Через стену лениво перетекал лёгкий ветерок. И это не могло не обрадовать меня. Даже это несильное движение воздуха прижимало мои вуали к лицу, и довольно чётко обрисовывало его правильные контуры. А ещё я просто наслаждалась его легкостью и свежестью.

— Вам стоит поправить свой капюшон, — недовольно посоветовал Дразус Рэнциус.

Всего несколько мгновений назад я немного сдвинула капюшон, чтобы ещё острее насладится овевающим меня ветром. Но при этом стало возможно рассмотреть цвет моих волос.

Сердитым движением я вернула капюшон на предписанное место. Дразус Рэнциус оказался через чур старательным телохранителем! Надо признать, что, к своим обязанностям он отнёсся чрезвычайно серьёзно. Его напряжённый взгляд непрерывно сканировал окружающую обстановку. Я даже задалась вопросом, было ли здесь действительно столь опасно, или он всегда такой, тревожный и натянутый, как тетива лука.

До меня долетал терпкий запах тарнов, гигантских, увенчанных гребнем ездовых птиц, сидевших на своих насестах приблизительно в сотне футов справа от нас. Их было пять.

— Не приближайтесь к ним слишком близко, — предупредил меня мой телохранитель.

— За это не беспокойся, — натянуто засмеялась я, ибо у меня начинали дрожать колени от одной мысли о том, чтобы подойти к этим огромным и ужасным птицам.

Но я не могла понять, почему тогда, если он столь опасался их, или столь беспокоился о моей безопасности, он захотел прийти на этот участок стены? Ведь именно он предложил, чтобы сегодня мы подошли так близко к этим внушающим ужас и благоговение монстрам.

— Леди, я всё ещё вижу Ваши волосы, — заметил Дразус Рэнциус.

Я, всем своим видом показывая своё раздражение, натянула капюшон ещё дальше вперёд, полностью скрываясь под ним. Всё что теперь мог бы рассмотреть какой-нибудь прохожий, это непонятную фигуру, закутанную в балахон, по какому-то недоразумению называемый здесь одеждами сокрытия, кусочек переносицы, да два моих глаз.

Это произошло пять дней спустя, после того, как я сама попросила привести меня сюда на смотровую площадку городской стены. Мне очень хотелось взглянуть на окрестность Корцируса. Первоначально Дразус Рэнциус отказался наотрез выполнить мою просьбу, но сегодня, как-то слишком внезапно, как мне показалось, сам вызвался сопровождать меня сюда.

Теперь же, едва мы оказались на стене, он стал казаться мне необыкновенно взвинченным, как будто чего-то сильно опасающимся.

— Ты всё ещё сердишься на меня? — спросила я. — Из-за той партии Каиссы.

— Нет, — холодно отозвался он.

— Но там же, было так скучно! — попробовала оправдаться я.

— Там играл Сэнтиус, — возмутился Дразус. — Это же — один из самых великих и искусных из игроков на всём Горе!

Появление игрока такого мастерства как Сэнтиус с Коса на играх в таком городе как Корцирус, как я уже узнала, имело отношение к союзу заключённому между Косом и Корцирусом. Подозреваю, что в противном случае, было бы сомнительным, что такой игрок украсил бы столь незначительный турнир своим присутствием. Он легко выигрывал все свои партии за исключением одной с довольно незначительным игроком, да и то мне показалась, что он намеренно тянул с завершением, как если бы пытался создать на доске некую неизвестную и тонкую комбинацию. Но когда, очевидно, оказавшись не в состоянии достигнуть задуманного, как будто устав, он завершил партию в пять ходов.

— Ты всё же сердишься на меня, — заключила я.

— Нет, — односложно ответил он.

— Да, — сказала я.

На этот раз он вообще предпочёл промолчать, сделав вид, что осматривается в поисках опасности.

— Там было скучно, — повторила я и вздохнула, вспомнив, как он был недоволен, когда я попросила проводить меня домой раньше чем закончились игры.

Дразус Рэнциус снова промолчал.

Самым захватывающий вещью во всём этом турнире, с моей точки зрения, было то, что оставалось вне игровых досок. Моё внимание там привлекли несколько рабынь, прикованные к различным кольцам и столбам вне игровой зоны. Их там посадили на цепь как собак, в ожидании возвращения их хозяев.

— Но ведь после того, как Ты проводил меня в мои покои, готова поспорить, — заметила я, — что Ты вернулся на игры.

— Да, — не стал отпираться наёмник. — Я так сделал.

— Я надеюсь, Ты успел добираться до места, чтобы увидеть твой любимый Сэнтиус выиграет свои финальные партии? — поинтересовалась я.

— Да, — опять односложно отозвался он.

— Пожалуйста, Дразус, не надо сердиться на меня, — попросила я тихим голосом.

— Я не сержусь на Вас, — наконец вздохнув, сказал Дразус Рэнциус.

Я сама не поняла, почему я заговорил с ним таким тоном. Я была Татрикс. Я была в своём праве, а он был всего лишь телохранителем, простым наёмником. Всё же я не хотела, чтобы он сердился на меня. Что-то проснулось во мне, где-то глубоко в сердце, я не знала, что это было, но оно заставляло меня хотеть понравиться ему.

Я снова повернулась к пространствам за городской стеной. Открывавшийся отсюда вид был невыразимо прекрасен. Я не могла насмотреться на расстилавшуюся подо мной картину.

В гореанском городе для женщины не составит труда пройтись инкогнито. Одежды сокрытия позволяли сделать это без затруднений. Обычно при выходе в город на мне были надеты одежды женщины одной из высших каст, в данный момент жёлтые, цвет касты Строителей. Дразус Рэнциус носил не привлекающую внимания тунику и накидку красно-коричневого цвета с капюшоном. Из оружия, насколько я смогла заметить, с ним был только его короткий меч. Возможно, его можно было бы принять за наемника или вооруженного слугу, присматривающего за безопасностью леди. Мне нравилось подобным способом гулять по городу, инкогнито, под чужой личиной, и в сопровождении надёжного телохранителя. Пожелай я выйти в город в одеждах Татрикс, и придётся обременять себя гвардейцами и толпами горожан. Да и как можно назвать прогулкой сидение в паланкине. А ведь ещё пришлось бы терпеть рвущий барабанные перепонки бой сигнальных барабанов и рёв труб, и всю эту шумную, показушную, тоскливую разряженную толпу прихлебателей. Надо признать честно, что иногда мне даже нравились подобные мероприятия, я находила их весьма стимулирующими моё честолюбие и доставляющими удовольствие, но это же не повод, чтобы устраивать шествия каждый раз, когда мне захотелось сделать шаг за ворота дворца. Кажется в тот момент, я услышал негромкий металлический звук из-под накидки Дразуса Рэнциуса. Он как раз бросил взгляд вправо от нас, туда где на своих насестах восседали пять огромных осёдланных тарнов. Они были полностью готовы к патрульному полёту, с уздечками на клювах, и поводьями, наброшенными на луки сёдел. Кстати боевые пятёрки вылетали без систематизированного по времени графика, это обычная практика таких патрулей на Горе, не дающая противнику возможности подгадать время нападения. Каждый тарн, удерживался на насесте подпружиненным захватом, закрытым на левой лапе. Стоило наезднику с помощью шнура или цепочки, выдернуть штифт, кольцо размыкалось само и птица могла уйти в полёт почти немедленно. Их всадников, или тарнсмэнов, в непосредственной близости сейчас не наблюдалось, но, как и положено, они находились рядом, в данном конкретном случае в караульном помещении расположенном прямо у стены. Стоит раздаться команде или удару в сигнальный рельс, и в течение одного ена, они окажутся в сёдлах.

Дразус Рэнциус уже не смотрел на тарнов. На этот раз я точно услышала стук металла под его плащом.

Он тревожно осматривался. Эта нервозность совсем не была для него типичной.

— Ты что-нибудь слышал про слина из Аргентума? — спросила я.

Прошло уже несколько дней, с тех пор как Майлс из Аргентума уехал в свой родной город.

— Нет, — ответил наёмник.

— Как здорово, что Ты привёл меня сюда, — улыбнулась я. — Какой потрясающий открывается отсюда вид.

Он ничего не ответил мне, напряжённо осматривая окрестности.

— А ещё мне понравился тот спектакль, на который мы сходили вчера вечером, — попыталась я расшевелить его.

— Хорошо, — всё так же индифферентно сказал он.

Конечно, мне, с моим текущим уровнем владения гореанским, было трудно разобрать все слова песен, особенно из-за усиливающих масок, несколько искажавших звук. Подобные маски иногда используются в больших гореанских театрах. Некоторые из персонажей показались мне неестественно огромными. Как мне объяснили, он носили специальные костюмы, с увеличенными плечами и удлинённым подолом, чтобы под ним спрятать обувь на высоченной платформе. Эти персонажи, специально наряжены таким образом, чтобы казаться больше чем с жизни. Обычно так играли наиболее важных персонажей, таких как Убары и Татрикс. Спектакль был скорее статичным, но невысокая активность актёров на сцене компенсировалась богатым хором, действия которого, песни и танцы служили для того, чтобы подчеркнуть накал страстей, усилить эмоциональный ответ зала, и объяснить отношения среди персонажей драмы. Кроме того, хор, иногда напевая и иногда говоря в унисон, играл некоторые роли в спектакле, такие как собрание граждан одного города, затем другого, толпу из третьего и так далее. Хор мог также комментировать действия и речи руководителей, упрекать их за упущенья, взывать к умам, критиковать или рекомендовать определённые действия, ободрять их, и так далее. На самом деле, для хора и руководителя было весьма обычно даже беседовать друг с другом. То, что я смотрела вчера, несомненно, было драмой, но это не была та драма, с которыми я сталкивалась прежде.

Хор, согласно Дразусу Рэнциусу, в его различных частях и ролях, был настоящим коллективным участником драмы. Выход главных героев из состава хора, или отдельных актеров, играющих одиночные роли второго плана, был уже более поздним развитием роли хора. Некоторые консерваторы, опять же со слов Дразуса Рэнциуса, всё ещё критикуют это новшество. Но, вероятно, оно останется и даже расширится, поскольку оно расширяет потенциальные возможности хора, увеличивает гибкость и мощь.

Такие спектакли, кстати, обычно, исполняются не профессиональными компаниями, а группами граждан непосредственно одной общины, или из нескольких соседних общин. Иногда их поддерживают богатые горожане, касты, гильдии, а иногда, даже, их спонсируют торговцы или предприниматели в качестве жеста доброй воли и поощрения. Бывает, иногда, что такие труппы получают поддержку из казны города. К театральному искусству в гореанских городах относятся очень серьезно, его рассматривают как один из способов повышения качества жизни горожан. Театр вовсе не расценивается как прерогатива элиты, и при этом его не оставляют исключительно милосердию частных покровителей.

Сюжет спектакля, на который мы вчера ходили, сам по себе, за исключением различных красочных эпитетов, был прост. Описывался момент психологического кризиса в жизни Убара. Он испытывал желание, ради своей собственной выгоды, мотивированной простой жадностью, предать своих людей. В конце он убежден своими собственными размышлениями, и мнением других людей, в уместности сохранения чести его Домашнего Камня.

— Как Вы нашли спектакль? — спросил меня вчера вечером Дразус Рэнциус.

— Сюжет драмы, — сказала я ему, стремясь произвести на него впечатление моей эрудицией, — кроме выразительности, и красоты остановки и исполнения, на мой взгляд, нереальный и глупый.

— О-о-о? — задохнулся он, и спросил: — почему Вы так решили?

— Да ни один настоящий правитель не будет действовать так, как этот, — усмехнулась я. — Только дурак может быть мотивирован рассмотрением вопросов чести.

— Возможно, — сухо сказал Дразус Рэнциус.

Я посмотрела на него, и быстро спрятала глаза, не в силах выдержать его взгляда. Я почувствовала, что вдруг стала для него ничем. Он смотрел на меня полными презрения глазами.

— Я действительно наслаждалась спектаклем, — я обращалась к Дразусу Рэнциусу, стоя на платформе и глядя вдаль поверх зубцов городской стены. — Правда.

— Замечательно, — наконец заговорил он.

— Но, конечно, я всё ещё полагаю, что мои комментарии были верны, — небрежно добавила я, не желая уступить ему в этом вопросе.

Кроме того, фактически, я действительно расценивал их как верные. Кто, в наши дни, в реальном мире, мог рассматривать такую эфемерное понятие как честь серьезно?

— Возможно, — неопределённо и холодно ответил Дразус Рэнциус.

— Ты — безнадежный романтик, Дразус, — сказала я, оборачиваясь к нему и смеясь.

— Возможно, — повторил он, и отвернулся от меня, снова присматриваясь к тарнам.

Опять этот отчётливый металлический звук из-под его плаща.

Я отвернулась от него, втайне страдая. Я не хотела, чтобы он во мне разочаровался.

— Отсюда открывается прекрасный вид, — радостно проговорила я, — Мы должны были прийти сюда раньше.

— Возможно, — опять сухо повторил он.

За несколько последних дней, я осмотрела большую часть Корцируса. Дразус Рэнциус оказался необыкновенно внимательным и любезным сопровождающим. Я полюбила рынки и базары, дома, цвета, толпы, продукты на любой вкус и кошелёк, маленькие магазинчики и лавки, а то и просто торговые места, временами представляющие из себя крошечный коврик на мостовой на котором, коробейник раскладывал свои нехитрые товары. Дразус Рэнциус помог мне разобраться с монетами и ценами, и всегда поддерживал меня, когда следовало поторговаться. Я был очень довольна, возвращаясь во дворец со своими мелкими приобретениями. Мне нравилось торговаться и совершать покупки, или просто смотреть на товары, даже когда я не собиралась ничего покупать. Мои прогулки по городу, в то время как я удовлетворяла своё любопытство, суя свой нос во все укромные уголки, должно быть, были утомительны для Дразуса, но он не жаловался. Я просто заболела этим гореанским городом. Он был настолько энергичным и полным жизни. В особенности я была взволнована встреченными мной рабынями. Босые, в их коротких туниках и стальных ошейниках, он не привлекали к себе особого внимания остальных горожан. Просто само собой разумеющийся элемент толпы. Такие женщины были обычной частью гореанской жизни. Иногда, среди толпы, я даже замечала полностью раздетых рабынь, видимо посланных по каким-то делам из дома в одном только ошейнике. На этих женщин, также, не обращали особого внимания. Их вид не был чем-то из ряда вон выходящим в гореанских городах.

Но одна такая женщина, поразила и взволновала меня сильнее других её сестёр по несчастью. На ней был не только её ошейник. Кроме него она также носила, железный пояс, состоявший из двух основных частей. Во-первых, это был разъёмный согнутый из круглого стального прута пояс на талии, концы которого были плоскими, раскованными. К одному из плоских концов этого пояса, тому, что справа, было приклёпано или приварено прочное полукольцо, у другого, левого плоского конца была щель размером как раз для этого полукольца. Во-вторых, две стальных трапециевидных выпуклых пластины соединённых между собой узкими концами посредствам шарнирной петли. Передняя пластина, вплотную прилегающая к лобку женщины, верхним широким концом крепилась к поясу спереди аналогичным шарниром. Задняя пластина, прикрывающая ягодицы, в верхнем конце имела щель, такую же, как и в левой половине пояса на талии женщины. Прутья пояса закрываются на талии, полукольцо правой половине, входит в щель на левой. Трапециевидная пластина прячет лоно женщины, а задняя повернувшись вокруг нижнего шарнира, проходит между бёдрами, слегка прикрывая ягодицы рабыни, и её щель попадает на всё тоже полукольцо на правой половине пояса. Таким образом, вся конструкция оказывается собранной, и остаётся только пропустить через полукольцо дужку и защёлкнуть замок.

Вся эта ужасная конструкция была на той несчастной женщине! Когда я впервые увидела этот пояс, у меня задрожали колени, и я еле устояла на ногах. Она действительно носила это. Он был на ней! Он был заперт на ней! Как же безгранична здесь власть мужчин!

Сама мысль, что женщина может принадлежать на столько, что может стать объектом такого господства над ней, вызвала у меня головокружение на грани обморока. Она даже не могла контролировать свои интимные места. Ими владел тот, кому принадлежали и она, и они.

— Кажется, Вы заинтересовались железным поясом, — заметил Дразус Рэнциус, от которого не укрылось моё состояние.

— Нет, — быстро открестилась я. — Нет!

— Существует немало вариантов таких поясов, — принялся рассказывать мне Дразус. — Тот тип, что Вы видите довольно простой. Замок располагается у неё за спиной. Обычно такое его размещение рассматривается как более эстетичное, однако есть мужчины предпочитающие конструкцию с замком спереди, где он свисает перед рабыней, постоянно напоминая ей о своём присутствии. Что до меня, то лично я предпочитаю, чтобы замок был сзади, это заставляет женщину чувствовать себя ещё беспомощней. Кроме того, конечно, если замок на спине, то это делает ей почти невозможным даже пытаться вскрыть его.

— Понятно, — пробормотала я.

Насколько же я разгневана была тогда тем, как Дразусом невозмутимо рассказывал мне эти подробности. Он рассуждал об этой ужасной вещи, как если бы речь шла об использовании какого-то простого, незначительного механизма. Неужели он не понимал, что это означало для женщины, что она должна чувствовать, оказавшись в таком поясе?

— Там какие-то повозки, — сказала я, указывая поверх зубцов, на вереницу из пять телег, приближающихся к городу.

Каждая повозка приводилась в движение двумя цепочками рабов мужчин, приблизительно по двадцать человек в каждой.

— Это — возы с Са-тарной, — пояснил Дразус, бросив взгляд за стену, — они доставляют зерно в город.

— А что это там за другой фургон? — спросила я, показывая на меньшую по размеру повозку, только что съехавшую на обочину дороги, чтобы пропустить возы с зерном.

Я уже давно заметила приближение той повозки. Кажется, я уже догадалась, каким грузом набит этот фургон. Это был тот вид повозки, содержимое которой столь малоценно, что он должен уступать дорогу в любом направлении и любому другому транспорту. Фургон, покрытый сине-жёлтым тентом, натянутым на П-образных почти квадратных рамах, был прямоугольной формы, с запряжённым в него единственным гужевым тарларионом, большим гореанским четвероногим ящером. Он был покрыт навесом сине-жёлтого цвета, натянутым на высокой, почти квадратной раме.

— Леди Шейла слишком невинна, и слишком впечатлительна, — ответил он, — чтобы узнать, относительно того что это за фургон, и какой груз он перевозит.

— Нет, — отмахнулась я, — и так, что там?

Я решила притвориться и сыграть в невинное невежество.

— Это — фургон работорговцев, — ответил он, — на них перевозят девушек.

— Ох, — вздохнула я, как если бы удивленно, но через некоторое время я снова начала приставать к Дразусу, — Интересно, а сейчас там внутри есть кто-нибудь.

— Скорее всего, — подумав, кивнул он. — Тент установлен, и фургон приближается к городу.

— А девушек приковывают внутри таких фургонов? — не отставала я.

— Обычно, да.

— Каким же образом?

— Наиболее распространённое устройство, предполагает металлический стержень, или толстый деревянный брус к которому рабынь приковывают по отдельности. Он идет вдоль всего фургона параллельно днищу. Этот стержень может подниматься. Для этого он крепится на подпружиненном шарнире к дну фургона у переднего борта. При погрузке стержень приподнимается пружиной, и девушки, закованные в ножные кандалы, заходя в кузов с расставленными ногами, нанизываются на него. Когда все погружены, остаётся только прижать стержень к гнезду у входа и запереть на замок.

— Получается, что они надёжно удерживаются на месте, — поняла я.

— Да, — кивнул он.

— А они одеты, когда их везут в таком фургоне?

— Иногда да, иногда нет.

— Понятно, — сказала я, задумавшись, каково это оказаться с ногами, закованными в кандалы.

Что я могла бы почувствовать, если мои щиколотки окажутся скованными цепью одна с другой, да ещё и прикреплёнными к такому стержню, так, что я не смогла бы, даже если бы очень страстно пожелала, быть в состоянии подтянуть мои ноги дальше, чем на несколько дюймов от него. Я задавалась вопросом, на что это могло бы быть похожим, знать, что мою свободу так беспощадно и полно ограничили. Не в силах справиться с волнением и возбуждением, я часто задышала.

— Кажется, что Леди Шейла интересуется — различными незначительными деталями из жизни рабынь, — сказал Дразус Рэнциус, возможно, заметив ускорение моего дыхания по колебанию вуалей.

— Не будь слишком самонадеянным, — решила осадить его я.

— Простите меня, — тут же пошёл он на попятный.

— Мне просто любопытно, — раздраженно сказала я.

— Конечно, Леди Шейла, — кивнул он.

Ему не обязательно знать, что часто, мне самой не понятно по какой причине, в одиночестве моих покоев, я спала в ногах своей кровати, рядом с рабским кольцом, а иногда даже, по-видимому, почти неспособная мыслить разумно, вставала на колени около этого проклятого кольца в темноте, и целовала его.

— Фургон поехал, — заметила я.

Возы с зерном прошли мимо, и теперь, ящер снова, вытянул его на середину, и высокие колеса, окованные железными полосами, покатились по мощёной камнем дороге, попав в неглубокие, отполированные до блеска колёсами прошедших здесь бесчисленных повозок, сверкающие на солнце колеи.

— Для работорговцев естественно хотеть получить максимально возможные цены за их товар, — сказал Дразус.

— Конечно, — не могла не согласиться я с таким утверждением.

Я уже не могла видеть фургон, скрывшийся в мёртвой зоне под стеной.

Я выпрямилась, и сделала глубокий вдох, радуясь тому, что я была свободна! Как это страшно, как ужасающе, должно быть стать беспомощной и бесправной рабыней!

— Дразус, мне кажется, что Ты сегодня нервничаешь, — решилась я наконец откровенно поговорить со своим телохранителем.

— Простите меня, Леди Шейла, — склонил он голову.

— Скажи мне, что произошло? Что-то не так? — спросила я.

— Нет, — сухо ответил он.

— А что за металлический звук постоянно слышится из-под твоего плаща? — поинтересовалась я.

— Ничего особнного, — не стал просвещать меня он.

Один из тарнов дёрнулся на своём насесте, и хлопнул крыльями справа от нас. Я бы не хотела приближаться слишком близко к таким птицам. Я думала и не находила ответа, зачем Дразус привёл меня на это место на стене. Конечно, открывающийся отсюда пейзаж был бесподобен, но близость тарнов сделала это менее приятным, чем могло бы быть.

— Ты невысокого мнения обо мне, не так ли Дразус? — решила я идти дальше.

— Я не понимаю Вас, Леди, — пораженно замер мужчина.

— Ты думаешь, что я мелочная и подлая, ведь так? — прямо спросила я.

— Я получаю свою плату за охрану Леди Шейлы, — заявил он, — не для того, чтобы составлять мнения относительно её характера.

— Я Тебе нравлюсь? — не выдержав, задала я вопрос интересовавший меня больше всего.

— Предположив, что я мог бы быть о Вас невысокого мнения, и мог бы оценивать Вас как мелочную и подлую, теперь Вы спрашиваете, могли ли бы Вы мне понравиться? — усмехнулся Дразус Рэнциус.

— Но ведь это не так уж и невозможно, не так ли?

Он улыбнулся.

— Итак? — снова спросила я.

— Это имеет какое-то значение? — вопросом на вопрос ответил воин.

— Нет, — сердито, бросила я. — Конечно, нет!

— Тогда, — снова улыбнулся Дразус, — и в ответе нет никакого смысла.

— И всё же каков твой ответ? — нетерпеливо спросила я.

— Мне платят, чтобы охранять Вас, — заявил он, — а не для того, чтобы я, так или иначе, разбирался в своём личном отношении к Вам.

— Так или иначе? — переспросила я.

— Да, — кивнул он.

— Значит, Вы правда презираете и ненавидите меня! — отчаянно воскликнула я.

— Я мог бы счесть несложным презирать Вас, на основе всего того, что я слышал о Татрикс Корцируса, и знал о её управлении городом, я думал, что мне будет легко ненавидеть Вас, но теперь… теперь, когда я познакомился с Вами, если я скажу, что ненавижу Вас, я уже не буду честен.

— Как лестно! — заметила я.

— Вы официальная, и Вы домашняя, или Вы общественная и Вы частная, кажутся слишком отличающимися друг от друга, — задумчиво покачал он головой.

— Возможно, — признала я, раздраженно.

— Это — несомненно, бывает со многими людьми, — размышлял Дразус Рэнциус.

— Несомненно, — признала я.

Он посмотрел сначала в одну сторону, потом в другую вдоль дорожки, идущей вдоль зубцов. В данный момент на стене кроме нас практически никого не было. Ближе всего из людей к нам была пара слева от нас не ближе сотни ярдов. Он снова бросил взгляд на осёдланных, готовых к полёту тарнов, потом пристально посмотрев на меня, сердито отвернулся и уставился вдаль поверх зубцов. Его кулаки были сжаты так, что побелели костяшки пальцев.

Я, сделала то же самое, и теперь мы оба молча, стояли и смотрели в пространство. Я вдруг почувствовала, что из моих глаз вот-вот побегут слёзы. Я хотела понравиться Дразусу Рэнциусу. Я, уже отчаянно, хотела даже большего, чтобы он полюбил меня. Всё, что я делала или говорила, сейчас казалось, неправильным. Теперь я уже рассердилась на саму себя. Это не имело смысла. Я же не была рабыней у его ног, полуголой в ошейнике, боящейся его плети, жалко пресмыкающейся перед ним ради минимальных знаков его внимания. Ведь я была Татрикс, а он был всего лишь телохранителем, слугой, ничем! Но тут я взглянула на это с другой стороны, и с дрожью подумала, о том каково это, быть рабыней такого мужчины. Я даже представить себе не могла, что он будет нерешительным со мной. Я отлично понимала, что он, как и любой типичный гореанский рабовладелец, будет держать меня в безукоризненной неволе.

— Я получила удовольствие от концерта цехариста, — мягко сказала я.

— Хорошо, — опять односложно ответил он.

Цехар это длинный, невысокий, прямоугольный восьмиструнный музыкальный инструмент. На нём играют с помощью рогового медиатора, держа инструмент поперёк коленей. Исполнителя звали Лисандр из Аспериба.

Концерт проходил две ночи назад в небольшом театре Клейтоса, рядом с площадью Периминеса.

— Наверное, остраки были довольно дороги, не так ли? — поинтересовалась я.

— Да, — согласился он.

Это был вполне обычным делом, насколько мне объяснили, что на концерт Лисандра заплатить деньги у дверей театра было невозможно, требовалось представить остраку, купленную, заранее на одном из рынков или площадей города. Полагаю, что первоначально это были раковины или их части, а возможно осколками глиняной посуды, но в настоящее время они представляли собой небольшие керамические диски с отверстием для шнурка около края. Их обжигали в печи, и с одной стороны покрывали глазурью. Расцветка глазури и орнамент на ней специально выполнялись довольно замысловато, во избежание подделок, таким образом, служа для установления подлинности диска, Причём для каждого представления или события, глазурь была своя.

На неглазурованной задней части диска выставлялась дата представления и знак, указывающий на личность продавца, имеющего право на продажу, остраков в общественных местах города. Некоторые из этих дисков, также на неглазированной стороне могли иметь указание на определённое место в зале. Однако большинство мест в гореанских театрах распределялись по принципу «первый пришёл — первый сел», конечно, за исключением особых привилегированных лож, обычно сохраняемых для высокопоставленных персон или для чрезвычайно богатых посетителей. Эти остраки, висящие на шнурках, на шеях их владельцев, выглядят как интересные кулоны. Кое-кто носит их даже после окончания представления, возможно чтобы показать людям, что владельцу этого кулона достаточно повезло быть свидетелем знаменательного события в жизни города, или возможно просто из-за присущей остракам эстетики. Некоторые сохраняют их потом, как сувениры. Другие даже коллекционируют остраки, покупают, продают, и обменивают их.

Если событие — достаточно важное, и количество остраков ограничено, а оно, понятное дело зависит от вместимости театра или зала, то маловероятно, что их будут публично демонстрировать до окончания представления. Слишком уж легко сдёрнуть подобную безделушку с шеи счастливчика где-нибудь на рынке. Известны случаи, когда даже достаточно богатые мужчины, не успев приобрести остраку законным путём, засылали воришек добывать для себя билетик подобным способом.

Надо ли говорить, что в таком деле появляется отличная возможность подзаработать на спекуляциях с остраками, и есть люди, скупающие диски у официальных агентов по одной цене, а позже, прямо у дверей театра, или скажем стадиона пытающиеся продать их по более высокой.

— И сколько они Вам стоили? — делано безразлично спросила я.

— Серебряный тарск за пару, — не стал скрывать он.

— Ого! Это же больше того, насколько я припоминаю, — безразличие сдуло с меня как ветром, и я резко обернулась к нему, — во сколько Вы оценили меня, если бы продать меня как рабыня, учитывая только мои внешние данные!

— Да, — согласился он, а я весьма возмущённо отвернулась от него, — Леди Шейла должна помнить, что она не обучалась интимному и тонкому искусству рабыни.

— Искусству? — удивилась я.

— Да, — кивнул он, — сложному, тонкому и чувственному искусству того, как надо быть приятной, своему Господину, как ублажать его.

— Понятно.

— Это вполне обычное дело, — пожал он плечами, — что некоторые рабыни ценятся намного выше других.

— Конечно, — раздраженно бросила я.

— Некоторые женщины, — заметил он, — даже не знают, как должна двигаться на полу возбуждённая, умоляющая рабыня.

— Должно быть, они действительно глупы, — сказала я, хотя и понятия не имел, о каких движениях шла речь.

— Я не думаю, что они обязательно глупы, — усмехнулся Дразус Рэнциус, — просто не осведомлены, возможно, потому что недрессированны, или просто, потому что ещё не разбужены сексуально и ещё не были вынуждены почувствовать огнь рабыни в их животе, или ещё встретили сильных мужчин, которые превратили бы их в беспомощные жертвы своей страсти.

— Я думаю, что Лисандр, неплохо играл, — заметила я, поскорее переводя разговор на другую тему.

— Он считается одним из самых непревзойдённых цехаристов на всём Горе, — сухо сказал Дразус Рэнциус.

— Ох, — только и смогла вздохнуть я, почувствовав, что сморозила очередную глупость.

Я чувствовала себя просто идиоткой. Кажется, я ничего не могла сделать правильно, чтобы понравиться Дразусу Рэнциусу. Мне оставалось только смотреть вдоль и глотать слёзы. Всё мои попытки наладить хорошие отношения, все мои слова, только ухудшали ситуацию.

— Леди Шейла, с Вами всё хорошо? — вдруг поинтересовался Дразус Рэнциус.

— Да, — делая бодрый вид, отмахнулась я.

Последние несколько дней были наполнены впечатлениями. Кроме рынков и базаров утром, и театров вечером, я увидел множество других достопримечательностей Корцируса. Мне доставляло немало удовольствие посетить прохладные залы библиотек с их тысячами свитков, уложенных на высоченные стеллажи в строгом соответствии с каталогами, гулять по галереям на проспекте Ификратеса. Фонтаны на площадях производили глубокое впечатление своей величественностью. Они были столь красивы, и что для меня казалось почти невероятным, они были не просто украшениями города, а также, в обычной гореанской манере, служили вполне утилитарной цели. Большинство людей приходило к ним, принося сосуды, чтобы набрать из них воды. Мрамор бортиков с правой стороны некоторых небольших фонтанчиков был стёрт так, что образовались приличные углубления. Это люди, опираясь рукой, а гореане в большинстве своём правши, наклонялись, чтобы утолить жажду. Особенно меня восхитили общественные сады весь год наполненные цветущими растениями. Тот, кто подбирал цветы для парков был настоящим мастером своего дела, и те или иные бутоны радовали взгляд горожан почти круглый год. Здесь, было множество узких извилистых тропинок, широких аллей, уединённых закутков, скрытых от взглядов посторонних. Там каждый может найти необходимые ему цвет, красоту и если пожелает — одиночество.

К моему стыду, я знала лишь немногие из гореанских цветов и деревьев. Дразус Рэнциус, чем немало меня удивил, всякий раз, когда я спрашивала его, мог дать точное название любого растения. Гореане, как оказалось, трепетно относились к природе вокруг себя. Её значение для них трудно переоценить. Они живут в ней. Как мало найдётся на Земле людей, подумала я тогда, что смогли бы безошибочно назвать имена и виды деревьев и кустов, растений, насекомых и птиц, которые постоянно окружают их. Я была крайне удивлена узнать, что Дразус Рэнциус по-настоящему любил цветы. Опираясь на свой земной опыт, я представить себе не могла, что такой мужчина, с его силой и властностью мог бы волноваться, да ещё и столь глубоко, из-за чего-то такого невинного, нежного и мягкого как простой цветок.

В одном таком укромном местечке городского сада я задержалась и, сделав вид, что собралась поправить мои вуали, встала совсем близко к Дразусу Рэнциусу, но он отстранился, отведя взгляд. Он даже не попытался поцеловать меня! Мне ничего не оставалось, как сердясь на саму себя, вернуть вуали на место. Ну почему, он не поцеловал меня тогда? Может всё дело в том, что я была Татрикс? А ведь я так хотела узнать, каково это, быть поцелованной им. Я задавалась вопросом, мог бы он, коснувшись моих губ, сжать меня, беспомощную перед его мощью, в своих руках, и внезапно, изнасиловать мои губы своим поцелуем, а затем, потеряв голову от страсти, будучи не в силах остановиться, швырнуть меня к своим ногам, и яростно придавив меня к земле, сорвав мои одежды, принудить меня служить ему как простую рабыню.

Я почувствовала, что ветер, скользнув через стену, откинул в сторону мою вуаль.

Я наслаждалась этими днями, проведёнными в компании Дразуса Рэнциуса, но, вечером, стоило мне возвратиться в мои покои, как одиночество и тревога наваливались на меня с новой силой. Такими вечерами, хотя я не сознавалась в этом ни Дразусу, ни даже Сьюзан, я чувствовала себя беспомощной, слабой и томимой желаниями. У меня ужа вошло в привычку, без всякой причины, которую я могла бы ясно сформулировать, спать в ногах своей же постели, около рабского кольца. А иногда, лёжа там, крутясь и поворачиваясь, почти рыдая, раздавленная собственными пугающими чувствами и странными, беспокоящими меня эмоциями, которые я едва могла начать понимать. Я никак не могла понять того, что это такое неправильное происходит со мной. Я знала только, что чувствовала себя опустошённой, несчастной и неудовлетворённой.

Дразус Рэнциус иногда зазывал меня с собой, на различные спортивные игры, проводимые в городе. Такие состязания включали в себя такие предметы как гонки, метание копья и камня. Обычно я соглашалась посмотреть один или два турнира, а затем не выдерживала и уходила. В целом, я сочла такие игры весьма скучным зрелищем. Когда я хотел покинуть трибуну, или перейти посмотреть на другое зрелище, он всегда подчинялся моим пожеланиям. В конце концов, я была Татрикс, а он был, всего лишь моим телохранителем. Однако, от одного турнира, я не смогла оторваться, к огромному его удивлению. Наоборот, я пробралась, и заняла место в первых рядах, совсем близко к огражденному рингу, и взволнованно вперилась взглядом в разворачивающееся действо. Это были поединки на вложенных в ножны мечах. Ножны были натёрты красным мелом для того, чтобы попадания по телу противника не остались незамеченными. Соперники, крепкие мужчины, раздетые до пояса, загорелые и статные, разминали мускулы друг против друга, готовясь вступить в бой. А потом началась схватка.

Их клинки замелькали как молнии, быстрые атаки чередовались с глухой защитой. Бойцы фехтовали с немыслимой для меня скоростью и мастерством под зоркими глазами рефери, поддержанного двумя помощниками, независимо друг от друга подсчитывавших очки. Я боялась даже представить себе, на что же будет похожа настоящий бой на мечах, неприкрытых ножнами. Я была напугана и взволнована развернувшимся передо мной зрелищем поединка двух мастеров меча, и женщины, я подумала, должно быть покорно ожидающей его результата. На цементном круге диаметром около пяти футов, и высотой в один, с противоположной стороны ринга, как если бы подчёркивая символизм происходящего, была прикована цепью молодая нагая женщина с очень изящной фигурой. Цепь от её ошейника сбегала к кольцу, вмурованному в центре диска, и была достаточно длинной, чтобы рабыня могла встать, что она иногда и делала. Однако, в основном, она сидела, или лежала, изогнувшись почти по-кошачьи на своём постаменте, наблюдая за поединками.

Её ярко рыжие волосы, когда она грациозно поднималась на ноги, ниспадали почти до колен. Пока шли первые поединки, могло показаться, что ей не особенно интересно происходящее на ринге, но по мере того, как дело начало двигаться к финальным боям, ей всё труднее становилось скрывать свой интерес, и она всё внимательнее следила за фехтовальщиками. А в данный момент, женщина, уже не отрывая глаз, жадно наблюдала за перипетиями соревнования. Она была призом победителю этого турнира.

— Не пора ли нам возвращаться? — поинтересовался Дразус Рэнциус один раз, во время перерыва между поединками.

— Нет! — воскликнула я, не скрывая своего волнения, отчего воин озадаченно уставился на меня, и мне пришлось объяснить свой интерес. — Я хочу увидеть того, кто выигрывает её.

Он просмотрел на женщину-приз. Как раз в этот момент та стояла, испуганно прижав одну руку к груди. Её дрожь передавалась цепи, свисавшей с её шеи.

— Она — всего лишь рабыня, — заметил он, но, пожав плечами, сел рядом, терпеливо ожидая момента, когда я соблаговолю отправиться во дворец.

Насколько же я рассердилась на него за его бесчувственность! Разве он не разглядел чувств, бедной девушки, разве он не видел, как она дрожит от страха? У неё же цепь на шее. Она — приз. Она даже не знает, кому она достанется! Она не знает, кем окажется тот, кому она должна будет служить, кем будет тот, чьей собственностью она вскоре станет! Бедное, нежное, беспомощное посаженное на цепь животное! Насколько же черствы и глупы мужчины! Но также, мне нравится она, выставленная в качестве символа удачи в поединке, в качестве вызова мужчинам — выиграй или потеряешь. Мои мысли метались между догадками и ожиданиями. Безусловно, мужскую аудиторию интересовали лишь поединки и бойцы. Они наблюдая стили и навыки соперников и считая очки, оценивали мечников. Конечно же, им не было никакого дела до напуганного приза, прикованного цепью. Конечно, они больше интересовались особенно удачными ударами, уколами или замысловатыми и жестокими комбинациями, которые неизменно и бурно приветствовались, ударами ладонью по левому плечу. Я же, с другой стороны, была склонна смотреть на эти поединки совсем по-другому, и в большей степени с точки зрения приза.

А ещё меня возмущала бесчувственность Дразуса Рэнциуса. Можно сказать, что я преподнесла ему себя как пирог на блюде, и мой дар был отвергнут! Как я могла сделать это? Как он мог отказаться? Кем я теперь стала, всего лишь пирогом, или, всё же, я была отчаявшейся, нуждающейся женщиной, той, кто имела наглость быть честной со своими потребностями?

Но как я его ненавидела! Я была Татрикс. Татрикс! А он был всего лишь солдатом, простым охранником! У меня была власть. Я могла бы жестоко отомстить ему! Я могла бы пожаловаться Лигуриусу, что он стал дерзким со мной, что он осмелился попытаться поцеловать меня. Конечно, его могли бы понизить в ранге за это, или выпороть, или даже казнить! Я не переставала спрашивать себя, почему он меня не поцеловал тогда. Было ли дело в том, что я была Татрикс? Но я не считала, что этот аргумент, конечно важный, сможет удержать такого мужчину, как Дразус Рэнциус. Или всё сводится к тому, что я не достаточно привлекательна для него? Возможно, конечно и такое. Но на Земле я считалась очень привлекательной девушкой. И даже Майлс из Аргентума признал, что я могла бы стоить даже целый серебряный тарск на невольничьем рынке. Или он назначил такую цену, потому что я была свободна? Может дело в том, что гореанские мужчины уже потеряны для свободных женщин, потому что их внимание принадлежит тем соблазнительным маленьким шлюхам, закованным в ошейники, и ползающим у них под ногами, отчаянно стремясь понравиться им?

Учитывая такие привлекательные альтернативы, было бы достаточно естественно предположить, что мужчины будут видеть мало смысла в том, чтобы попасть в зависимость от свободной женщины, с её неудобствами, расстройствами и страданиями, с её требованиями, запретами и твёрдостью.

Возможно, не стоит их обвинять в том, что они не желают снижать качество своей жизни подобным способом. Безусловно, если рабыни не были бы так доступны, то, само собой разумеется, отношение мужчин к свободным женщинам могло бы поменяться кардинально. Сексуально оголодавшие, и ведомые их потребностями, они были бы тогда вынуждены обходиться тем, что могло бы остаться доступным, и лучшим и единственным выбором при таком раскладе, конечно, будут свободные женщины. Но в гореанской действительности, реальной действительности, рабыни доступны практически любому. Стоит ли удивляться тому, что свободные женщины, насколько мне известно, так ненавидят рабынь. Как они могут даже начать конкурировать с рабыней, за место в сердце мужчины? Возможно, именно в этом причина того, решила я, что он не поцеловал меня.

Возможно, Дразус не стал целовать меня, потому что я был свободна, и, в его глазах, я действительно не имею достаточных навыков, ведь он рассматривал меня как свободную женщину.

Я лежала в темноте и духоте гореанской ночи, ворочаясь среди дорогих шелков. Я размышляла, верный ли я сделала вывод — «потому что он думал, что я свободная женщина».

Мог ли он ошибиться в своём суждении, спрашивала я себя. А может он, всё-таки, ошибался? Как абсурдно всё это, подумала я.

— Что это Ты имела ввиду, — опять спросила я себя.

— Смысл совершенно ясен, — раздраженно себе же ответила я. — Неужели Ты так глупа?

— Я — Татрикс, — выкрикнула я в темноту. — Я свободна! Конечно же, я свободна!

— Ступай к рабскому кольцу, — вдруг приказал мне голос, казалось, звучавший внутри меня. Я встала и, почти как если бы находилась в трансе, едва понимая то, что я делала, приблизившись к кольцу в ногах кровати, опустилась там на колени.

— Ты находишься у кольца? — спросил голос моего второго я.

— Да, — всхлипнула я.

— Возьми его в руки, Тиффани, и поцелуй его.

Я, покорно взяв тяжёлое кольцо в руки, приподняла его, и поцеловала, а затем осторожно, нежно опустила его, позволив, как и прежде свисать с борта кровати. Решив, что теперь мне позволено возвратиться на место, я снова заползла в середину кровати.

— Вернись туда, где твоё место, — снова сказал голос, немного раздражённо.

И я отползла к краю кровати, и вытянулась там, в ногах, рядом с рабским кольцом. Я хотела бы знать, отказался бы Дразус Рэнциус поцеловать меня, если бы я была не свободной женщиной, а рабыней. Скажем, если бы я была рабыней, пусть даже девушкой купленной у работорговца всего за пятнадцать медных тарсков, именно во столько он меня когда — то оценил, я осмеливалась надеяться, что, возможно, получила бы несколько другое обращение, оказавшись в его руках.

— Как удачно для Тебя, что Дразус не знает, что Ты — рабыня.

— Я не рабыня, — сказала я, громко. — Я не рабыня!

— Оставайся, там где Ты есть, в ногах кровати, до утра, — велел мой внутренний голос.

— Я буду, — испуганно согласилась я, и провалилась в бездну сна.

К моему смущению, утром я всё ещё была там, проснувшись, от стука двери, открытой входившей в комнату Сьюзан.

— Я, должно быть, скатилась сюда во сне, — в некотором замешательстве объяснила я Сьюзан.

— Да, Госпожа, — привычно ответила она, но при этом опустила голову, пряча улыбку.

На миг я даже задумалась о том, не выпороть ли её за это как следует, но решила получить от ней волнующую меня информацию.

— Скажи Сьюзан, что это значит, принадлежать владельцу, и иметь Господина? — задала я вопрос Сьюзан, когда та принесла завтрак и накрыла на стол, как если бы из простого любопытства.

— Иметь Господина, и принадлежать владельцу, это значит, быть полностью его собственностью, и быть готовой к тому, что он может сделать с Вами, всё чего бы он ни захотел, — ответила она, и от этих её слов я содрогнулась. — Это так, и это реальность.

— Я поняла, — прошептала я.

Мы стояли на городской стене, на площадке позади зубцов.

— Я опять слышу это, — отметила я, — опять тот же металлический стук, из-под твоей накидки. Что это?

— Ничего, — не захотел признаться он.

На Горе моё сознание, как и моё тело, во всей полноте их женственности, ожили и расцвели, но, несмотря на появившуюся в них новую жизненную силу и здоровье, в целом сама я оказалась во многом глубоко несчастной и неудовлетворенной женщиной. На Земле, с её загрязненной природой, окруженная её ущербными мужчинами и отчаявшимися женщинами, подвергнутыми её антибиологическому образованию и влиянию различных бесполых теорий сформировавших общественное мнение противное природе людей, находящимися под влиянием различных извращений в стиле унисекс и отрицающих свою сексуальность в её полноте присущей обоим полам, сущность пустоты моей жизни, и её причины, были скрыты от меня. У меня даже не было понятий, с точки зрения которых я могла бы понять это.

Там на Земле, я отчаянно нуждалась в реальности и правде, а вместо них я получала только враньё, пропаганду и ложные ценности. Здесь на Горе, наоборот, я оказалась в глубоком контакте с моей женственностью так остро и глубоко, как никогда прежде. Никогда на Земле я не чувствовала этого. Здесь на Горе я ясно осознала свою неудовлетворённость, в отличие от Земли, где я лишь неопределенно или неясно чувствовала это, не понимая истинной причины происходящего. То, что было почти не диагностируемым недугом на Земле, исключая те разы, когда я, к моему ужасу, понимала это несколько более ясно, на Горе стало достаточно ясно высвеченной проблемой. На Земле это было, как если бы я была несчастна и стеснена, часто, в действительности не зная, почему так происходит, тогда как на Горе, я внезапно осознала, что я была просто ужасно голодна. Кроме того, на Горе, впервые, если можно так выразиться, я обнаружила природу пищи, той самой еды, без которой я так отчаянно голодала, и точные условия, исключительные условия, возможно столь же оскорбительные и унизительные для меня, сколь и возвеличивающие, при которых мне было бы позволено наесться досыта. Такие мысли я обычно с ужасом гнала от себя.

— Ты прав, Дразус, — внезапно сказала я. — Рабыни неважны. Они — ничто.

— Конечно, — удивился он. — Но почему Вы заговорили об этом?

— Сегодня утром я беседовала с той маленькой девчонкой, рабыней Сьюзан.

— Понятно, — сказал он.

— Это неважно, — отмахнулась я.

Он лишь кивнул, соглашаясь.

— Ты знаешь её? — поинтересовалась я.

— Да, я видел её, несколько раз, — ответил он.

— Как Ты думаешь, сколько она могла бы стоить на рынке? — спросила я.

— Она — соблазнительная, миниатюрная, давно в собственности, — начал размышлять мужчина, — и, кажется, прекрасно отдаёт себе отчёт чем она является и понимает уместность ошейника на своём горле.

— И? — не терпелось мне.

— Три тарска, возможно, — наконец выдал он.

— Так мало? — обрадовано удивилась я.

— Три тарска серебром, конечно, — поправился он.

— Ах, — сердито задохнулась я.

— Нет никаких сомнений, как она будет смотреться прикованной к рабскому кольцу, — пояснил он, — А кроме того, играет роль и то, что, она, несомненно, прошла через дрессировку рабыни.

Я и не сомневалась в том, что эта мелкая шлюшка — Сьюзан, была дрессированной рабыней. В ней просто не было чего-то, что могло бы показаться хоть капельку несовершенным.

Этим утром она, входя в мои покои, снова обнаружила меня спящей в ногах постели. Хотя обычно, рано утром, я успевала откатиться на другое место, прежде, чем появлялась она.

— Я не знаю, что не так со мной, — за завтраком призналась я ей, не выдержав, ибо отчаянно нуждалась в ком-то, с кем можно было бы поговорить по душам. — Я иногда чувствую себя настолько пустой, настолько несчастным, настолько неудовлетворённой, бессмысленной, беспокойной.

— Да, Госпожа, — почтительно, отозвалась рабыня.

— Но я никак не могу понять, что происходит со мной, — пожаловалась я ей.

— Да, Госпожа.

— Зато Ты, — заметила я, — с другой стороны, кажешься всегда довольной и безмятежной, и даже удовлетворённой и счастливой.

— Возможно, Госпожа, — улыбнулась Сьюзан.

— Так, что не так со мной? Ты знаешь? — отчаянно спросила я.

— Ваши симптомы ясны для меня, Госпожа, — кивнула она.

— Ох, говори же? — нетерпеливо попросила я.

— Я видела, как подобное происходило со многими женщинами.

— Просто, скажи мне, что не так со мной? — уже начиная раздражаться, велела я.

— Я предпочла бы не говорить, — вздохнула девушка.

— Говори! — уже потребовала я.

— Я должна сказать это Госпоже? — спросила она.

— Да! — почти закричала я.

— Госпожа нуждается в Господине, — заявила Сьюзан.

— Убирайся, — закричала я на рабыню, взлетая на ноги, и пинком, отбрасывая маленький столик в сторону. — Вон отсюда! Прочь!

Испуганная девушка выбежала из комнаты.

Я зарыдала, и, разбрасывая вещи, подбежала к стене, и заколотила по ней кулаками, крича:

— Нет! Это глупо, глупо! Она врёт, врёт, врёт, Она врё-о-о-от!

Прошло немало времени прежде, чем я, наконец, смогла успокоиться до состояния, чтобы помыться и привести себя в порядок, и подготовиться идти с Дразусом Рэнциусом на вершину городской стен, как мы и запланировали, чтобы насладиться видом окрестностей. Я помнила, что первоначально он не хотел вести меня туда, но затем, неожиданно для меня, согласился, и даже сам предложил.

— Конечно, я — крупнее, чем Сьюзан, — едко заметила я Дразусу Рэнциусу, стоя на стене. — Я выше, грудь у меня больше, а бедра шире.

— Эти параметры — равнозначны, и даже могли бы несколько увеличить Вашу цену, — пояснил мужчина.

— Я презираю рабынь, — нервно сказала я. — Я презираю их.

— Это вполне соответствует Вашему положению, — согласился он.

Я вновь посмотрела поверх стены.

Насколько же рада я была тому, что была свободна! Как ужасно, насколько ужасно, было бы, окажись я здесь рабыней!

— Леди Шейла плачет? — спросил Дразус, по видимому заметив блеснувшие в моих глазах слёзы.

— Нет! — отмахнулась я, пытаясь не показать своей слабости.

Я боролась с дикой потребностью, растущей во мне, казалось всплывшей из самых тёмных глубин моего сердца, с нуждой, которая требовала от меня капитулировать, подчиниться и любить, всецело, не сдерживаясь, отдавая всё, не прося ничего. Какой поверхностной, внезапно, показалась мне сейчас моя склонность к эгоизму и себялюбию. Откуда могли появиться во мне эти странные и столь ошеломительные эмоции, спрашивала я себя. Конечно, они, напугали меня, ибо во всём казались полностью противоречащими тем рефлексам, что выработались во мне Земле, под действием общественного мнения. Я боялась, что источник этих чувств мог находиться только глубоко в тайниках моего собственного характера.

Я промокнула слёзы, выступившие в моих глазах уголком вуали.

— Я не плачу. Это всё ветер, — сказала я и, обернувшись назад, лицом к городу, добавила, — Так будет лучше.

Теперь тарны, восседавшие на их насестах, оказались по левую руку от меня.

Я смотрела на крыши Корцируса. Между крышами выделялась зелень деревьев, можно было различить театры и стадион. Как прекрасно смотрелся дворец с этого места! Я смогла различить, некоторые из садов, и крышу библиотеки на прямом как стрела проспекте Ификратеса.

— Как же прекрасен наш Корцирус! — восхищённо выдохнула я.

— Да, — признал Дразус Рэнциус, вслед за мной повернувшись к городу лицом.

Я полюбила гореанский мир, хотя я и считала его во многом довольно пугающим, прежде всего, потому что здесь было разрешено женское рабство.

Я всё не могла решить для себя, была ли Сьюзан права, и может быть, я действительно нуждалась в господине? Но едва подумав об этом, я гнала от себя прочь эти абсурдные мысли.

Я не была покорной, пресмыкающейся рабыней, женщиной, на чьё горло надели ошейник, и кому остаётся только надеяться, что некое животное могло бы счесть разумным бросить ей корку хлеба. Я была совершенно другой. Я женщина с Земли! Я гордая и свободная! Действительно, на этой планете мне даже выпала удача наслаждался особо высоким статусом, одной среди тысяч других моих порабощенных сестёр влачащих жалкое существование, в городе расстилающемся под моими ногами. Я была Татрикс этого города! Я смотрела вниз, со стены, поверх множества крыш Корцируса.

Но почему тогда Сьюзан была счастлива, а я так несчастна? Она была всего лишь рабыней в стальном ошейнике. А я была свободна! Я смотрела на Корцирус. В гореанском мире было то, что всё ещё приводило меня в замешательство — женское рабство было разрешено. Как это ужасно! И всё же, что-то в тёмных закутках моего сердца, бесспорно, было глубоко смущено и взволновано этим фактом. И загорающиеся во мне при этом чувства, крайне меня беспокоили. Это, казалось, был совершенно не тот рефлекс, к которому меня приучили.

— Вон там дворец, — вытянул руку Дразус Рэнциус.

— Я вижу, — кивнула я.

Учитывая независимость самцов в природе, общую среди всех млекопитающих и в том числе среди приматов, то я предположила бы, что должно быть достаточно логично, что в цивилизации, по духу к природе близкой, а не настроенной на борьбу с ней, существование такого института, как женское рабство, вполне оправдано. Это можно было бы рассматривать, как цивилизованное выражение биологических отношений, признание этих отношений, и возможно даже улучшение, усовершенствование и торжество их, и, в контексте обычаев и законов, конечно, преобразование и усиление их. Но почему, раздражено спрашивала я себя, цивилизация должна быть именно близкой по духу к природе? Разве для цивилизации не будет намного лучше от того, что она будет противоречить и противостоять природе? Разве для неё будет не лучше, отрицание и ниспровержение природы? Не лучше ли размыть природные различия и привести к общему знаменателю индивидуальности. Не будет ли намного правильней для цивилизации, игнорировать человеческие счастье и желания, и насаждать чувство вины, фобии, неудовлетворённость, страдания и боль?

— А вон театр Клейтос, — обратил моё внимание Дразус Рэнциус, — а это — библиотека, вон там — стадион.

— Да, — на автомате отвечала я.

Впрочем, независимо от того, что могло бы быть правильным в таких вопросах, женское рабство на Горе было свершившимся фактом. Как я уже давно узнала, здесь были рабыни. Я смотрела на город. Там в городе лежащим передо мной, внутри этих самых стен, жили женщины, возможно, мало чем отличающиеся от меня самой, в ошейниках, которых в буквальном смысле этого слова, держали в категорической и бескомпромиссной неволе. Я уже не раз видела многих из них, в их характерной одежде, в их ошейниках. Я даже видела ту, что из одежды носила лишь ошейник и железный пояс, если их можно было назвать одеждой. И эти женщины принадлежали, в буквальном смысле этого слова, они были чьей-то собственностью, со всеми вытекающими из этого для них последствиями.

— А вон там, видите те деревья? — спросил меня Дразус Рэнциус, — это сад Антистэнеса.

— Как Ты думаешь, сколько рабынь, может быть в Корцирусе? — спросила я моего телохранителя, как если бы из праздного любопытства.

— Я не знаю, — запнулся он. — Вероятно, несколько сотен. Кто же их считает.

— А такие женщины могут быть счастливыми?

— Они же всего лишь рабыни, — удивился Дразус, — Кому могут быть важны их чувства и счастье?

— Конечно, — вынуждена была сказать я.

Какие же всё-таки мужчины — грубые животные! Насколько беспомощны перед ними рабыни!

— Вы видите те деревья? — снова постарался привлёчь мой внимание к тому парку наёмник, — там находится сад Антистэнеса.

— Да, — кивнула я.

Мы посещали тот сад дважды. Это именно там, во время нашей первой прогулки, я попыталась соблазнить Дразуса Рэнциуса поцеловать меня. Во второй раз мы были там после посещения турнира по фехтованию. Я была отвергнута оба раза. Интересно, а если бы я была заклейменной рабыней, он бы тоже отверг меня? Безусловно, он, скорее всего, заставил бы меня рыдать и умолять о его поцелуе.

Я с трудом удержалась от импульса, встать перед ним на колени. Как же я ненавидела Дразуса Рэнциуса!

6. Сирик

— В Корцирусе есть ещё места, куда Ты меня не водил, — напомнила я Дразусу Рэнциусу.

— Возможно, — уклончиво ответил мне он.

— Два дня назад мы проходили мимо одного такого места, — напомнила я.

— Это не то место, откуда доносилась музыка? — уточнил мужчина.

— Да, — кивнула я.

Нелегко было бы забыть такую музыку, столь мелодичную, и столь же возбуждающую и чувственную.

— Там, внутри под эту музыку танцевала девушка, — объяснил он. — Это была пага-таверна.

— И Ты не позволил мне войти туда, — обиженно сказала я.

— Когда в подобном заведении танцуют такие девушки, на них часто надеты лишь украшения или цепи, — сообщил он. — Я думаю для свободных женщин, будет лучше не видеть, как они смотрят на мужчин, и как они перед ними двигаются.

— Понятно, — кивнула я, и спросила, — И что мужчины находят в таких женщинах?

— Именно в интересах той женщины, — усмехнулся Дразус, — чтобы мужчины нашли её привлекательной, и даже очень привлекательной.

— Понятно, — вздрогнула я, уже догадываясь, о чём идёт речь.

Интересно, а я сама смогла бы понравиться мужчине подобным образом, танцуя перед ним нагой, а затем, позже, если бы он заплатил моему владельцу мою цену, то и в алькове. Большинство девушек в таком месте, насколько мне известно, со слов Сьюзан, вообще-то не танцовщицы, стоимость их услуг просто входит в цену напитка. Я представила, что если бы я была танцовщицей в этой таверне, и за моё использование в алькове кто-то заплатил бы дополнительную плату, то я тоже постаралась бы быть особенно хорошей. Гореанские мужчины, я уже в этом убедилась, проследят, чтобы они получили обслуживание достойное потраченным монетам.

— Иногда я чувствую жалость к рабыням, к простым рабыням, — призналась я своему телохранителю.

— Не стоит этого делать, — предупредил он.

— Почему нет? — удивилась я.

— Как Вы сами сказали, они — просто рабыни, — объяснил Дразус Рэнциус.

— Конечно, — сказал я, с горечью в голосе.

— Леди Шейла сочувствует рабыням? — спросил он.

— Нет, — резко отказалась я. — Конечно, нет!

— Хорошо, — кивнул мужчина.

— И что же в этом хорошего? — поинтересовалась я.

— Есть такая пословица, «та, кто сочувствует рабынями, уже примеряет ошейник на свою шею».

— Нет! — крикнула я.

— Это — только пословица, — успокоил он. — Её иногда ещё говорят по-другому — «та, кто сочувствует рабынями, сама — рабыня».

— Но это же нелепо! — возмутилась я.

— Несомненно, — не стал спорить Дразус Рэнциус.

— Но если бы я была рабыней, — сказала я, насмешливо, — Я предполагаю, что должна была бы повиноваться. Я должна была бы делать то, что мне приказали.

Я стояла почти вплотную к нему. Я казалась совсем маленькой по сравнению со своим огромным телохранителем. Его размеры и мужественность заставили меня чувствовать себя необычайно хрупкой.

— Да, — согласился он, глядя мне в глаза с высоты своего роста. — При таких обстоятельствах у Вас не было бы иного выбора, кроме как повиноваться. Вы должны были бы сделать всё, что Вам приказали.

Я отвернулась от него, внезапно испугавшись его пронизывающего взгляда, и снова оказалась лицом расстилавшемуся за стеной пейзажу. Тарны теперь уже справа от меня спокойно восседали на своих местах в ожидании седоков.

— Это удачно для меня, что я не рабыня, — засмеялась я.

— Да, — прищурившись, кивнул он.

— Но ведь солдаты, тоже, должны повиноваться, не так ли?

— Леди? — сразу напрягся воин.

— Это я к тому, что если я захочу пойти куда-нибудь, или сделать что-либо, я надеюсь ожидать, что Ты будешь относиться с уважением к моим пожеланиям, — пояснила я.

— Если Леди Шейла недовольна моей службой, — выпрямившись словно копьё, заявил Дразус Рэнциус, — ей достаточно только довести это до внимания Лигуриуса, первого министра Корцируса. Замена, возможно более угодная ей, будет немедленно предоставлена.

— Пока Ты назначен служить моим телохранителем, — напомнила я, — Ты повинуешься мне. Я сама решу, когда, или если, Ты будешь освобождён от твоих обязанностей, или даже если Ты должен быть полностью освобождён от обязательств на службе в Корцирусе.

— Да, Татрикс, — глядя сквозь меня, ответил он.

— Я вполне довольна твоей службой, — постаралась поскорее успокоить его я, — но мне хотелось бы, чтобы она была ещё лучше. Ведь, я — Татрикс Корцируса, не так ли?

— Да, Татрикс.

— И если, например, я вдруг захочу войти в пага-таверну, Ты будешь сопровождать меня, а не препятствовать.

— В большинство пага-таверн, свободным женщинам входить не разрешают, — предупредил Дразус, — лишь в некоторые.

— Понятно, — разочарованно сказала я.

Попытка заставить впустить меня в такое место, как я поняла позже, могло закончиться перебранкой, а то и дракой, следствием чего могло стать раскрытие моего инкогнито. Обычной же свободной женщине, можно было бы просто запретить пересекать порог заведения.

— Кроме того, — продолжил он свои объяснения, — даже получив соответствующее распоряжение, я не могу сознательно вести Вас в те места где Вам грозила бы опасность, например, в определенные районы города ночью. Моя обязанность защищать Татрикс, даже от неё самой, поэтому я не могу подвергать Вас неоправданному риску.

— Ты — превосходный телохранитель, Дразус, — уже раскаиваясь в своей вздорности, сказала я. — Ты прав, конечно.

— Я мог бы отвести Вас в таверну, в которой обслуживаются семьи, — предложил мужчина.

— Это совсем не та таверна, которую я имела в виду, — вздохнула я.

— О-о-о, — удивлённо протянул он.

— А рабынь могут впустить в пага-таверны, или нет? — не зная ещё зачем, поинтересовалась я.

— Если только по поручению, или в компании свободного мужчины, — удивлённо ответил он.

— Кажется, об их чувствительности не особо беспокоятся, — усмехнулась я.

— Иногда, — добавил Дразус, — рабовладельцы даже могут взять своих женщин в такое место, чтобы они могли видеть пага-рабынь, и танцовщиц, и таким образом поучиться у них, как служить своему господину ещё более восхитительно и сладострастно в их собственных домах.

— Что, если я переоденусь в рабыню? — вдруг озвучила я сформировавшийся в моей голове план авантюры.

— Это невероятно! — воскликнул он, на миг впав в ступор.

Я был довольна, что эта мысль, очевидно, лишила его обычного хладнокровия. Мне даже стало интересно, а не размышлял ли он втайне от всех о том, как бы выглядела я, будучи одета как рабыня, или возможно даже, в одних цепях, без всякой одежды вообще. Не исключено, что многих мужчин, волновал подобный вопрос — какова я без одежды. Не скрою, я всегда довольно ревниво относилась к своему телу, и меня не могло не интересовать мнение других о том, как оно выглядит. У меня никогда не было хозяина, который мог бы просто приказать, чтобы я разделась. Меня, конечно, видели голый, мужчины в моей квартире, когда они сорвали с меня полотенце. Но я так же помнила, как небрежно и рационально они обращались со мной, как они безразлично ввели мне содержимое шприца, как спокойно заткнули мне рот и, втиснув в железный контейнер, пристегнули меня там кожаными ремнями. Признаться, к своему разочарованию, я не заметила никакого их интереса к виду моего обнажённого тела.

— Предупреждаю, — сказал он, — в столь публичном и оживлённом месте, Вы, даже переодетая рабыней, можете быть опознаны. Как минимум может быть отмечена Ваша схожесть с Татрикс.

— Конечно, Ты снова прав, — вздохнула я, признавая глупость своих идей.

Дразус Рэнциус молча стоял рядом, ожидая распоряжений.

— Дразус, — наконец решила я сделать ещё одну попытку втянуть его в авантюру.

— Да, — с готовностью отозвался он.

— Я хотела бы посмотреть дом работорговца, изнутри. Я хотела бы увидеть рабские «загоны».

— Подобные зрелища не слишком пригодны для чувствительности свободной женщины, — предупредил телохранитель.

— Я хотел бы увидеть их, — упёрлась я. — Это ведь не опасно, не так ли?

— Нет, — вынужден был признать он, хотя и крайне неохотно.

Я была всецело уверена, что такие места, возможно, были самыми безопасными на Горе. Где ещё могла быть более эффективная охрана, как не внутри этих заведений, где содержится такое количество заключённых рабов и рабынь? Разве только во дворце Татрикс.

Кроме того, свободному человеку на Горе никогда или почти никогда не грозит какая-либо опасность от невольников, за исключением возможно раба-телохранителя, да и то в случае нападения на его хозяина. В некоторых городах раба могут казнить, только за прикосновение к оружию. Рабам быстро преподают, неповиновение гореанскому рабовладельцу неприемлемо, ни в каком случае.

— Значит, — сказала я, торжествующе, — Я могу ожидать, что Ты устроишь мне эту экскурсию.

— Есть ли какие-либо загоны особо интересные для Леди Шейлы? — сдавшись моему натиску, поинтересовался Дразус.

— Выбор за Тобой, — небрежно, хотя внутри меня всё пело от возбуждения, ответила я.

— Вы просто хотели бы увидеть девушек за решётками, или прикованных цепью в их конурах, или к их кольцам, — уточнил он, — или возможно Вы бы хотели, также получить представление о том, что происходит за стенами такого дома?

— Что Ты имеешь в виду? — не совсем поняла я его вопроса.

— Например, как дрессируют рабынь, — объяснил мне Дразус Рэнциус.

— Это также могло бы оказаться небезынтересным, — заметила я, делая вид, что обдумываю эту идею, изо всех сил пытаясь не дать волнению прорваться в мой голос.

Мысль о возможности увидеть, как дрессируют женщин, в прямом смысле этого слова — дрессируют, как животных, как например, возможно дрессировали Сьюзан, привела меня в состояние такого возбуждения, что я почувствовала слабость в ногах. Я даже представила себе, как могла бы дрессироваться я сама, несомненно, мне не позволили бы делать это недостаточно усердно, за такое здесь наказывают мгновенно и безжалостно. Подозреваю, что в таких условиях, я научилась бы всему быстро и превосходно. Я приложила бы все усилия, чтобы оказаться прилежной и способной ученицей.

— Надеюсь, Вы понимаете, что Ваше присутствие, как Вы можете догадаться, может смутить рабынь, — предупредил мужчина.

— Ты — умный мужчина, — решила подольститься я. — Думаю, Ты сможешь придумать способ предотвратить это.

— Пожалуй, это можно организовать, — начал сдаваться он, — в каком-нибудь торговом доме, где лишь немногие будут знать Вас в лицо.

— Что Ты задумал? — заинтересовалась я.

— У Вас ноги симпатичные? — вдруг спросил Дразус Рэнциус.

— Да! — ответила я, не успев даже возмутиться его бестактному вопросу.

Вообще-то, я была уверена, что ноги у меня ноги у меня весьма привлекательные.

— Ну что ж, это настолько безумно, что может получиться, — задумчиво протянул он.

— Завтра! — нетерпеливо воскликнула я.

— Так скоро? — опешил Дразус.

— Да.

— Позвольте поинтересоваться, для чего Вы хотите увидеть такое место? Почему это оно представляет такой интерес для Вас?

— Мне просто любопытно, — объяснила я, вскидывая голову.

— Так значит завтра? — переспросил он.

— Да, — закивала я головой, чуть не пританцовывая от волнения.

— Хорошо, в таком случае, мне надо заняться кое-какими приготовлениями.

— Сделай это, — сказала я. — Я была бы Тебе крайне благодарна.

И снова это негромкий звук, позвякивание металла, из-под его одежды, звук который он никак не хотел мне объяснить. Это озадачивало меня, и разжигало моё любопытство. Также, я помнила его явно заметную нервозность в первые минуты нашего здесь нахождения, уже, казалось, прошедшую. Кроме того, я всё никак не могла понять, почему он привёл меня именно на эту площадку на стене, столь близкую к тем внушающим трепет тарнам, сидящим всего в нескольких ярдах отсюда.

— А почему Ты так долго не соглашался привести меня сюда на городскую стену? — задала я мучивший меня вопрос.

Он лишь пожал плечами, даже не сделав попытки ответить на мой вопрос. И всё же, слишком странным казалось его внезапное предложение прийти именно сюда, после стольких прежних отказов. Это походило, почти как если бы, он решился на некое действие. Его беспокойство, постоянно прорывавшееся наружу сквозь маску невозмутимости, было совершенно нетипично для этого сильного и уверенного в себе мужчины. Что могло вызвать в нём такую нервозность кроме тарнов, к которым он запретил мне приближаться?

— Ты кажешься мне странными сегодня, Дразус Рэнциус, — не выдержав его молчания, продолжила я. — Ты стал менее общительным, чем обычно. Сегодня я многого не могу понять в Тебе. Я не понимаю, почему так долго Ты отказывался привести меня сюда, ведь отсюда открывается такой захватывающий вид. Но тогда, почему Ты так внезапно, и так запоздало, уступил мне? Что повлияло на Тебя, что заставило передумать? Почему сначала Ты казался настолько растерянным, как будто твои мысли были где-то в другом месте? Почему из всех подобных мест на стене, Ты привёл меня сюда, так близко к этим ужасным птицам? Я боюсь их!

— Я — никудышный телохранитель, Леди Шейла, — вздохнул он. — А ещё, я — плохая компания в этот день. Простите меня. Хуже того, я боюсь, что я — плохой солдат.

— Почему Ты говоришь мне это? — несказанно удивилась я, действительно пребывая в состоянии крайней озадаченности.

— Я давно планировал привести Вас в это место, Леди Шейла, — вдруг признался он, — даже прежде, чем сами Вы сами заявили о своём интересе к стенам, но, снова и снова, я гнал от себя эту мысль. Мысль, которой я сопротивлялся, казалось, даже ещё более стойко, когда, время от времени, сами Вы поднимали этот вопрос. Наконец, после того, как я мучительно взвесил все за и против, мне стало казаться, что, возможно, наилучшим выходом для меня, было бы согласиться сопровождать Вас сюда.

— Я не понимаю смысла того, о чём Ты говоришь, — призналась я.

— Здесь я оказался бы наедине с Татрикс Корцируса рядом с осёдланным тарном, — пояснил он. — Придя сюда, я, казалось, точно знал что мне следует сделать. В тот момент мне показалось, что мой столь, хорошо продуманный план действий исполнился наилучшим образом. Было достаточно легко исполнить задуманное. В действительности, я могу предпринять это даже теперь. А, возможно, я даже должен сделать это. Однако делать этого я не буду. Я не нарушу данного заказчику слова. Скорее я позволю этой партии следовать своей дорогой.

— Ты говоришь загадками, — упрекнула я его.

— Пора спускаться со стены, — решительно сказал он. — Нам уже пора возвращаться во дворец.

Я бросила последний взгляд на тарнов. Гигантские и жестокие птицы.

Дразус Рэнциус стоял позади меня, настолько близко, что я казалось, чувствовала его дыхание. На мгновение мне показалось, что он собирается обхватить меня руками. Я почувствовала слабость в коленях, я даже желала, чтобы он сделал это.

— Что было источником того звука под твоей одеждой? — я решилась ещё раз попытать счастья.

— Ничего, — вновь попытался отказаться мужчина.

— Покажи мне, — потребовала я, оборачиваясь к нему лицом и оказываясь спиной к зубцам стены.

Он усмехнулся, и приподнял одну сторону своей накидки, загораживая этим меня от города на манер занавеса.

Там, на шёлковой подкладке его большого плаща, удерживаемый на защёлкивающихся карабинах, смотанный аккуратными петлями свисал набор лёгких цепей.

Я не сразу смогла определить точное расположение цепей, скомпонованных подобным образом. Но присмотревшись, я разобралась, что там была одна более длинная цепь, которая, по-видимому, являлась основной, и две меньшие, вспомогательные цепи. На одном конце к основной цепи был пристёгнут довольно маленькое, но вполне подходяще для того, чтобы закрыться на горле женщины, шейное кольцо. На другом конце к ней была присоединена одна из вспомогательных цепей, длиной около фута, заканчивающейся на каждом конце кольцом, выглядевшим так, как если бы они могли бы плотно закрыться на лодыжках женщины. Другая короткая цепь, крепилась где-то приблизительно в двух футах ниже ошейника, не её последних звенья висели ещё браслеты несколько меньшие чем те, что внизу, и полностью подходящие по размеру к запястьям женщины.

— Что это? — спросила я с трепетом в голосе.

— Это называется — сирик, — невозмутимо ответил он.

— Мужчины всегда носят такие вещи с собой? — удивилась я.

— Иногда, — кивнул он.

Интересно, подумала я, если заковать этими цепями моё тело, как бы я себя почувствовала. Они выглядели очень изящно. Они, несомненно, привлекали внимание. А ещё, они вполне надёжно удерживали бы меня.

— Пора спускаться со стены, — напомнил мне Дразус. — Давайте вернёмся во дворец.

7. Наручники

— Но, оно же, столь откровенное! — возмутилась я, — и настолько короткое.

— Идите за ширму, — велел мне Дразус Рэнциус, — и надевайте его.

Делать нечего, я поспешила за трехстворчатую ширму в дальнем углу большой, неплохо обставленной комнаты в гостинице Лизиаса, на улице Филебаса, неподалёку от площади Периминеса. Это совсем рядом с домом работорговца Клиоменеса, расположенного на улице Мило.

Мы вошли в гостиницу через парадную дверь, а покидать её планировали через чёрный ход, который выходил в переулок. Позже, мы собирались возвратиться в снятую Дразусом на сутки комнату через этот же самый чёрный ход, а уйти уже в своей одежде снова через парадную дверь.

Я положила, выданный мне крохотный лоскут ткани, на широкие, полированные доски пола, запачканные подозрительными тёмными пятнами, у моих ног позади ширмы. Первое что я сняла, были мои вуали и одежды сокрытия.

— Но здесь же, некуда сложить мою одежду, — растерянно сказала я, только сейчас заметив этот прискорбный факт.

— Повесьте их в верхний край ширмы, — посоветовал Дразус. — Я сложу их и спрячу в сундук.

Что я и сделала, снимая один за другим разнообразные предметы женской гореанской одежды и перебрасывая их через верхнюю кромку ширмы. Они тут же исчезали из поля зрения, снимаемые телохранителем.

— Вам придётся идти босиком, — сказал он в конце.

Я, сняв свои сандалии, положила их слева от ширмы, откуда они исчезли забранные его рукой.

Теперь, я был полностью раздета, и лишь тонкий материал ширмы отделял меня от мужчины в комнате. На мгновение мне стало жаль, что я не оставила, хотя бы кое-что из своей одежды на этой стороне ширмы, хотя бы из психологических соображений, ибо вряд ли они смогли бы защитить меня от Дразуса Рэнциуса. Босыми ногами я чувствовала тепло деревянных гладких досок.

Я чувствовала лёгкий сквозняк, гулявший по комнате, проникавший за ширму и приятно холодивший моё тело. Я легко коснулась материала ширмы кончиками моих пальцев.

— Вы готовы? — донёсся до меня спокойный голос телохранителя.

— Нет! — испуганно воскликнула я, и торопливо, дрожа, присела и подхватила маленький лоскут ткани, которую сама же положила под ноги. Я простонала про себя. Какое же оно было лёгкое, крошечное и короткое. Оно было просто устрашающе открытое. Конечно, подумала я в отчаянии, такая одежда — просто оскорбление женщины, вынуждающая её показать, насколько она красива любому, кто пожелал бы рассмотреть её. Я натянула тунику через голову и расправила её на теле. Мне досталось серое короткое платьице без пояса, пошитое из единого куска репсовой ткани, с двумя бретельками шириной не больше дюйма. Схватив руками по бокам подола, я попробовала натянуть его как можно ниже, пытаясь прикрыть им мои бедра ещё хоть немного.

— Ну что, Вы готовы? — голос Дразуса становился нетерпеливым.

— Да, — запнувшись, проговорила я.

— Тогда выходите сюда, — позвал он, и мне ничего не оставалось, кроме как нерешительно выйти из-за ширмы.

— Ай-и-и-и, — мягко вдохнул мужчина, и что тут говорить, его реакция доставила мне немалое удовольствие.

— Встаньте там, — сказал он, указывая на место на полу в центре комнаты.

Я послушно встала на указанное мне место.

— Теперь медленно повернитесь, а затем встаньте лицом ко мне, — попросил он, и я, не споря, выполнила его просьбу.

— Ну что, мои ноги красивы? — не выдержав, спросила я.

— Да, — вынужден был признать он. — Впрочем, Ваше лицо и фигура, в целом, тоже довольно привлекательны.

— Ага, значит, Тебе понравилось, как я выгляжу, — отметила я.

— Да, — согласился Дразус, — На самом деле, я даже предположить не мог, что Татрикс Корцируса, окажется такой красивой!

— И значит, — заулыбалась я, — Я могу стоить, по крайней мере, серебряного тарск.

— На рынках продают много красавиц, — пожал он плечами. — Вы всё ещё не дрессированны.

— О-о-ох, — задохнулась я от возмущения.

— Подойди ко мне, — вдруг переходя на «Ты», резко скомандовал он, — и сними с меня плащ. Потом сверни его, и положи в сундук.

Я, без вопросов, сделала всё, что он приказал.

— Теперь вернись туда, где стояла. Повернись лицом ко мне, — прозвучала следующая команда, и я повиновалась.

— Татрикс Корцируса не часто снимает плащи с мужчин, — заметила я ему, конечно, при этом воздержавшись от рассказа, что я почти дрожала, находясь так близко к нему, и как я рада был выполнить это его незначительное его поручение.

Он не отвечал, продолжая пристально смотреть на меня. Он как будто изучал меня. И, конечно, доставшаяся мне весьма откровенная одежда, не то что не могла ему в этом помешать, а скорее приглашала его провести подобное исследование.

— Найдётся немного мужчин, — добавила я, смущённая его столь наглым осмотром, но, и, не пытаясь как-то избежать этого, — которые смогли бы похвастаться, что видели Татрикс Корцируса, одетую подобным способом.

— Встань прямее, — приказал Дразус Рэнциус, и я ещё больше выпрямила спину, и подняла подбородок.

— Несомненно, они стали думать о ней несколько иначе, если бы увидели её одетой в такой вот откровенный наряд, — усмехнулась я.

— Впрочем, как и о любой другой женщине, — усмехнулся он в ответ.

— Конечно, — согласилась я, вздрогнув, внезапно поняв, как о ком могли бы подумать мужчину, увидев женщин, одетых как я сейчас.

— Пожалуй, эта одежда слишком скромная, — заметил он.

— Слишком скромная? — поразилась я.

— Да, — сказал мужчина, — но, возможно, её будет достаточно. Я попытался найти что-нибудь такое, что было бы пригодно к использованию в рамках нашего плана, и, в то же самое время, оставаясь вполне подходящим Вам, и не слишком напрягая Вашу скромность. Потому и вырез спереди не опускается до самого живота, и не выставляет на всеобщее обозрение красоту большей части Вашей груди, и край подола, конечно, не так короток как следовало бы быть у рабыни. Я оттянула подол платья в стороны, удивлённо посмотрев вниз, надо же, а мне-то показалось, что короче уже некуда.

— По-моему, оно совсем ничего не скрывает снизу, к тому же Ты даже не дал мне нижнего белья, — пожаловалась я.

— Так и должно быть, в этом оно полностью соответствует тому, во что позволено одеваться рабыням, — объяснил он. — Кроме того, если на Вас под ним ещё что-то будет, то это будет немедленно обнаружено рабынями.

— Я поняла, — кивнула я.

— Рабыня, в любой момент, должна быть доступной своему владельцу, — пояснил Дразус.

— Понятно, — сказала я.

— И так, Вы всё ещё хотите продолжить эту авантюру? — по-видимому, решил ещё раз уточнить мой телохранитель.

— Да, — решительно ответила я.

— Я приведу Вас в дом работорговца, как если бы Вы были новой девушкой или свежезахваченной пленницей. Это объяснит, почему на Вас нет ошейника. Это также даст благовидное объяснение отсутствию клейма на Вашей ноге, а такой вопрос возникнет непременно. Ваше платье, кстати, недостаточно длинно, чтобы скрыть наиболее распространенные места клеймения. То, что Вы — полностью свободная женщина, и не рабыня, и не пленница, которую ведут к ошейнику, будет лишь известно нескольким работникам работорговца.

Соответственно, они воздержатся от обращения с Вами, как если бы Вы были такой рабыней или пленницей, например, Вас не будут раздевать и вести через коридор плетей, ну и тому подобное. Однако большинство других находящихся в доме понятия не имеют о том, с кем они имеют дело. Все вопросы Вашей от них защиты, я беру на себя. Надеюсь, что игры в ревнивого похитителя окажется достаточно. Рабыни, конечно, не будут знать, что Вы свободны. Они будут думать, что Вы — просто ещё одна новенькая рабыня, которая, возможно, вот-вот появится среди них, или та, кто, без вариантов скоро будет низведена до их статуса, та, кто вскоре будет значить не больше, чем они.

— Надеюсь, никто не будет знать, даже высокопоставленные сотрудники дома, — спросил я, — что на самом деле, я Татрикс Корцируса.

— Нет, — успокоил он меня. — Они будут знать только то, что Вы — свободная женщина.

— Хорошо, — несколько успокоилась я.

— Теперь, подойди сюда, — скомандовал он, указывая на место перед ним.

Я подошла и встала перед ним, неподалёку от большой квадратной тахты, отмеченной почти неизбежной в гореанских домах особенностью — рабским кольцом в ногах постели. Под кольцом, помимо традиционной цепи, лежали свёрнутые маленькие циновка и одеяло. Они, несомненно, предназначены для использования там прикованной рабыней, если, конечно, ей разрешил бы это её хозяин.

Я быстрым взглядом скользнула по комнате. Она была достаточно просторной, хорошо освещенной, удобной и довольно подходящей для интимных встреч. Интересно, а свободные мужчины и свободные женщины когда-нибудь назначают свидания друг другу в таких вот местах для общения наедине. Но тот мне на глаза вновь попалось рабское кольцо, и я решила, что более вероятной женщиной, которую мог бы привести сюда мужчина будет рабыня, возможно одна из тех, кого арендуют на день или на вечер. Я взглянула на Дразуса Рэнциуса. Разве смогла бы свободная женщина, думала я, к чём-нибудь конкурировать с рабыней?

— Выпей это, — велел мне Дразус Рэнциус.

— Что это? — пораженно спросила я, разглядывая вытащенную им из-под туники мягкую кожаную флягу, бывшую столь изящной, что казалось, сделать такую без помощи волшебства было бы невозможно.

— Рабское вино, — объяснил он.

— Я что, должна выпить это? — со страхом спросила я.

— Если Вы не выпьете рабского вина, — предупредил он, — То у меня не будет никакого желания водить Вас по улицам, одетую таким образом. А что если Вас изнасилуют?

Я поднесла кожаную флягу, открытую Дразусом, к губам. Горловина была достаточно широкой, чтобы можно было удобно пить прямо из бурдюка.

— Какое горькое! — воскликнула я, едва коснувшись губами края горловины.

— Это — стандартная концентрация, и доза, — пожал он плечами, — ну, может чуть больше для гарантии. Я же не из касты врачей, чтобы определить точную дозировку. Эффект действия, конечно, неограниченный по времени, но обычно его возобновляют ежегодно, скорее в символических целях, чем в медицинских.

Я не могла поверить, насколько же горьким был это снадобье. Я, конечно, уже знала от Сьюзан, кое-что про этот «напиток». Для его приготовления используют вытяжки из корня сипа. Также, я узнала, что по заказу рабовладельцев и работорговцев, в последние годы рецепт был улучшен кастой врачей на столько, что теперь стал необыкновенно эффективен, и его действие стало практически вечным, о чём мне уже поведал Дразус Рэнциус.

— Не беспокойтесь, Леди Шейла, — постарался успокоить меня Дразус Рэнциус. — Действие вина, и его эффектов надёжно прерывается приемом его противоядия — сладкого вина.

— Понятно, — сказала я, впрочем, это мне, конечно, уже было известно, Сьюзан просветила.

Любая рабыня знает, что если ей дают выпить сладкого вина, то ей нужно вскорости ожидать мешка на голову и оплодотворения, значит, её отобрали на племя

— Разве его нельзя было подсластить? — спросила я недовольно.

— Я решил что, Вы выпьете его, именно таким, каким его обычно пьют — ответил он.

— Ты решил, что Татрикс Корцируса должна выпить неподслащённого рабского вина? — возмутилась я.

— Мы возвращаемся во дворец? — поинтересовался Дразус, бросая взгляд на дверь.

— Я выпью это, — сразу согласилась я.

Я немного рассердилась на Дразуса Рэнциуса. Как только я оказалась перед ним в одежде рабыни, он, казалось, стал намного деспотичней, намного агрессивней со мной, чем это было прежде. Что-то во мне негодовало от этого, но, в то же самое время, я чувствовала что-то ещё, нечто, жившее глубоко во мне, как именно глубоко, я не ведала, но это нечто возбуждённо зашевелилось в своей глубине, отзываясь на власть мужчины.

— Если желаете, я мог бы помочь выпить это? — предложил он.

— Чем именно Ты можешь помочь мне в этом? — озадаченно спросила я.

— Обычно женщину ставят на колени. Мужчина встаёт позади неё, и, взяв за волосы, тянет назад и вниз, запрокидывая ей голову и выгибая тело. Дальше он зажимает ей ноздри, и вливает жидкость ей в рот. Она просто вынуждена глотать, чтобы не задохнуться. Таким образом, даже испуганная или самая упрямая девушка, в самом начале своей неволи, узнаёт, что, если её господин захочет, ей остаётся только принять его волю.

— А что если, она будет держать рот закрытым, а зубы сжатыми? — поинтересовалась я. — Что, если позже она попытается вызвать рвоту и избавиться от питья?

— Рот не сложно открыть, нажав пальцами на щёки между челюстей, — усмехнулся он. — А вызвать рвоту не так-то просто, если у тебя руки связаны сзади.

— Я поняла, — вздрогнув, сказала я.

— Безусловно, — добавил мой телохранитель, — этот метод, для лучших результатов, требует двух мужчин. Так Вам помочь?

— Нет, спасибо, — отшатнулась я от него. — Я прекрасно справлюсь с этим сама.

Сморщившись, и уговаривая сама себя, я поднесла горловину ко рту, и практически за раз влила себе в рот содержимое фляги. Отчаянно, со слезами на глазах, торопливо делая большие глотки, я справилась с этой дрянью.

— Отлично, — отметил он.

Я отбросила флягу ему, и он ловко подхватил ей на лету, а я всё ещё задыхаясь от омерзения и ужасной горечи, ловила воздух открытым ртом, и пыталась оттереть губы тыльной частью ладони.

— Подойди и встань вон туда, — приказал он, указывая на место около двери, — лицом ко мне.

Я послушно встала на указанное место, и повернулась к нему лицом.

Он бросил мягкую флягу в открытый сундук, прямо на свой плащ, ранее аккуратно положенный туда мной.

— Почему Ты заставил меня выпить неподслащённое рабское вино? — спросил я, возмущённо.

— Встань прямее, — вместо ответа скомандовал Дразус Рэнциус, и я вытянулась насколько смогла.

— Почему Ты заставил меня пить эту гадость не подсластив? — повторила я своё вопрос.

Дразус небрежно, и не спеша осмотрел меня, начав с головы и закончив пальцами ног, а затем, также медленно, проделал эту унизительную и в чём-то возбуждающую процедуру в обратном порядке.

— Именно так его пьют. Так принято, — пояснил он.

Я задохнулась от негодования, от того как высокомерно он это произнёс!

— Что Ты собираешься делать с этим!? — испуганно, вскрикнула я, широко раскрытыми глазами наблюдая, как он вытащил из своего кошеля на поясе пару легких браслетов, соединённых между собой цепочкой приблизительно пяти дюймов длины.

— Наручники рабыни, — как о само собой разумеющемся, сказал он, и вдруг резко скомандовал, — Кругом, лицом к двери, руки за спину.

Почти в оцепенении я выполнила его команды. Послышались его шаги, он приблизился ко мне, и встал за спиной, спокойно, не шевелясь. Возможно, подумала я, он смотрел на меня. Внезапно, я почувствовала прохладную сталь этих браслетов, наброшенных на мои запястья, ударив меня по коже, они окружили руки и с сухим щелчком закрылись.

Внезапно я запаниковала. Я попыталась, подёргать руками в стороны, конечно без какого-то успеха. Мои руки могли двигаться лишь в пределах короткой цепи.

— Ты — в наручниках, — заметил он.

Я почувствовала испуг и страшную слабость, и чтобы удержаться на ногах прислонилась к двери, используя её для поддержки. Я глубоко задышала, пытаясь успокоиться и собраться с мыслями. Мне казалось, что моё сердце сейчас выпрыгнет из груди.

Дразус Рэнциус надел на меня НАРУЧНИКИ! Он был чем-то занят в другом конце комнате. Я надеялась, что он не заметил моё состояние. Какой же беспомощной я почувствовала себя в наручниках.

Через мгновение он возвратился ко мне, всё также стоящей там где он меня оставил, у двери. Но я, уже немного успокоившись, и вытянув тело, старалась стоять прямо. Изо всех сил я заставляла себя снова обрести своё самообладание.

— Ты так легко заковал меня, — небрежно заметила я.

— Нет ничего сложного в том, чтобы надеть наручники на женщину, — отмахнулся он.

Он сделал это так небрежно, и с такой сноровкой, даже не задумываясь над своими действиями. Мне показалось, что всё произошло совершенно внезапно и решительно. Только что я ещё был свободна, и вдруг, в следующее мгновение я уже оказалась совершенно беспомощной пленницей стальных полос и цепи. Я всё ещё находилась под впечатлением чудовищности, того, что было сделано со мной, и возможно даже это было явно видно со стороны.

— Тебе ведь уже приходилось заковывать других женщин, не так ли? — решилась спросить я, уж слишком большой опыт чувствовался в той беспечности и быстроте, с которыми он действовал.

— Да, — спокойно признал он.

Как же я ненавидела тех других женщин! Я попробовала ещё раз разделить запястья, бесполезно, конечно. Какой короткой, и какой крепкой, оказалась цепь, что держала мои руки вместе. Какой же слабой внезапно почувствовала я себя! Я, как и другие женщины до меня, возможно женщины, бывшие простыми рабынями, носила сталь Дразуса Рэнциуса.

— Теперь мы можем идти, — сообщил он мне.

— Да, Господин, — автоматически ответила я, — Ой! Я совсем не это собиралась сказать! Простите! Это выскочило само! Я не это имела в виду, — испуганно оправдывалась я перед своим телохранителем.

— Не волнуйтесь об этом, — успокоил меня Дразус. — Довольно трудно для женщины, одетой, как Вы сейчас, и в наручниках, не думать о мужчине как о своём господине.

— Спасибо, Дразус, — вздохнула я. — Ты очень любезен. Такая ошибка, как Ты и сам догадался, весьма смутила меня.

— Несомненно, — снисходительно кивнул он.

Интересно, задумалась я, каково это будет, принадлежать мужчине и обращаться к нему «Господин». Но, конечно, будучи собственностью, называть говорить «Господин» тому, кто в действительности является хозяином, будет совершенно правильно и вполне соответствующе ситуации. Мои мысли совершенно перепутались. Как могло случиться так, что я назвала Дразуса Рэнциуса «Господин»? Как небрежно, и как естественно, это выскочило у меня. Меня мучил вопрос, была ли я всё ещё фактически гордой, свободной женщиной, как я думала, или уже была чем-то ещё, возможно всего лишь презренной рабыней.

— Если Леди Шейла готова, — услышала я, — мы можем выходить.

Я подняла голову, и напомнила сама себе, что в некотором смысле, я не был закована в наручники на самом деле. Ох, но ведь я носила сталь! Она была надёжно заперта на мне! Но я всё ещё была Татрикс Корцируса, и достаточно было приказать, чтобы Дразус Рэнциус снял с меня наручники в любой момент, по первому моему желанию. Так что, в этом смысле, наручников на мне не было. Но на самом деле я вздрагивала каждый раз, когда мне в голову приходила мысль о том, каково это могло быть, если бы эти путы оказались на мне по-настоящему и навсегда. Я упорно гнала от себя эти пугающие и выбивающие меня из колеи мысли.

— Леди Шейла? — окликнул меня Дразус Рэнциус, выводя из задумчивости.

— Да, — вздрогнула я. — Идём.

Он толкнул дверь, и, держа меня левой рукой, вывел из комнаты.

8. Дом Клиоменеса. Комната в гостинице Лизиаса. Война

— Возможно, теперь, — обратился ко мне Дразус Рэнциус, — у Вас имеется лучшее представление о сущности рабских загонов.

Я не могла даже ответить ему, ведомая им по тёмным переулкам назад в гостиницу Лизиаса. Я боялась, что моя голова могла бы закружиться, и я просто рухнула бы в обморок. Я с трудом понимала, где находилась в тот момент, где я была, и что я делала, я даже не ощущала своих ног, касающихся земли. Голова кружилась. Я дрожала. Меня переполняли дикие, бурные эмоции, я никак не могла поверить, что женщин могли бы погрузить в такую беспросветную неволю. Я отчаянно надеялась, что Дразус Рэнциус не мог почувствовать запах моего возбуждения.

— Ведомое положение, — скомандовал мне Дразус Рэнциус.

Опустив голову к его поясу, я почувствовала, как он схватил меня за волосы левой рукой.

— Тал, Гражданин, — поприветствовал мой телохранитель, на время превратившийся в конвоира, парня встретившегося нам в холле гостинцы.

Он вскоре выпустил мои волосы, и я снова смогла выпрямиться, следовать за ним, держась немного позади и слева от него, как он мне велел по пути сюда. Было уместным то, что я, переодетая рабыней, следовала за ним, как если бы я и была всего лишь рабыней. Мне, правда, показалось, что, когда мы расходились с незнакомцем, он держал мои волосы несколько жёстче, чем, на мой взгляд, было необходимо. Мои руки всё ещё были за спиной, удерживаемые стальными рабскими браслетами. Он почему-то отказался снять их, когда мы покинули дом Клиоменеса. Закованная в его сталь, следуя за ним как ведомое на поводке домашнее животное, а иногда ещё и согнутая им в ведомое положение, я чувствовал себя полностью в его власти.

— Вы получили удовольствие от посещения рабских загонов, — поинтересовался Дразус.

— Пожалуйста, только не заставляй меня вспоминать об этом! — всхлипнула я.

Я с ужасом ощущала огонь страсти, охвативший моё тело, и отсутствие нижнего белья под моим платьем. Сейчас Дразусу Рэнциусу достаточно было бы всего лишь щелкнуть пальцами, чтобы я завалилась на спину, умоляя хотя бы о его прикосновении, прямо на улице!

— Это — дом работорговца Клиоменеса, — объяснил мне Дразус Рэнциус, подойдя к узкой лестнице, ведущей к тяжёлой железной двери, расположенной с нескольких футах, в конце узкой ниши в стене огромного здания, на улице Мило. Над входом и чуть правее от ниши, на стене, с железной конструкции свисал узкий, синий с жёлтым флаг. Я следовала за Дразусом отчаянно стараясь удержать равновесие и не упасть. Идти со скованными сзади руками оказалось непривычно и крайне неудобно.

— Это — один из лучших, и наиболее уважаемых работорговых домов в Корцирусе, — добавил он. — Именно по этой причине, я выбрал именно его для удовлетворения Вашего любопытства. Думаю, что здесь Ваши чувства свободной женщины, не будут чрезмерно оскорблены.

— Я поняла, — прошептала я.

— С другой стороны не стоит ожидать, что здесь пойдут на чрезмерные уступки своим женщинами. Такое отношение к рабыням было бы нарушением этики работорговцев. Вскоре Вы обнаружите, учтя все обстоятельства, что женщины у них содержатся скорее ближе к стандартам полного рабства.

— Понятно.

Он жестом подозвал меня, и я присоединилась к нему, войдя в узкий коридор, ведущий к железной двери, на которую для меня было невозможно смотреть без страха.

— Там действительно содержатся рабыни? — дрожащим голосом спросила я.

— Конечно, — сказал мужчина. — Если Вы войдёте в эту дверь, вполне вероятно, что Вы окажетесь единственной свободной женщиной в этом доме, конечно, если у них не найдётся какой-нибудь новой девушки, в цепях ожидающей, скажем, раскалённого железа и ошейника.

— Ой, — задохнулась я.

— Всё ещё хотите войти сюда? — уточнил Дразус на всякий случай.

— Да, — сорвавшимся голосом заявила я.

— Вы — женщина, а это — дом работорговца, — напомнил он.

— Я войду туда.

Тогда он ударил в железную дверь, и подтолкнул меня вперёд так, что я оказалась между ним и дверью.

В двери имелось маленькое, прямоугольное, железное окошко, по-видимому, служащее для наблюдения, в настоящий момент закрытое. Я остро чувствовала шероховатый камень ступеней под ногами, и холод стали, державшей мои запястья за моей спиной, делая меня совершенно беспомощной.

Заслонка смотрового окошка скользнула в сторону, и я увидела чьи-то глаза, сверкнувшие из темноты помещения вначале на меня, а затем, поверх меня в сторону Дразуса Рэнциуса.

Окошко сразу, с негромким стуком, закрылось.

Я почувствовала необоримое желание повернуться и бежать отсюда, но уже не смогла бы сделать этого при всём своём желании. Я оказалась в каменной ловушке стен коридора, впереди была стальная дверь, а позади, не менее стальной Дразус Рэнциус.

— Они ожидали нас, — сказал Дразус, видимо почувствовав, заполнивший меня внезапный ужас. В этот момент из-за двери послышалось звяканье цепи и шорох сдвигаемых засовов, и тяжёлая дверь внезапно легко распахнулась.

— Входите, — сказал нам достаточно приятно выглядевший молодой мужчина, появившийся в дверном проёме.

И я вошла, сопровождаемая моим телохранителем. За парнем, почти вплотную к нему возвышался дюжий охранник. Позади нас послышался стук закрывшейся двери, сопровождаемый звуками различных запоров устанавливаемых на свои места. Мы оказались в крошечной комнате тускло освещённой одним факелом. Перед нами в нескольких футах впереди была ещё одна дверь, железная, подобная той, в которую нас только что впустили.

— Надо проверить наручники, — весело сказал парень приятной наружности, обращаясь ко мне.

— Повернись к нему спиной, и подними запястья, — подсказал Дразус Рэнциус.

Стоило мне сделать это, как молодой человек быстро с чувствовавшимся немалым опытом, проверил запертые на мне браслеты. Я был беспомощна.

А когда я повернулась назад, лицом к внутренней двери, то пораженно вскрикнула.

Охранник, присевший около меня, взяв мою левую ногу за щиколотку своей левой рукой, вынудил меня приподнять её, и провёл правой рукой по моей стопе.

— Нет, — остановил охранника Дразус Рэнциус, — на ней нет ничего приклеенного к стопам, ни чего бы, то ни было спрятанного в волосах, на теле, либо внутри него. Тебе нет смысла столь тщательно обыскивать её. Она освобождена от стандартного обыска рабыни.

Я в ужасе вздрогнула, до меня только что дошло, что могли бы означать слова «стандартный обыск рабыни». Охранник вопросительно посмотрел на молодого человека, который кивнул в знак согласия. Тогда дюжий мужчина выпрямился во весь свой огромный рост, возвышаясь надо мной словно башня.

А молодой мужчина, отстучал по внутренней железной двери какой-то замысловатый сигнал, и через мгновение я услышала то, чтобы могло быть шорохом сдвигаемых засовов. Дверь распахнулось, и нас, молодого парня, Дразуса Рэнциуса и меня саму, впустили во внутренний коридор.

Охранник, располагавшийся по эту сторону двери, тут же вернул все засовы на место, а затем как ни в чём не бывало, присел на свой табурет позади маленького стола.

— Мы нужны пропуск и разрешение на посещение, — сказал молодой человек охраннику.

Я посмотрела на Дразуса Рэнциуса.

— Разрешение — это простая формальность, — пояснил он. — Ни одна свободная женщина, если она не пленница, не может пройти дальше этого места, если она не находится в сопровождении свободного мужчины, который отвечает за неё и имеет непросроченное разрешение на неё. Это — своего рода способ контроля над передвижениями свободных женщин в доме и предосторожность против попытки побега рабынь, которые могут представиться свободными женщинами, и попытаться выйти наружу под их личиной.

— Это Ваш пропуск, — объявил молодой человек, вручая маленький диск Дразусу Рэнциус. Предмет мало чем отличался от остраков, используемых в качестве билетов или символов оплаты посещения театра или другого подобного зрелища. Охранник, тем временем, писал что-то на маленькой, прямоугольной табличке, и я даже не сомневалась что именно.

— А это, — сказал, парень, забирая табличку у охранника и вручая опять же Дразусу, подтверждая тем мои предположения, — Ваше разрешение на провод женщины.

Упомянутой женщиной, конечно же, была я. Соответственно, на меня нужно было иметь разрешение для нахождения в доме Клиоменеса.

Как оскорбительно! У гореан есть высказывание: «Есть только два вида женщин, рабыни и… рабыни». Я осторожно, стараясь сделать это незаметно, пошевелила запястьями. Как надёжно они удерживались наручниками!

— А она действительно свободна? — вдруг спросил молодой человек, с интересом разглядывая меня с головы до ног.

— Да, — кивнул Дразус Рэнциус, помещая пропуск и разрешение в свой кошель на ремне.

— Интересно, — протянул служащий работорговца.

— Ты находишь в этом что-то удивительное? — заинтересовался мой телохранитель.

— Да, — признался парень.

Охранник вдруг поднялся, и по-кошачьи легко выскользнув из-за стола, присел передо мной на корточки. Я беспомощно дёрнулась, и покраснела под его пристальным оценивающим взглядом. Я с ужасом ожидала «стандартного обыска рабыни», но он встал и проговорил:

— Такие формы, не должны быть потрачены впустую на свободной женщине.

— Я не думаю, что Паблиус может решить, что она свободна, — засмеялся молодой человек, и я удивлённо посмотрела на Дразуса Рэнциуса.

— Паблиус, является владельцем дома, — пояснил мне Дразус. — Я знаком с ним ещё по Ару.

— Да, и он хотел бы повидать Вас по окончании Вашей экскурсии, — сказал молодой человек, — и пропустить по стаканчику паги.

— Я буду только рад, — улыбнулся Дразус Рэнциус, причём, я отметила, что он даже не спросил моего разрешения сделать это.

— Неужели она действительно свободна? — спросил охранник.

— Да, — кивнул Дразус Рэнциус.

— Досадно, — заметил служащий. — Такие формы, как у неё должны уйти по хорошей цене.

— Из того, что я узнал о ней, — сказал мой телохранитель, улыбаясь, — она — вид женщины, которая имеет свою цену.

Интересно, что он подразумевал под этим?

— Гермидорус проводит Вас по дому, — сказал парень и, усмехнувшись, добавил, — при условии, конечно, если мы сможем оторвать его от свитков.

— А он в курсе того, что эта женщина свободна, и, соответственно, есть определенные вещи которые не стоят того чтобы быть ей замеченными? — уточнил Дразус Рэнциус.

— Само собой, — улыбнулся молодой человек, и вдруг громко заорал. — Гермидорус!

Я вздрогнула и вынуждена была быстро опустить голову, принужденная к этому рукой Дразуса безжалостно вцепившейся в мои волосы.

Позже, в переулке, я снова оказалась ведомой таким же образом мимо встреченного нами незнакомца. Правую руку Дразус Рэнциус оставил свободной, и, проходя мимо мужчины, держался левее, оставляя его справа от себя.

Гореане, кстати, обычно, расходятся с незнакомыми людьми именно таким образом, чтобы правая рука всегда была готова выхватить меч и нападать или защищаться.

Иногда во время прогулок, несколько раз мне попадались на глаза девушки, роющиеся в мусорных контейнерах. Они были одеты в короткие туники, но рабынями они на самом деле не были. Гореане называют таких женщин — «бесхозные». Они — досадные неприятности для граждан города. Иногда городские стражники, устраивают настоящие облавы на них, заманивая их в какой-нибудь переулок, перекрывают оба выхода, и отлавливают этих бродяжек, для последующей продажи работорговцам и ошейника.

— Купите меня, Господин, — умоляла девушка, стоявшая на коленях перед Дразусом Рэнциусом. — Я доставлю Вам много удовольствия.

— Следующая! — рявкнул дрессировщик дома Клиоменеса. Ещё одна девушка поспешила к моему телохранителю и, бухнувшись перед ним на колени и поцеловав его ноги, подняла свою голову.

— Купите меня, Господин, — жалобно попросила она, нерешительно поднимая к нему лицо. — Я доставлю Вам большое удовольствие …

— Следующая! — снова скомандовал дрессировщик, и женщина бросилась к Дразусу и, упав на живот перед мужчиной, принялась облизывать его ноги.

Только после этого, она плавно начала подниматься на колени, при этом, не переставая целовать его, начиная от щиколоток и подбираясь всё выше к поясу.

Лишь окончательно встав на колени перед Дразусом, обхватив его за ноги и прижимаясь всем телом, она посмотрела ему в лицо и призывно прошептала:

— Купите меня, Господин. Никто не доставит Вам такого удовольствия, как я.

Тем временем, я стояла на заднем плане, сердитая, закованная, и беспомощная. Насколько разъярена была я в тот момент, когда этих женщин посылали к ногам Дразуса Рэнциуса! Они были наги и красивы, но разве кто-то захочет купить их? Они же всего лишь рабыни! На это недвусмысленно указывали их грубые ошейники, которые они носили в этом работорговом доме, простые куски круглой железяки, согнутые в кольца вокруг их шей и закрытые простыми заклёпками.

— Ты! — плетью ткнул дрессировщик в сторону другой девушки. — Марш к его ногам! Попроси о любви!

Указанная девушка торопливо поспешила и опустилась на колени перед Дразусом Рэнциусом.

— Я молю о любви, Господин, — попросила она шёпотом.

— Ты! — поморщившись, тренер, ткнул в другую девку.

Она, также, поторопилась к Дразусу и, упав на колени, оперевшись ладонями в пол, склонилась головой к самым плиткам.

— Я молю Вас о любви, — страстно зашептала она. — Я молю моего Господина о любви.

Я стояла, как громом поражённая. Я внезапно поняла, что эти две женщины, действительно, просили его о любви. «Просите где-нибудь в другом месте, шлюхи!» — бесилась я в своём углу, казалось всеми забытая. «Оставьте Дразуса Рэнциуса в покое!» Но как же это унизительно, что женщина должна молить о любви! Конечно, её интимную, отчаянную нужду во внимании, в привязанности, в любви лучше было бы скрывать даже от самой себя, если это конечно возможно, и уж, по крайней мере, от других! И если они должны просить об этом, то не так, как делают эти беспомощные шлюхи, а так, как и должна делать это женщина, мимолетными взглядами, тонкими намёками, поощряющими движениями. Конечно, мужчины должны ожидать, что женщина не будет говорить прямо о таких вещах. Какое животное способно вынудить её к таким крайностям? Кроме того, как можно вынуждать ранимых женщин, помещать себя до такой степени во власть мужчин только для того, чтобы получить презрительный отказ, стать объектом его пренебрежения и неприятия.

Но всё же, насколько же простым, насколько честным и свободным может быть такое признание. Как красиво может быть в нём выражена уязвимость и женственность, так нежно, так жалобно, и так открыто. Безусловно, лишь от женщины можно было бы ожидать такое признание, от женщины, потребности которой были одновременно столь отчаянными и столь глубокими, от женщины, потребности которой, прямо характеризовали бы её как рабыню.

— Пойдёмте, — позвал Дразуса Рэнциуса мужчина по имени Гермидорус.

— Пожалуйста, Дразус, — простонала я. — Мои руки были в наручниках уже достаточно долго. Я начинаю чувствовать себя слишком беспомощной, слишком уж как рабыня. Пожалуйста, освободи меня.

— Я освобожу Вас не раньше, чем мы придём в комнату, — отрезал он, и мне ничего не оставалось, кроме как следовать за ним, всё так же оставаясь со скованными за спиной руками по узким улочкам Корцируса, к гостинице Лизиаса.

— Медленно, более покорно, — поучал дрессировщик, наполовину присев, внимательно наблюдая, и медленно двигаясь вокруг девушки.

Потом мужчина выпрямился, быстро отойдя в сторону, осмотрел её издали. Отойдя в другой конец комнаты, он сделал рабыне знак приблизиться.

— Голову ниже, — поправил он. — Лучше, уже лучше.

Я, широко раскрыв глаза, смотрела, как она, опустив голову, на четвереньках, покачивая красиво отвисшими грудями, приблизилась к своему учителю. Девушка открыла рот и выпустила из зубов рабскую плеть, лёгшую перед его обутыми в сандалии ногами. Сама рабыня так и оставалась, на четвереньках с низко опущенной головой.

— Ну, что ж, на этот уже лучше, — похвалил дрессировщик свою подопечную, а затем поднял плеть и швырнул её через всю комнату.

— Повторим ещё раз, — скомандовал он, и девушка легко и грациозно поднялась на ноги, поспешив к тому месту, куда прилетела плеть.

Там она снова упала на четвереньки, и изящно изогнувшись, зубами подняв плеть, призывно посмотрела на тренера. Мужчина щёлкнул пальцами, и дрессируемая рабыня, снова, склонив голову к полу, медленно, поползла к нему, аккуратно удерживая плеть в своём рту.

— Встань на колени, ягодицы опусти на пятки, — командовал другой дрессировщик темноволосой женщине. — Спину прямее! Живот втяни! Плечи расправь, грудь выпяти! Колени расставь! Шире! Подними подбородок, руки на бедра. Тебя никто не собирается продавать в качестве рабыни башни, Леди Тина. Ты будешь продана как рабыни для удовольствий.

Я подпрыгнула от неожиданности и ужаса, когда раздался щелчок плети. Но в этот раз ремни плети не тронули девушку, а только до дрожи испугали.

Ещё одна девушка застыла на коленях лицом к тёмному, гладкому шесту, так, что её колени были по обе стороны от него. Обхватив шест руками, она прижималась к его поверхности животом и грудью, и не шевелилась.

— Это можно делать под музыку, — заметил Гермидорус, — и, как Вы, наверное, знаете, существует множество версий танцев на шесте, одиночные или более чем с одной девушкой, в путах или без них, и так далее, но здесь мы используем его просто в качестве тренировочного упражнения.

Снова сухо щёлкнула плеть, и девушка, внезапно и сладострастно, ожила, и я задохнулась от восторга, наблюдая как она начала извиваться около шеста.

— Целуй его, ласкай его, люби его! — командовал дрессировщик, щёлкая плетью. — Теперь медленнее, теперь ещё медленней, почти не двигаясь! Активней используй бедра и грудь, трись ими о шест! Не теряй контакта с ним. Коснитесь шеста языком, лизни его! Больше работай внутренней частью бёдер, больше! Не забывай про свои груди, прижми их к шесту, двигайся, медленно, чувственно. Подними руки над головой, ладонями к шесту, ласкай его! Обними шест! Извивайся на нём! Теперь на колени, не выпуская шеста!

Он снова щёлкнул плетью.

— Достаточно! — небрежно бросил он, и девушка застыла в той же позе, которую принимала прежде чем начать упражнение, стоя на коленях позади шеста, обнимая его руками, и прижавшись к нему животом и грудью. Девушка смотрела на меня. Возможно, её сейчас интересовало, не я ли буду следующей, кого поставят к шесту. Я сердито отвернулась от рабыни. Разве она не знала, что я не была незначительной вещью вроде неё? Разве она не знала, что я свободна?

— Полезное упражнение, — заметил Гермидорус, обращаясь Дразусу.

— Несомненно, — не преминул согласиться тот.

Я вновь бросила взгляд на девушку, но теперь уже она отводила глаза. Приглядевшись к шесту, я не могла не заметить, каким он был гладким и блестящим. Мне даже стало интересно, сколько же рабынь полировали его своими нежными телами.

Девушка внезапно посмотрела на меня, наши глаза встретились. В её взгляде, впрочем, как и в моём сквозила неприкрытая враждебность друг к дружке. Я даже решила, что в моих глазах она прочитала, что я решила, что могла бы добиться у шеста гораздо большего успеха, чем она.

Я снова отвела взгляд. Что мне до мнения какой-то рабыни? Разве она могла быть мне соперницей?

— Идёмте дальше, — предложил Гермидорус и, войдя в следующий зал, пояснил. — Эти женщины, практикуют движения на полу.

Тренер стоял среди рабынь с плетью в руке, и иногда щёлкал ей около той или иной девушки. Я не сомневалась, что девушки, лежавшие на мощёном каменными плитками полу, если бы их дрессировщик решил, что они не достаточно старательны, или восприимчивы, или слишком часто требовали предостерегающего сигнала плетью, скоро почувствовали бы щёлчок плети не просто поблизости, а прямо на своих собственных обнаженных телах. У двух девушек, как я успела заметить, уже имелись красные полосы, у одной на бедре, а у второй на боку. Обе больше не привлекали внимания своего дрессировщика даже для предупреждающего удара. Похоже, что теперь, они прекрасно справлялись со своим уроком.

— Пойдём дальше, — сказал Гермидорус.

— Как красиво! — вздохнула я.

Дразус Рэнциус бросил на меня пронзительный взгляд, и я испугалась. На мгновение мне показалось, что он меня сейчас ударит! Гермидорус, напротив, казалось, не обратил на меня никакого внимания. Возможно, моё восклицание показалось ему достаточно неосторожным, ненамеренным и неудержимым, чтобы можно было его проигнорировать, а может быть он не стал заострять внимания, потому что я была не рабыней, а свободной женщиной. Я старалась не встречаться глазами с Дразусом Рэнциусом. Оказавшись в этом месте, я не знала, могут ли меня подвергнуть наказанию или нет. Я думала, что нет, ведь я была свободной женщиной. Но с другой стороны я знала и то, что находилась здесь с молчаливого согласия управляющего дома Клиоменеса. И именно Дразус Рэнциус хранил у себя разрешение на моё присутствие здесь.

Барабанщик и флейтист приготовились играть ещё раз.

Девушка с длинной лёгкой цепью весело улыбнулась мне. Уж во всяком случае, она-то была довольна моей реакцией.

Длинная, тонкая, сверкающая цепь была прикреплена к браслету замкнутому на запястье правой руки, вначале спускалась вниз, чуть-чуть не доставая колен девушки, потом поднималась к изящному широкому кольцу, закрепленному на её ошейнике, через которое проходило свободно, и уже отсюда снова спускалось до колен, и поднималось к браслету на левом запястье. Рабыня стояла спокойно, прижав ладони к бёдрам.

Музыканты заиграли снова. Подобную цепь можно использовать для многих самых разнообразных целей. В данном случае она использовалась для танца с цепью. Сейчас она служила не для ограничения свободы рабыни, но как элемент танца, усиливающий эффект от движений и красоты танцующей девушки. Ну и, конечно, как символ её неволи, эта цепь придавала фантастическую привлекательность, и значимость её танцу.

Цепь словно кричала, что это не просто красавица, которая танцует, но та, кого любой может купить и продать, та, кто является мужской собственностью. Ну и конечно, браслеты и ошейник, действительно заперты на ней. В этом нет, и не может быть сомнений! Та девушка что танцует, — рабыня со всем, что означает это понятие.

Я смотрела на танцующую обнажённую рабыню, на мелькающую вокруг неё, звенящую цепь, и не могла дышать поражённая красотой девушки и танца.

— Она — весьма дорогая женщина, — заметил Гермидорус.

Я даже не собиралась сомневаться относительно этого.

— Пора дальше, — объявил он, едва танец закончился.

Я увидела женщину, как и большинство встреченных здесь эта была раздета донага. Она стояла на цементном возвышении по надзором держащего плеть дрессировщика. Мы только что вошли в небольшую, округлую комнату с зеркалами вдоль стен. Девушка отрабатывала рабские позы.

— Мы готовим её для продажи. Она будет выставлена на аукционе через пять дней, — сказал Гермидорус.

Мы с девушкой встретились глазами. В тот момент весь её вес держался на ладонях её выпрямленных рук, и пятках широко расставленных ног. Тело, рабыни втянутое и напряжённое не касалось поверхности постамента.

Я была потрясена. Ко мне вдруг пришло осознание того, что вот эта женщина через пять дней будет продана с аукциона, и превратится в домашнее животное какого-нибудь мужчины. Меж тем она уже принимала следующую позу рабыни.

— Пойдёмте, — поторопил Гермидорус.

Я дрожала и боялась сделать шаг, и не упасть. Но рука Дразуса Рэнциуса сомкнувшаяся на моём плече, потащила меня прочь из комнаты.

— Я передумала! — рыдала девушка. — Я буду послушной! Я стану приятной!

У противоположной стены, я увидела клетку, набранную из тяжёлых, около трёх дюймов толщиной, прутьев, укрепленных перемычками. В полумраке темницы я с трудом разглядела там белокурую девушку. Стоя на коленях на соломе, она попыталась потянуться к нам, но ей не позволяла сделать это железная цепь, идущая от вмурованного в стену кольца к её запястьям, скованным у неё за спиной.

— Я буду послушной! — причитала она. — Я буду ублажать! Я буду учиться ублажать!

Я в ужасе поскорее отвернулась от неё, и последовала за Гермидорусом и Дразусом Рэнциусом.

— Она ещё не умоляет позволить ублажать мужчин, — спокойно, как о чём-то обыденном сказал Гермидорус моему телохранителю.

— Совершенно верно, — согласился тот.

Обернувшись, я бросила взгляд назад, на ряды расположенных вдоль коридора тёмных клеток в большинстве своём пустых. Нет, это точно не самая моя любимая часть дома Клиоменеса. Тёмный, холодный, коридор с грязным и липким каменным полом. Иногда мои босые ноги попадали в лужи холодной воды, просачивавшейся на этот уровень, или скользили на неровностях пола. То тут, то там я замечала проходы, узкие, изогнутые и тёмные, спускавшиеся на ещё более низкие уровни. Хорошо, что мы не собирались спускаться туда. Мне хватило посещения этого уровня. Я была вполне достаточно уже напугана увиденным здесь. Иногда, на этом уровне, мы проходили по переходам между ямами, закрытыми сверху тяжёлыми железными решётками. Однажды, сквозь прутья такой решётки внезапно проскользнула чья-то большая, сильная и грязная рука. Я закричала от боли, и ужаса, когда эта рука внезапно схватила меня за щиколотку. Дразус Рэнциус спокойно наклонился, и, разомкнув заскорузлые пальцы, отпихнул руку назад в яму. После этого случая, я старалась больше не приближаться к краю переходов. Оказывается, на этом уровне, содержались рабы-мужчины этого дома. Знай этот раб, что я свободна, я не думаю, что он осмелился бы дотронуться до меня.

Скорее всего, он бы остался сидеть на дне своей ямы, стараясь казаться как можно незаметнее, и ни в коем случае не отважился бы даже высунуть наружу свою грязную руку. Раб может быть убит всего лишь за то, что тронул свободную женщину.

— Она здесь не для наказания, — сообщил Гермидорус тёмным теням, просматривающимся под решётками.

Я вдруг поражённо поняла, что девушку рабыню, возможно в целях её наказания, могли бы бросить в одну из этих вонючих ям, в эти, несомненно, нетерпеливые грязные руки. И кто может сказать, на какой срок закроется вслед за ней эта тяжёлая решётка.

На нашем пути через коридоры дома Клиоменеса, особенно на верхних уровнях, мы иногда сталкивались с рабынями не занятыми в изучении предметов наиболее необходимых в их теперешней жизни, обычно они занимались работами по хозяйству, такими как доставка сообщений, переноска тяжестей, сухая и влажная уборка. Как и большинство других, эти рабыни обычно были раздеты, за исключением их ошейников. Похоже, именно так было принято держать рабынь в работорговых домах. При подходе свободных мужчин, в том числе и Гермидоруса и Дразуса, они немедленно опускались на колени, при этом, обычно с широко расставленными коленями, опираясь ягодицами на пятки, подняв головы, держа руки на бедрах, то есть, принимая положение, которое, как я уже знала было свойственно рабыням для удовольствия. Но иногда, вместо этого, они становились на колени, прижав ладони к полу, и опустив головы между рук.

Но было одно исключение из этого, достойное отдельного упоминания. Пройдя через несколько коридоров покрытых коврами, на верхнем этаже дома, и уже направляясь на более низкие уровни, пересекая ещё один зал с покрытым каменной плиткой полом, мы приблизились к стройной, темноволосой девушке. Закованная в кандалы рабыня, стоя на четвереньках, с ведром воды, тряпкой и щеткой, натирала плитки пола.

Когда мы приблизились, она, как и некоторые рабыни до неё, повернулась в нашу сторону лицом, упёрлась ладоням в пол, положила голову между ними. Но, как только мы к ней приблизились, она безрассудно подняла свою голову.

— Гермидорус! — закричала она, внезапно. — Гермидорус!

Мужчина остановился перед ней, в нескольких футах от неё, и мы вынуждены были остановиться вслед за ним.

— Разве Вы не помните меня? — отчаянно спросила он.

Цепи, что она носила, назывались рабочим сириком. Он напоминает обычный сирик, но верхняя цепь составляет приблизительно ярд в длину, предоставляя рукам рабыни, несколько большую свободу, чтобы она могла выполнять порученную работу.

Впрочем, как и обычный сирик, это — весьма привлекательно выглядящие цепи, и они прекрасно смотрятся на женщине.

— Дейдре! — закричала она, заливаясь слезами. — Дейдре! Два года назад в Аре мы жили в одном и том же доме!

Гермидорус молча, стоял и безразлично смотрел на неё.

— Дейдре, — всхлипнула она.

— В тот момент когда Ты была порабощена, Ты прекратила быть «Дейдре», — напомнил он. — Как твоё домашнее имя?

— О-о-о, не-е-ет, — прорыдала она. — Только не Вы! Вы, один среди всех этих людей! Вы единственный не должны были бы рассматривать меня, как рабыню! Вы не можете смотреть на меня, как на рабыню! Только не Вы. Это просто невозможно! Вы не могли бы относиться ко мне как к рабыне! Вы не могли этого сделать! Вы единственный такой, кто никогда не принудил бы меня к рабству! Единственный такой, кто никогда не смог бы поступить так со мной!

Подняв заплаканное, мокрое от слёз лицо, она встретилась с ним взглядом, и её нижняя губа вдруг задрожала.

— Рената — моё домашнее имя, Рената, — торопливо проговорила рабыня, расширившимися от страха глазами наблюдая, как Гермидорус снимает со своей туники ремень.

То, что висело на ремне, он вручил Дразусу Рэнциусу.

— Ты подняла свою голову из положения у пола прежде, чем свободные люди прошли мимо Тебя, Рената, — объявил он. — Кроме того, Ты обратились к свободному мужчине дважды по его имени. Также, Твоя речь была совершенно не почтительно. В ней не было вставлено в соответствующих пунктах, выражение «Господин». Ты упомянула себя, как если бы Ты могла всё ещё быть Дейдре. Такие искажения не разрешены рабыням. Дейдре ушла, и никогда не вернётся. На её месте теперь лишь рабыня, домашнее животное, которое должно носить ту рабскую кличку, которую любой из владельцев, захочет оставить ей. К тому же, когда был задан вопрос, по поводу твоего домашнего имени, Ты ответила недостаточно быстро. Ты поняла всё, что я только что сказал, полностью и ясно, Рената?

Она поражённо посмотрела на него, полными слёз глазами, в которых плескался просто животный ужас.

— Да, Господин! — пролепетала она, дрожащим голосом.

— На четвереньки, Рената, — скомандовал Гермидорус.

— Да, Господин, — зарыдала рабыня, но это положение приняла быстро и безропотно.

— Возможно, Вам стоит пройти на несколько шагов дальше в зал, — тихим шёпотом посоветовал мне Дразус Рэнциус.

Испуганная тем, что вот-вот должно произойти в моём присутствии, автоматически переставляя мгновенно ставшие ватными ноги, я сделала несколько шагов вглубь зала, уговаривая себя не оборачиваться, не смотреть. Но, внезапно, я услышал свист начавшего своё падение ремня, и резкий, короткий звук удара по коже девушки, и её истошный визг. Не выдержав, я обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть её, лежащую на боку, сжавшуюся в комочек, окружённую раскинувшейся цепью, получающую последние несколько ударов. Она вызвала недовольство свободного мужчины. Она была рабыней. Конечно, она была наказана.

Гермидорус, без суеты, забрал своё имущество у Дразуса и аккуратно разместил всё это на своём ремне, после чего, всё так же спокойно, опоясал им себя. Я была поражена, что один из тех о ком я подумала, как о каком-то книжном черве и неженке, оказывается, обладал таким бескомпромиссным достоинством и недюжинной силой. Эта женщина узнала об этом, к её собственному горю, слишком поздно. Зато теперь она навсегда запомнит, что в его присутствии ей не будет позволено, даже минимальное отступление от правил её неволи.

— Мне жаль, что я вынужден был прервать нашу экскурсию, — приносил он извинений у Дразуса Рэнциуса.

— Всё в порядке, — спокойно ответил Дразус.

Избитая, закованная в цепи девушка валялась на животе в луже воды на каменном полу, уборку которого ей ещё предстоит продолжить. Наконец поняв, что ударов больше не последует, она, подняв голову, поражённо и испуганно, уставилась на Гермидоруса. Боль, недоверие и ужас вот что было в её глазах. Она была рабыней, вызвавшей его недовольство. В результате оказалась на полу под его ремнём.

А мы, тем временем продолжали свой путь.

— Господин, — послышался её отчаянный вопль, — Я хочу Вас! Я хочу отдаться Вам! Пожалуйста, пошлите меня в Ваши покои! Я хочу ублажать Вас!

Гермидорус даже не удосужился оглянуться назад.

Оглянулась я. В глазах девушки я прочитала, что теперь она знала, что была всего лишь беспомощной рабыней, и то, что она любила его.

Мы продвигали дальше вглубь работоргового дома Клиоменеса.

Мне стало интересно, что станет с Ренатой, есть ли у неё шанс оказаться в его комнате. Решение было за Гермидорусом. А она была бесправной и ничего не стоящей рабыней.

— Дом открывается для публики в десятом Ане, — предупредил Гермидорус, — возможно, уже пора отвести Вас в кабинет Паблиуса. Он хотел бы поприветствовать Вас прежде, чем Вы покинете его дом.

Десятый ан — это гореанский полдень.

— Превосходно, — обрадовался Дразус Рэнциус, и мы начали выбираться наверх их пугающих нижних уровней рабских загонов.

До этого я не представляла всей сложности и огромности работоргового дома, а ведь этот дом был далеко не самым необычайно большим. Мы видели ванны и сад продаж, который также использовался для дрессировки. Мы прошли через различные области содержания рабов, начиная то шёлковых, зарешеченных альковов для великолепных рабынь для удовольствии, мимо различных клеток и камер, более пригодных для женщин среднего ценового ряда, и заканчивая темницами, которые представляли собой зарешеченные грязные ямы, места, одна мысль о которых приводила рабынь с состояние благоговейного ужаса. Встречались и другие зоны хранения, также менявшиеся то хорошего к плохому, но бывшие не более, чем местом у кольца, вмурованного в стене или в полу. Нам продемонстрировали кухни, продуктовые кладовые, залы приёма пищи, некоторые с простыми корытами или углублениями в полу, склады, комнаты охраны, кабинеты и архивы. Была здесь также прачечная и даже госпиталь. Ну и конечно комнаты чисто женского назначения, предназначенные для таких вещей, как обучение уходу за волосами, применению косметики и духов, маникюру и педикюру, умению правильно одеваться и раздеваться. Были даже комнаты, где неумелые женщины, обычно бывшие члены высших каст, могли бы быть обучены таким непритязательным занятиям, которые будут теперь от них ожидаться, как подходящие для рабынь, как уборка, готовка и шитье. В отдельные области дома, однако, меня не пустили, по-видимому, потому что я всё же была свободной женщиной. Мне не показали такие помещения, как загоны для самых низких рабов, камеру клеймения, комнату наказаний, и те комнаты, в которых девушкам преподавали поцелуй и ласки, и движения любви.

— Я буду хорошей! Я буду послушной! — услышала я, отчаянные крики девушки, из внутренностей низкого, стального параллелепипеда, лежавшего несколько в стороне от прохода, по-видимому, что не затруднять проход по коридору. Я замерла, пораженная увиденным. Мне голову не могло прийти, что женщину могла поместиться внутри такого маленького ящика. На самом деле, в полутьме слабо освещённого слабой лампой коридора, я и не заметила бы этот ящик, если бы не голос доносившийся оттуда. Стальной, закрытый сверху крышкой, ящик был приблизительно четыре фута в длину и три фута в ширину и высотой, возможно, не более полутора! В крышке, с каждой стороны, виднелись круги, диаметром около пяти дюймов, состоящие из отверстий размером не больше мелкой монетки. Контейнер оказался закрыт двумя плоскими стальными задвижками, перпендикулярными продольной оси ящика, которые были ещё и заперты на висячий замок.

— Я буду покорной! — рыдала девушка, запертая внутри.

— Это — рабский ящик, — небрежно бросил мне Гермидорус.

— Я прошу позволить мне служить Господам! — поняв, что не одна отчаянно закричала рабыня, запертая в ящике.

— Наверное, она очень миниатюрная женщина, — испуганно заметила я, повернувшись к Дразусу Рэнциусу.

— Она — та, кто прежде была Леди Таис Фарнациум, — пояснил Гермидорус. — Теперь её домашнее имя — Диди. Насколько мне не изменяет память, она рабыня вполне нормального размера.

— Но ящик настолько мал, — удивлённо воскликнула я.

— Так и задумано, чтобы он был маленьким, — вступил в разговор Дразус.

— Но у неё же, наверняка свело судорогами всё тело, она, же там совсем беспомощна, — возмутилась я.

— Именно в этом одно из его назначений, — кивнул тот.

— Но он так мал! — прошептала я дрожащим голосом.

— Ну, на самом деле, не такой уж он и маленький, — заметил телохранитель.

Я удивлённо посмотрела на него.

— Например, для Вас он был бы достаточно большим, — отметил он.

— Я буду повиноваться с любовью и с полным совершенством, Господа, — сквозь спазмы рыданий прокричала женщина из ящика. — Умоляю всего лишь о том, чтобы мне позволили полностью и в совершенстве ублажить моих Господ!

— Пойдёмте, здесь нет ничего интересного, — предложил Гермидорус, и мы снова, последовали за ним.

— Я прошу позволить мне служить Вам! — нёсся вслед, срывающийся женский голос из стального ящика. — Я умоляю разрешить мне ублажать Вас!

— А она почти готова покинуть ящик, — походя, отметил Гермидорус.

— Позволь-ка мне взглянуть на твоё разрешение на неё, — улыбаясь во весь рот, попросил Паблиус у моего телохранителя. — Понятно. Леди Лита. Симпатичненькое имя у Вас.

Я бы даже согласилась с ним. Это имя придумал Дразус Рэнциус, чтобы скрыть настоящее.

Он улыбнулся мне, как если бы удивлён этим именем, и я не могла понять, что он скрывает за своей улыбкой.

— Это ведь не настоящее её имя, не так ли? — уточнил Паблиус, повернувшись к Дразусу Рэнциусу.

— Конечно, нет, — усмехнулся Дразус Рэнциус.

— Несомненно, в тех кругах, в которых Вы вращаетесь, Леди Лита, — снова уставился на меня Паблиус, — для Ваших друзей будет шокирующей новостью, если они узнают, что Вы прогуливаетесь полуголой и в рабских наручниках по дому работорговца.

Я возмущённо смотрела мимо него, не желая отвечать на такое обидное замечание.

— Вероятно, это был бы настоящий скандал, — предположил он, — и отличный повод для сплетен.

Я, хотя и закованная в наручники, по-прежнему надменно, смотрела поверх его головы.

— Вот здесь, Леди Лита, — заявил он, беря меня за плечо и вталкивая меня в колонну солнечного света, падавшего из высокого зарешеченного окна, — постойте здесь, на свету. Так я смогу получше рассмотреть.

Я замерла, и мужчины отступив на пару шагов, принялись внимательно изучать меня.

— Она очень привлекательна, — отметил Паблиус. — И имя Лита отлично к ней подойдёт.

— Я тоже так думаю, — кивнул Дразус Рэнциус.

Выпрямившись, я стояла в лучах света, под внимательными оценивающими взглядами мужчин. Я опасалась, что Паблиус, подводя меня в сюда, мог бы захотеть не только осмотреть, но и ощупать меня. И я бы даже не смогла бы сопротивляться этому, будучи одета в таком коротком платьице, без какого бы то ни было нижнего белья в придачу, и с беспомощно скованными за спиной руками. Но работорговец воздержался от подобного шага. Сделай он это и, конечно, все свидетельства моего возбуждения оскорбительные и смущающие для меня, стали бы слишком очевидными для него. Мне оставалось только надеяться, что моя нужда пока ещё не была, так или иначе, заметна по внешним признакам и по моему поведению, возможно, через отклики тела. А ещё я надеялась, что они, свидетельства моих потребностей не начали пахнуть.

— Встаньте на колени, Леди Лита, прямо там, на свету, — велел Паблиус.

Я, не став спорить, опасаясь, что меня просто заставят сделать это силой, опустилась на колени посреди пятна света. Но колени я плотно сжала. Сейчас же меня переполнили чувства смущения и испуга. Я стояла на коленях перед мужчинами.

— Ты, правда, уверен, что она свободна? — спросил Паблиус.

— Да, — ответил ему Дразус Рэнциус.

— Занятно, — протянул Паблиус, и медленно двинулся по кругу в центре которого находилась коленопреклонённая я.

Работорговец не приближаясь, держась на расстоянии нескольких футов, внимательно, не отрывая глаз, осматривал и оценивал меня.

— Ты только посмотри на неё! — воскликнул он, наконец.

— Уже смотрел, и что? — спросил Дразус.

— Внимательнее! — снова воскликнул работорговец.

— И что? — удивился мой телохранитель.

— Разве Ты не видишь?

— Чего?

— Она мягкая, женственная, она уже готовая рабыня! — заявил Паблиус.

— Могу Тебя заверить, — улыбнулся Дразус, — она далека от рабынь.

— А вот я так не думаю, — стоял на своём Паблиус. — Я просто уверен, что она — прирождённая рабыня, и осталось всего только приучить к ошейнику, провести надлежащую дрессировку, и мы получим великолепную рабыню!

Дразус Рэнциус расхохотался. Запрокинув назад голову, он трясся от смеха над нелепостью этой мысли. Что до меня, то сама я не считала это настолько забавным.

— Кто-нибудь знает, что она здесь? — жёстко спросил Паблиус.

— Нет, — ответил Дразус.

— Тогда в чём дело? Почему мы до сих пор не поработили её? — вполне себе серьёзно поинтересовался Паблиус, глядя на моего телохранителя, а потом, повернувшись ко мне, рявкнул: — Нет, Леди Лита, не встаёт!

Услышав его предложение, я уже начала подниматься на ноги, дико дергая запястьями, пытаясь вырвать руки из стальных браслетов. Конечно, они не уступили моим усилиям. Не для того их сделали. Мне ничего не оставалось, кроме как вновь опуститься на колени, в центре светлого пятна на каменном полу.

— Это было бы не сложно, — уговаривал Паблиус. — Мы можем вывезти её из города. Потом, в другом месте, когда она будет уже заклеймена, а на её шее будет красоваться подходящий ошейник, и, следовательно, она станет полностью и бесповоротно рабыней. И вот тогда, когда она абсолютно законно будет в твоей власти, мы могли бы проверить ещё раз действительно она так уж далека от рабынь.

— Эта женщина не рабыня, — осадил его Дразус Рэнциус.

— Ставлю серебряный тарск на то, что я прав, — засмеялся Паблиус.

— Как там дела в Аре? — вдруг спросил Дразус, переводя разговор в другое русло. — Я не был там уже очень долго.

— Я разолью пагу, — вздохнул Паблиус, несколько растроенно.

Затем мужчины выпивали, и говорили о мелочах, и практически не обращали внимания на меня, закованную в наручники и стоящую на коленях на полу. Один раз я внезапно заметила, что мои колени несколько раздвинулись, причём без всякого моего на то желания и участия. Я поскорее снова свела их вместе. Я надеялась, что никто не заметил моей оплошности. Я задавалась вопросом, не была ли я, в самом деле, рабыней. Паблиус и не собирался скрывать, что думает именно так, а он был работорговцем и в этих вопросах разбирался. К тому же, он готов был поставить серебряный тарск на свою правоту. Я посмотрела на Дразуса. Что-то во мне, казалось, кричало ему, «Ты потеряешь свой тарск, Дразус Рэнциус. Она — рабыня»! Но я, торопливо выбросила эту ужасающую мысль из своей головы.

— Пожалуйста, Дразус, — снова взмолилась я. — Мои руки скованы уже слишком долго. Я начинаю чувствовать себя совершенно беспомощной, почти как рабыня. Пожалуйста, освободи меня.

— Как только доберёмся до комнаты, я освобожу Вас немедленно, — пообещал он.

Мне оставалось только покорно следовать за ним, по-прежнему в наручниках, пробираясь по узким улочкам к гостинице Лизиаса.

Почему он не захотел освободить меня сейчас же? Почему он всё ещё держал меня с закованными за спиной руками, как простую рабыню? Разве он не заметил, что меня почти захлестнули странные эмоции? Неужели он ещё не почувствовал моих страданий, и моей нужды? Мог ли он не увидеть, до какой степени я была возбуждена? Разве он всё ещё не видит тех затруднений, которые я испытывала, борясь сама собой?

До гостиницы Лизиаса оставалось пройти всего ничего. И надо признать, что это волновало и возбуждало меня тем больше, чем ближе подходили мы к снятой там комнате, и тем больше меня это пугало и ужасало. Ведь там я останусь с Дразусом Рэнциусом, с гореанским мужчиной, наедине. Что он может сделать со мной? А что делать мне в этой ситуации? Я чуть не застонала от волновавших меня предчувствий. Я хотела поскорее попасть в комнату, и я хотел броситься назад.

Во мне бушевали дикие эмоции. Ярость и негодование, доставшиеся мне от моего земного воспитания, остатки мужских ценностей, которые я там поощрялась поддерживать и демонстрировать, восставали против возродившихся на Горе, и прежде хорошо и глубоко спрятанных где-то в укромных закоулках моего сердца, в таких глубоких, что я едва смела о них догадываться, беспомощности, уязвимости и женственности. Сейчас эти земные чувства настораживали меня, организовывая, и почти пересиливая слабые ещё ростки женской покорности. Но я не знала, что мне делать. Я не знала, как мне следует действовать.

— Я свободна, — мысленно кричала я сама себе. — Я свободна! Свободна!

Но я практически раздета, и мои руки были в наручниках за спиной. И каждый мой шаг, приближает меня к комнате!

Теперь уже мне хотелось вернуть то время, когда я ещё не видела рабынь, и дом Клиоменеса. Я хотела бы никогда не знать, насколько красивы они, и как глубоко они находились во власти мужчин, и как покорно должны им повиноваться! Хотела бы я никогда не испытывать таких сильных чувств, во всей их неотразимости и глубине! Но теперь я узнала, что то чему меня учили в прежней моей жизни, оказалось ложно. Уж лучше было узнать и почувствовать это, чем жить и не чувствовать ничего. Я сама, увидев рабынь, оказалась всецело поглощена идеей, познакомиться с их жизнью поближе, для чего и уговорила Дразуса Рэнциуса получить разрешение на посещение дома Клиоменеса. Даже притом, что, конечно же, я рабыней не была, мне открывшиеся эмоции, были в тысячи раз богаче всего, что я ощущала прежде. Я даже представить себе не могла, что такие основные, глубокие, огромные и реальные чувства существовали.

— А откуда Ты знаешь, что Ты не рабыня, Тиффани? — спросила я сама себя. — Почему Ты решила, что отличаешься от тех девушек? Ты уверена, что предположение Паблиуса о том, что Ты рождена рабыней так уж ложно? Откуда такая уверенность в том, что Тебе не подойдёт ошейник, что он не является органичной частью Тебя самой?

— Нет, — ответила я себе, почти презрительно, — Я свободна!

Но что-то пугающее внутри меня, казалось, саркастически засмеялось:

— Ты — рабыня, Тиффани, — сказало это. — И Ты знаешь, что Ты — рабыня. Так или иначе, но Ты знала это всегда, в твоём сердце, все эти годы.

— Нет! — простонала про себя. — Нет!

— Да! Да, Рабыня, — убеждал меня мой внутренний голос, настойчиво и насмешливо, дразня меня.

— Нет! — Да! — Нет! — Да! Да!

Меня продолжал мучить всё тот же вопрос, не была ли я рабыней. Мысль эта возбуждала и пугала меня одновременно.

Почему Дразус Рэнциус, до сих пор не освободил меня от наручников!

Мы уже давно покинули дом Клиоменеса!

— Я освобожу Вас в комнате, — пообещал он.

Почему бы ему не освободить меня теперь? Почему он не хотел мне помочь? Мог ли он не видеть, как я боролась сама с собой!

Интересно, была ли рабыней, та, что чувствовала себя беспомощной в его наручниках.

Как это ни странно, но острее всего я чувствовала себя рабыней, наиболее униженно за всё время нахождения в доме Клиоменеса, когда в кабинете мужчины разговаривали, а я стояла на коленях, одинокая, забытая, в пятне солнечного света, с опущенной вниз головой, закованная в наручники, ожидая пока мужчины, владельцы закончат свои дела.

Я торопливо семенила позади Дразуса Рэнциус по узкому переулку.

Я пыталась бороться с переполняющими меня эмоциями, непреодолимо поднимающимися из самых моих глубин. Я был смущена и не находила себе места. Внутри меня земное воспитание воевало с моей женской природой. Мужчины были владельцами. Разве они не знали этого? Почему же тогда они не воспользовались своей властью, и не использовали нас по своему желанию? Разве они не смогли разглядеть того, чего мы на самом деле хотели, и в чём нуждались? Они что, действительно настолько невнимательны и бесчувственны? Настолько глупы, и слепы? Почему они не смогли разглядеть, что мне, чтобы достигнуть моего совершенства, нужно почувствовать тяжесть цепи и вкус плети? Как они могли не видеть, что я не могла стать совершенной, пока моё желание не исполнено ими, и я не служу им! Как они не смогли рассмотреть, что это было именно тем, чего я хотела? Я не была мужчиной. Я была женщиной! Я хотела сдаться своей природе, но боялась, безумно боялась, сделать это. Я чувствовала, чем могла бы стать женщина, сдайся она своей природе. Я едва смела даже думать об этом, не говоря уже о том, чтобы рассказать кому-то, насколько категоричны, ужасны, насколько абсолютны могут быть такие чувства! И всё же я желала этого. Жаждала того, чтобы мужчина бросил меня на живот к своим ногам и закрыл ошейник на моём горле.

Да, я хотел лежать, трепеща у его ног в тени его плети, зная, что впредь, желала ли я того или нет, я жила для любви, страсти и служения.

— Ведомое положение, — скомандовал Дразус Рэнциус, и я стремительно опустив голову, почувствовала, как его пальцы глубоко зарылись в мои волосы.

Неожиданно для самой себя, я повернула голову и беспомощно прижалась губами, к его бедру, целуя его. Но мужчина, безжалостно скрутил мою голову в другую сторону, удерживая её так, чтобы мои губы больше не могли дотянуться до него. Из глаз у меня брызнули слезы, не столько от боли, сколько, и гораздо больше от того факта, что меня отвергли. Едва мы разминулись с незнакомцем, в том переулке, как Дразус выпустил мои волосы, и я, выпрямившись, продолжила следовать за ним. Мы уже были почти у крыльца чёрного хода гостиницы Лизиаса.

Я была отвергнута! Как же я была разъярена той женщиной, что жила во мне, и которая только что так беспомощно поцеловала ногу Дразуса Рэнциуса. Как она оскорбила и возмутила меня, бесстыдная шлюха! Я ненавидела и презирала её. Кто она такая? Откуда она появляется во мне? Конечно, она живёт, существует где-то внутри моего я.

Мы остановились перед дверью чёрного хода гостиницы Лизиаса.

— На колени, — скомандовал Дразус Рэнциус, указывая на место прямо у черного хода, поблизости от нескольких мусорных контейнеров.

И я опустилась на колени, немедленно и покорно. А он вошёл в гостиницу. Он по-прежнему был моим телохранителем, и прежде чем войти, должен был осмотреть помещение.

Мне осталось только тихо простонать от одолевавших меня потребностей.

Опустив голову, я стояла на коленях перед крыльцом чёрного хода гостиницы около мусорных контейнеров. Внезапно я что-то почувствовала, подняла голову. Руки рефлекторно дёрнулись в наручниках. Прямо передо мной стоял и оценивающе рассматривал мужчина. Очевидно, он шёл вдоль по переулку с другой стороны. Заметив в его глазах огонёк разгоравшегося интереса, я немедленно опустила голову, выказывая свою покорность. Это было сделано настолько быстро, что я сама себе поразилась. Я была напугана.

К моему величайшему облегчению, в этот момент распахнулась дверь чёрного хода гостиницы, и на пороге появился Дразус.

— Она здесь не для использования? — поинтересовался незнакомец.

— Нет, — ответил мой телохранитель.

— Жаль, — протянул мужчина, и, бросив на меня последний взгляд, продолжил свой путь.

Дразус Рэнциус щёлкнул пальцами, и от этого его жеста я подскочила как ужаленная, я проскользнула внутрь гостиницы. Я дрожала от страха и возбуждения. Мне представлялось, что не появись телохранитель ещё мгновение или два, я совершенно беспомощная, возможно, была бы схвачена и уведена тем незнакомцем.

Несколько секунд спустя, мы снова оказались в комнате, и Дразус захлопнул дверь за моей спиной.

Обессилено, я прислонилась к двери, откинув голову назад, и с трудом переводя дух.

— Похоже, он решил, что Вас выставили за дверь для того, чтобы быть изнасилованной первым встречным в качестве наказания, — хихикнул Дразус.

Я растерянно уставилась на него.

— Ну что, как Вы нашли дом Клиоменеса? — поинтересовался Дразус.

Насколько же нелепой показалась мне та лёгкость, с какой он бросил мне этот вопрос. Конечно же, этот опыт был невероятно важным для меня. Да я никогда прежде не была в таком близком контакте с моей собственной женственностью. Мне было трудно представить себе, как можно было быть в большем контакте со своей женственностью, если только не быть действительно рабыней.

И тут Дразус Рэнциус посмотрел на меня так, что я, против своей воли и без единой команды с его стороны пошла туда, где он стоял, и опустилась перед ним на колени.

Он сердито и пораженно смотрел на меня сверху вниз.

— Что Вы делаете? — спросил он.

— Стою на коленях перед Вами, — покорно ответила я, — беспомощная, закованная, женщина перед мужчиной.

Его кулаки сжались.

— Если Вы хотите, — прошептала я, — то возьмите меня.

— Встаньте! — прорычал Дразус Рэнциус, и схватил меня за плечи и вздёрнул на ноги, держа моё тело перед собой почти на весу.

— Попробуйте же рабыню во мне, — взмолилась я.

Он свирепо смотрел в мои глаза. Его пальцы, сомкнувшиеся на моих плечах, державшие меня, абсолютно беспомощную, по твёрдости и безжалостности были подобны стальным наручникам, закрытым на моих запястьях.

— О, если бы только, Вы были рабыней, — напряжённым шёпотом простонал он. — Если бы Ты была рабыней!

Внезапно, с яростью и криком гнева, он поднял меня на вытянутых руках с пола, как если бы я была всего лишь куклой, и отбросил от себя. Пролетев несколько ярдов, я приземлилась на кровати, и, извиваясь, мешали сковавшие мои руки за спиной наручники, вскарабкалась на колени, лицом к нему и спиной к стене.

И тут из-за окна, снаружи, с улицы донеслись громкие, но неразборчивые людские крики.

Дразус Рэнциус, насторожившись, осторожно подошёл и приоткрыл окно, выглянул наружу, прислушался.

— Корцирус, захватил шахты Аргентума, — сказал он, внимательно посмотрев на меня. — Началось.

— Что началось? — спросила я, испуганно и не понимающе.

— Война, — жёстко сказал Дразус.

— Я отведу Вас во дворец, немедленно, — заявил он, и сделал мне, всё ещё испуганно смотрящей на него, знак, что я должна лечь на живот на кровать.

Я легла на живот, полуутонув в мягкой перине, и повернув голову в бок. Раздался щелчок, потом ещё и мои руки оказались свободны от наручников.

Выкарабкавшись из объятий перины на пол, я первым делом одёрнула подол своего короткого платьица. Дразус Рэнциус уже убрал рабские наручники в свой мешок.

— Мои одежды, пожалуйста, — строгим голосом повелела я, сделав это вполне осознанно, чтобы почувствовать, что он служит мне.

Получив назад все предметы моих гореанских одежд, я удалилась за ширму, чтобы появиться оттуда через несколько секунд уже одетой согласно принятых для свободной женщины приличий.

— Леди Шейле потребуется новой телохранитель, — заметил он.

— Нет, — сказала я. — Не потребуется.

Он удивлённо уставился на меня.

— Ты не освобождён от своих обязанностей по моей защите, — подтвердила я. — Ты — по-прежнему мой телохранитель, и таковым продолжишь служить мне.

— Леди Шейла отлично знает, как мучить мужчин, — горько заметил он.

— Да, — прищурилась я, глядя ему в глаза. — Знаю.

Он, внезапно похолодевшим взглядом, посмотрел на меня.

— Проводи меня во дворец, — приказала я.

— Да, Татрикс, — ответил Дразус Рэнциус, склоняя голову.

9. Решение о сборе информации о Корцирусе

Я стояла у зарешеченного окна в своих апартаментах, и смотрела наружу. Отсюда просматривалась часть внутреннего двора, секции внутренних стен и первые из тех двух ворот, ведущих из дворца в город. В поле зрения попадал и участок площади раскинувшейся по ту сторону ворот перед дворцом. Я видела, мужчин и женщин, спешивших через этот видимый мне участок, по-видимому, чтобы присоединиться к огромной толпе, собравшейся перед дворцом. Однако самой топы отсюда рассмотреть было невозможно. И это уже была вторая такая толпа за последнюю неделю. А ещё я видела, что некоторые мужчины, пересекающие площадь, возможно видя фигуру в моём окне, останавливаются, и грозят кулаками. В такие моменты я отходила вглубь комнаты.

— Госпожа! — вскрикнула Сьюзан, вошедшая с подносом и внезапно остановившись, уронила кубок и пролила вино.

Для рабыни, просто оказавшейся слегка неуклюжей, девушка смотрела на меня с чересчур неестественным ужасом

— Простите меня, Госпожа! — взмолилась она. — Я немедленно всё очищу!

Я присматривалась к ней, наблюдая, как она поставила поднос, подняла с пола упавший кубок, и торопливо бросилась за водой и тряпкой. Через мгновение ока Сьюзан уже стоя на четвереньках, оттирала пол. Конечно, я как женщина богатая и влиятельная, даже Татрикс, была выше таких дел. Это может и должно быть выполнено женщинами из низших слоёв. Идеально, конечно, скинуть подобные задачи на тех женщин для того, они бы отлично подошли, на рабынь. Но она явно была чем-то напугана, и я подумала, что наказание за пролитое вино здесь было не причём.

— Сьюзан, — позвала я рабыню.

— Да, Госпожа, — отозвалась она, испуганно гладя на меня снизу, всё ещё стоя на четвереньках.

— Почему Ты пролила вино? — осторожно поинтересовалась я.

— Мне жаль, Госпожа!

— Почему Ты пролила это? — резко спросила я.

Она казалась мне удивленной и чем-то напуганной.

— Я просто вздрогнула от неожиданности, Госпожа, — объяснила она. — Я не ожидала встретить Вас здесь. Мне показалось, что я видела Вас в приемной около большого зала, всего несколькими енами ранее.

— Наверное, Ты обозналась, — сказала я ей.

— Да, Госпожа.

— Этим вечером за воротами собралась новая толпа, — заметила я, скорее сама себе, чем обращаясь к Сьюзан.

— Да, Госпожа, — подтвердила та.

— Похоже, что люди там здорово разгневаны, не так ли? — спросила я уже у девушки.

— Я так боюсь, Госпожа, — призналась мне Сьюзан.

И снова я приблизилась к окну, и взглянула на площадь. Я могла слышать крики, доносившиеся из толпы, но разглядеть можно было лишь немногое, большинство людей собралось в мёртвом пространстве под стеной.

— Я думаю, что гвардейцы скоро выйдут, чтобы рассеять их, — заметила Сьюзан.

— Ты можешь сказать мне, что они кричат, чего они хотят? — небрежно спросила я.

— Нет, Госпожа, — ответила Сьюзан, опуская голову.

— Даже от этого окна, я вполне ясно могу разобрать их крики, — раздраженно бросила я.

— Простите меня, Госпожа, — испугалась Сьюзан.

— Говори, — нетерпеливо приказала я.

— Они требуют крови Татрикс Корцируса, — опасливо сжавшись, заговорила она, — они называют Вас тираном и оскорблением Корцируса.

— Но, почему? — воскликнула я. — Почему?

— Я не знаю, Госпожа, — ответила Сьюзан. — Возможно, из-за того что в городе возникла нехватка кое-каких товаров. Или они раздосадованы ходом войны!

— Но война в целом развивается удачно, — удивилась я.

— Да, Госпожа, — согласилась Сьюзан, почему-то опуская голову.

В этот момент послышался тяжёлый удар в дверь.

— Лигуриус, первый министр Корцируса, — объявил один из гвардейцев зычным голосом.

— Входите, — пригласила я.

В распахнувшуюся дверь, с львиной грацией, и королевским достоинством вошёл Лигуриус и, посмотрев на меня с высоты его внушительного роста, поклонился мне. В ответ я чуть склонила к нему свою голову.

При его появлении Сьюзан упала на колени, упёрлась ладонями рук в пол и опустила голову между рук, принимая положение «поклон рабыни», обычное для неё в присутствии её хозяина. Интересно, требовал ли Лигуриус этого положения от всех своих рабынь. Мне почему-то казалось что так оно и было.

Лигуриус бросил на рабыню быстрый раздражённый взгляд. Не трудно было догадаться, что она там делала.

— Это она пролила вино? — поинтересовался министр.

— Да, — не стала я выгораживать рабыню.

— Если Вы не хотите утруждать себя, — сказал он, — У меня найдётся кому выпороть её для Вас.

— Всё в порядке, — отмахнулась я. — Она — всего лишь глупая, бесполезная рабыня. Пошла вон, Сьюзан. Закончишь с уборкой позже.

— Да, Госпожа, — дрожащим голосом сказала Сьюзан и, подскочив, в мгновение ока исчезла за дверью.

— Этой ночью, — заявил Лигуриус, — Я отправлю её к гвардейцам. Пусть она голышом станцует для них танец плети.

На Горе существует великое множество разновидностей танцев плети. В контексте того что министр приготовил для Сьюзан, по-видимому не подразумевался танец под музыку как в таверне. Скорее здесь предполагался вариант, при котором девушка, без музыки, обольстительно двигается, дёргается и крутится перед развлекающимися мужчинами, которые щёлкают плетями рядом с ней. Если она не достаточно преуспеет в увёртках, или если она недостаточно чувственна, то плети станут падать не около неё, а на неё. Когда кто-либо из мужчин более не способен выдержать этого зрелища, то он хватает её и бросает на циновку, где, она должна полностью ублажить его. Если же мужчина останется недоволен, то её будут пороть теми же плетями, и так пока она не справится со своей задачей. Когда первый мужчина будет удовлетворен, танец начинается по новой, и в таком порядке продолжается до тех пор, пока всё мужчины не попробуют рабыню, или пока им не надоест это развлечение.

— Как продвигается военная компания? — поинтересовалась я.

— Я как раз пришёл, чтобы сообщить о ещё одной знаменательной победе, — заявил Лигуриус. — Это произошло на Равнинах Этеоклес.

— Выходит враги, уже к востоку от Холмов Этеоклес, и за Перевалом Тесея, — отметила я.

— Вы исследовали карты? — удивлённо спросил Лигуриус.

— Я спрашивала у людей, — объяснила я Лигуриусу, который прекрасно знал о моей неграмотности в гореанском.

— Понятно, — кивнул он.

Со стороны внутреннего двора послышались отрывистые команды, крики, и звон оружия. Я подскочила окну, выглядывая вниз.

— Это гвардейцы, — пояснил Лигуриус, — они выступают, чтобы рассеять толпу.

— Да, — сказала я.

Гвардейцы, построившись в две колонны, со щитами и копьями, выходили за ворота. Через какие-то мгновения, на видимом отсюда участке площади появились бегущие прочь мужчины и женщины.

— Это всего лишь небольшие группы несогласных, — постарался успокоить меня первый министр. — Не берите в голову. Вас любят в Корцирусе.

— Как мне кажется каждая из наших новых побед, — заметила я, — происходит всё ближе к Корцирусу.

— Конечно, Вы помните серебро, привезённое из Аргентума? — спросил он.

— Да, — кивнула я. — оно не могло не броситься в глаза, на параде в честь очередной победы несколько недель назад, который мы принимали.

— Который Вы принимали, моя Татрикс, — скромно поправил он меня.

— Да, — не стала я спорить.

Мне хорошо запомнился этот парад. Лигуриус сидел вместе со мной в паланкине. Благодаря огромному росту и величавой осанке, его фигура сразу бросалась в глаза. Как и в мои предыдущие официальные выходы в город, очевидно в соответствии с традициями Корцируса, я была без вуали. Кажется черты моего лица, теперь стали известны тысячам горожан.

— Кажется, что серебра было даже несколько больше, чем ожидалось, — сказала я.

Лигуриус промолчал.

— Наши войска вошли в Аргентум? — напрямую спросила я.

— Наши генералы не сочли это необходимым, — ответил Лигуриус. –

— Кажется, что наша первая победа, после захвата шахт, произошла на Полях Хесиус, — припомнила я.

— Да, — согласился Лигуриус.

— Вторая — на берегах Озера Иас, — продолжила я, — А третья — к востоку от Иссис.

Иссис — это река, текущая на северо-запад, и впадающая в Воск далеко на севере отсюда.

— Да, моя Татрикс, — признал Лигуриус.

— Теперь мы победили ещё раз, на сей раз на Равнинах Этеоклес, — добавила я сведения к уже имеющимся.

— Да, моя Татрикс.

— Эти равнины находятся в пределах ста пасангов от Корцируса, — подвела я итог.

— Это — часть плана, моя Татрикс, — попытался объяснить Лигуриус. — Мы растягиваем их линии снабжения. В тот момент, когда мы сочтём это целесообразным, мы навалимся как тарн на табука, и перережем их. Вот тогда, измотав голодного деморализованного противника, мы покончим с ним одним сокрушительным ударом. Не волнуйтесь, Леди. Враги скоро будут беспомощны. Они уже очень скоро окажутся под нашими мечами.

— Нет ли в городе недостатка продуктов? — осторожно поинтересовалась я.

— Во дворце ни в чём нет никакого недостатка, — отмахнулся Лигуриус. — Леди Шейла ведь насладилась своим пряным вуло этим вечером?

— А в городе? — уточнила я.

— Во время войны, всегда возможны некоторые незначительные лишения.

— Так ли они незначительны?

— Да, — кивнул он и, пятясь к двери и кланяясь, произнёс: — С Вашего разрешения.

Лигуриус ушёл. А я спросила сама себя, как чувствует себя женщина, обязанная вставать в позу «поклон рабыни» перед таким мужчиной, и каково это оказаться в его руках.

Отбросив ненужные мысли в сторону, я вновь повернулась к зарешеченному окну. Отсюда, если присмотреться, можно было разглядеть, колеблющуюся на ветру и поблёскивающую в лучах солнца, противотарновую проволоку. Она было натянута над внутренним двором, между крышами дворца и стенами. Насколько я слышала, её натянули и других частях города.

Вновь открылась дверь и переступившая через порог Сьюзан опустилась на колени и склонила голову. Обычно, рабыни обязаны вставать на колени, входя в помещение, в котором находятся свободные людей. Это правило распространяется, и на обратную ситуацию, они встают на колени всякий раз, когда в помещение где они находятся, входит свободный человек.

— Ты можешь закончить свою работу, — сообщила я рабыне из Цинциннати, штат Огайо.

— Да, Госпожа. Спасибо, Госпожа, — сказала девушка, и через мгновение, уже снова стояла на четвереньках, опустив голову, и мокрой тряпкой оттирала каменные плитки пола, тщательно с них удаляя остатки липкого, уже подсохшего вина.

— Сьюзан, — окликнула я её.

— Да, Госпожа? — девушка оторвалась от работы и подняла голову.

— Лигуриус уже говорил с Тобой? — спросила я.

— Да, Госпожа, — кивнула она.

— Значит, Ты уже знаешь, что сегодня вечером Тебе придётся танцевать перед мужчинами, — поняла я.

— Да, Госпожа. Перед отобранными им гвардейцами. Танец плети.

— Это была не моя идея, Сьюзан. Я не просила, чтобы Лигуриус наказал Тебя. Это он сам решил. Я хочу, чтобы Ты знала это. Мне, правда, жаль.

— Мне даже в голову не могло прийти, что это, могло, быть Вашей идеей, Госпожа, — улыбнулась Сьюзан. — Ведь Вы даже не хотели моего наказания. Госпожа всегда выказывала ко мне невероятную мягкость. Госпожа всегда была невероятно добра ко мне. Почти как если бы ….

— Что? — не поняла я её оговорку.

— Почти, как если бы Госпожи кое-что понимала в беспомощности и уязвимости рабыни.

— И что могу я, свободная женщина, понимать в этом? — сердито спросила я.

— Простите меня, Госпожа, — взмолилась Сьюзан. — Конечно же, Вы, как свободная женщина, не могли!

Признаться, я рассердилась на неё. Я даже на секунду задумалась о том чтобы немного выпороть эту щлюху в стальном ошейнике. Сьюзан, словно почувствовав неладное, быстро опустила голову, и продолжала свою работу, грязную работу, работу, подходящую для таких как она, для рабынь.

— Сьюзан, — вновь позвала я девушку.

— Да, Госпожа?

— А это трудно изучить танец плети? — небрежно поинтересовалась я.

— Я не танцовщица, Госпожа, — пожала Сьюзан плечами, — по крайней мере, не больше всех тех, кто исполняет этот танец. Это даже и не, танец, точнее не совсем танец. Обнажённая рабыня просто двигается перед сильными, строгими мужчинами так, как они хотели бы, чтобы женщина двигалась перед ними. А когда кто-то из них достаточно возбудится, он указывает рабыне на это, и Вы ублажаете его.

— А как же Ты узнаешь, что надо делать? — удивилась я.

— Женщины применяют разные приёмы, — пустилась она в объяснения, — например, извиваться вокруг или на предметах мебели, на полу, вокруг их тел, у их ног, на своей спине или животе. Надо испробовать всё и надеяться найти что-то, на что они среагируют. Иногда мужчины сами дают явные инструкции или команды, например, как если бы женщину ставили в рабские позы на торгах. Иногда они направляют, или помогают, иногда плетью, иногда криком или выражением лица. В иных случаях девушка, если можно так выразиться, слушается рабского огня в своём животе, как может показаться, становится единым целым с ним и с танцем. А затем, весьма скоро, уже сама вынуждена, своим танцем, своими жалобными жестами и выражением лица, умолять мужчин уменьшить беспощадное напряжение в её теле, и разрешить ей закончить мучительный цикл возбуждения, позволить ей получить их и подчиниться им, своим владельцам, в чувственной и судорожной капитуляции беспомощной рабыни.

— Но плеть, — вздохнула я. — Разве Ты не боишься её?

— Конечно, я боюсь её, — призналась она и рефлекторно вздрогнула. — Но я не думаю, что почувствую её на себе.

— Почему? — удивлённо спросила я.

— Я хорошо танцую, — улыбнулась Сьюзан, и внезапно посмотрела мне прямо в глаза.

— Ох, — только и смогла произнести я, отвернулась от неё, чтобы успокоить сбившееся дыхание.

Когда я пришла в себя, и снова обернулась к рабыне лицом, та уже закончила свою работу.

— Госпожа ещё будет нуждаться во мне в течение этого вечера? — спросила она.

Я с удивлением осмотрел Сьюзан, словно увидела её впервые.

Какой целомудренной, скромной и даже застенчивой она казалась в своей короткой тунике и ошейнике, с таким обворожительным лицом и восхитительной миниатюрной фигурой. Какой грациозной и изящной! Какой почтительной и робкой! Конечно, сейчас она была рабыней женщины, и только, но какой внимательной, умной, умелой и вежливой.

Но мужчина, такой как Лигуриус купил её голую с рабского прилавка на Косе. Какая милой и робкой девушкой она была сейчас.

Но сегодня вечером она будет танцевать нагой перед гвардейцами.

— Госпожа? — вывела меня из задумчивости Сьюзан.

— Ты не кажешься несчастной, от того, что сегодня ночью будешь танцевать голышом перед несколькими мужчинами, — заметила я.

Действительно, мне даже показалось, что она нетерпением ждала этого!

— Нет, Госпожа, — улыбнулась рабыня.

— Но почему? — крайне удивилась я.

— Я обязана говорить? — спросила она, опустив голову и, кажется, пряча довольную улыбку.

— Да, — потребовала я.

— Я люблю мужчин, и хочу служить им. Полностью, — призналась Сьюзан.

— Похотливая, бесстыдная шлюха! — крикнула я на неё.

— Я — рабыня, — напомнила она мне. — Простите меня, Госпожа. Но, меня не допускали к мужчинам уже одиннадцать дней. Мои ногти сцарапаны в кровь в каменный пол в моей клетке.

Я вздрогнула. До сих пор я как-то совсем не думала о том, где рабыни содержатся по ночам. Безусловно, я знала, что они не блуждали свободно по дворцу. Теперь, я выяснила, что, по крайней мере, некоторых, запирают в клетках. В этом, конечно, имелся смысл, по той причине, что они, как и похотливая маленькая шлюшка Сьюзан, считались домашними животными.

— Значит, мне не зря показалось, что танец плети, в действительности, не был бы большим наказаньем для Тебя, — отметила я.

— У Лигуриуса немало женщин, — пожала она плечами. — Он не так чтобы хорошо меня знает. Несколько раз он, уже довольно давно, он брал меня, и возможно я не показалась ему, но с тех пор рабский огонь в моём животе запылал сильнее, и я значительно повысила своё мастерство.

— А он думает, что для Тебя это будет ужасное наказание? — усмехнулась я.

— Я предположила бы именно так, — засмеялась девушка. — Несомненно, он ожидает, что я буду хорошенько выпорота.

— Ну и каково это, быть в руках такого мужчины, как Лигуриус? — задала я давно мучивший меня вопрос, стараясь придать голосу небрежный тон.

— Он опустошает женщину, — сказала она, — превращает ее в измученное, стонущее животное, а затем он вынуждает её отдаваться ему, полностью и без остатка, как рабыню.

— А Ты случайно пролила вино не нарочно? — озвучила я вдруг пришедшую в голову мысль.

— Нет, Госпожа, — засмеялась Сьюзан. — Откуда же мне было знать, что Лигуриус придёт в Ваши покои. Ведь надо было бы подгадать, чтобы всё произошло перед самым его приходом. Я же знаю, что Вы не были бы столь жестоки, чтобы назначить мне наказание танцем плети. А, кроме того, обычным наказанием за такую неуклюжесть, скорее всего, стала бы не бескомпромиссная, унизительная жестокость танца плети, а нечто по своему характеру более прозаичное, ну что-то вроде уменьшение, или изменение порций, близкие кандалы, или, чаще всего, удары плетью или стрекалом.

— Понятно, — признала я.

Я постаралась представить себе, как будет выглядеть Сьюзан, крутящаяся и извивающаяся перед мужчинами, с блестящим от пота обнажённым телом, пытающаяся завести их, лишь для того, чтобы оказаться используемой ими, причём так, как они только могли пожелать. Она казалась мне идеальной рабыней женщины, такой умелой, робкой и скромной девушкой, что было довольно трудно вообразить её в такой ситуации. Но она сама призналась мне, что содрала ногти в кровь, царапая пол в её клетке. Казавшаяся такой спокойной, милой, отзывчивой и даже застенчивой, Сьюзан, на самом деле, оказалась мучима сексуальными потребности и весьма сильными. По-видимому, эти её потребности были результатом избытка у неё женских гормонов, по крайней мере, именно на это указывали её необыкновенно женственные формы. Интересно, как много девушек, таких же как Сьюзан, могли бы стать рабынями для удовольствий, ожидая того, чтобы их выпустили из их клеток и начали ими командовать.

— Я хорошо танцую, — насколько же поражена я была, услышав вот такое её объяснение.

В тот раз я отвернулась. Ведь она посмотрела мне в глаза, не как рабыня в глаза свободной женщины, а как одна женщина смотрит в глаза другой. В тот момент я почувствовала, что, в конечном счете, мы обе были всего лишь женщинами, что мы были одинаковы в нашей женственности, что мы как сёстры были объединены в нашем отношении к мужчинам, и всем, что это влечёт за собой. Мы обе, в конце концов, были всего лишь женщинами, и в итоге мы обе были, хотя я была свободна, а она была невольницей, представительницами пола рабыни.

Интересно, а я, смогла бы я, танцевать столь же хорошо. Я знала только то, что, если бы я этого не сделала, мне бы досталось много плетей.

— Сегодня вечером, Ты мне больше не понадобишься, Сьюзан, — сказал я ей. — Я думаю, что Ты должна как можно скорее появиться перед твоими господами на эту ночь.

— Да, Госпожа, — заулыбалась она. — Спасибо, Госпожа.

— Сьюзан, — в последний момент остановила её я.

— Да, Госпожа? — обернулась девушка.

— Насколько серьёзны волнения в городе?

— Я не знаю, Госпожа, — растерянно ответила она. — Я редко бываю вне территории дворца.

Я, наконец, решилась осуществить возникший в моей голове смелый план.

— Перед тем как пойдёшь к своим временным владельцам, сообщи Дразусу Рэнциусу, что я хочу видеть его, — велела я. — Он должен прибыть в мои апартаменты в течении ана.

— Да, Госпожа, — кивнула Сьюзан.

— И, с твоей стороны, совсем не обязательным будет сообщать Лигуриусу об этом моём поручении, — предупредила я.

— Как Госпожа пожелает, — сказала она.

— И моя маленькая рекомендация, — улыбнулась я, — Ты ведь можешь слегка опоздать с прибытием к твоим временным владельцам, прийти немного позднее, чтобы разжечь их пыл, и не настолько поздно, что они захотели бы Тебя наказать за опоздание.

— Да, Госпожа. Спасибо, Госпожа — улыбнулась Сьюзан, и стремительно выскочила из комнаты.

А я, оставшись в одиночестве, снова выглянула в окно, и задумчиво посмотрела на город.

Прошло уже несколько недель с моего посещения дома Клиоменеса, и всё это время я практически не покидала территории дворца. Конечно, я присутствовала, на великом параде победы, организованном вскоре после захвата рудников.

Резко отвернувшись от окна, я стала нетерпеливо ждать прибытия Дразуса Рэнциуса. Я почти не оставалась с ним наедине, да и вообще после с дома Клиоменеса и гостиницы Лизиаса мы редко общались. Наши отношения стали полностью деловыми. Дважды он просил меня освободить его от своих обязанностей, и назначить на новый пост, но оба раза я отказала ему. То, что он был напряжённым, измученным или озлобленным в моем присутствии, ничего для меня не значило. Я была Татрикс, а он моим солдатом. Он был обязан повиноваться мне. Я рассчитывала на этот его очевидный дискомфорт в своем присутствии. Я улыбнулась. Это нравилось мне. Пусть он страдает.

10. Сбор информации. Дорога во дворец

По полутёмной извилистой улочке мы с Дразусом Рэнциусом держали путь назад в сторону дворца. Телохранитель факелом освещал нам путь. Ночью небольшие улицы гореанских городов редко освещены. Пешеходы должна озаботиться своим собственным освещением.

— Я бы предпочел, — недовольно заметил Дразус Рэнциус, — чтобы мы придерживались главных улиц.

— Я хотела бы пообщаться и с людьми из менее значимых районов, — объяснила я.

— Леди Шейла довольна? — поинтересовался он.

— В целом, да, — призналась я, — хотя люди часто казались неразговорчивыми, или даже напуганными.

— Они обеспокоены, — заметил Дразус Рэнциус.

Я останавливала многих прохожих, особенно на крупных улицах, интересуясь их мнением. Я даже посетила несколько вполне респектабельных таверн, тех, в которые без труда допускали свободных женщин. Мне показалось, что люди полны энтузиазмом, благодарны правлению Татрикс и к перебоям с некоторыми товарами отнеслись спокойно. Они заставили меня отнестись скептически к слухам о недовольстве или волнениях в Корцирусе. Дела в Корцирусе, как оказалось, в основном шли именно таким образом, или, по крайней мере, весьма близко к той версии, что озвучил мне Лигуриус. Люди были благосклонны к политике дворца, лояльны к государству и преданны их любимой Татрикс лично.

— Многие магазины, — отметила я, — закрыты, а двери и окна заколочены досками.

— Множество торговцев покинуло город, — объяснил Дразус Рэнциус, — забрав свои товары с собой.

— Почему? — спросил я.

— Они опасаются. На Улице Монет деловая активность почти свёрнута, — поведал мне телохранитель.

Фактически это была даже не улица, а ряд улиц, или скорее район, где практиковался обмен денег и банковское дело.

— А если прекращают свою работу банкиры, то и другие типы предприятий в этой области, конечно, останавливаются, — сделала я вполне логичный вывод.

— Обычные горожане, по крайней мере, многие из них, — продолжил Дразус, — Взвалив свои вещи на спины, покинули город.

— Трусливый сброд! — возмутилась я. — Ну почему они не могут быть столь же храбрым как другие?

— Стой! — вдруг скомандовал Дразус Рэнциус, резко останавливаясь.

Он поднял факел, который держал в левой руке, увеличивая тем самым освещённую область, и выставил свою правую руку передо мной, перегораживая мне дорогу вперёд.

— Что случилось? — удивилась я, не замечая никакой угрозы.

— Я что-то услышал, — шёпотом предупредил он. — Шаг назад.

Я без лишних разговоров выполнила приказ. Меч Дразуса Рэнциуса вылетел из ножен. Только теперь до меня дошло, почему он, несомненно, правша, нёс факел в левой руке. Он просто держал правую руку в постоянной готовности схватиться за оружие.

— Я ничего не слышу, — шёпотом заметила я.

— Тихо, — прошипел он.

И тут я увидела их. Из тьмы внезапно прорисовались, три неясные фигуры.

— Тал, воин, — поздоровался один из них.

— Тал, — спокойно ответил не приветствие Дразус, отступая к стене, и прикрывая меня.

— Мы тут слегка заблудились, — заискивающе произнесла одна из фигур, вытаскивая из-под туники что-то похожее на листок бумаги, — У меня вот здесь адрес записан, на этом листе. А у Вас есть факел.

— Не приближайся, — предупредил Дразус Рэнциус.

Незнакомец усмехнулся, и, медленно, смяв пальцами бумагу, выпустил комок из рук. Мгновением позже все трое стояли с мечами в руках.

— Тогда по-другому. Отдай нам женщину, и проваливай, — приказал мужчина моему телохранителю.

— Нет, — сказал Дразус, сохраняя спокойствие.

Я вскрикнула, внезапно схваченная за руку и утянутая в бок. Я успела заметить, как Дразус Рэнциус, отбросив факел в сторону, сделал колющий выпад против того из незнакомцев, что стоял в центре. Один из двух других налётчиков, что подходя к нам, заходили с флангов, отбросил меня назад, к стене. Удар о камни выбил из меня дыхание, и я завалилась на спину. Я не могла даже пошевелиться, мгновенно оказавшись в захвате здоровенного мужчины. Моя вуаль, прямо как была на мне, мгновенно была свёрнута в шарик и втиснута глубоко в мой рот. Оттуда, где остался Дразус и двое бандитов слышался звон столкивавшихся мечей.

Бандит перевернул меня на бок, и накинул мне на голову мои же одежды сокрытия. Затем я почувствовала, что он набросил мне на головы узкий ремешок, и, пропустив между моими зубами, плотно затянул его у меня на затылке. Теперь вся конструкция оказалась надёжно закреплена. Мне с помощью моих же собственных предметов одежды, весьма эффективно заткнули рот и закрыли лицо. Не успела я осознать происходящее, как меня уже перевернули на живот, руки дернули за спину, в мгновение ока, две или три петли тонкой мягкой верёвки, легли на мои запястья и туго затянулись. Следующим, что я почувствовала, было ощущение полёта вверх, закончившееся тупым ударом в живот, это я повисла через плечо мужчины. Я была совершенно беспомощна. Но тут, прямо у моего уха, послышался шорох покидающего ножны меча.

— Бежим! — услышала я отчаянный крик одного из нападавших, и снова полетела, на этот раз вниз.

Этот негодяй просто отшвырнул меня в сторону! По пути я ударилась плечом о стену и, грохнувшись об мостовую, выкатилась на улицу. Когда слух вернулся ко мне, то я услышала удаляющийся топот ног.

— Они сбежали, — послышался спокойный голос Дразуса Рэнциуса.

Из моих глаз катились слёзы боли и обиды. Но прореветься во весь голос не получалось, кляп пропускал наружу лишь слабые жалобные всхлипы. Я почувствовала тяжёлую руку на моем плече.

— Всё в порядке, — успокоил меня телохранитель.

Рядом со мной звякнул о камни металл, это мужчина положил свой клинок позади меня. Наконец, я почувствовала сильные руки Дразуса на моей голове, ремень, державший мой кляп и капюшон, свалился с меня. Каким же облегчением было, снова почувствовать на моем лице свежий ночной воздух. Я едва могла различить в темноте лицо своего спасителя, находившееся всего в дюймах от меня. Факел погас. Дразус, в темноте, на ощупь поправил мою вуаль.

— Вы в порядке? — спросил он, с тревогой, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь в темноте.

— Да, — неуверенно простонала я. — Кто это был?

— Понятия не имею, — предположил он. — Вероятно, работорговцы. Не беспокойтесь их больше нет.

— Работорговцы? — прошептал я в ужасе.

— Скорее всего, — сказал воин. — Они Вами заинтересовались. Они не слишком похожи на молодых хулиганов решивших поразвлечься этой ночью. Как мне показалось, они крайне эффективно справились с Вами, а это достигается с длительным обучением и немалой практикой.

Я, молча, сидела на мостовой и дрожала, до меня, наконец, дошло какой ужас мог ожидать меня.

— Их больше нет, — постарался успокоить меня Дразус Рэнциус.

— У меня руки связаны, — всхлипнула я.

— Простите меня, — сказал он, и, переместившись мне за спину, моментально освободил мои запястья.

Мужчина аккуратно поднял свой меч, и встал на ноги. А я осталась стоять перед ним на коленях. Вдруг я отчаянно вцепилась в его ноги, и прижалась к ним лицом. Испуг от произошедшего, я главное, от того чем это могло закончиться для меня, всё никак не отпускал меня. Меня всё ещё колотила дрожь.

— Встаньте, — сердито сказал он. — Ваше поведение слишком сильно походит на поведение женщины.

— Я, и есть женщина, — негромко пробормотала я.

— Нет, — отрезал он. — Вы — Татрикс.

От его слов, я только сильнее зарыдал.

— Встаньте, — велел Дразус.

— Меня чуть не унесли в рабство, — простонала я, испуганная подобной перспективой, не выпуская его ног.

— А ну, вставай, страдающая шлюха! — внезапно прорычал он мне. — Или Ты испытываешь моё терпенье. Не стоит соблазнять меня, самому надеть на тебя свои цепи.

— Ты столь прельщён мной, Дразус? — пораженно сказала я. — Значит я столь привлекательна для Тебя, что Ты не был бы удовлетворен ни чем иным кроме как моим полным подчинением?

— Встать, страдающая стерва! — рявкнул он на меня сверху.

— Значит, Ты на самом деле желаешь меня! — сделала я однозначный вывод. — Ты желаешь меня так сильно, как мужчина только может желать женщину, чтобы она принадлежала ему полностью, чтобы она была его полной рабыней!

— Я ненавижу Тебя, и презираю Тебя! — заявил он злобно.

— И хочешь меня! — закончила я за него.

— Либо мы сейчас же возвращаемся во дворец, либо я оставляю Вас здесь в темноте, на добычу тем, кто, лучше чем я, проследит, чтобы Вы получили то, чего заслуживаете.

— И чего же я заслуживаю, по-твоему, Дразус? — спросила я по-прежнему не поднимаясь с колен.

— Клеймо на задницу, — сердито рыкнул он, — и сталь на шею.

— Ты думаешь, что я — рабыня? — закричала я возмущённо.

— Из Вас она бы получилась идеальная, — бросил он в сердцах.

— Оскорбление!

— Правда.

Я даже задохнулась от гнева.

— Но Вы не рабыня, — сказал он, успокаиваясь. — Вставайте.

— Наверное, мне повезло, что я не рабыня у ног мужчин, таких как Ты, Не так ли? — спросила я.

— Да, — сказал Дразус, — это большая удача для Вас.

— А что Ты сделал бы со мной, если бы я действительно принадлежала Тебе? — вдруг стало мне интересно.

— Дайте Вашу руку, — попросил он, и помог мне подняться на ноги.

Я разгладила свои изрядно помятые одежды.

— Интересно было узнать, что Ты хочешь меня, — заметила я, но телохранитель молчал, видимо понимая, что и так наговорил лишнего. — В действительности, это довольно забавно. Возможно, мне нужно приказать наказать Тебя за дерзость. Не пытайся прыгнуть выше головы, Дразус. Я — Татрикс. А Ты — ничто, всего лишь телохранитель.

— Да, Татрикс, — угрюмо отозвался он.

— Я презираю Тебя, — гордо заявила я. — Я — выше Тебя.

— Да, Татрикс, — сказал он.

— И не забывай этого.

— Не забуду, Татрикс.

— Что Ты там возишься? — нетерпеливо спросила я, увидев, что он зачем-то водит мечём по своей тунике.

— Чищу клинок, протираю его о мою тунику, — объяснил он.

— Протираешь его? — спросила я, вздрогнув от возникшей у меня мысли.

— Прогоняя работорговцев, двоих из них я ранил, — безразлично объявил он.

— Ты в порядке? — внезапно севшим голосом спросила я.

— Да, — кивнул Дразус Рэнциус, и с трудом подавила импульс упасть перед ним на колени, и умолять стереть кровь с клинка, об мои одежды или волосы.

— Твой меч уже чист? — всё ещё борясь с собой, спросила я.

— Да, — бросил он.

— Не вкладывай его в ножны, пока мы не доберёмся до дворца, — велела я. — Эти улицы похоже слишком опасны.

— У меня и не было подобного намерения, — усмехнулся он.

— По крайней мере, сегодня я убедилась относительно настроений горожан и состояния города, — заметила я на ходу.

— Каким же это образом? — заинтересовался телохранитель.

— Вы же слышали, — напомнила я. — Люди относятся терпимо к лишениям. Они лояльны. Они верны Татрикс.

— В Корцирусе, только такие ответы и можно было услышать на Ваши вопросы, — опять усмехнулся он.

— Я не понимаю, о чём Ты говоришь, — призналась я.

— Люди боятся, — пояснил он. — Вы вселяете в них ужас. Ваше правление подобно стали.

— Ты не мог бы объяснить понятней, — попросила я.

— Дура! Да Ваши шпионы повсюду, — воскликнул он. — Люди, с которыми Вы говорили, вероятно, приняли Вас, смешно, не правда ли, за одну из Ваших собственных шпионок.

— Нет у меня никаких шпионов, — растерянно сказала я.

— Я могу назвать как минимум семерых из них, — заметил Дразус Рэнциус. — Сколько их точно я, конечно, не знаю.

Я вздрогнула, от озарившей меня догадки. Эти шпионы, если они действительно существуют, должны передавать информацию кому-то ещё, и скорее всего Лигуриусу.

— Может, стоит зажечь факел, тогда путь домой будет легче? — спросила я.

— Думаю, что пробираться в темноте и тихо будет безопасней, — ответил мужчина.

— Возможно, Ты прав, — заметила я, с дрожью вспомнив о случившемся.

— Пожалуйста, идите за мной, держась немного позади, — скомандовал Дразус. — Не сочтите это за оскорбление, просто так безопасней.

— Я понимаю, — ответила я.

При данных обстоятельствах у меня, конечно же, не было никаких возражений тому, чтобы следовать за ним подобно рабыне.

— Вы идёте? — спросил он обернувшись.

— Но здесь так темно, — объяснила я свою нерешительность.

— Я не думаю, что оставаться здесь будет безопаснее, — намекнул он. — Попытайтесь идти за мной.

— Я боюсь, — призналась я, наконец. — Я не мог ничего разглядеть у себя под ногами.

— Вы хотите, чтобы я Вас понёс? — на полном серьёзе спросил Дразус.

— И как Вы это собираетесь делать? — спросила я, внезапно испугавшись.

— На руках, с уважением, — пояснил он, и насмешливо спросил: — Вы что, подумали, что я переброшу Вас через плечо как связанную рабыню?

Я промолчала. Откуда мне было знать, как именно Дразус Рэнциус понёс бы женщину, особенно такую женщину, каковой я могла бы быть по его мнению. Зато я на своём опыте знала, как другой мужчина тащил меня, перебросив через плечо, связанную, абсолютно беспомощную, возможно, действительно, как рабыню.

— Но всё же для Вас было бы лучше идти самой, — предупредил меня Дразус Рэнциус. — Таким образом, моя правая рука останется свободной для меча.

— А разве эти улицы не должны патрулироваться гвардейцами? — поинтересовалась я, опасливо вглядываясь во тьму.

— Большинство гвардейцев, послали на запад, на войну, — пояснил мне мужчина, и мне оставалось только промолчать. — Но удержать войска Ара будет крайне трудно.

— Ара! — удивлённо воскликнула я.

— Да, — подтвердил Дразус. — Армия Ара вступила в конфликт сразу после захвата шахт. Аргентум, как Вы знаете, является союзником Ара.

Как раз этого-то я и не знала, хотя, наверное, должна была бы предполагать. И как выясняется, было много вещей, о которых я понятия не имела. Зато я знала, что у нас, имелись прочные связи островным убаратом Кос. Сьюзан, насколько мне было известно, была куплена именно там. А вот об Аре, надо признать, я почти ничего не знала. Собственно, всё, что я о нём знала, это то, что Дразус Рэнциус был родом оттуда, да ещё что это был один из самых сильных, если не самый сильный город на Горе. На изученной части Гора с ним могла бы конкурировать только Турия, но этот город находился в южном полушарии.

— Наши войска победят, — уверенно заявила я Дразусу Рэнциусу.

— Враг уже в двадцати пасангах от Корцируса, — осадил он меня.

— Веди меня во дворец, — приказала я, — быстрее, пожалуйста.

— Да, Леди Шейла.

Мой телохранитель повернулся, и зашагал вдоль по тёмной улице. Я поспешно засеменила за ним, следуя как рабыня. Я чувствовала себя несчастной, испуганной и удручённой. Ничего, во дворце, я буду в безопасности.

11. Избитая Сьюзан. Разговор с Лигуриусом. Мне нечего бояться

Гвардейцы просто втолкнули меня в мои покои, да ещё и дверь захлопнули у меня за спиной. Здесь рорела маленькая лампа, дававшая совсем немного света, так что комната тонула в полумраке. Из дальнего угла послышался чей-то тихий жалобный плач.

— Сьюзан! — вскрикнула я в ужасе, приблизившись к её распростёртому на полу обнажённому телу.

Она лежала на животе, прямо на голом полу. С неё сняли не только тунику, но даже шёлковый чехол, прежде прикрывавший ошейник и подобранный в тон к цвету её одежды. Теперь её шея была заключена в одну только обнаженную, неукрашенную сталь. Её ужасно выпороли плетью. Я нерешительно опустилась на колени около девушки.

— Животные! — крикнула я, при этом постаравшись сделать это как можно тише.

Я осторожно коснулась её волос. Ведь я знала, что этой ночью она танцевала танец плети.

— Это сделали со мной не гвардейцы, Госпожа, — простонала Сьюзан, и её тело снова затряслось от уже не сдерживаемых рыданий.

— Тогда кто? — потребовала я у неё ответа.

— Это сделал надсмотрщик Лигуриуса по приказу самого Лигуриуса, — проговорила она сквозь слёзы.

— Но, за что? — удивилась я.

— За то, что я не сообщила Лигуриусу, что вызвала к Вам Дразуса Рэнциуса сегодня вечером.

— Но как же он узнал об этом? — спросила я.

— Скорее всего от гвардейцев, а кроме того Вы же покинули дворец, — объяснила она.

— Мне жаль, что так вышло, Сьюзан, — расстроилась я, ведь именно я попросила девушку не сообщать Лигуриусу о вызове телохранителя в мои покои.

— А почему Тебя оставили здесь? — опасливо спросила я.

— Для того, чтобы Вы смогли увидеть меня, Госпожа, — опять зарыдала успокоившаяся было рабыня.

— Это — всё моя ошибка, — в отчаянии схватилась я за голову.

— Нет, Госпожа, — всхлипнула она. — Это — моя ошибка. Мой Господин оказался мной недоволен.

Похоже, Лигуриус, здорово расстроился, и особенно тем, что я покинула дворец. Он встретил нас с Дразусом Рэнциусом у малой двери задних ворот в восточной стене, с ним был отряд гвардейцев с фонарями. Дразус Рэнциус был взят под стражу прямо там, а меня под конвоем быстро доставили в мою комнату.

Внезапно дверь вздрогнула от двух ударов, очень громких ударов.

— Лигуриус, первый министр Корцируса, — объявил гвардеец, по ту сторону двери.

Я встала, и вышла в центр комнаты. Я попыталась встать очень прямо, подняв голову, стараясь, чтобы это выглядело по-королевски.

— Войдите, — позвала я.

Лигуриус вошёл.

Испуганная, зарёванная Сьюзан, с усилием, которое, должно быть весьма болезненным для её исполосованного плетью тела, поднялась на колени, сразу же уткнувшись головой в пол между ладоням своих рук, приняв ту позу почтения, которую Лигуриус требовал от своих женщин.

— В свою клетку, рабыня, живо, — приказал Лигуриус девушке.

Сьюзан подняла голову и простонала:

— Да, Господин!

— Пшла вон, шлюха! — рявкнул он на рабыню.

— Да, Господин! — вскрикнула она, и, вскочив на ноги, вылетела из комнаты.

— Вы сегодня припозднились, — усмехнулся Лигуриус, осматриваясь.

— Я была в городе, — сказала я, вызывающе.

— Это могло быть опасно, — заметил он, — особенно в эти времена, и ночью.

Я вскинула голову. Он не должен знать того, что произошло на той тёмной улице.

— Вы должны понимать, что я несу ответственность за Вашу безопасность.

— Не было необходимости в том, чтобы поступать так со Сьюзан, — постаралась я увести разговор в сторону от похода в город.

— Даже не пытайтесь вмешаться в отношения между мужчиной и его рабыней, — предупредил он. — Эти отношения являются безусловными.

— Понятно, — испугавшись выражения его лица, отпрянула я.

— И на будущее, Вы не должны покидать дворец без моего на то разрешения. С этого момента Вы остаётесь здесь, запертой в Ваших апартаментах.

— Нет, — запротестовала я.

— Снимите свою вуаль, — ледяным голосом приказал он, — и Ваши внешние одежды, и сандалии тоже.

Испуганная его тоном, я не осмелилась спорить с ним и покорно сняла с себя то что он потребовал. Я осталась стоять перед ним в длинном, жёлтом, шёлковом больше похожем на ночную рубашку без плеч предмете одежды.

— Вот теперь Ты стоишь перед мужчиной, Леди Шейла, — усмехнулся министр, — босиком как рабыня.

— Я сейчас вызову гвардейцев! — предупредила я.

— Зови, и как Ты думаешь, кого они послушаются? — язвительно поинтересовался он.

— Я позову Дразуса Рэнциуса! — отчаянно закричала я.

— Он освобожден от своих обязанностей, — отмахнулся Лигуриус. — Он больше не твой телохранитель.

— Ох, — вздохнула я.

— И он показался мне очень довольным этим.

— О-о-о, — простонала я.

Теперь я больше не смогу мучить Дразуса моей близостью и недоступностью.

— И я не могу сказать, что виню его в этом, — засмеялся Лигуриус. — Ведь Ты как мне кажется, просто фригидная маленькая стерва.

— Стерва! — возмущённо крикнула я.

— Не стоит переоценивать саму себя, — заметил он. — Ты — всего лишь стерва с Земли и ничем не лучше всех остальных рабынь привезённыз оттуда.

Я смотрела на него с ужасом. Он подступил ко мне, и мне захотелось стать как можно меньше, сжаться в комочек, и спрятаться, чтобы он меня не заметил. Я вскрикнула, почувствовав, как его сильные руки схватили меня за плечи. А он, не мигая, смотрел вниз, в мои глаза.

— Только попробуй, вызови моё недовольство, хотя бы самое малейшее, — прорычал мне в лицо этот зверь в человеческом обличие, — и я лично выжгу клеймо на твоей шкуре и надену ошейник тебе шею. Ты поняла меня?

Я боялась даже начать думать о том, чтобы попытаться освободиться из его железной хватки.

— Да, — испуганно проблеяла я. — Да!

Он не отпускал меня, продолжая смотреть мне в глаза, словно гипнотизируя меня. Этот мужчина казался мне невероятно сильным и огромным.

— Интересно, не стоит ли подвергнуть Тебя, наказанию изнасилованием, — словно бы размышляя, поинтересовался Лигуриус.

— Нет, — взмолилась я. — Пожалуйста, не надо.

Но умоляя мужчину не трогать меня, я не могла не почувствовать жар появившийся у меня между ногами, а ещё слабость и беспомощность. Я внезапно поняла, что моё лоно уже смазывает само себя, готовясь принять его, если, конечно, он захочет взять меня.

— Как Ты похожа на неё, — пробормотал он, не отрывая взгляда от моих глаз.

— На кого? — поражённо спросила я.

— На ту, что делает меня слабым, — почему-то улыбнулся он, — На ту единственную, кем я сражен.

— Я — всего лишь варварка, — напомнила я.

— Как и она, — сказал он, — Вы обе красотки-варварки.

— Кто она такая? — спросила я, уже слегка успокоившись.

— Ты не знаешь её, — отмахнулся он, наконец-то убирая свои руки от меня. — По характеру, конечно, Ты очень отличаешься от неё. Она царственней, выше, благородней, величественней и прекрасней тебя. А таких девок как Ты, на любом рынке хоть пруд пруди. Я думаю, что она даже ещё красивее тебя, хотя сходство действительно поразительное. Но в интеллекте, великолепие и решительности, конечно же, нет никакого сравнения.

— В таком случае, быть может, это она должна была бы быть Татрикс Корцируса, а не я, — раздражённо предположила я.

— Возможно, — улыбнуться Лигуриус.

Я отвернула лицо от него, и спросила, предполагая какой ответ меня ждёт:

— Кто Я? Татрикс Корцируса, или уже нет?

— Да, — совершенно неожиданно для меня ответил он.

— Вы знаете, что я с Земли, — сказал я. — Как получилось, что я был доставлена сюда, чтобы стать Татрикс?

— Мы хотели выйти за пределы города, — объяснил он, — нужно было найти кого-то со стороны, свободного от всех уз и группировок, кто мог бы управлять нами с мудростью и объективностью.

— Понятно, — протянула я. — Значит я — действительно Татрикс Корцируса.

— Конечно, — кивнул он.

— Тогда почему это, Вы со мной обращались с такой грубостью, и даже теперь, я стою босой в Вашем присутствии? — конечно, я это спросила не для того, чтобы вернуть мои сандалии. Вопрос был в принципе. Да и про обувь я не знала, разрешит ли он её. В конце концов, именно он и приказал мне разуться.

— Ты полезна, — объяснил он, — и у Тебя есть своё предназначение. Однако, Ты и не обязательна. И для Тебя было бы хорошо, вспоминать об этом. Это могло бы поощрить Тебя к более тесному сотрудничеству.

— Я полагаю, что я должна радоваться, что Вы не приказали мне раздеться полностью и пасть перед Вами на колени, — горько усмехнулась я.

— Вы, конечно, — сказал он, — свободная женщина.

— И всё же мне кажется, что пусть и неявно, но Вы угрожали мне.

— Существуют подходящие взыскания и наказания и для свободной женщины, — предупредил он, — подходящий для её статуса и достоинства.

— Не сомневаюсь в этом, — с иронией в голосе согласилась я.

Он вдруг снова шагнул ко мне, и встал вплотную. Я отвернулась от него боясь снова встретиться с ним взглядом.

— И всё же, что-то мне подсказывает, что такие наказания, подходящие для свободных женщин, не будут подходящими для Тебя, — усмехнулся Лигуриус, нависая надо мной.

— И какие взыскания и наказания, по вашему, были бы подходящими для меня? — не выдержала я, но тут мои руки оказались в его захвате, и в который уже раз за сегодня, я почувствовала свою полную беспомощность.

— Те, которые были бы подходящими для рабынь, — ответил он.

Я напрягалась, но освободиться из его рук оказалось не легче, чем из наручников Дразуса.

— Ты столь отличаешься от неё, — прошептал он мне, я почувствовала его тяжёлое, горячее дыхание слева на моей шее. — Твои манеры, Твои реакции, то, как Ты держишься, то, как Ты двигаешься, как говоришь.

Я вновь почувствовала слабость и тепло внизу живота.

— Я чувствую, — продолжал он, — где должно находиться то, что поможет исполнить твоё самое глубинное предназначение. Я знаю то, в чём Ты нуждаешься и чего Ты хочешь, то без чего твоя жизнь никогда не сможет стать действительно прекрасной и полнокровной.

— И что же это? — спросила я с интересом.

— Ошейник, — ответил он всё также шепча мне в ухо.

— Нет! — в ужасе закричала я.

— Борись с этим, отрицай это, если сможешь, — засмеялся он. — Ты можешь посмеяться над этим. Но это правда.

— Нет, — снова закричала я.

— Посмотри на свою невероятную женственность, — кивнул он в сторону зеркала. — У тебя формы, мягкость, инстинкты, беспомощность рабыни.

— Нет! — продолжала отрицать я. — Я попытаюсь быть менее женственной, и таким образом больше женщиной!

— Слова для психиатрических больниц на Земле, — засмеялся он. — Ты на Горе. Тебе просто повезло, что тебя в первый же день не поработили, иначе твоя настоящая женственность, Твоя изумительная мягкость и вся глубина твоей чувственности, уже показали и проявили бы себя, более того, они бы требовались от Тебя, причём во всём их обилии, без компромиссов, и даже при помощи плети, Твоими владельцами.

Лигуриус зарылся своей правой рукой в моих волосах, при этом левой удерживая моё запястье. Затем он оттянул мою голову назад, пока я не застонала от боли, а моя спина не оказалась согнута назад в дугу.

— Всё же интересно, — сказал он, — насколько Вы отличаетесь друг от друга. И в тоже время, Вы кажетесь в разных нюансах настолько похожими.

Я ныла, беспомощно выгнутая его руками.

— А знаешь ли Ты, что такие женщины, как Ты рождены для цепей? — спросил Лигуриус.

— Нет, — простонала я. — Нет!

— Да! И твоя жизнь не будет полна, пока не почувствуешь их на себе.

Я беспомощно плакала, и при этом, мне не давала покоя одна мысль, почему он не тащит меня в кровать и не берёт меня?

Я уже понимала, что такое настоящая женственность. Это не отторжение, и не разочарование в своей природе, но полная сдача ей. Это значит, быть преданной своей сущности и своим потребностям. Женственность не была несовместима с женской природой, но она была её выражением. Какое безумство, какое извращение, какую чушь, мне вбивали в голову на Земле!

— Ах, простите меня, Леди Шейла, — сказал Лигуриус, как если бы обеспокоенно. — Держа Вас этим способом, я почти забываю, что Вы — свободная женщина.

Он, наконец, выпустил меня и убрал свои руки.

Я выпрямилась, и, обернувшись, отскочила от него, как будто это мне самой удалось освободиться. Лигуриус даже поклонился мне в пояс, как если бы в глубоком извинении. Но при этом он ехидно улыбался.

Я был испугана. Я решила, что должна бороться со своей женской сущностью. Я знала, конечно, делать это будет нелегко, и что исполнение задуманного, лежит далеко от моей недвусмысленно выраженной женственности, что оно разбивает и отрицает её. Но именно это, к моему собственному ужасу, я собралась сделать. Просто я ужасно боялась своей женственности, и особенно того, к чему она могла меня привести.

Таким образом, в тот момент я для себя решила, что моя женственность, а значит и моя женская сущность, должны быть отрицаемы и забыты. Я больше не должна быть такой простушкой, чтобы притворяться самой себе, что моя женственность это именно то, что мне нужно. Я больше не верила этой пропагандистской глупости.

Опасностью для меня, и я теперь поняла это предельно ясно, была именно моя женственность.

Отныне, открыто и честно, от этого надо отречься. Именно этого стоило больше всего опасаться, именно это было наибольшей опасностью для женщин — их собственная женственность, то, что спрятано, глубоко в их сердцах и животах. И я боялся заглядывать так глубоко внутрь своего «я», ибо боялась того, что могла бы там найти.

— Я — свободная женщина, — крикнула я. — Я свободна! Я свободна!

— Конечно же, — кивнул Лигуриус.

— Я хотела бы обуться, — решилась я проверить его слова.

— А Вы получили разрешение сделать это? — тут же спросил он.

И я снова испуганно посмотрела на него.

— Вы можете это сделать, — улыбнулся он.

Я стремительно запрыгнула в свои сандалии, и что интересно сразу же почувствовала себя более безопасно. Есть что-то о том, чтобы быть босой перед обутым мужчиной, что-то, что заставляет женщину чувствовать ещё большей рабыней перед ним. Все её чувства усиливаются ещё больше, конечно, если женщина обнажена, или одета лишь частично, каковой, повинуясь его приказу, в этот момент была я. Рабыням, конечно же, часто приказывают раздеваться перед их владельцем, и их одежда, любом случае, всегда является предметом его разрешения.

В обуви, что интересно, я снова почувствовала себя Татрикс Корцируса.

— Есть ли в городе шпионы? — поинтересовалась я.

— Несомненно, у Аргентума хватает шпионов в нашем городе, — признал Лигуриус.

— Наши шпионы, — уточнила я. — Те, кто шпионят за нашими собственными людьми.

— Конечно, — признал он и это. — Это — обычная предосторожность характерная для любого города.

— И кому эти шпионы докладывают? — спросила я.

— Надлежащим органам, — уклонился он от пряного ответа.

— А почему, я не знаю о полученной от них информации, — поинтересовалась я.

— Вы всё ещё обучаетесь управлению Корцирусом, — выкрутился министр.

— Как идёт война? — наконец, задала я наиболее важный вопрос.

— Как я сообщал ранее — хорошо.

— Враги, уже в пределах двадцати пасангов от Корцируса, — воскликнула я возмущённо, но тут же захлопнула рот.

— Эта информация, насколько я знаю, близка к правде, — признал он.

— Но это же слишком близко! — заметила я.

— Такие вопросы находятся скорее в компетенции наших генералов, я не Татрикс, — отрезал первый министр.

— Это слишком близко! — настаивала я.

— Скоро мы перережем их линии снабжения, — отмахнулся он. — Не берите в голову, Леди Шейла. Наши войска одержат победу.

— Но Ар находится в состоянии войны с нами! — возмутилась я.

— Это верно, — напрягся он. — Но мы вскоре ожидаем подкреплений с Коса.

— Я боюсь, Лигуриус, — призналась я.

— Нет ничего, чего бы стоило бояться, — постарался успокоить он меня. — Город в безопасности. Дворец неприступен.

— Я не хочу войны, — заявила я. — Я хочу остановить бои. Я боюсь. Я хочу прекратить это!

— Такие вопросы, вне Вашей компетенции. Оставьте их другим.

— Но враги, конечно же, рассмотрят наше предложение перемирия! — рискнула предположить я.

Лигуриус удивлённо посмотрел на меня и, внезапно, захохотал. Его смех поставил меня в тупик. Я почувствовала, что, возможно, ляпнула что-то невообразимо наивное и глупое.

— Это не будет ими рассматриваться? — спросил я.

— Да, — сквозь смех проговорил Лигуриус.

Неужели враги настолько озлоблены, настолько непоколебимы? В таком случае, что же привело их в состояние такой военной ярости? Чего они хотели потребовать от Корцируса?

— Попросите их о мире! — всё же решилась предложить я.

— Всё идёт строго по плану, — заявил Лигуриус. — Мы просчитали все случайности.

— Я хочу, чтобы мы предложили начать мирные переговоры, — настаивала я.

— Это решение вне Вашей компетенции, — вновь отрезал министр.

— Разве я не Татрикс Корцируса? — потребовала я ответа.

— Конечно, — улыбнулся Лигуриус.

— Разве не я правлю Корцирусом?

— Конечно.

— Я правлю Корцирусом, — сказала я.

— Да, Леди, — сказал Лигуриус.

— А кто управляет мной? — зло поинтересовалась я.

— Я, — усмехнулся мужчина.

Я вздрогнула.

— Надеюсь, Леди Шейла насладилась своим пряным вуло этим вечером? — делая почтительный вид спросил он.

— Да, — прошептала я, тупо глядя на закрывающуюся за ним дверь.

Я подошла в зарешеченному окну, с отчаяньем смотря наружу. Я была заперта в моей комнате. Где-то там, в темноте, за стенами, приближались враги. И, похоже, что эти враги настолько взбешены, что не хотят даже слышать о каком-то там перемирии.

Интересно, что же случалось такого, что они хотели, так отчаянно, и так решительно, попасть в Корцирус.

Сказать, что я была напугана, не сказать ничего. Возможно, конечно, что войска Коса прибудут для нашего спасения. А сейчас мне оставалось только радоваться тому, что я во дворце, и в безопасности.

12. Я сижу на троне. Ожидание в зале

— Одень её в самые величественные одежды, — скомандовал Лигуриус.

— Да, Господин, — отозвалась Сьюзан, зарываясь в платяной шкаф.

Я стояла перед зеркалом в моих покоях, и смотрела на великолепные представительские одежды, расправляемые на моих плечах.

А всего немного ранее я испуганно прижималась ухом к запертой двери, пытаясь понять причину возникшего переполоха.

— Они в городе! — слышались крики из коридора.

— Невозможно! — кричал гвардеец у двери.

— Как это могло случиться? — изумлено и настойчиво выяснял другой.

— Я слышал, что воз с Са-тарной попытался попасть в город перед приближающимися врагами. Они стремились достичь города прежде, чем их настигнут, — делился слухами какой-то мужчина. — Вначале казалось, что гонка будет удачной для фургона. Вы же знаете, что мы нуждаемся в зерне, вот ворота и открыли, чтобы пропустить его. Конечно, времени ещё было достаточно, учитывая дистанцию до преследователей, чтобы закрыть ворота. Тот фургон, тянули две колонны рабов, по двадцать в каждой, как это обычно и делается. Только это оказались не рабы вовсе. Как только фургон оказался в створе ворот, они сбросили постромки, и выхватив из-под зерна мечи, не позволили закрыть городские ворота. А через какие-то мгновения прибыл авангард врага.

Услышав такое, я поспешила к окну. Мужчина поведал правду, и в подтверждение его слов, я смогла разглядеть клубы дыма, поднимающиеся в разных частях города.

А вскоре после этого в мои покои ворвался Лигуриус, приведя с собой Сьюзан.

На этот раз Лигуриус был одет в военную форму, но такого вида, с которым я ещё не встречалась. Я не смогла опознать этих знаков отличия.

— Надень на неё парадную вуаль, — приказал Лигуриус, и Сьюзан поднесла ко мне длинную, прекрасную вуаль, украшенную замысловатой вышивкой. Она приспособила это поверх моих одежд, на манер одежд сокрытии, но при этом оставляя мои волосы и часть головы открытой. Вуаль была закреплена булавками на своём месте. Эта вуаль была очень красивой. И она была полностью непрозрачной.

Открытыми теперь остались лишь мои глаза и небольшой участок переносицы. Я даже представить себе не могла, что такая вуаль существует. До настоящего времени я вообще носила вуали только, намереваясь пойти в город инкогнито, на служебные мероприятия вуалей я никогда не носила.

— Поёдёмте, — велел Лигуриус, и взяв за руку, практически потащил меня прочь из моей комнаты.

В считанные мгновения мы миновали несколько залов, сопровождаемые пятью или шестью воинами, не моими гвардейцами, одетыми в такую же форму, что и у министра.

Залы, по большей части, казались, подозрительно пустынными. Лишь однажды мимо нас торопливо проскочил какой-то мужчина, да одинокая рабыня упала на колени близ стены коридора, при нашем к ней приближении. Она была чем-то напугана. Эта рабыня была одета не в традиционную тунику, а в шелка, затейливо обмотанные вокруг её тела. Ошейник также был необычен, довольно высокий и украшенный. Такие я уже видела, их часто украшали драгоценными камнями. Вот только ни одного камня не сверкнуло на свету, когда мы проходили мимо. Похоже, что их просто вырвали из их мест.

Сьюзан с нами не было, и я не знала, где она, и что с ней. Скорее всего, её оставили в комнате.

Меня втолкнули в вестибюль, перед входом в зал приёмов. Здесь уже находились пятеро мужчин и одна женщина. Женщина, одетая в скрывающую её одежду с глубоко надвинутым капюшоном, сразу отвернулась от меня. Росту она была такого же, как и я. Что интересно, она была босой, и одежда, которую она носила, заканчивалась чуть ниже колен. Я отметила, что у неё были неплохие икры и лодыжки, но мои, решила я, всё же лучше. Один из мужчин, одетый в форму подобную той, что была на Лигуриусе, поднял полотно ткани оборачивая его вокруг женщины. Она схватила эту ткань, закуталась в неё, натянув даже на голову на манер платка, и сжав полы перед своим лицом, практически полностью скрывая себя. Лишь после этого она повернулась ко мне лицом, но бросив быстрый, оценивающий взгляд, тут же отвернулась. Я успела заметить, что цветом её глаза, не сильно отличались от моих. Но тут Лигуриус повернул меня, лицом к двери в зал приёмов, где, на высоком постаменте, возвышался трон Корцируса.

— Все готово? — спросил Лигуриус одного из находившихся здесь мужчин.

— Да, — кратко ответил тот.

— Тарны? — уточнил Лигуриус.

— Да, — кивнул мужчина. — Всё готово.

Желая утолить своё любопытство, я вновь обернулась, и увидела, что теперь ткань была полностью покрывала женщину, как если бы была просто наброшена на неё. Свисая с головы и скрывая всё тело неизвестной, ткань заканчивалась на середине икр. Я была поражена. Мне вдруг показалось, что под тканью она могла быть совсем голой. Я глубоко вздохнула, разглядев нечто ещё. Нечто закреплённое у неё под подбородком, на горле. Стальное кольцо. И длинный ремень, прикреплённый к нему. Это был рабский ошейник и поводок! Но тут Лигуриус взял меня за руку и повернул обратно, поставив лицом к двери в тронный зал.

Я не знала, кем была эта женщина, но можно было предположить, это могла быть та самая, от кого Лигуриус, по собственному его признанию, был без ума, и с кем я имела некоторое сходство. Мне, признаться, казалось странным, почти непостижимым, что Лигуриус, мужчина, у ног которого должны были пресмыкаться не менее пятидесяти женщин, женщин, таких как Сьюзан, в ужасе падающих перед ним на колени, поскольку он был их полным хозяином, может стать застенчивым, как неоперившийся юнец, может стать настолько беззащитным перед этой женщиной. Разве он забыл, презрительно спрашивала я сама себя, что она, в конце концов, была всего лишь женщиной, и что она, так же как и остальные, нуждалась только в плети и Господине?

Наконец, Лигуриус ввёл меня в тронный зал. Как и во всём дворце, здесь было совершенно пусто. Огромная входная двустворчатая дверь, в дальнем конце, была заперта изнутри тяжёлыми большими засовами, задвинутыми в их скобы. Потребовался бы десяток гвардейцев, чтобы сдвинуть эти засовы. Мне нечего было даже думать о том, чтобы даже пошевелить их.

— Есть ли какие-нибудь новости о подмоге с Коса? — послышался чей-то вопрос у меня за спиной.

— Они не местные, — с надеждой сказал другой мужчина. — Горожане не потерпят чужаков из Ара на своей земле.

— А кто-нибудь сопротивляется врагам? — услышала я, ещё один вопрос.

— Нет, — ответили ему. — Скорее они содействуют им.

В сопровождении Лигуриуса, я поднялась по ступеням постамента, и по его знаку заняла свое место на троне.

— Двери вестибюля запрут за нами, — сообщил мне Лигуриус. — Ты не сможешь открыть их.

— Что происходит? — забеспокоилась я.

— Скоро Ты исполнишь своё предназначение, — туманно объяснил он.

— Какое ещё предназначение? — решилась уточнить я.

— То предназначение, которое как мы опасались, возможно, однажды Тебе придется исполнить, именно это главная причина, по которой Ты и была доставлена на Гор.

— Я ничего не понимаю, — призналась я.

Я припомнила, что вчера вечером он сам заявлял, что все отлично спланировано, что все случайности предусмотрены. И меня волновал вопрос, играла ли я всё ещё какую-нибудь роль, в этих случайностях.

— Это значит, что Вы всё ещё нуждаетесь во мне? — уточнила я. — Я всё ещё фигурирую в Ваших планах?

— Конечно, — успокоил меня он.

Меня несколько успокоили его слова. Я до дрожи боялась того, что могло бы стать моей судьбой, если у мужчины, такого как Лигуриус больше не будет особых планов для меня. Я была привлекательна, и у меня не было никаких сомнений относительно того, что могло бы ожидать меня.

— Слушай, — обратил он моё внимание. — Ты слышишь это?

— Да, — прислушавшись, кивнула я.

Издали, как будто с огромного расстояния доносился гулкий звук ритмичных ударов.

— Это — таран, — объяснил он, — видимо, его оттягивают верёвками, а потом бросают, и, несомненно, при поддержке граждан Корцируса.

— Как будто звук идёт издалека, — предположила я.

— Это у внешних ворот дворца, — сказал он.

— Граждане Корцируса любят меня, — неуверенно пробормотала я.

— Можешь в этом не сомневаться в этом, — сказал Лигуриус. — А сейчас я должен покинуть Тебя. Боюсь, что времени у меня осталось совсем мало.

— Но что делать мне? — испуганно спросила я. — Я боюсь. Вы вернётесь за мной?

— Не бойся, Леди Шейла, — сказал он. — Для Тебя скоро всё закончится.

— Скоро? — спросила я.

— Да, — ответил он, отступая вниз по лестнице, и низко кланяясь.

— Прощайте, Леди Шейла — Татрикс Корцируса, — сказал он.

Он ушёл. А я осталась.

Я услышал приглушённый расстоянием треск, а затем, через очень небольшой промежуток, новые звуки ударов, уже ближе, несомненно, от внутренних ворот.

От двери вестибюля, куда только что вышел Лигуриус, послышался звук устанавливаемых засовов. Всё, дверь была заперта с другой стороны.

Я сидела на троне, сжимая руки на подлокотниках, одна в огромном зале.

13. Золотая Клетка. Разговор с Майлсом

Дрожа от накатившего на меня ужаса, я вцепилась в подлокотники трона.

Вначале я услышала крики толпы за дверями, топот и звуки борьбы, потом дверь содрогнулась от тяжёлого удара тарана, и створки распахнулись, впуская бурлящее море мужчин и женщин, многие из которых были одеты в жалкие обноски, размахивающих ножами и дубинами, смешанных с солдатами влилось в тронный зал. Одна створка входной двери осталась криво висеть на одной петле. Толпа горожан, перемешанная с солдатами, обтекая тяжёлое бревно тарана продолжала заполнять зал, и рвалась к постаменту трона. У самого основания тронной лестницы, грозящие кулаками и оружием, бешено кричащие люди были остановлены солдатами.

— Порвать её в клочья! — слышались призывы из толпы.

— Порвать её!

— Вот она! Шейла — Татрикс Корцируса! — кричали мужчины в толпе.

— Это она! Шейла — Татрикс Корцируса!

— Это — она!

— Это — Шейла!

— Это Шейла — Татрикс Корцируса!

Я застонала. Я был испугана до такой степени, что уже была на грани обморока.

Майлс из Аргентума вложил свой меч в ножны, и вручив свой шлем одному из мужчин позади него, направился вверх по лестнице к трону.

— Пожалуйста, не надо, — простонала я.

Но генерал, резко дёрнув, сорвал парадную вуаль с моего лица. И вот я, хотя и была свободной женщиной, оказалась с открытым лицом перед мужчинами. Мое лицо было вскрыто для них, как если бы я была рабыней. Вскрытие лица свободной женщины, против её желания, считается тяжким преступлением на Горе. С другой стороны Корцирус уже пал. Его женщины, теперь у ног его завоевателей, теперь были немногим выше рабынь. Теперь только завоеватели могли решать, какую судьбу им предназначить, вплоть до их полного порабощения. За тем Майлс из Аргентума протянув руку сбросил с моей головы одежды сокрытия, и, оттянув их вниз до самого горла, продемонстрировал меня толпе.

— Вот в таком виде, я больше привык видеть Вас, — усмехнулся он. — Приветствую Вас, Леди Шейла — Татрикс Корцируса.

— А что если я — Тиффани Коллинз, с Земли — хрипло проговорила я.

— Ваше лицо, — заметил Майлс из Аргентума, — без сомнений, слишком хорошо известно сотням, если не тысячами горожан.

— Порвать её в клочья! — послышались мужские крики из толпы.

— В клочья её! — бесновались в толпе женщины.

— Я с Земли! — отчаянно крикнула а Майлсу. — Я — Тиффани Коллинз!

— Приведите сюда рабыню дворца, по кличке Сьюзан, — приказал Майлс из Аргентума, и из-за спин людей вытолкнули Сьюзан.

Я задохнулась от неожиданности. Она была абсолютно раздета, всё что ей оставили — это ошейник Лигуриуса. Её руки были связаны у неё за спиной.

В её нос было вставлено маленькое, круглое, тонкое кольцо, скорее всего подпружиненное, его протолкали через её проколотую носовую перегородку, держа открытым, а затем позволили защёлкнуться. К кольцу была пристёгнут тонкий поводок длиной около двух футов. Посредством такой конструкции можно было легко вести рабыню, а впрочем, и любую другую женщину тоже.

— Ты — Сьюзан, не так ли, — спросил Майлс из Аргентума, — Ты была личной рабыней служившей Шейле — Татрикс Корцируса?

— Да, Господин, — ответила она.

Генерал указал, что она должна встать на колени перед троном.

— Это — женщина, была твоей Госпожой? — указал на меня Майлс, обращаясь к испуганной рабыне у его ног.

— Скажи им, что я — Тиффани Коллинз от Земли! — обратилась я к Сьюзан.

— Она действительно с Земли, по крайней мере, я так думаю, Господин, — заплакала Сьюзан, — и именно это имя, она назвала мне раньше.

Я чуть не закричала от облегчения. Сейчас всё выяснится.

— А теперь забудь о всяких бывших именах и мирах, — велел Майлс, — как её звали здесь?

Сьюзан вдруг начала дрожать.

— Ты знаешь какое наказание грозит рабыне, которая лжёт, — напомнил Майлс. — Хорошенько подумай, моя маленькая красотка с кольцом в носу.

— Она — та, кто была моей Госпожой, — сквозь рыдания проговорила Сьюзан, — Она, та кому я служила как Шейле — Татрикс Корцируса.

Раздался восторженный рёв толпы.

— Простите меня, Госпожа! — заплакала Сьюзан, но по знаку Майлса, ведомая на поводке солдатом, торопливо, почти бегом, была вытащена из зала.

Не трудно догадаться, что вскоре её поместят вместе с другими женщинами, возможно носящими подобные кольца. Скорее всего, их всех привяжут к рабским кольцам, вот такими шнурами, лишая любых шансов на побег. Я заметила, что за мгновение перед тем, как солдат дёрнул поводок, Сьюзан успела бросить безумный взгляд на Майлса из Аргентума. Можно не сомневаться, она прекрасно помнила его по той аудиенции. Уверена я была и в том, что и генерал её тоже не забыл. Ведь он тогда смотрел на неё так, что маловероятно, чтобы её образ мог бы столь легко выветриться из его головы. По крайней мере, в такой ответственный момент как штурм дворца, он успел найти её, простую рабыню, и вызвать к подножию трона по имени. Возможно, в этот краткий миг их встречи, Сьюзан попыталась прочитать в его глазах, прежде, чем почувствовать натяжение на поводке, свою судьбу. Но врятли её намерениям суждено было сбыться, мужчина даже не посмотрел в её сторону. Она так и не смогла узнать, пришлют ли её, когда снимут ошейник Лигуриуса, в его распоряжение или нет. Там, конечно, если бы она была найдена достаточно привлекательной, возможно, после более детального осмотра и проверки, у неё на шее мог бы замкнуться другой ошейник. Впрочем, в любом случае, её ждёт чей-то ошейник, его или любого другого мужчины. Она была рабыней.

— Это капитан армии Ара. Пропустить его — приказал Майлс из Аргентума, когда какой-то воин поклонившись вошёл в зал, направился к трону сквозь длинный проход в толпе.

— Дразус Рэнциус, Капитан армии Ара, назначенный для связи с командованием армии Аргентума, — представил Майлс из Аргентума. — Я полагаю, что Вы оба уже встречались.

Я замотала головой, будучи не в силах поверить в реальность. Мне говорили, что он был ренегатом из Ара. Дважды, вдруг поняла я теперь, у него была возможность похитить меня из Корцируса, и предоставить Аргентуму. Первый раз, когда мы были на стене, совсем рядом с осёдланными тарнами, а второй, чуть позже, когда он привёл меня в дом Клиоменеса закованную в наручники, полуголую и совершенно беспомощную, и о моём местонахождении Лигуриусу было неизвестно. Но он не похитил меня, и даже не попытался сделать этого. Скорее он, по какой-то причине или нескольким причинам, предпочел, как он сам тогда заявил, позволить игре идти своим курсом.

— Вы знаете эту женщину, Капитан? — спросил Майлс, генерал войск Аргентума.

Дразус Рэнциус вручил свой шлем солдату и неторопливо поднялся на постамент трона. Он протянул ко мне свои руки и рывком вздёрнул меня на мои дрожащие ноги. Он держал меня за плечами и смотрел сверху вниз в мои глаза. Казалось, что его взгляд проникал в самую глубину моей души. Я дрожала от страха. Я знала какой ответ следует ожидать на этот вопрос. Врятли он сможет ошибиться.

— Да, — ответил капитан Ара.

— Как кого Вы её знаете? — уточнил Майлс из Аргентума.

— В течение последних нескольких недель, я был её личным телохранителем.

— Значит, Вы хорошо её знаете? — продолжил допрос генерал.

— Да, — кивнул Дразус Рэнциус.

— Значит, Вы можете помочь нам опознать её? — сделал вывод Майлс.

— Да, — согласился мой бывший телохранитель.

— И кто же она?

— Это — Шейла, она — Татрикс Корцируса, — громко объявил Дразус Рэнциус.

Внезапный крик радости и победы прокатился по залу, сопровождая его слова, и Дразус Рэнциус отпустив меня, отвернулся, и, спустившись от трона и пробившись сквозь волнующуюся толпу, вышел вон.

Мне оставалось только с ужасом смотреть ему в след.

— Раздеть ёе, — краем сознания услышала я команду генерала, — заковать её в золотые цепи, и посадить в золотую клетку.

Как-то отстранённо я почувствовала руки солдат срывающих мои одежды, а когда я осталась абсолютно нагой, стоящей перед самым троном, ко мне поднесли золотой ошейник, с которого свисала цепь с браслетами для запястий и щиколоток. Тот самый сирик, только золотой и от того очень тяжёлый. Меня схватили за волосы, и золотой ошейник закрылся на моём горле. Почти одновременно с этим мои запястья, оказались почти вплотную друг к другу скованы передо мной. Ещё через мгновение на моих лодыжках, делая меня совершенно беспомощной, сомкнулись ножные браслеты. Основная цепь свисала с моего ошейника до поперечной цепи наручников, и отсюда шла дальше до ножных кандалов.

Длина цепи соединявшей щиколотки была около двенадцати дюймов и позволяла мне лишь семенить, я расстояние между руками получилось не более шести дюймов. Центральная цепь, свисавшая от ручных кандалов, и небольшой горкой, лежавшая на полу перед троном, заканчивалась кольцом побольше, к которому и крепились ножные цепи. Таким образом, заключенный, обычно рабыня, а в данном случае я сама, имела возможность поднять руки, например, чтобы иметь возможность самостоятельно поесть, или привести себя в порядок перед торгами, выставить себя перед покупателями в более привлекательном виде. Назначение сирика не только в том, чтобы просто заковать женщину, но заковать её красиво.

И вот я уже голая закованная в сирик, стою перед троном удерживаемая двумя охранниками за руки.

По команде Майлса из Аргентума солдаты подняли меня. Я была абсолютно беспомощна. Мои ноги, повисли приблизительно в шести или семи дюймах над полом. Даже, вытянув пальцы ног, я не смогла достать ковёр, разостланный перед троном. Меня держали в таком положении, голую и закованную в золотые цепи, демонстрируя довольной толпе.

— Смотрите, вот она — Татрикс Корцируса, — воззвал Майлс из Аргентума, указывая на меня широким жестом, — беспомощная, и в цепях!

Ответом ему был дикий вопль толпы, почти рёв, требующий моей крови.

— Вы вернётесь за мной?

— Не бойся, Леди Шейла, — сказал он. — Для Тебя скоро всё закончится.

— Скоро? — спросила я.

— Да, — ответил он, отступая вниз по лестнице, и низко кланяясь.

С высоты, на которую меня подняли мужчины, я беспомощно взирала на беснующуюся толпу, в бешеные глаза горожан, на их поднятые кулаки. Мой взгляд выхватывал среди толпы фигуры солдат. Меня, закованную в цепи, провожаемую ненавистью толпы поволокли к выходу из зала. Лигуриус, его женщина, и другие их соратники, к настоящему времени, несомненно, уже скрылись на тарнах, и у них были хорошие шансы на успех их бегства. Ведь форма, в которую они были одеты, мало чем отличались от той, которую я только что увидела на Дразусе Рэнциусе, или на солдатах, мелькавших в толпе. Они просто переоделись в униформу офицеров армии Ара. А женщина в ошейнике рабыни и на поводке, покрытая тканью, с её босыми ногами и выставленными на всеобщее обозрение лодыжками, по-видимому, будет принята просто за раздетую пленницу. Ну кто сейчас обратит внимание на подобную группу.

Я в панике задёргалась в цепях. Слова Лигуриуса, о том, что для меня вскоре всё закончится, вдруг приняли новое, ужасное для меня значение.

Я в ужасе смотрела в жаждущую моей крови толпу.

Кажется, теперь для меня действительно всё закончилось.

— С дороги! Дайте пройти! — зычно прокричал Майлс из Аргентума, и солдаты начали очищать проход сквозь толпу мужчин и женщин, что бесновалась между тронным возвышением и выходом из зала приёмов. Меня, наконец, поставили на ноги.

— Что Вы собираетесь сделать со мной? — спросила я Майлса из Аргентума.

— В данный момент, мы выведем Тебя во внутренний двор, — ответил он, — и посадим в золотую клетку. Ты же помнишь, как однажды я сказал Тебе, что Тебе сидеть в клетке. В золотой клетке.

Слезы брызнули у меня из глаз. Я не хотела сидеть в клетке. Я же не рабыня, и не иное животного. А кроме того я не понимала в чём значение именно золотой клетки.

По знаку Майлса из Аргентума солдат небрежно подхватил меня на руки, сделав это так легко, как если бы я была ребенком, быстро потащил меня вдоль прохода между половинами разделенной толпы.

Перед моим взором стремительно промелькнули двери, коридоры и залы, и вот я уже мигала от яркого солнечного света во внутреннем дворе. Своей обнажённой кожей я чувствовала жар солнечных лучей. Меня вновь поставили ноги перед высокой, узкой, цилиндрической клеткой высотой около семи футов с коническим верхом, и с закреплённым там тяжёлым кольцом. Диаметром клетка была не более ярда. Меня впихнули в клетку, и дверь немедленно, с гулким стуком захлопнулась позади меня.

Следом за этим послышались сухие щелчки двух замков, расположенных, один на трети высоты от пола, я второй на треть высоты двери ниже вершины.

— В этой клетке Леди Шейла, Тебя выставят напоказ во время нашего триумфального парада по улицам Корцируса, — объяснил Майлс из Аргентума. — Несомненно, Тебе понравится получать любовь и преданность твоих подданных. После того, в этой же клетке Тебя повезут в Аргентум. Хочу упомянуть, что он прутья этой клетки, как цепи, что на Тебе надеты, на самом деле не из чистого золота, а из крепкого золотого сплава. Точно так же пол, верхняя часть и кольцо конуса — это позолоченная сталь. Можешь не сомневаться, что прочности этой клетки более чем достаточно, чтобы удержать десяток крепких мужчин. Кстати, позволь мне уверить Тебя в том, что Ты прекрасно смотришься в цепях. Ты носишь их с грацией достаточной, чтобы быть рабыней.

Я отчаянно вцепилась в золотые прутья. Если бы я отпустила их, то просто свалилась бы на раскаленный, на солнце пол клетки.

— Да и твоё тело, также, достаточно красиво, чтобы принадлежать рабыне, — добавил генерал.

Я застонала.

Вскоре к нам приблизились мужчины с веревкой. Вслед за ними, движимая двумя тарларионами, катилась повозка с плоским кузовом. На задке этой телеги была установлена конструкция из нескольких брусьев, поддерживающих торчащую вверх длинную балку высотой приблизительно в пятнадцать футов, и наклонённую вперёд. На ноке этой балки было подвешено кольцо, полностью подобное тому, что венчало вершину конуса клетки.

Майлс из Аргентума ещё раз внимательно осмотрел меня, цепи, и клетку.

— Да, — отметил он, — все эти меры вполне эффективны. Я думаю, что мы можем рассчитывать на твоё прибытие в Аргентум в хорошем состоянии.

Веревку продели сквозь кольцо наверху клетки, а плоскую телегу подогнали вплотную. Я поняла, что клетка будет подвешена за кольцо на балке, торчащей на повозке, и висеть в нескольких футах над поверхностью её днища, так что изнутри я даже не буду в состоянии дотянуться до чего-либо за пределами клетки.

Я оказалась в полной их власти, и непередаваемо беспомощной.

— Что ждёт меня в Аргентуме? Зачем Вы собираетесь меня везти туда? — дрожащим от страха голосом спросила я.

— Чтобы посадить на кол, — ответил Майлс из Аргентума.

14. Лагерь Майлса из Аргентума. Двое Мужчин

— Нет, — всхлипнула я, и проснулась. — Нет!

Я лежала на боку в крошечной клетке, сжавшись в позу эмбриона. Цепь, лежавшая передо мной на круглом полу клетки, негромко звякнула. Бок болел, и я перевернулась на спину, подняв вверх колени. Масса цепи шедшей от ошейника, и цепи ручных кандалов теперь давила на моё тело. Скованные руки я пристроила на животе. Цепь ниже наручников, пройдя между моих ног, сбегала на железный пол, и там соединялась с моими ножными кандалами.

Мне приснилось, как будто бы меня снова везли в клетке по улицам Корцируса. Благодаря ширине повозки и высоте, пять футов над телегой, на которой висела клетка, я была довольно надёжно защищена от ударов кнутами и летящих палок. Кроме того, солдаты охраняли периметр движущейся повозки. Немало мужчин, пытающихся прорывать оцепление и вскарабкаться на телегу, иногда невооруженные, а когда с плетью или палкой, или даже с ножом, было перехвачено и отброшено обратно в толпу солдатами. Толпы горожан приветствовали Майлса из Аргентума и его воинов идущих впереди. Но, стоило приблизиться к ним повозке со мной, как люди, словно сходили с ума от ненависти ко мне, и радости наблюдать меня в столь униженном положении. Они выкрикивали оскорбления и высмеивали меня, вопили от восторга от того, что я теперь не более, чем беспомощная пленница. Для меня было совершенно очевидно, что люди Корцируса приветствовали воинов из Ара и Аргентума как освободителей. Цвета этих городов были повсюду, на лентах, флажках и просто лоскутах ткани, вывешенных в окнах домов, а иногда растянутых между окнами и крышами над улицей, мелькали в толпе, на развевающихся одеждах граждан и иногда даже детей, сидевших на плечах у взрослых. Это был просто триумф этих цветов. А я стояла в клетке, испуганная, поражённая и сбитая с толку, будучи не в состоянии даже начать понимать причину такой ненависти этих людей ко мне.

Мне пришлось стоять в клетке, чтобы как можно больше людей могли бы рассмотреть меня. Я даже не имела права сесть на пол, или прикрыться руками, если бы я только сделала это, меня бы избили как рабыню. Это пообещал мне Майлс из Аргентума.

И вот я, напуганная, лежащая на дне клетки, дрожала от приснившегося кошмара. Мне снилось, что меня снова везут по улицам Корцируса. Я в ужасе дёрнулась от того, что в меня попала фруктовая кожура, прилетевшая из толпы. Часто во время той ужасной и унизительной поездки, меня стоящую в подвешенной клетке, забрасывали мелкими камнями, мусором и экскрементами.

Я тихонько заплакала, закованная в цепи несчастная девушка, в крохотной тюрьме. По крайней мере, теперь я была одна, и вокруг было тихо. Клетка слегка поскрипывала, раскачиваясь на ветру. Превознемогая боль в затёкшем теле, я поднялась на колени, и аккуратно, пальцами, развела непрозрачную ткань, которой клетку обернули на ночь, перед тем, как снова поднять её до нынешнего положения. Сквозь узенькую щель можно было увидеть огни лагеря, и несколько палаток. Откуда-то издалека сюда долетали звуки музыки. Возможно, что где-то там, среди палаток, танцевали девушки, стараясь угодить своим владельцам. Мы были в одном дне пути от Корцируса по направлению к Аргентуму. Я бросила взгляд вниз, к земле, находившейся не меньше чем в сорока футах подо мной. Клетка теперь свисала не с кольца на балке фургона, а на веревке, которая была переброшена через крепкий сук высокого дерева. Клетка была поднята на высоту и оставлена здесь ещё с вечера.

— Злодейка Корцируса! Угнетательница Корцируса! — кричали люди.

Я, прислонившись спиной к прутьям решётки, опустилась на железный пол клетки бёдрами, а колени подтянула к груди, в очередной раз при этом зазвенев цепями. Откинув голову назад, я уставилась вверх на тёмный, конусообразный потолок клетки. Кажется, у меня больше не осталось слёз, чтобы плакать.

Мне так не хотелось умирать!

А издалека доносилась жизнерадостная музыка.

Лучше бы я была рабыней! Тогда бы у меня мог быть шанс спасти свою жизнь, тогда бы у меня появилась возможность убедить владельца, так или иначе, любым доступным мне путем, что я стою того, чтобы меня сохранить.

Но я была свободной женщиной, и теперь буду подсудна только холодному и жестокому милосердию закона.

Меня везли в Аргентум, только затем, чтобы посадить на кол. Я больше не могла даже плакать. Не осталось ни сил, ни слёз.

Внезапно, мне показалось, что клетка дёрнулась и опустилась на дюйм. Нет! Я совершенно точно ощутила, что клетка заметно дёрнулась ещё раз.

Я стремительно встала на колени, пытаясь рассмотреть хоть что-то снаружи. Но, из-за непрозрачной ткани обёрнутой и закреплённой вокруг клетки, у меня оставалась лишь тонкая щель, через которую я смогла увидеть чуть больше, чем ничего.

Клетка замерла, и я вместе с ней. Но через некоторое время, новый рывок, и клетка повисла ещё на дюйм ниже, затем ещё. Я стояла на коленях, бережно держа свои цепи, не позволяя им зазвенеть. А клетка медленно, но верно пошла вниз, пока, покачнувшись, не замерла на твёрдой земле.

Мое сердце билось в груди так дико, что я боялась, как бы оно не разбудило весь лагерь. Казалось, я вновь ожила. Хитрость и осторожность, с которой производились манипуляции с клеткой, не предлагали действий представителей Майлса из Аргентума. Мне даже не приходило в голову, чтобы закричать. Кого бы я позвала на помощь, и с какой целью? Да даже если эти ночные посетители захотели бы украсть меня, и возможно сделать рабыней, или продать меня, то я готова была с невероятной охотой бежать в любую неволю, в которую они хотели бы меня поместить. Я пошла бы на это с радостью. Я упивалась бы этим. Да я, в благодарность, сделала бы всё возможное, чтобы оказаться для них рабыней выше их самых безумно смелых мечтаний.

Но тут я внезапно испугалась. А что, если эти посетители не были похитителями или работорговцами. Что, если это были мужчины из Корцируса, которым захотелось вернуть меня обратно в город, чтобы в тайне подвергнуть меня ужасным пыткам, которые могли бы оставить далеко позади мучения от разрывающего мои внутренности кола на стене Аргентума?

Я уже не знала, что мне делать! Закричать или не стоит?

Покрытие на клетке было расшнуровано, и аккуратно смотано с клетки. Снаружи стояли мужчины. Двое. Одеты во всё чёрное. В масках. У одного из них в руке прикрытый заслонкой потайной фонарь, на земле рядом с другим размотанная кожаная лента с ячейками, содержащим какие-то инструменты, ключи и отмычки. Быстро перебирая и пробуя одну отмычку за другой, он занялся взломом верхнего замка. Он явно был весьма опытен в подобном ремесле. Может это был мужчина из касты кузнецов, или из любой другой, просто сведущий в таких делах. Через пятнадцать енов перед ним сдались оба замка. Дверь клетки распахнулась, и я оказалась снаружи.

Меня тут же негрубо, уложили на спину, и мужчина, не мешкая, опять подбирая ключи, подступил к замку ошейника. С этой задачей он справился ещё быстрее, и я почувствовала, как разделённый ошейник перестал давить на моё горло. Через несколько енов я лишилась наручников, а затем и кандалов. Но тут меня перевернули на живот, а моё правое запястье привязали к левой лодыжке. Испуганно задёргавшись в путах, я повернула голову. Мой взгляд упал на золотой сирик, уложенный в клетке. Значит, поняла я, это не было тем, что эти двое хотели бы похитить. А ещё я увидела клетку закрытую, вновь обёрнутую тканью, и двоих мужчин, энергично, но бесшумно тянущих верёвку, и поднимающих мою золотую тюрьму вверх. Через непродолжительное время, клетка снова спокойно висела, где ей и было положено. Даже если опускание и подъем клетки и были не замечены в лагере, я не думала, что я обрадовалась бы, если кто-либо из солдат обнаружит до наступления утра, стоящую на земле, пустую клетку. Шнур, который стреноживал меня, был удален, и сильные мужские руки поставили меня на ноги. Я была поражена, но меня больше не связали. Наоборот, мне выдали плащ! Я мгновенно накинула его на себя, прикрывая тело и голову, и сжимая полы в кулаке под подбородком. Это был довольно короткий плащ, и его край едва доставал до середины моих икр. Но как я была за него благодарна этим мужчинам! И не только за то, что это позволило мне спрятать свой облик, но и потому что это дало мне возможность прикрыть мою наготу. Я почувствовала руку на спине, слегка подтолкнувшую меня прочь от этого дерева и уже пустой клетки.

Когда мы несколько удалились от дерева, я заметила раскинувшиеся в непринуждённых позах фигуры двух охранников, и опрокинутую бутыль рядом.

— А ну, стоять! — послышался чей-то пьяный голос, как раз в тот момент когда мы проходили между палатками.

Мы остановились. С того самого момента, как мы отошли от дерева, моё левое плечо находилось в захвате одного из мужчин. Похоже, что он опасался, что я могу, испугавшись чего-либо, или поддавшись импульсу броситься наутёк, и хотел избежать подобного риска. Теперь ему нечего было опасаться. Его пальцы были подобны железному кольцу. Я всё ещё удерживала плащ правой рукой, сжимая его чуть ниже лица. Услышав оклик, я испуганно попыталась натянуть плащ, ещё больше, и скрыть под ним своё лицо. Только бы меня не узнали!

— Маски, а? — пьяно протянул подошедший, заплетающимся языком. — Так значит, она — свободная женщина, не так ли? Но, похоже, уже ненадолго!

Он пьяно заржал, качаясь перед нами, как тонкое дерево на ветру. Он даже попытался дотянуться до плаща, который я держала зажатым у самого лица. Мне кое-как удалось увернуться.

— Скромняжка, однако, — удивлённо проговорил он. — Простите меня, Леди.

Пьяница, по шутовски, неловко поклонился, но излишне низко согнувшись, чуть не зарылся лицом в землю. В этот момент, державшая моё плечо рука дёрнула меня вперёд. И напившийся солдат остался позади нас.

Я уже было вздохнула полной грудью, как внезапно почувствовал, что мой плащ задран мне на спину.

— А у неё ноги, достаточно хороши, чтобы быть таковыми у рабыни, — сказал всё тот же пьяный голос.

Мы продолжали двигаться в направлении, известном лишь моими освободителям, или похитителям. Я была потрясена. Только что я на своём опыте узнала, что значит общедоступность тела рабыни. Меня резко дёрнули назад, в тень между какими-то палатками. Два часовых, подсвечивая себе дорогу фонарем, неторопливо прошли мимо. Выждав несколько секунд, мы продолжили движение среди брезентовых палаток полевого лагеря армии Аргентума.

В большинстве палаток было темно. Внутри некоторых горели неяркие лампы. Когда мужчины проходили между лампой и холщёвой стеной, мы могли видеть их неясные двигающиеся тени. В одной из палаток перед сидящим мужчиной медленно и чувственно танцевала девушка. Её уверенные движения позволяли предположить, что она могла быть лагерной рабыней, девушкой из одного из караванов общественных рабынь армии, или из каравана принадлежавшего одному из маркитантов, имевших контракт с армией на время определенного сезона или кампании. Эти торговцы оставались в пределах лагеря, и путешествовали с войсками, и помимо снабжения солдат продуктами, сдавали рабынь в аренду за таксу, предусмотренную в контрактах. Конечно, это могла бы быть и девушка, захваченная в Корцирусе, или в другом населённом пункте, возможно девушка из пага-таверны. Подобная практика иногда приносит в воинские лагеря элемент конкуренции. Такса за использование рабынь маркитантов в контракте точно не прописана, в отличие от обычных лагерных рабынь, чьи цены фиксированы и практически ничтожны. Это значительно, хотя и неофициально оказывает влияние на рынок подобных услуг. Низкие цены и доступность обслуживания устанавливают конкурентоспособные нормы, гарантируют реалистичный прейскурант и уменьшают риск возникновения чрезмерной спекуляции. Кстати, на Земле, для свободной женщины, весьма обычна практика извлечения пользы из её собственной красоты, используя это, например, для карьерного роста, или в конкуренции на работе, ради улучшения своего благосостояния. На Горе, однако, если та же самая женщина окажется в рабстве, она очень скоро обнаружит, что прибыль, получаемая с её красоты, принадлежит теперь уже не ей, а её господину. И это трудно назвать неправильным. Ведь она сама является его собственностью и средством получения прибыли.

Когда мы проходили мимо другой, тёмной палатки, изнутри послышался звон цепей, и отчаянные стоны и крики.

— О-о-ох! Ещё, Господин, я прошу-у-у-о-о Вас, пожалуйста-а-а, ещё-о-о, — услышала я, — Ещё-о-ох, пожалуйста, о-о-о, мой Господин, ещё, пожалуйста ещё, пожалуйста-а-а-о-ох, мой Господи-и-ин, я умоляю Ва-а-ас!

Насколько шокирована была я услышанным только что! Кто был там внутри? Проститутка, шлюха?! Но я боялся, что это был кто-то намного хуже. Кто-то в тысячу раз ниже. Кто-то в тысячу раз более презренный и беспомощный — там была рабыня.

Через некоторое время мы, наконец-то, остановились среди тёмных палаток. Здесь меня усадили землю.

— Почему мы остановились здесь? — испуганно пошептала я. — Кто Вы? Что Вы делаете?!

Мой последний вопрос был вызван тем, что один из мужчин, тот, что из них был крупнее, и кто держал меня за левую руку в течение всего бегства через лагерь, теперь скрестил мои щиколотки. Затем он, вытащив длинную тонкую верёвку, и принялся быстро, и умело связывать мои ноги, то оборачивая шнур вокруг обеих ног, то накидывая петли на каждую в отдельности, обеспечивая тем самым плотное плетение. Иногда он протягивал конец верёвки сквозь уже заплетённые петли. В конце мужчина затянул весь сложный узел. То, что он сделал, было намного тщательнее продумано и исполнено, чем того требовалось для простого связывания ног девушки. Я не сомневалась, что одной двух петель, должным образом затянутых узлом, было бы достаточно для прекрасного выполнения такой задачи. Но затем он, к моему удивлению, вложил оба свободных конца верёвки мне в обе руки. Я, озадаченная происходящим, автоматически сжала их. Он не завязал их узлом. Он не сделал никакой попытки связать мне руки.

— Подождите! — отчаянно прошептала я. — Нет!

Я вдруг поняла то, что они собирались сделать! Меньший из них тот, кто был настолько опытен в обращении с замками и цепями, приложил пальцы к моим губам.

— Нет! — в ужасе шептала я. — Только не оставляйте меня! Кто Вы? Почему Вы сделали это?

Мужчина лишь сильнее прижал пальцы к моим губам, и я замолкла. Тут он наклонился вплотную к моему уху и зашептал. Его голос мне был не знаком.

— Мы привели Тебя сюда, — расслышала я. — Мы в половине пасанга от клетки. Ты поняла?

Я отчаянно закивала головой.

— Подъём в лагере сыграют через три ана, — продолжил он, и я снова закивала.

Я сразу почувствовала, что давление на губы исчезло, он убрал пальцы.

— Не оставляйте меня! — взмолилась я.

— Подъём в лагере через три ана, — повторил он.

— Кто Вы? — спросила я, но мужчина молчал. — Почему Вы сделали это?

— Когда-то Вы были добры ко мне, — ответил он. — Я этого не забыл.

— В чём добра? — отчаянно захотела узнать я.

— Я расплатился по своим долгам, — сказал он. — Что сделано, то сделано. Вопрос закрыт.

— Тогда, почему он здесь? — указала я на более крупного мужчину.

— У него свои мотивы, — пожал плечами меньший.

Тем временем, тот что крупнее, сдёрнул с меня плащ, и я осталась сидеть на голой земле, обнажённая, со связанными ногами и двумя концами шнура, сжатыми в моих руках.

— Не оставляйте меня здесь, — взмолилась я. — Возьмите меня с собой. Я на всё готова! Даже стать Вашей рабыней!

Внезапно, крупный мужчина, злобно, схватил меня за горло. Я с ужасом почувствовала, как эти сильные руки сдавили моё горло. Дышать! На мгновение у меня потемнело в глазах. Я отлично поняла, что ему ничего не стоило выдавить из меня жизнь по малейшему желанию.

— Не убивай её, — остановил крупного другой, и давление исчезло с моего горла.

Я шумно вдохнула. Горло саднило, глотать было мучительно больно. А мужчина спокойно надел плащ на себя.

Мужчины встали, и отвернувшись, собрались уходить.

— Только не оставляйте меня здесь одну, прошу Вас! — безнадежно зашептала я.

— Уже, тем, что сделано, мы предоставили Тебе больее чем в сотню раз большее снисхождение и любезность, чем Ты того заслужила, — вдруг прорычал меньший.

— Вы — не мои друзья? — озадаченно спросила я.

— Нет, — ответил он. — Мы — твои враги.

Я несчастно посмотрела на него.

— Прощай, Леди Шейла, угнетательница и тиран Корцируса.

— Подождите! — уже без всякой надежды прошептала я в темноту.

Но они уже исчезли, причём, разойдясь в разные стороны. Я чуть было не закричала от отчаянья охватившего меня, но вовремя сообразила, что, несомненно, к тому времени, как здесь появятся солдаты, привлечённые моим криком, они будут уже далеко и стоит им снять маски, то, что им можно будет предъявить? А вот мне… Я преуспела бы лишь в том, чтобы вновь оказаться в клетке, и отправиться в Аргентум, на свою собственную казнь.

— Подождите, — тихо и жалобно прошептала я.

Но вокруг уже никого не было, они исчезли.

— Подъём в лагере через три ана, — вспомнилось мне.

Лихорадочно я начала разматывать и развязывать плетение на моих лодыжках. Мне понадобился целый ен, чтобы освободить ноги.

В панике, я смотрела, на приближающийся ко мне фонарь, удерживаемый одним из двух часовых. Я отпихнула сбившуюся в клубок верёвку, и упав на живот, отползла в сторону, в тень позади палатки. Я вздрогнула и чуть не заорала от испуга, почувствовав на своём плече касание одной из веревок палатки. Внутри палатки кто-то зашевелился палатки во сне. Пятно света медленно проплыло мимо и начало удаляться.

15. Сигнальный рельс

— Стоять! Кто здесь? — послышался чей-то грубый голос, и вслед за ним злобное рычание сторожевого слина, и звяканье его натянутой цепи.

Вся в слезах, я забежала назад, в проход между палаток. Часовой не стал спускать слина. Вероятно, не хотел искать его потом среди палаток.

Я тряслась в темноте позади палатки. Это была уже третья моя попытка, выбраться из лагеря. Первый раз я натолкнулась на колья с натянутыми и проводам, во второй, пробираясь по глубокой канаве, нарвалась на часовых со слинами. У меня не было никаких сомнений, что слин, мог легко обнаружить моё присутствие, и привести ко мне охранников. Периметр охранялся обходящими его патрулями со слинами. Лагерь оказался под серьёзной охраной. Возможно, потому что они всё ещё находились в пределах юрисдикции Корцируса, но не исключено, что и из-за особой пленницы, Татрикс, которая, как они полагают, сейчас закованная в цепи, сидит в подвешенной на дереве клетке.

Я посмотрела вверх, и не удержавшись, застонала. В лунном свете, на расстоянии в не более ста ярдов, я разглядела клетку, свисавшую с ветки. В своём беспорядочном бегстве, испуганная и дезориентированная, а иногда и преследуемая пьяными солдатами, по неосторожности, я сама возвратилась к месту своего заключения. Если меня поймают, то можно не сомневаться, что я мгновенно снова обнаружу себя заключенной всё в том же тесном жилище, хотя, несомненно, в новых, более крепких путах, скорее всего стальных, и уже незапертых, а заклепанных на моей шее и конечностях. Можно предположить, что и клетку, запрут на засовы с заклепками, и охрану удвоят, а то и утроят. В отчаянии я опустилась на землю, сжав голову руками. Оставалось чуть больше ана, и лагерь начнёт пробуждаться. Уже сейчас, как мне показалось, между палаток стало попадаться гораздо больше людей, чем прежде, ещё немного и встречи с мужчинами будет не избежать.

Я отпрянула назад в тень. Двое мужчин, судя по разговору — поваров, прошли мимо по своим делам.

Сверху послышался шум крыльев. Бросив взгляд вверх, на фоне подсвеченного лунами неба, была видна неясная фигура летящего тарна. Он летел на северо-запад. Под ним, на длинных тросах, висела тарновая корзина. Да, пожалуй, слины были наименьшей из моих проблем, с горечью подумала я. За время моего нахождения в лагере, это было не первый такой вылет, или, может прилёт.

До настоящего времени мне в основном как-то удавалось избегать тех частей лагеря, что были выделены для торговцев, снабженцев и маркитантов, а также и районов их складов, кухонь и столовых. Я полагала, что там было слишком много занятых своими делами мужчин, и попасться им на глаза будет гораздо проще, чем в остальном лагере. От безысходности, я, украдкой, стараясь держаться теней, последовала, за этими два поварами. От ужасного напряжения и ужаса моё сердце колотилось так, что я боялась, что оно разбудит пол лагеря.

Мужчины двигались в сторону центра лагеря.

— Ты что там делаешь шлюха, от работы увиливаешь? — раздался надо мной грубый голос.

Мужчина! Огромный! Через плечо переброшена какая-то сбруя. Наверное, он кого-то ждал здесь. Я, задрожав, отпрянула от него.

— Да пусть идёт себе, куда шла, — выйдя из палатки, сказал другой мужчина, с такой же сбруей на плече. — Не видишь что ли, это — рабыня, возвращающаяся к своему хозяину.

Я поспешила покинуть столь оживлённое место. Мне повезло, что в темноте они не разглядели моего не заклеймённого бедра. И не обратили внимания на то, что не моей шее нет рабского ошейника.

Я заметалась в панике. Я не видела никакой возможности сбежать отсюда.

Всё больше и больше людей просыпалось и покидало палатки.

— Ена! — позвала одна девушка, торопясь догонять другую.

Я отступила назад в тень очередной палатки.

Высокая, стройная девушка, совершенно голая, обернулась на крик. Лоскут рабского шёлка небрежно свисал из её левой руки.

Догонявшая девушка была невысока ростом, но весьма фигуриста. В отличие от высокой, эта была одета в короткую, шёлковую тунику рабыни, закрепленную узлом у неё на груди. Такой одинарный узел развязывается от малейшего рывка и позволяет одежде распахнуться и представить рабыню во всей её красе для удовольствий владельца. Общим у обеих женщин были рабские ошейники.

— И как прошла ночь? — спросила невысокая. — Тобой хорошо попользовались?

— О да, — мечтательно протянула та, что повыше. — А как насчёт Тебя?

— Великолепно, — ответила коротышка.

Обе девушки направились вдоль прохода между палатками. Низко опустив голову, и перебросив волосы через плечи на грудь, в надежде, что получится скрыть отсутствие на моей шее стального кольца, я двинулась вслед за рабынями, держась в нескольких шагах позади них. Пусть все думают, что я — всего лишь ещё одна рабыня, идущая назад к своему господину.

Вскоре выяснилось, что этот путь ведёт к рабскому каравану.

Одна за другой, девушки, появлявшиеся из палаток, присоединялись к нашей процессии, кто впереди, а кто позади меня, и между мной и теми за которыми я увязалась изначально.

— И что с сопротивлением, что Ты попыталась оказать? — интересовалась одна девушка у другой.

— Оно было сокрушено, — засмеялась та. — Он не потерпел этого. Он просто вынудил меня хорошенько послужить ему.

— Кажется, это — уже пятый раз, как Ты служила в его палатке, с тех пор как мы покинули Аргентум, — заметила первая.

— Да, — признала вторая.

— Как думаешь? Может Ты ему пришлась по вкусу? — допытывалась первая.

— Возможно, — вздохнула вторая.

— А вдруг он купит Тебя?! — воскликнула первая.

— Увы, это вопрос не ко мне, — с новым вздохом ответила вторая. — Мне, по большому счёту, всё равно.

— Ну-ка, повернись ко мне. Да у Тебя на лице написано, что Ты ревела! — усмехнулась первая. — И следов порки нет, значит, никто Тебя не избил.

— О-ох? — смутилась вторая.

— Ты глупая самка тарска, — расхохоталась первая девушка, — да Ты же умоляла его купить Тебя!

— И что такого, даже если и так! — возмущённо вскинула голову вторая.

— И когда Ты попросила об этом? — поинтересовалась первая.

— После того, как он сломил моё сопротивление, и он принудил меня ублажать его как рабыня, без компромиссов, — призналась вторая, и, помолчав, добавила: — и потом ещё раз, уже утром, перед тем, как уйти.

— А вот теперь, Ты кажешься мне слишком довольной. А ну признавайся, — потребовала первая.

— Тасси, он собирается пойти и узнать цену на меня! — шёпотом сообщила вторая рабыня.

— Это же просто здорово, Ийца! — сказала та которую назвали Тасси.

— Но Майрон! Отпустит ли он меня? — спросила Ийца.

— Я не знаю. Такие вопросы мужчины решают без нас, — не стала обнадёживать подругу Тасси, но, когда та страдальчески застонала, она добавила: — Посмотри на это с другой стороны. Если бы мы не носили ошейники, то мы даже не знали бы о прикосновениях таких мужчин, как Рутилиус. Кроме того, не будь мы рабынями и не посылай они нас в палатки солдат, то мы даже не знали бы, что там нужно делать. Мы были бы всего лишь несведущими в этом деле свободными женщинами.

— Признаться честно, я иногда жалею свободных женщин! — засмеялась Ийца. — Они настолько глупы!

— Но бойся их, Ийца, — предупредила Тасси, — ведь они свободны, а Ты рабыня.

— Конечно, — вдруг вздрогнув, согласилась Ийца.

— И не забывай, что они Тебя ненавидят, — сказала Тасси.

— Я знаю, — кивнула Ийца.

Тут в центр прохода вышел мужчина. Я остановилась как вкопанная. Но его внимание было сосредоточено на другой.

— Йела, — позвал он.

Девушка, как и положено рабыне, к которой обратился свободный мужчина, упала перед ним на колени.

— Я внес плату за Тебя, — объявил он.

— Ещё рано, Господин, — вдруг засмеялась она. — А Вы случайно не лжёте бедной рабыне?

— Возможно, — усмехнулся он.

— Надеюсь, Вы помните, что если оплаты не было, то Вас накажут, — продолжала она смеяться. — Я бесплатно не служу!

Но тут солдат присел и, схватив её руками, швырнул на землю себе под ноги. Напуганная увиденным, я стала обходить эту парочку по дуге, стараясь затеряться среди других девушек. Мне оставалось только надеяться, что никому из мужчин не придёт в голову вытащить меня из толпы рабынь.

— Что сегодня на завтрак? — услышала я, как одна девушка, спросила другую.

— Я слышала, что сегодня на каждую из нас добавят по пять ягод в нашу утреннюю кашу, — поделилась слухами та, что была пониже.

— Здорово, — сказала первая.

— Если ни одного плохого отзыва не придёт ни на одну из нас, — остудила её энтузиазм вторая.

— Мой Господин остался доволен, — тут же заявила первая.

— Также, как и мой, — поддержала вторая.

— А вот если Жасмин опять не справилась, — зло прошипела первая, — я думаю, что выдерну ей клок волос, и не маленький!

— И точно также, поступят остальные с нашей цепи! — рассмеялась вторая, та, что пониже ростом.

Я заподозрила, что Жасмин быстро научится доставлять удовольствие мужчинам. Это было бы, прежде всего в её интересах сделать так. Ведь, скорее всего, по крайней мере, часть каждого дня она должна будет находиться в пределах досягаемости её сестер по цепи. Несомненно, пройдёт совсем немного времени, и она сама попросит их советов по развитию своей чувственности, по женским уловкам и хитростям, которыми она могла бы улучшить себя и стать более соответствующей требованиям, предъявляемым к рабыням.

— Он забрал мою одежду, — подслушала я, как одна девушка рассказывала другой о своих ночных приключениях, — но он даже не прикоснулся ко мне. Вместо этого, он отправил меня заниматься домашней работой. Я приготовила для него суллаж. Потом выстирала и отгладила его тунику. Почистила все его вещи и навела порядок в палатке. А затем он приказал мне зашить, помыть и начистить его кожаный доспех.

— И каково Тебе было, — заинтересовалась девушка, с которой говорила первая, — выполнять для него эти мелкие работы, хотя, конечно, вполне подходящие для рабыни?

— Вначале, служила ему потому, что я беспомощная рабыня, и должна безоговорочно служить всеми способами, а потом я стала всё сильнее возбуждаться, — сказала она. — А уже когда отполировала его шлем, я не смогла больше сдерживаться, и бросилась перед ним на живот, истекающая соком как спелая ларма.

— И он остался доволен тобой? — поинтересовалась вторая рабыня.

— Да, — ответила девушка, — хотя вначале этот зверь заставил меня саму содрогаться от удовольствия.

Как хорошо, подумала я, что тот господин, так хорошо понимал нужду и сексуальность женщин. Он, очевидно, понимал кое-что в широте и полноте женской сексуальности. По сути, они уже в течение нескольких часов занимались сексом вместе, хотя он даже не тронул её. Насколько же хорошо он понимал женщин, и их потребности и желание доставлять удовольствие, и подчиниться и служить мужчине любыми способами. Передо мной стояла женщина во всёй её полноте и цельности, которую он, к её же радости, выбрал для себя, чтобы властвовать над ней.

Но как же, всё-таки это ужасно быть рабыней!

— И как, Ты хотела бы снова попасть в его палатку? — спросила вторая девушка.

— Да, — почти закричала рабыня. — Да! О, да!

Какая же она бесполезная шлюха! Насколько рада была я о того, что не была рабыней!

— Эй Ты, Рабыня! — услышала я громкий мужской голос, и замерла от охватившего меня ужаса.

Кулаки я прижала ко рту не только от страха, но ещё и чтобы прикрыть ими шею.

— Да не Ты! — несколько успокоил меня голос. — Вон, Ты!

Я, дрожа, торопливо проскочила мимо. Мне казалось, что все взгляды прикованы ко мне, что в любой момент я могу быть обнаружена и схвачена.

— Я должна увидеть его снова, — возбуждённо шептала девушка, оказавшаяся передо мной.

— Почему? — спросила другая.

— Я думаю, что он — мой любимый Господин, — тяжело задышав, призналась та.

— Более вероятно, что это Ты — его любимая рабыня, — засмеялась её товарка.

— Он должен позвать меня снова! — заявила девушка, прижав руки к груди.

— Ты, конечно, имеешь право надеяться на это, — заметила ей другая, — когда будешь одиноко лежать, прикованная цепью в своему месту.

— Он должен! — от отчаянья девушка даже заплакала.

— Возможно, конечно, он вызовет Тебя, и Ты снова окажешься в его палатке, — сжалилась вторая рабыня.

— Я должна увидеть его снова! — успокоившись, решительно сказала она.

— Увы, это решать не нам, а нашим владельцами, — вздохнула вторая.

Как, ужасающе, быть рабыней, в который раз подумала я. Какое счастье, что я не была рабыней.

Заметив, группу из нескольких мужчин ожидающих своих подопечных позвякивая мотками цепей в руках, я, стремительно, скользнула в боковой проход между палатками. Я успела заметить, как женщины выстраивались в колонны к соответствующим надсмотрщикам, где их уже начинали сковывать друг с другом в цепочки за запястья или шеи. Несомненно, каждой из них было отведено строго определённое место в цепочке.

Я обошла по краю большую зону, занятую под приготовление пищи. Здесь витали запахи свежеиспечённого хлеба, жарящихся яиц и мяса. Я пробиралась дальше, по проходам среди палаток. Каждый раз когда в случае опасности, опускаясь на четвереньки и перемещаясь ползком.

Всё ещё было довольно темно. То тут, то там уже зажигали утренние огни. Луны снижались к горизонту.

Я издала испуганный крик, тут же зажав себе рот руками. Слин, зарычав, прыгнул на меня, но был остановлен цепью.

Меж тем я попала в узкий проход между горами мешков и пирамидами ящиков.

— Куда это Ты направляешься, маленькая леди? — окликнул меня какой-то парень сверху.

Оказывается он стоял на ящиках, держа один из них в руках. Я даже не заметила его.

— Цепи, находятся сзади и справа от Тебя, — насмешливо указал он.

Торопливо выскочив из прохода, я бросилась в указанном направлении. Но едва оказавшись вне его поля зрения, скрывшись за стеной ящиков и коробок, как быстро нырнула в другой проход, надеясь попытать счастья там. Но после нескольких поворотов сделанных мной в этом лабиринте ящиков, коробок и мешков, я оказался в тупике, проход дальше был закрыт сплошной стеной ящиков, высотой на несколько футов выше моего роста. Я поторопилась назад и попробовала другой проход, но к моему разочарованию, и он оказался тупиковым. Вот тут я внезапно поняла, что окончательно заблудилась. Между стеллажами ящиков местами выделялись тёмными пятнами в темноте, какие-то узкие щели. Но понять, что это, проходы или просто пустые места откуда забрали несколько ящиков, в предрассветной тьме было невозможно. В сердцах я ударила кулаками по возвышающейся надо мной стене ящиков.

Внезапно, послышался крик тарна, и, по моим ощущениям с расстояния не более трёхсот ярдов. Я даже присела от накатившего страха.

Зато присев, я вовремя заметила свет от фонаря, приближающийся ко мне сзади. Не мешкая ни мгновения, я метнулась в ближайшую ко мне тёмную щель, и присела между двумя ящиками. Свет фонаря колебался на стенках ящиков передо мной, похоже, что кто-то шёл по тому же проходу что и я, и теперь перегородил мне выход.

— Она пошла в этом направлении, — послышался мужской голос, а следом шаги, как минимум двух мужчин.

— Вон она! — крикнул один из них, и у меня перехватило дыхание от ужаса.

Но тут снаружи послышались звуки борьбы.

— Попалась мерзавка! Ах Ты, маленькая самка слина! — услышала я довольный мужской голос, и следом звук падения на землю чьего-то маленького тела, потом звяканье цепей рабских кандалов.

— Ну-ка переверни её, — скомандовал другой голос.

Я услышала звуки возни снаружи, и женский стон.

— А она — симпатичная, — отметил голос. — Что там на её ошейнике написано.

— Нашу маленькую воровку зовут Тула, а принадлежит она Эфиальтесу, — сказал второй голос.

— Я ничего не украла, Господин! — отчаянно закричала девушка.

— Задери ей тунику, — приказал первый голос. — Теперь разведи свои ноги, Тула. Шире! Хорошая девочка. Так, что Ты там стащила?

— Это было всего одна печенька, Господин, — захныкала рабыня. — Всего лишь! Не бейте меня!

— Держи свои ноги широко, Тула, — скомандовал первый голос.

— Да, Господин, — всхлипнула девушка.

А дальше мне пришлось слушать, как эти двое мужчин, по очереди, один за другим, в узком проходе между ящиками, зверски использовали её, и это неистовое использование просто ошеломило меня психологически. Как же беспомощны и унижены рабыни! Украдкой потрогав себя, я, к своему ужасу, обнаружила, что моё лоно тоже увлажнилось. От отчаяния и возбуждения я стиснула зубы так, что казалось, ещё немного и они раскрошатся от напряжения. Мне стало страшно от мысли, что сейчас они смогли бы обнаружить меня по моему запаху. Я дрожала, съёжившись в комок за ящиками, и мечтала, чтобы всё это поскорей закончилось. Я попыталась отгородиться от своих ощущений, но это у меня получалось плохо, и сидя в своём укрытии, я всё равно чувствовала себя так, как если бы они, именно меня, а не ту бедную рабыню, подвергали тем унижающим достоинство действиям. И всё же, конечно, к своему позору, я почувствовала ещё и острое разочарование. Я вдруг обнаружила, что завидую ей.

Мне отчаянно хотелось узнать, каково это, оказаться в руках этих животных, в качестве раболепствующего источника их удовольствий, и безальтернативно, но восторженно отдаваться им. Но столь же отчаянно я гнала от себя такие мысли. Конечно, у меня не должно даже возникать таких мыслей, ибо они подходили только для рабыни.

Я с ужасом и отчаяньем подняла голову вверх. Небо уже посерело. Через несколько минут, клетку опустят, и моё отсутствие перестанет быть секретом.

И у меня не было ни малейших сомнений, что тогда весь лагерь и его окрестности будет подвергнут тщательнейшему прочёсыванию. Они обыщут каждый дюйм, и спрятаться от этого мне просто негде. У меня не оставалось никаких шансов на спасение!

— Встать на ноги, Тула, — скомандовал первый из мужчин.

— Тула хорошо Вас ублажила, не нет ли? — жалобно спросила девушка, но ответом ей, насколько я расслышала, стали щелчки закрывающихся рабских наручников.

— Одёрни ей тунику, — велел первый мужчина своему напарнику.

— Готово, — отозвался второй.

— Когда мы позвали Тебя и приказали остановиться, Тула, — начал первый, — Ты побежала. Ты прежде когда-нибудь сбегала?

— Я никогда не убегала, в самом деле! — воскликнула девушка. — Я только хотела, чтобы Вы поймали меня.

— Мне, что повторить вопрос? — удивлённо спросил первый мужчина.

— Нет, Господин, — торопливо отозвалась Тула. — Я никогда прежде не убегала!

— Значит, Тебе повезло, — заметил мужчина.

Сидя между ящиками, я задрожала от страха, представив, что ждёт бедную девчонку. За первую попытку побега рабыню, обычно, только избивают. Множество девушек, впервые оказавшись в ошейнике, ещё не понимают, что спасение для них практически невозможно, и как легко и непринуждённо, они могут быть найдены и пойманы. Практическая невозможность побега — результат многих факторов. Возможно, один из самых важных среди них — это природа самого гореанского общества, в котором трудно установить ложную одинаковость. Другими факторами, о которых стоило бы упомянуть, являются поддержка в обществе института рабства, и как следствие отсутствие места куда можно было бы убежать, а так же жестокость и непреклонность с которыми беглые рабы обычно разыскиваются. Другие немаловажные факторы это — отличительная одежда рабов, ошейник на шее и тот факт, что на теле выжжено клеймо. Лучшее, на что могут надеяться беглецы, это попасть во власть нового рабовладельца. Обычным наказанием за вторую попытку побега для девушки будет подрезание подколенных сухожилий. Это действительно полностью останавливает рабов, поскольку всё что они ещё могут сделать после этого, это подтягиваться на руках. Но даже такие рабы иногда используются для извлечения прибыли, в качестве нищих их развозят по городу фургоном утром, чтобы затем снова собрать вечером.

— Вы же, не будете бить меня, не так ли? — подлизывалась рабыня

— Нет, — пообещал первый мужчина.

— Спасибо, Господин! — обрадовалась девушка.

— Однако на Тебе висит украденное печенье, ложь мне об этом, и попытка убежать, — безжалостно остудил ей радость первый.

— Но Вы же сказали, что не будете бить меня! — воскликнула девушка.

— Мы и не собираемся, — усмехнулся мужчина. — А вот Эфиальтес вполне.

— Не говорите ему, прошу Вас! — испуганно закричала она.

— Ты, что, действительно думаешь, что можешь сделать то, что сделала и остаться безнаказанной, Ты, рабыня? — спросил мужчина.

— Нет, Господин, — из-за ящиков послышался плач девушки.

— Мы тут обнаружили, что Ты любишь сладенькое, — засмеялся в ответ на её рыдания мужчина.

— Вот пусть Эфиальтес и проверит, как у Тебя с любовью к коже, — смеясь, добавил второй насильник.

— Пожалейте меня, Господин, — сквозь рыданья проговорила она. — Я — всего лишь беспомощная, закованная рабыня!

— Поворачивайся, Тула, — приказал мужчина. — Ты идёшь назад к твоему господину.

Едва услышав их удаляющиеся шаги, я выглянула из-за угла своего укрытия. Я увидела, как двое крупных мужчин, подталкивая в спину, повели миниатюрную, фигуристую, рабыню, руки, которой были скованы рабскими наручниками за спиной. Это была брюнетка, в красной чрезвычайно короткой тунике.

Решив, что это последний шанс выбраться из этого лабиринта, я последовала за мужчинами, стараясь держаться максимально далеко от них. Лишь однажды мне пришлось спрятаться, когда они остановились, чтобы погасить фонарь.

Так, следуя за ними, я добралась до выхода из складской зоны. Дальше наши пути расходились. Они вывели меня из лабиринта на другую сторону, и я увидела перед собой множество повозок, телег и фургонов. Здесь пахло тарларионами и соломой. Я бросилась туда, стремясь как можно скорее миновать эту область.

Внезапно я испуганно остановилась. Громкий крик тарна привёл меня в паническое состояние, и я повалилась на четвереньки, и как раз вовремя, поскольку по другую сторону фургона шли двое мужчин. Успокоившись, я поднялась и поспешила, всё же соблюдая некоторую осторожность, туда, откуда донёсся крик птицы. Я замерла, гладя на взлетающую птицу. Тарновая корзина, на длинных веревках, поднялась следом.

Я в отчаянии сложила свои руки на груди. Передо мной лежал пустой о ровный участок поля длиной порядка пятидесяти ярдов. На нём, приблизительно в двадцати ярдах или около того от меня, имелись два широких помоста, на которых стояли четыре или пять тарновых корзин.

Послышались новые мощные удары крыльев, и я увидела, как троса, закреплённые между тарном и корзиной сначала вынулись в линию, а потом корзина подпрыгнула в воздух и начала быстро удаляться. Опустившись на четвереньки, я быстро ползла вперед, в сторону, как казалось мне готовящегося взлетать, расправляющего и складывающего крылья тарна. По широкой дуге обогнув хлопающего крыльями гиганта, я перевалилась через край корзины. Внутри нашёлся брезент, по-видимому, использовавшийся для того, чтобы укрывать груз, доставленный в лагерь. Улёгшись, и накинув на себя брезент, я замерла на дне корзины. Я почувствовала небывалое облегчение, не переставая при этом дрожать от стаха. Мне дали шанс спастись, и я сделала всё, на что была способна, и сделать больше уже было выше моих сил. Прошли мгновения, с тех пор как я очутилась здесь, но мне стало казаться, что я лежу уже целый ан. Твёрдые волокна корзины чувствительно впились в мою кожу, однако я не сделала даже попытки лечь поудобнее.

Между тем, я слышала, как один за другим взлетают другие тарны, унося прочь отсюда соседние корзины. Вот только та в которой повезло оказаться мне почему-то оставалась на месте.

— Куда опять запропастился Венатикус? — послышался недовольный мужской голос снаружи.

— Да кто ж его знает-то, — ответил ему другой парень, и со смехом предположил: — Может он запутался в цепях какой-то рабыни. Как думаешь, денёк обещает быть тёплым? — спросил парень, похоже, стараясь перевести разговор на другую тему.

— Похоже на то, — ответил мужской голос.

— Тогда, может быть, они уберут тенты со своих рабских фургонов, — предположил парень.

— Если хочешь полюбоваться на голых красоток, то всегда можешь догнать на марше телегу с золотой клеткой и посмотреть на Леди Шейлу, — предложил ему мужчина. — Весьма привлекательная малышка.

— Да все они становятся привлекательными, если заковать их в цепи и посадить за решетку, — усмехнулся парень.

— По правде говоря, даже жаль думать о том, что скоро её насадят на кол, — заметил мужчина.

— Это точно. Уж я бы точно нашёл лучшее применение для её задницы, — сказал парень и засмеялся собственной шутке.

Конечно, они могут сделать с нами, всё что пожелают, с горечью думала я, стараясь даже дышать через раз. Наше единственное оружие, нашу красоту, нашу нежность, они умудрились повернуть их против нас, и использовать их в своих целях. Но и при попытке бороться с этим, мы идём против своей природы, и природы самих мужчин. Как же, в таком случае, мы можем победить? Конечно, подумала я, на Земле женщинам это удалось, но стали ли они от этого счастливее? Но то стало возможным на Земле, врятли может получиться на Горе. Мне не казалось возможным повернуть мужчин Гора против самих себя и своей природы. Возможно, они оказались не столь простыми, чем их земные братья, или наоборот, более примитивными и менее оторванными от своих основ и природы. Во всяком случае, они никогда не позволят обмануть себя, и не откажутся от своих их естественных прав и власти. Коварная женщина Гора, та, что стремится управлять и манипулировать мужчинами, вероятно, рискует вскоре найти себя у ног её же потенциальной жертвы, голой, целующей его ноги, и запертой в его ошейнике.

Внезапно корзина зашаталась от ветра поднятого ударами крыльев, а когти тарна заскребли по платформе. Мужчины, немедленно, забегали вокруг корзины. Я почувствовала, что корзина дёрнулась, под действием натянувшихся стропов. До сих пор у меня имелось крошечная щель между краями брезента, сквозь которую я могла подглядывать наружу, благодаря неплотному переплетению корзины. Но сейчас я двумя пальцами сжала оба края вместе.

— У Тебя всё лицо измазано помадой, — с укором сказал мужчина, — и воняешь Ты рабынями и пагой.

— Понятия не имею, как это могло получиться, — растерянно, но как-то весело сказал подошедший мужчина. — Этой ночью я удобно расположился в палатке грузовых наездников, и прекрасно выспался.

— В компании не обрадуются, — предупредил мужчина, — если узнают, что Ты не сомкнул глаз этой ночью. У Тебя глаза красные как у урта.

— Ну, значит, Тебе повезло, — сказал тот кого, по-видимому, звали Венатикус, заинтересованно, — что я действительно забыл вздремнуть.

— Ты вообще в состоянии лететь? — явно рассердился мужчина.

— Да ладно Тебе, посплю в седле на лету, — отмахнулся наездник.

— У Тебя впереди долгий перелёт в несколько этапов, — напомнил мужчина, недовольным голосом.

— Ну и что, к тому времени как я прибуду в Ар, я уже снова буду хорошо отдохнувшим, — засмеялся Венатикус. — Я уверен, что рабыни пага-таверн оценят это, по крайне мере, всего несколько сотен из них.

— Не забудьте закрепить ремень безопасности, — проворчал мужчина.

— Непременно сделаю так, если, конечно, я не успею заснуть до того, — всё подшучивал наездник.

— Что это за звуки? — вдруг встрепенулся парень.

— Похоже на то, что бьют в сигнальный рельс, в южной части лагеря, — заметил мужчина.

— Интересно что это там произошло, — пробормотал парень.

— Не знаешь куда отправили Бемуса, или Торкватуса? — поинтересовался наездник. — Хотелось бы встретиться с ними в Аре.

— Не встретишь, к счастью для пага-рабынь, — буркнул мужчина.

— Это — сигнальный рельс, — сказал парень. — Это точно он.

— Я слышу, и уже зазвонил ещё один, — добавил мужчина.

— Интересно, что же у них там такого происходит, — сказал Венатикус.

— Мы должны встретиться вновь через десять дней на южном берегу Иссуса, — предупредил мужчина. — На Тебе висит следующая доставка вина Ка-ла-на для офицерского корпуса.

— Интересно, что случилось, — казалось, наездник не обратил внимания на слова мужчины.

— Ты уже и так опаздываешь с вылетом, — предупредил того мужчина, шелестя бумагами.

— Я никогда не опаздываю, — засмеялся Венатикус. — Просто иногда мне нужно немного больше времени, чем другим.

— Я слышу сигналы с других рельсов. Вот, теперь ещё оттуда, — указал парень.

— Ты думаешь, на лагерь напали? — обеспокоенно спросил мужчина.

— Быть того не может, — отмахнулся наездник.

— Тогда может быть — пожар, — предположил парень.

— Не вижу дыма, — отмахнулся мужчина.

— Может, это Леди Шейла сбежала, — пошутил парень.

Эта шутка была встречена дружным хохотом.

— Маленький вуло, несомненно, всё также надёжно заперт в своей золотой клетке, — сквозь смех проговорил Венатикус.

— Скорее всего, повздорили какие-нибудь компании или отряды, не поделив чего, ну там рабыню, или выигрыш, да и пошли стенка на стенку, — пробурчал мужчина.

— Я, пожалуй, пойду, погляжу на это, — заявил Венатикус, потирая руки.

— В седло! — бешено прорычал мужчина.

— Но там же потасовка! — возмутился наездник.

— Венатикус! — предостерегающим тоном сказал мужчина.

— Очень хорошо, я всё понял, — сразу пошёл на попятный тот.

— Это должно быть важно, — сказал парень. — Слышите, как бьют сигнальщики в рельсы.

— Если бы это была всего лишь драка, не было бы смысла, бить во столь много сигнальных рельсов, — признал мужчина. — Значит это не оно. Из-за такой мелочи не было бы необходимости подымать весь лагерь.

— Возможно, это просто учебная тревога, — предположил Венатикус.

— А вот уже больше похоже на правду, — согласился мужчина. — Да, скорее всего так и есть.

Внезапно послышался шум бьющихся крыльев, и, мгновением спустя, корзина дернулись вперед, заскользила по обитым кожей полозьям помоста, и, через мгновение, была, как и другие до неё, подброшена высоко в воздух. У меня на секунду даже перехватило дыхание от страха и восторга. Сквозь узкие щели между неплотно сплетёнными волокнами глубокой но крепкой корзины я смогла увидеть, как земля мелькала подо мной уносясь вниз. Набегающий поток воздуха через щели порвался внутрь корзины, выбивая слёзы из моих глаз. Я плотнее прижала брезент, затрепетавший на ветру. Натянутые стропа и сама корзина поскрипывали. Наездник направил своего тарна вокруг лагеря, несомненно, желая удовлетворить любопытство.

Сомневаюсь, что он смог разобрать что-либо, пролетая так высоко и так быстро. Я сама разглядела лишь непонятные перемещения мужчин в лагере, появляющихся из палаток солдат, но при этом не было видно деятельности сколь-нибудь отличающейся от повседневной жизни воинского лагеря. Конечно же, на лагерь никто не нападал, и не было видно даже следов пожара. Также не было видно и какой бы то ни было активности характерной для тренировки или учебной тревоги. Пусть думает, что это было простая проверка команд сигнальных рельсов. Наконец, Венатикус повернул тарна и направил его на северо-запад.

Вытянув ноги, и закутавшись в грубый брезент, я лежала на дне большой тарновой корзины. Было страшно и холодно. Только бы не замёрзнуть насмерть, думала я. Через щели корзины был виден исчезающий позади лагерь армии Аргентума. Звон сигнальных рельсов становился всё глуше и глуше. Волокна корзины, впившиеся в моё тело, оставили заметные следы на коже. Больше всего в тот момент меня волновало, чтобы выдержали троса.

16. Дорога из Виктэль Ария в Венну

Я почувствовала руку на моём плече. Она осторожно потрясла меня. Ещё я чувствовала тёплое солнце, согревающее мою спину, и мягкую траву под моим животом. Я очнулась на каком-то склоне, причём мои ноги оказались погруженными в воду.

Три дня и пробыла незваной гостьей тансмэна из лагеря Майлса из Аргентума. Первые две ночи он вставал лагерем на открытой местности, причём в первую ночь мне удалось незаметно, после того, как он уснул, выползти из своего убежища и подобравшись к его мешку, стащить немного мяса и хлеба Са-тарна, и даже, набравшись смелости, приложиться к его фляге. Конечно, я позаимствовала лишь немного, из страха того, что мужчина мог обнаружить пропажу и заподозрить неладное. А так, возможно, если он и обнаружил какую-либо нехватку в своих запасах, то вполне мог списать их на шалости местных грызунов — уртов. На второй день полёта, я заметила, что местность подо мной становится всё более густонаселённой, что признаться меня несколько обеспокоило. Также, я не могла не отметить множество возделнных полей.

Второй ночью я смогла нарвать фруктов в чьём-то саду и напиться воды из бассейна. Взвесив все за и против, я решилась рискнуть и провести третий день в корзине, тем самым оставив как можно больше сотен пасангов между мной и Аргентумом с Корцирусом. В этот третий день, однако, к моей немалой тревоге, внизу появились большие мощёные дороги, множество деревень и полей. Мы миновали даже два города. Третью ночь, изрядно напугав меня, тарнсмэн приземлился внутри частокола огораживающего гостиницу, больше похожую на небольшой форт.

Тарновую корзину оставили внутри специально огороженной области в пределах основного частокола. Решив, что медлить дальше будет неоправданным риском, я выбралась из гостеприимной корзины. Конечно, меня не прельщала перспектива самой приехать и передать себя в руки Ара, бывшему союзником Аргентума. Но к моему недоумению и испугу, я не смогла залезть на ограду, ни найти щели между кольями, через которую, можно было бы просочиться, а калитка была надёжно заперта снаружи. Пришлось мне на время спрятаться среди тарновых корзин, которых здесь было несколько.

Ожидание было не столь долгим, когда в область хранения доставили ещё одну корзину, то пока работники отцепляли её от тарна, передвигали там, на строго определённое, пронумерованное место, я успела незаметно выскочить за ограду. На этот раз я спряталась среди мусорных контейнеров позади гостиницы. На моё счастье на территории не оказалось ни одного сторожевого слина, вероятно, их пока не выпустили, чтобы не подвергать опасности постояльцев. Мне удалось выудить их мусора, какие-то объедки, на которые я с алчностью набросилась. Недавно здесь прошёл дождь, и на дне и в углублениях крышек контейнеров скопилась вода, которую жадно выпила. Как же я завидовала людям в гостинице, у них была еда и питьё, им предоставили чистые комнаты, с тёплыми кроватями, и у них была одежда! Я завидовала даже рабыням, которые могли бы быть внутри. Они, по крайней мере, были в безопасности и их хорошо кормили. О чём им вообще волноваться кроме как о том, чтобы ублажать своих владельцев?

Я вскрикнула от неожиданности и тут же зажала себе рот, моей ноги мягко коснулся мех, проскочившего вплотную ко мне, урта. Я осторожно поползла вокруг гостиницы, стараясь держаться в тени кустов.

Двигаясь на четвереньках, я ощупывала руками землю перед собой. Листья кустарника щекотали мне спину. Из-за угла я осмотрела главные ворота частокола. Как раз в этот момент в них втягивался фургон, запряжённый тарларионом. Едва въехав во двор наполовину, повозка резко накренилась налево. Колеса левого борта, по самые оси ушли в колею, размытую недавним дождём.

Возница недолго думая щёлкнул кнутом, и заорал на тарлариона.

— А ну, не шуми. Люди спят, — недовольно шикнул на него привратник, и подойдя к тарлариону, взял его под уздцы и потянул вперёд, похлопывая по холке и уговаривая животное. Огромный ящер поворчал, и рванул вперед натягивая сбрую. Фургон медленно но верно пошёл вперёд и сбрасывая воду и грязь с колес выбрался из колдобины. К моему разочарованию, привратник сразу закрыл ворота и протолкнул большой деревянный брус, сквозь скобы. Не ограничившись этим, он вставил в проушины на засове и скобе дужку увесистого амбарного замкам и закрыл его на ключ. Лишь проделав всё это, привратник сопроводил возницу в конюшню. Едва мужчины скрылись за углом гостиницы, я стремглав бросилась к воротам, и, упав на живот, попыталась протиснуться под досками ворот. Тщетно! Я принялась рыть проход в грязи колеи, но и после этого протолкнуть моё, даже сильно исхудалое тело не получилось. Слишком узко! Тут ещё послышался скрип колёс другого фургона, на этот раз приближающегося со стороны гостиницы. Я, что было сил, побежала назад и юркнула в кусты. Как раз во время! Привратник возвратился к воротам.

Я была просто в отчаянии. Как мне проскользнуть под воротами, или сделать подкоп под ними, если привратник всё время находится поблизости. Он крепкий мужчина и ему ничего не стоит остановить и захватить меня. Я понятия не имела когда прибудет следующий фургон, да и будет ли он вообще до рассвета. Ведь только такой фургон мог бы отвлечь привратника с его поста, давая мне время, чтобы попытаться ещё раз пролезть под воротами.

Страшно рискуя быть в любой момент обнаруженной, я вернулась к загородке, где хранились тарновые корзины. Но и тут меня ждало разочарование, и эти ворота оказались заперты. Я поторопилась назад вдоль стены гостиницы. Привратник, как раз переругивался с не особенно любезным возницей. Тот очевидно обругал привратника за то, что того не был у ворот. Привратник не остался в долгу, и в ответ принялся излишне внимательно проверять остраку извозчика на предмет подлинности и правильности оплаты.

— Я не уверен, что это — метка Леусиппуса, — сварливо говорил привратник. — По крайней мере, она не очень на неё похожа.

— Ну, так иди и буди его, — возмущённо кричал возница, — и удостоверься, что всё в порядке.

— Мне не хотелось бы будить его в этот ан.

— А я должен быть на дороге ещё до рассвета, — горячился мужчина.

— Вам придётся подождать, — как ни в чем, ни бывало, отвечал привратник.

— Нет у меня времени, ждать тут! Сейчас сам пойду будить твоего Леусиппуса!

В конце концов, вволю натешившись, привратник открыл ворота, и позволил вознице продолжить свою поездку. Но к тому времени я уже сидела в кузове фургона. Приблизительно одним аном позже, когда до рассвета оставалось всего ничего, и край неба на востоке начал светлеть, я скользнула с задка фургона, и присела посередине дороге. Повозка невозмутимо катилась дальше, а дремавший на передке возница даже не дёрнулся. Я спрыгнула с дороги и побежала через поле.

— Проснулась? — послышался голос надо мной, и рука на моем плече потрясла меня снова, и снова весьма аккуратно.

Моё тело напрягалось.

— Да, — прошептала я, а мои мысли понеслись галопом. Итак, я лежу на склоне канавы, поскольку именно по нему я поднималась к дороге, прежде чем потерять сознание. Вода вокруг моих ног — ручей, похоже, в него я скатилась по склону. Трава подо мной была очень зеленой и мягкой благодаря обилию воды.

Когда я покинула фургон, я долго бежала через поля. То бежала, то, устав, просто брела, отдыхая на ходу. Так продолжалось примерно до полудня, когда я спряталась, опасаясь быть замеченной, около небольшого родника в зарослях папоротников. Я вволю напилась воды, и стиснув зубы, смыла с себя грязь ледяной водой.

Просидев там до самого заката, отправилась дальше уже в сумерках, при свете восходящих лун. Я почти ничего не ела, и меня ужасно мучил голод. Спустя всего ан или около того, с тех пор как продолжила своё путь через поле, резко поднялся ветер, и налетевшие облака закрыли луны. Следом закапал постепенно усиливающийся дождь. В наступившей мгле я часто спотыкалась и падала. Острые кромки колышущейся порывами ветра травы не переставая секли мои ноги от лодыжек до самых ягодиц. Вскоре, ослабевшая и опустошённая, я вынуждена была остановиться. В голове билась лишь одна разумная мысль, найти человеческое жилье, или дорогу, которая могла бы вывести меня к жилью, чтобы там, подкрасться подобно урту, и как это было у гостиницы, жалко искать пропитания в отбросах.

Дважды я падала в обморок, вероятно от голода или усталости. Когда я пришла в себя во второй раз, буря разгулялась ещё сильнее. Теперь небо периодически раскалывалось шнурами молний. Я почти оглохла от близких раскатов грома. Когда я, очнувшись, села в траве, то во время очередной вспышки молнии, в долине подо мной заметила блеснувшую мокрую тёмную ленту. Дорога! Я сползла вниз по косогору в ту сторону. По краю каменной дороги шла глубокая канава. Если бы я не ползла, то в темноте, разрываемой нерегулярными вспышками молний, я рисковала оступиться и неожиданно улететь в канаву, рискуя просто свернуть себе шею. По дну канавы бурлил, вероятно, мутный, в темноте не разглядишь, поток воды глубиной мне по щиколотку. Скорее всего, это была дождевая вода, стекавшая с мощёной дороги в канаву. Но меня это уже не волновало, я упала на колени прямо в воду, холодную, стремительно омывающую мои ноги, и, сложив ладони в пригоршню, пила и не могла напиться. Затем я начала подниматься по склону на дорогу. Но тут меня ожидала очередная неприятность, поставившая меня в тупик.

Склон канавы оказался круче, чем я ожидала, и я, поскользнувшись на мокрой поверхности, съехала обратно в воду. Я попробовала ещё раз, стараясь двигаться вверх как можно аккуратнее, цепляясь за стебли. Корни травы, зажатой в моих кулаках, легко выскочили из земли. Я снова оказалась на дне канавы. Ощущение моей беспомощности навалилось на меня с новой силой. Я пробовала карабкаться в других местах канавы, но с неизменным результатом. Мне не везло.

Тем временем, стихия пошла на убыль. Сквозь облака начали проглядывать луны, и в их слабом свете я нашла более пологое место для подъёма, с которым я, хотя и с трудом, но могла попытаться справиться. Задыхаясь, цепляясь за стебли травы, дюйм за дюймом, я потащила моё усталое тело к дороге. Наконец я почувствовала, что под моими руками уже не выскальзывающая земля, а большие квадратные камни дорожного покрытия. Теперь и моя голова показалась над обочиной. Лёжа на животе, я смотрела на дорогу. Мне показалось, что эта дорога, несколько отличалась от большинства обычных гореанских дорог. Однако, как и они, эта было отмечена накатанной по середине единственной парой колей. Гореанские повозки обычно двигаются достаточно медленно, и придерживаются центра дороги, кроме тех случаев, когда надо разъехаться со встречным транспортом.

До меня донёсся, приглушённый расстоянием звук колокольчиков, таких, какие обычно подвешиваются на сбрую. Это мог бы быть фургон, или даже обоз, который переждав бурю на обочине дороги, теперь с её окончанием, продолжил своё движение. Значит, раз они уже в пути, сделала я вывод, близится утро. Ночью по гореанским дорогам ездят редко. Звон колокольчиков приближался. Со стоном разочарования, я отползла назад с дороги и соскользнула обратно в канаву, но на этот раз не на самое дно, лишь примерно на один ярд вниз. Мне удалось удержаться там, отчаянно уцепившись за траву, росшую на склоне. С этого места поверхность дороги была не видна, и я решилась ждать здесь пока не пройдут фургоны, в надежде, что ночью, при тусклом лунном свете, возницы не смогут обнаружить моего присутствия. Я отчаянно вжималась в землю, пока проезжал первый фургон. Но тут послышался звон колокольчиков приближающихся следующих. В отчаянии, не в силах более держаться, я разжала кулаки, выпуская стебли, и медленно соскользнула вниз, на самое дно канавы. Они не должна меня обнаружить, думала я, прижимаясь щекой к влажной траве. На меня накатила дикая усталость.

Эта канава оказалась надёжным укрытием. В темноте, при ослабленном тучами лунном свете и тени от откоса, меня не заметили. Я была спасена!

Меня снова ожидал, так пугавший меня подъем к поверхности дороги. Насколько же круты были склоны этой канавы! Я не могла понять, ради какой надобности, потребовалось рыть такую канаву вдоль дороги. Но, по крайней мере, здесь я была в безопасности. Вслед за первыми, появились ещё фургоны. Должно быть, здесь весьма оживлённое движение. Мне оставалось только ждать. Во всяком случае, у меня появилась возможность хоть немного отдохнуть. Я решила, что мне не повредит, если я на мгновение закрою глаза. Как же я была голодна! Как я устала! Какой несчастной я казалась самой себе. Отдохнуть, хотя бы чуть-чуть! И я прикрыла глаза, всего лишь на мгновение.

— Что Ты здесь делаешь? — спросил голос сверху.

— Я — свободная женщина, — пробормотала я.

Я лежала на склоне канавы, животом на траве. Уже было тепло. Солнце жгло мне спину. Грязная вода текла вокруг моих ног. Мужчина стоял позади меня. По крайней мере, ещё одного я слышала, выше и передо мной, на поверхности дороги.

— На меня напали бандиты, — прохрипела я. — Они забрали мою одежду.

— Лежи тихо, — скомандовал голос позади меня, и я услышала звон цепи.

Я напряглась всем телом, и вцепилась пальцами в травы. А незнакомец деловито дважды обернул цепью мою шею и запер её на висячий замок.

— Что Вы делаете? — прошептала я в ужасе.

— Лежи тихо, — приказал голос.

Мужчина продёрнул цепь под моим телом вниз, к моим ногам. Затем мои щиколотки были скрещены, и обмотаны цепью трижды, вплотную прижавшись одна к другой. Пройдя сквозь звенья цепи, клацнула дужка ещё одного замка. Теперь я даже не могла распрямить мои лодыжки. Обычно именно так и используется цепь приковывая шею к лодыжкам, она пропускается спереди, а не позади тела женщины. Таким образом, любое напряжение на цепи будет восприниматься затылком, а не горлом. Стоит ли упоминать, что как и всё связанное с женским рабством на Горе, это делается ещё и из эстетических соображений. Цепь, лежащая спереди на женском теле, смотрится гораздо выгоднее, чем за спиной, и своими линиями, крепостью и несгибаемостью звеньев, она поразительным образом подчёркивает красоту и мягкость прекрасных женских грудей. Кроме того, такое расположение цепи хорошо ещё и для создания у женщины особого психологического эффекта. Ведь при этом способе она гораздо чётче осознаёт присутствие цепи на своём теле, например, чистя её, или лёжа на ней, она точно не забудет, что носит этот символ её статуса. Она уже не забудет, что она прикована цепью, ведь та постоянно напоминает ей об этом факте.

— Что Вы делаете? — хрипло возмутилась я. — Я — свободная женщина!

— И как же это получилось, — спросил мужчина позади меня, — что Ты оказалась раздета?

— Бандиты забрали мою одежду!

— И оставили Тебя? — усмехнулся он.

— Да.

— Странные какие-то бандиты завелись в наших краях, — заявил мужчина. — Я бы на их месте, забрал с собой Тебя, а вот твою одежду оставил бы в канаве.

Я молчала, не зная, что ответить ему.

— Можно, конечно, предположить, — весело добавил он, — что они, возможно, имели слабое зрение, или, что в тот момент было очень темно.

Я по-прежнему молчала.

— Назови свой Домашний Камень? — вдруг резко спросил мужчина.

В голове стремительно замелькали варианты. Конечно, мне не хотелось бы как-то связывать себя с Корцирусом, или любыми другими городами из того района Гора, даже с тем же Аргентумом. Из разговора мужчин перед вылетом, я знала, что тарнсмэн держал курс на северо-запад. Тогда я выбрала, скорее наудачу, чем осознанно, город расположенный далеко на севере, я о нём лишь слышала, но, к сожалению, мало что знала. Это название было упомянуто, на тарновой платформе, перед самым моим побегом из лагеря Майлса из Аргентума. Возможно, именно поэтому оно и всплыло в моей памяти.

— Камень Лидиуса, — сообщила я.

— И где же находится Лидиус? — поинтересовался он.

— На севере, — ответила я, и это было всё что я знала.

— И где именно на севере?

Тут я снова замолчала, поскольку мне нечего было сказать.

— На берегу какого озера лежит Лидиус? — продолжил допрос мужчина.

— Я не знаю, — неуверенно призналась я.

— Конечно, ведь там нет никакого озера, — заметил он.

— Конечно, нет, — облегчённо вздохнула я.

— А какая река там протекает? — вдруг спросил он.

— Там нет реки, — наудачу сказала я, и промахнулась

— Город лежит на берегу реки Лауриус, — усмехнулся он.

Что мне было ему ответить?

— А какой первый крупный город лежит к востоку от Лидиуса? — не унимался мужчина.

— Я не помню, — отчаянно сказала я.

— Может Вонда? — предложил он.

— Да, — попыталась угадать я ещё раз.

— Нет. Вонда находится на реке Олни. А город к востоку от Лидиуса, это — Лаура.

— Да, — простонала я, слабая, голодная и скованная цепью.

— Ты сама-то веришь, что Ты — свободная женщина? — язвительно поинтересовался мужчина.

— Да, — ответила я.

— В таком случае, Леди, где же Ваш эскорт, Ваши охранники?

— Я путешествовала одна.

— Весьма необычно для свободной женщины, — заметил он.

Мне оставалось только промолчать.

— А что же Вы делали на этой дороге?

— Путешествовала.

— И как по-вашему, где мы сейчас находимся? — язвительно спросил мужчина.

— Я не знаю, — заплакала я.

Я понятия не имела, где оказалась, и какие города лежали вдоль этой дороги.

— Смотри сюда, — велел мужчина, переворачивая меня на бок.

Теперь я смогла рассмотреть его. Передо мной стоял весьма мускулистый, белокурый молодой парень. Он отнюдь не выглядел сердитым или жестоким. Присев радом со мной и пальцем он нарисовал что-то в грязи на дне канавы.

— Что это за буква? — спросил он.

— Я не знаю, — вынуждена была признаться я.

— Аль-Ка, — объяснил он.

— Я не умею читать.

— А вот большинство свободных женщин почему-то грамотны, — усмехнулся парень.

— Мне этого не преподавали, — честно призналась я.

— У Тебя соблазнительное тело, — заметил он.

— Пожалуйста, освободите меня, — отчаянно попросила я.

— А ещё Тебя восхитительные рабские формы, — добавил он.

— Уберите с меня цепь, пожалуйста, — взмолилась я.

— Твоё тело не предполагает, что это — тело свободной женщины, — сказал парень. — Скорее оно кричит, что это тело прирождённой рабыни.

— Я прошу Вас, освободите меня. Вы же видите, что я — свободная женщина. На мне нет клейма. Я не ношу ошейник!

— Попадаются некоторые рабовладельцы, — заметил он, — настолько глупые, что не клеймят своих женщин, и не надевают им ошейники.

— Это было бы глупо, — сказала я.

— Ну, вот и я так думаю, — засмеялся парень.

— Значит, Вы согласны, — воспрянула я духом, — раз я не в ошейнике, и без клейма, то я должна быть свободной.

— Не обязательно, — улыбнулся он, гася мой оптимизм.

— Снимите с меня эти цепи, — вновь попросил я.

— Как Тебя зовут? — поинтересовался он.

— Лита, — представилась я тем именем, которое запомнила с того времени, когда Дразус Рэнциус водил меня в дом Клиоменеса в Корцирусе.

Именно этим именем, он называл меня там, Леди Лита из Корцируса. Оно само всплыло у меня в голове, вероятно, из-за того впечатления, что оказал на меня тот визит. Помнится, что и Паблиус и Дразус Рэнциус сочли, что это подходящее для меня имя.

Вот только оба этих мужчин, и стоящий передо мной, и тот, что был на поверхности дороги, просто заржали, услышав это имя.

— Что не так? — удивилась я.

— Это — рабская кличка, — сквозь хохот выдавил из себя парень.

— Нет! — возмутилась я.

— Это — обычное имя среди рабынь, — вытирая выступившие слёзы, сказал он. — Это, и на самом деле — одна из кличек, весьма популярных среди рабовладельцев, и даваемых самым необычайно соблазнительным и беспомощным рабыням.

— Но это — также имя и некоторых свободных женщин, — заявила я.

— Что ж, вполне возможно, я полагаю, — снова прыснул парень.

— Пожалуйста, освободите меня, — попросила я.

— Лита, — позвал меня он.

— Леди Лита, — осмелилась поправить его я.

— Лита, — строго сказал он, и на этот раз я промолчала.

Я испуганно смотрела на него, ожидая продолжения.

— Лично для меня совершенно ясно, что Ты — рабыня, Лита, — заявил он. — Ты голая. Вполне очевидно, что у Тебя нет Домашнего Камня. Ты не знаешь, где Ты находишься. Ты — неграмотна. И даже твоё имя — всего лишь рабская кличка.

— Нет! — отчаянно воскликнула я.

— Исходя из этого, — заключил он. — Так как кажется несомненным, что Ты — беглая рабыня, Ты впредь обращаясь к нам, говоришь — Господин.

— Пожалуйста, нет, — всхлипнула я.

— Но, если выяснится, что фактически Ты — свободная женщина, как Ты утверждаешь, — заметил он, — то никакого большого вреда Тебе причинено не будет.

— Ты заговорила со мной, — удивилась она.

— Да, — кивнула я. — Простите меня, добрая леди. Никто не хочет прочитать мне того что написано на табличке надо мной. Я прошу Вас, сделайте это.

Она приподняв свои одежды, поднялась на цементную платформу, и встала передо мной. Женщина оказалась примерно на два дюйма выше меня.

— Ты заговорила со мной, — повторила она.

— Да, добрая Леди, — призналась я.

— Ты откуда взялась? Разве Тебе неизвестно, что рабыни обращаются к свободным женщинам не иначе как Госпожа?

— Я тоже — свободная женщина, — попыталась оправдаться я. — Я не рабыня.

— Голая, лживая рабыня! — вдруг зашипела на меня женщина.

— Я всего лишь попросила Вас о любезности, — всхлипнула я. — Даже если бы я была рабыней, которой не являюсь, разве мы не одного пола. Мы же — обе женщины.

— Это, я — женщина, — возмутилась она. — А Ты — животное.

— Сжальтесь надо мной, — взмолилась я. — По крайней мере, мы — одного пола.

— Не смей смотреть на меня с подобной точки зрения. Это не моя вина, что я вынуждена делить пол с самками слина и тарска, или, хуже того с самками-рабынями.

— Я не рабыня, — в который раз попыталась урезонить я разбушевавшуюся женщину. — Я свободна. Я не в ошейнике. Я не заклеймена!

— Если бы Ты принадлежала мне, — бросила она, — Ты бы быстро заимела и ошейник и клеймо, и затем очутилась бы на конюшне или в посудомоечной, где Тебе самое место!

— Простите меня, — наконец сказал я, поняв, что говорить с ней бесполезно.

— Простите, что? — взвизгнула она, в ярости.

— Госпожа! — быстро добавила я.

— Я знаю твой тип, — гневно шипела женщина. — Ты принадлежишь к тому виду, ради кого мой компаньон покидает меня! Из-за таких, как Ты, он без сил возвращается из таверны. Ты из тех, чьи тела ваши рабовладельцы включают в цену напитка!

— Нет, — крикнула я. — Нет!

— Ты — из того вида женщин, которым нравятся мужчины, не так ли?

— Нет, Госпожа, — закричала я. — Нет! Нет!

— Почему Ты не стоишь передо мной на коленях, шлюха? — спросила она.

— Вы же видите, что я прикована цепью, — воскликнула я. — Я не могу!

— На колени, — холодно приказала свободная женщина.

— Я не могу, Госпожа! — жалко заплакала я, но всё же согнула колени, полностью повиснув на цепях моих кандалов.

— Тебе не стоило обращаться к свободной женщине, — усмехнулась она, и вдруг наотмашь удалила меня поперёк лица своими перчатками.

Слезы боли и обиды брызнули из моих глаз.

— И ещё, раз уж Ты осмелилась это сделать, Ты должна была сказать ей — Госпожа, — добавила она, и на моё лицо обрушился новый удар. — Ты отрицала своё рабство. Ты посмела сравнить себя со мной. Ты оскорбила меня, напомнив, что мы обе — женщины. Ты посмела отрицать что Ты из категории сластолюбивых шлюх! Ты ложно отрицала, что стремишься служить мужчинам!

Каждое её обвинение сопровождалось ударом по моему лица.

— Ты думаешь, что я не могу разглядеть, кто Ты? — со злостью в голосе спросила она. — Ты думаешь, что кому-то неясно, что Ты собой представляешь? Ты что, решила, что я дура? Да любой с первого взгляда сможет рассмотреть в Тебе рабыню! Это же очевидно!

Она ещё несколько раз стегнула меня по лицу и рту своими перчатками. На самом деле она, как бы ей того не хотелось, не могла повредить моего лица, но это действительно было больно, и, конечно, ужасно оскорбительно. Не выдержав унижения, я залилась слезами.

— И Ты не встала передо мной на колени! — уже в истерике заорала она, ударив меня ещё дважды.

Я обвисла в кандалах, и уже не сдерживаясь, зарыдала. Но я не столько боялась её, сколько того, что она могла бы позвать служащего Архона. Тот не колебался бы ни мгновения, и если бы посчитал нужным, сразу же пустил в ход свою плеть. Я опасалась, что в этой ситуации, он именно так и поступит. К моему великому облегчению, натешившись вдоволь, женщина, развернулась, и сойдя с платформы, неспешно пошла дальше вдоль по улице.

— Ну, и что здесь произошло? — спросил служащий Архона, подойдя ко мне через некоторое время.

— Я заговорила с ней, Господин, — сразу призналась я, назвав его «Господином», поскольку он, как и парни, что поймали меня на окраине земель Виктэль Арии, быстро прояснил мне, что я должна обращаться к нему с уважением рабыни, и его нисколько не интересует, считаю я себя свободной или нет.

— Но она же — свободная женщина, — прищурился он.

— Да, Господин, — вздохнула я, и звякнув цепями, наконец, решилась опустить ноги на платформу.

— Это было глупостью с твоей стороны, — усмехнулся он.

— Да, Господин, — сказала я, и снова заплакала.

— У Тебя лицо красное, — отметил он.

— Да, Господин, — всхлипнула я.

Несколько позже, после полудня, после того, как меня покормили и напоили, но так и оставили стоять в кандалах, я решилась ещё раз испытать удачу и узнать, что же написано на табличке, прибитой к столбу, к которому меня и приковали. На сей раз, наученная горьким опытом, я не стала беспокоить свободных женщин с подобным вопросом. Я знала, что была привлекательна, и у меня в этом не было никаких сомнений. Я уже очень устала, мои закованные руки, затекли и болели. Но я была выставлена напоказ таким откровенным способом, что моя привлекательность, во всяком случае я надеялась на это, не могли не вызвать интереса у проходящих мимо мужчин. По крайней мере, мужчины Земли, и это я знала точно и на своём опыте, не преминут попытаться угодить женщине одетой, например, в один только купальник, что уж говорить обо мне сейчас, когда мне и того не позволено.

— Сэр, Господин! — позвала я мужчину, который показался мне достаточно дружелюбно выглядящим.

Тот неторопливо, но с интересом приблизился ко мне, и поднялся на платформу.

— Да? — заинтересованно спросил он.

— Я — свободная женщина, но, тем не менее, я буду называть Вас «Господин», — сказала я, надеясь, что ему это польстит.

— Независимо от того, что Вы пожелаете, — улыбнулся он.

— И Вы — конечно, очень красивый Господин, — попробовала я подлизаться к нему, впрочем, не погрешив против истины, ибо парень на самом деле был очень красив.

С другой стороны мне надо было добиться своего. Мужчины, кстати, обычно, склонны верить всему, что им говорят.

— Спасибо, конечно, но хотелось бы знать зачем я сюда подошёл.

— Та надпись над моей головой, видите, — указала я.

— Да, есть там такая, — согласился он.

— Вы сможете прочитать её? — улыбаясь, спросила я.

— Почему бы и нет, — сказал он. — Конечно, смогу.

— Пожалуйста, пожалуйста, — принялась я пресмыкаться перед парнем. — Пожалуйста, прочитайте это для маленькой Литы.

Я снова использовала для себя это имя. Именно его я назвала, тем двум молодым людям на дороге, а позже, дабы быть последовательной и не запутаться служащему Архона. Впрочем, я не возражала против такого имени. Оно мне скорее нравилось. И оно возбуждало меня.

— Там написано, — сказал мужчина, и сделал длинную паузу, — Выпорите меня, если я заговорю без разрешения.

Я побледнела от испуга, но заметила, что он улыбается.

— Но ведь на самом деле там написано не это? — уточнила я.

— Нет, — признал он.

— Пожалуйста, ну скажите мне, что же там сказано, — взмолилась я.

— Сначала, давай мы предположим, в целях выяснения истины, что Ты — рабыня, — начал он.

— Хорошо, Господин, — озадаченно кивнула я.

— В таком случае, считаешь ли Ты, что рабы должны служить свободным людям? — поинтересовался он. — Или по твоему, это свободные люди должны прислуживать рабам.

— Конечно, я полагаю, что — рабы, должны служить свободным людям, — торопливо ответила я, — по-другому просто невозможно.

А что я должна была ему ответить? Я же не хотела, чтобы мне досталось плетью так, что мясо отстанет от костей.

— Значит, если бы я прочитал эту табличку для Тебя, — вывел он, — то получилось бы, что это я служил Тебе, не так ли.

— Так, Господин, — признала я.

— А Ты ведь не хотела бы этого, не так ли? — уточнил он.

— Нет, — поскорее открестилась я.

— Получается, — усмехнулся он, — что, Ты не хочешь, чтобы я прочитал эту надпись для Тебя.

— Нет, Господин, — сказал я, чувствуя себя совсем несчастной.

— Вот и замечательно — развёл он руками и, посмеиваясь, удалился.

Будучи в расстроенных чувствах, я тряхнула цепями. А ведь он показался мне, очень добрым мужчиной. Возможно, если бы я не стала пытаться играть с ним, ни пытаться обмануть, то он, вполне вероятно, и прочитал бы для меня эту надпись. А сейчас мне осталось лишь разочарованно смотреть ему вслед.

Он совсем не показался мне таким уж жаждущим мне угодить, даже, несмотря на то, что я был совершенно раздета, и до меня, со странным, сродни страху и возбуждению, чувством глубоко внутри меня, наконец дошло, что в этом мире вовсе не мужчины, а голые или скудно одетые женщины, женщины, которые являются рабынями, или, как мужчины предполагают, что они являются рабынями, должны служить и угождать мужчинам. Это была не Земля, здесь — Гор.

— О, Леди! — отчаянно позвала я. — Пожалуйста, Леди!

Рабыня, шедшая в одиночку, одетая в короткую, красную тунику без рукавов, зато с разрезами по докам до самой талии, удивлённо закрутила головой, чтобы увидеть, к кому же я могла обращаться.

— Леди! — снова окликнула я её.

— Я не леди, — объяснила она. — Я — рабыня.

— Пожалуйста, — взмолилась я. — Вы можете прочитать надпись, на табличке, прибитой над моей головой?

— Разве Ты сама не можешь прочитать это? — спросила она.

— Нет, — вздохнула я.

Я с надеждой смотрела на неё. У неё были приятные формы фигуры, каштановые волосы и карие глаза. Её горло плотно обхватывал стальной ошейник.

— Мне жаль, — покачала она головой. — Я тоже не могу. Меня никогда не учили читать.

И рабыня покинула меня, торопясь по своим делам, или скорее по делам её господина.

— Что здесь происходит? — грозно спросил служащий Архона.

— Ничего, Господин, — испуганно пискнула я.

— Если Ты задержишь рабыню, спешащую по поручению её господина, и она опаздывает, то, скорее всего её ждёт наказание плетью, — объяснил он.

— Мне жаль, Господин, — тут же пожалела я, что задержала женщину.

— Почему Ты её задержала? — поинтересовался он.

— Я хотела, чтобы она прочитала надпись, отправленную над моей головой, — призналась я.

— Почему же Ты не спросила об этом у меня?

— Я боялась, — честно сказала я. — Сами Вы не стали читать её мне. И я подумала, что возможно, Вы не хотели, чтобы я знала то, что там сказано.

— Значит, толком не зная можно это или нет, — заключил он, — Ты, тем не менее, попыталась, возможно, в обход моего желания, узнать содержание надписи?

— Да, Господин, — всхлипнула я. — Простите меня, Господин!

— Тебя стоит выпороть, — сообщил он мне, отстёгивая смотанную петлями рабскую плеть со своего пояса.

— Я — свободная женщина! — взвизгнула я.

— У Тебя тело рабыни, — заметил он.

— И даже это не отменяет того, что я — свободная женщина, — сказала я.

— Возможно, Ты и правда — свободная женщина, — усмехнулся он. — Мне трудно представить рабыню, которая была бы настолько глупой.

— Не надо бить меня, — взмолилась я.

Я с непередаваемым облегчением наблюдала, как служащий вновь свернул ремни плети. Но моё облегчение оказалось временным и крайне недолгим. Он поднёс её прямо к моему лицу.

— Поцелуй и оближи это, — приказал он.

— Пожалуйста, — застонала я.

— Ты сделаешь это сейчас, или Ты сделаешь это после того, как будешь выпорота ей, но сделаешь всё равно, — предупредил мужчина.

Мне ничего не оставалось, кроме как покорно вытянуть голову вперед и, аккуратно, облизать и поцеловать его плеть. Кивнув, он пристегнул своё безжалостное, гибкое приспособление для наказаний обратно на свой пояс.

— Господин, — осмелилась позвать его я.

— Да.

— Почему Вы не сказали мне, что написано на табличке? — спросила я.

— Я показал её Тебе, — объяснил он. — Но мне не приходило в голову, что Ты не грамотная.

— Но я действительно не умею читать, — призналась я ему. — Пожалуйста, скажите мне, что там написано!

— Не сейчас, милая Лита, — усмехнулся он. — Не сейчас.

И он ушёл, оставив меня одну, прикованную к столбу посреди площади. От досады я топнула правой ногой, и сердито встряхнула цепями. Слезы затопили мои глаза. Я была унижена, как самая настоящая рабыня.

А день всё никак не кончался. Уже не только руки, но и всё моё тело нещадно ломило и болело.

Время от времени, то один мужчина, то другой останавливались посреди спешащей куда-то толпы, чтобы взглянуть на меня. Обычно я прятала глаза, но, даже в этом случае, мне казалось, что я ощущаю на себе их жадные взгляды, словно ощупывающие моё тело. Я не могла даже прикрыться руками, ибо меня приковали цепями, и выставили под их пристальные взгляды, как могли бы выставить любую другую голую рабыню.

Иногда они подходили к платформе вплотную, чтобы осмотреть меня более тщательно. Однако служащий Архона, запретил им касаться моего тела, проверять мои рефлексы рабыни. Точно так же я была не обязана реагировать на определенные виды команд, например, изображать «губы рабыни», кривя их как если бы собираясь поцеловаться, или медленно извиваться перед моими зрителями. Значит, они всё ещё рассматривали теоретическую возможность того, что я могла оказаться свободной.

— Она здесь не для торгов, — отрезал служащий Архона, одному нетерпеливому парню, особенно мной заинтересовавшемуся.

— Очень жаль, — явно огорчился тот.

— По крайней мере, не сейчас, — добавил чиновник.

— Значит, позже, возможно, — обрадовался парень.

— Не исключено, — согласился служащий.

Это случилось во второй половине дня, уже ближе к вечеру. Я, вдруг, напрягалась в ужасе от увиденного, и стремительно опустила голову, задрожав всем телом. Больше всего в тот момент, мне хотелось стать невидимой, спрятаться как можно дальше, но, конечно, цепи отлично справлялись со своей задачей. Я была выставлена на всеобщее обозрение, и совершенно беспомощна в держащих мои руки кверху кандалах.

Только бы он не увидел меня! Он, не должен, смотреть на меня! Я стараясь двигаться естественно, слегка изменила своё положение, как если бы просто разминала затёкшие в браслетах руки. А мое сердце в это время бешено колотилось как будто пыталось выскочить наружу, проломив рёбра.

Что он делает здесь?! Среди всех этих людей!

Конечно, он не заметил меня! Конечно, я его не заинтересовала! Он, не должен меня узнать!

— Разденьте этого мошенника, — властно скомандовала я, — повесьте ему на шею табличку с описанием его вины. Пусть пройдёт голым, под охраной копейщиков, до главных ворот Корцируса. Выкиньте его вон за стены, отныне ему не разрешено появляться в нашем городе!

Как бы я хотела оказаться бесконечно далеко отсюда. Но я стояла посреди площади, беспомощная, голая, прикованная цепью к столбу, выставленная на потеху публике.

Торговец из Корцируса выдвинул против него обвинения, касающиеся кубка, который был заявлен как серебряный. Однако в результате выяснилось, что тот был просто покрыт тонким слоем серебра. Предмет спора оказался лишь подделкой под работу мастеров Ара.

Конечно, он, должно быть уже прошёл мимо.

Был сделан обыск и у него изъяли два набора гирек, один с эталонным весом, а другой с ложным.

Теперь он, уже точно должен пройти. Он должен!

А ещё его обвинили, что он продавал покупателям волосы рабынь, выдавая их за волосы свободных женщин.

Я уже в безопасности. К этому времени он наверняка прошёл.

Как я была рада тому, что должна была приговорить его к такому унижению! Как рада я была видеть, как гвардейцы потащили его долой с моих глаз. Какое мне доставляло удовольствие видеть внушающую трепет силу мужчин, исполняющих мои приказы! А он был странствующим мелким торговцем подобострастным, мелким, мерзким мужичонкой с кривым торсом. Мне он показался невыразимо отвратительным, одним из самых отвратительных людей, которых я когда-либо видела.

Я снова напряглась, меня охватила паника. Кто-то поднялся ко мне на цементную платформу. Я стояла, ни жива, ни мертва, низко опустив голову. Но тут, как это уже случалось два или три раза прежде, я почувствовала чей-то большой палец под подбородком. Мою голову бесцеремонно вздёрнули вверх.

18. Поводок

Я, неожиданно для себя, обнаружила, что смотрю в глаза Спьюсиппуса, торговца из Турии. Добившись своего, мужчина отступил на шаг и внимательно всмотрелся в моё лицо. У меня не было сил оторвать от него взгляд и опустить голову. Наконец тот взглянул на табличку над моей головой. Несомненно, он мог прочитать это.

— Шейла, — прошептал торговец мне прямо в ухо. — Ты — Шейла. Ты — Татрикс Корцируса!

— Нет, — отчаянно замотала я головой. — Нет!

— То-то обрадуются в канцелярии Архона, наконец, установив личность своей прекрасной пленницы, — усмехнулся он.

— Они не поверят Вам, — без особой надежды сказала я.

— Зато потом они, проведут допрос, — осадил меня он, — с вполне ожидаемыми для Тебя последствиями, я уверен, они сумеют развязать Тебе язык.

— Не говорите им, я прошу Вас, — отчаянным шёпотом взмолилась я. — Они же передадут меня в Аргентум, а там меня посадят на кол!

Но торговец только довольно заулыбался.

— Пожалуйста, не выдавайте меня им Спьюсиппус, — заплакала я.

— Сэр? — уточнил он.

— Пожалуйста, не говорите им, Сэр, — исправилась я.

— Приятно, когда Татрикс Корцируса называет Сэром, такого как я, — усмехнулся он.

— Пожалуйста, только не выдавай те меня, — повторила я, — Сэр!

— Как Ты представилась? — поинтересовался Спьюсиппус.

— Лита. Леди Лита из Лидиуса, — сказала я.

— Лита? — усмехался он. — Это — великолепное имя для Тебя. Особенно если учесть, что это имя, не предназначено для Леди.

Я задрожала, почувствовав в этом, определённую справедливость для меня. Интересно, подумалось мне, была ли я в некотором смысле, действительно «Литой», или, скажем, «Тукой», или «Ланой». Это были другие распространённые клички для рабынь на Горе. Кстати, такие земные женские имена как Джин, Джоан, Присцилла, Салли, Нора, Луиза, Сандра или Стейси, также, часто используются в качестве рабских кличек на Горе. Во всяком случае, это имя, столь неосторожно названное мной, заставило меня, чувствовать себя немного смущённой и возбуждённой. Наверное, именно так себя и чувствуют рабыни, получив подобную кличку. Возможно, то результат его простоты, женственности и очарования. Мне страшно было даже представить себе, что я могла бы почувствовать, стань я Литой, по желанию владельца. Да, изначально меня так назвал Дразус Рэнциус, но я считала, это частью моего инкогнито, лишь для получения разрешения на моё нахождение в доме Клиоменеса. Я была ужасно рассержена на своего бывшего телохранителя. Наверняка, это животное знало, что присваивало мне рабское имя.

— Где Тебя поймали? — спросил он.

— К северу Виктэль Ария, на дороге в Венну, — сообщила я.

— Отлично, — потёр туки Спьюсиппус, — я думаю, что теперь самое время позвать представителя Ара и сказать ему, кто Ты на самом деле.

— Пожалуйста, не делайте этого, Сэр, — в который уже раз взмолилась я.

— У Вас есть друзья, которые могут подтвердить Ваши слова, что она является Вашей собственностью?

— Я из Турии, — ответил Спьюсиппус. — Я — чужак в этом прекрасном городе.

— Тогда, всё не так просто, — задумался служащий Архона. — Насколько Вы видите, на ней нет ни ошейника, ни клейма. И она утверждает, что она — свободная женщина.

— Нет, Господин, — сказала я.

— Возможно, мне придётся держать её в течение десяти дней, — продолжал чиновник, — и лишь потом, если не объявятся другие претенденты, передать её Вам.

Тут он запнулся, и удивлённо уставился на меня.

— Что Ты только что сказала? — переспросил он.

— Я не свободная женщина, Господин, — выдавила я из себя, под пристальным взглядом чиновника. — Я — рабыня.

— Пусть так, но всё равно могут возникнуть проблемы, — заявил служащий Архона. — Если она станет отрицать, что она именно Ваша рабыня.

— Нет, Господин, — почти задыхаясь, проговорила я. — Я — его.

Надо сказать, что сами слова ужасно напугали меня. Конечно, я знала, что лгала, но, тем не менее, они напугали меня. А насколько же страшно было бы, подумала я, произнести эти слова, зная, что они были истинны, что ты действительно полностью принадлежишь мужчине.

— Ты признаёшь, что Ты — его рабыня? — строго спросил меня служащий. -

Ты признаёшь это свободно, и не под пыткой?

— Да, Господин, — ответила я. — Я признаю, что я — его рабыня.

— Значит, Ты лгала нам прежде, — заключил он.

— Да, Господин, — согласилась я, и к своему ужасу увидела как он отстёгивает плеть от своего пояса.

— Нет, нет, — заулыбался Спьюсиппус. — В этом нет необходимости. Я уверен, что маленькая Лита уже извлекла свой урок. Не так ли, Лита?

— Да, Господин, — торопливо отозвалась я, выкручиваясь в цепях, и пытаясь разглядеть, вернул ли служащий Архона плеть на свой пояс.

С облегчением я отметила, что именно так он и поступил.

— Все проблемы возникли из-за того, что Вы своевременно не поставили ей клеймо и не надели ошейник, — выговорил чиновник Спьюсиппусу. — На вашем месте я бы занялся решением этих вопросов как можно быстрее. Если она сбежит от Вас снова, Вы, возможно, уже не сможете возвратить ее столь просто. Любой другой поймавший её мужчина, решив оставить эту девку себе, запросто может должным образом заклеймить её и надеть свой ошейник, тогда докопаться до истины будет гораздо сложнее.

— Я немедленно, и со всей серьёзностью, займусь решением этих вопросов, — пообещал Спьюсиппус, кивая с серьёзным видом.

А я про себя улыбнулась. Я заметила, что у Спьюсиппуса не было намерений поступить со мной столь жестоко, и выжечь на мне клеймо, или столь унизительно, надев на меня ошейник. В конце концов, он же не позволил служащему Архона избить меня плетью. Мне представлялось, что торговец будет обращаться со мной с мягкостью, добротой и уважением. Кажется, что у меня не было причин бояться Спьюсиппуса. И наконец, я была свободной женщиной, и Татрикс Корцируса.

— Спасибо, Господин, — облегчённо сказала я, чиновнику, когда тот снял кандалы с моих запястий. Как это здорово, иметь возможность просто опустить руки. Я чуть не повалилась на платформу.

— Бедная маленькая Лита, — посочувствовал мне Спьюсиппус, и легко потрепал меня по плечу. — Этот опыт оказался для Тебя таким ужасным! Но не волнуйся, моя маленькая Лита, всё уже позади. Сейчас я заберу Тебя с собой.

— Спасибо, Господин, — всхлипнула я, играя свою роль.

Но вдруг я почувствовала, что мои руки, оказались заломлены за спину, и перехвачены верёвкой с проволочным сердечником. Меня связали, и довольно туго. Следом у меня на шее оказался поводок, как у собаки, или даже хуже, чем у собаки! Это был рабский поводок! Я оказалась на привязи, как рабыня.

— Могу я возместить Вам затраты на её содержание? — вежливо поинтересовался Спьюсиппус.

— В этом нет необходимости, — отмахнулся служащий Архона. — Подобные услуги оплачиваются из казны городом.

— Превосходно, — обрадовался Спьюсиппус. — Пойдём, Лита.

Чувствительный рывок привязи, оказался совершенно неожиданным для меня. Меня повели на поводке!

— Не советую Вам потакать ей, — предостерег чиновник, — испортите.

— Мы же не хотели бы Тебя испортить, не так ли, Лита? — спросил меня Спьюсиппус.

— Нет, Господин, — вздрогнув прошептала я.

Гореанские рабыни, как мне кажется, нечасто подвергались опасности быть испорченными. Обычно их держат в железной дисциплине.

Я торопливо последовала за Спьюсиппусом прочь от столба, стараясь не отставать от него. Мне не хотелось бы, почувствовать на своей шее туго натянутый поводок.

— Господин, — окликнула я торговца, едва мы немного отошли от платформы.

— Что? — отозвался тот.

— А Вы можете прочитать надпись, что была на табличке над моей головой, пожалуйста?

— Да, могу, — ответил он. — Там сказано: «Кому принадлежит эта рабыня? Кто может идентифицировать её?»

— И это — всё? — удивлённо спросила я.

— Да, — пожал он плечами.

— Спасибо, Господин, — не забыла поблагодарить я.

Я была поражена тем, что из-за столь ничтожного повода, свободная женщина, избила и унизила меня, закованную в цепи!

Торговец натянул поводок, вынуждая меня приблизиться к нему, чего мне ну никак не хотелось делать.

Значит, на табличке было предположено, что я была рабыней.

Безусловно, гореанские мужчины рассматривали меня, как если бы я принадлежала к той презираемой категории, как если бы это и в самом деле было именно так. И они могли быть довольны, ведь с их точки зрения я была идентифицирована как рабыня, и её рабовладелец найден. Он даже пришёл, чтобы потребовать её возврата.

— Не бойся, — усмехался Спьюсиппус.

— Да, Господин, — ответила я, чувствуя, как он выбрал слабину поводка, так что мне пришлось сделать шаг к нему, потом ещё, пока я не оказалась в нескольких дюймах от него.

— Спьюсиппус, держит голую Татрикс Корцируса и на рабском поводке, — интимно, на ушко, прошептал он мне.

— Да, Господин, — отозвалась я.

— Повторите-ка это слово, — шепнул он, — только медленнее, отчётливее и красивее.

— Господин, — повторила я, как было велено.

— И она обращается ко мне, Спьюсиппусу, скромному странствующему торговцу, как к Господину, — усмехнулся он.

— Да, Господин, — подтвердила я.

Мужчина повернулся, и вернув поводку нормальную длину, пошёл прочь с площади, и мне ничего не оставалось кроме как последовать за ним. Меня вели по улицам. Люди Венны практически не обращали на меня своего внимания. Как я уже знала, такими достопримечательностями, как нагая рабыня, следующая на поводке за своим хозяином, мало кого могли бы удивить в гореанском городе. Но почему они не видели, что я не была заклеймена, что на мне нет ошейника?

Но это, как оказалось, не имело большого значения. Для всех мой статус был ясен — или несвободная, или пленница. Возможно, окружающие полагают, что меня ведут к мастеру клейм, чтобы там окончательно выжечь символ статуса на бедре, и по пути заглянуть в скобяную лавку, чтобы там замкнуть на моём горле тщательно вымеренное, соответствующее и подходящее к моему облику, непреклонное, точно идентифицирующее меня кольцо неволи.

Следуя за Спьюсиппусом из Турии по улицам Венны, я миновала большую рыночную площадь, потом были другие улицы и переулки. Я была раздета, разута и связана. Я должна была следовать за ним, хотела я того или нет. Я была на поводке.

19. Снова ящик

— Ну, вот мы и одни, Леди Шейла, — сказал Спьюсиппус, закрыв входную дверь, поворачиваясь ко мне и пряча ключ в небольшой кошель, висевший на его поясе.

Я стояла прижавшись спиной к деревянной стене, и наблюдала, как он спрятал кошель вместе с ремнём в дальнем углу комнаты, среди других вещей. Комната была совсем крохотная, облезлая, практически без мебели. Одна стена этой дыры оказалась общей с небольшим пригоном, за которым имелся небольшой дворик, в котором стоял прикованный цепью фургон. В пригоне в данный момент был привязан тарларион. Эта комнатушка служила торговцу одновременно и складом товаров, которые были здесь повсюду, разложенные по различным ящикам и сундукам. Похоже, это было типичное жильё со стойлом и двором, сдаваемое хозяевами в аренду извозчикам и странствующим торговцам. Одно из множества ему подобных на южных окраинах Венны.

Под присмотром Спьюсиппуса, я тщательно выскоблила его тарлариона, отмыла его чешую, и вычистила грязь из-под когтей. Потом прибралась в стойле, выгребла из яслей остатки недоеденного сена и задала свежего.

После приборки, грязную и вонючую, как тарск, он сводил меня к общественной мыльне, где, опять под его контролем, мне удалось помыться. Возвратившись в его маленькое жилище, одно из целой улицы в подобных, он приставил меня к мангалу во дворе, готовить ему мясо. Оказывается, готовить внутри лачуги было запрещено. Поев сам, Спьюсиппус не забыл и обо мне, бросив один кусок мяса. С любопытством оглядываясь по сторонам, я заметила, что перед некоторыми из других жилищ, во дворах, также суетятся женщины, готовящие еду для постояльцев. Можно было не сомневаться, кем именно они были.

Чистка мангала и мойка посуды после еды, снова досталась мне. Лишь по окончании работы мне было позволено войти в комнату. Торговец не забыл и в этот раз замкнуть дверь на ключ.

Оказавшись внутри, я вновь прижалась спиной к грубой шершавой стене.

И тут Спьюсиппус открыл сундук и, вынув из него, недолго покопавшись в его внутренностях, короткую серую тунику, швырнул её мне. С каким нетерпением, вцепилась я в этот крошечный и презренный огрызок одежды, простую рабскую тунику. Только теперь, после того, как пожила без одежды с тех пор как оказалась в плену после падения в Корцируса, я поняла, каким бесценным сокровищем может быть для женщины, даже такой скудный лоскут дешёвой ткани. Торговец уселся на ящик в дальнем углу комнаты, с интересом наблюдая за мной, сложив руки на коленях. С благодарностью за такой роскошный подарок, внутренне ликуя, я мгновенно натянула это крохотное платьице через голову.

Рукавов у моего нового наряда не было, край подола заканчивался просто возмутительно высоко, а декольте спереди открывало для всеобщего обозрения мой живот, но я приветствовал его, как если бы это было самое роскошное платье в платяном шкафу Татрикс.

— А теперь сними это, — вдруг приказал мне Спьюсиппус.

Медленно, внезапно впав в оцепенение, я сняла одежду, и отложила в сторону.

— Теперь становись на колени передо мной, Леди Шейла, — велел он, и когда я оказалась перед ним на коленях, добавил, — колени держи разведёнными.

— Я свободная женщина, — попробовала возмутиться я, но взглянув в его глаза, покорно развела перед ним мои колени.

— Превосходно, Леди Шейла, — отметил он. — А теперь скажи мне, Я — Леди Шейла — Татрикс Корцируса, стою голой на коленях, перед Спьюсиппусом из Турии, разведя колени.

— Я, Леди Шейла, Татрикс Корцируса, стою голой на коленях, перед Спьюсиппус из Турии, разведя колени.

— Превосходно, — похвалил он меня. — Надеюсь, Ты не забыла, как приговорила меня в Корцирусе?

— Нет, Господин, — испуганно прошептала я.

— Ты казалась тогда очень гордой, — усмехнулся торговец. — Но почему-то Ты не кажешься мне столь гордой теперь.

— Нет, Господин, — вздохнула я.

— Наверное, сейчас Ты очень жалеешь о том, что приговорила меня тогда, не так ли?

— Да, Господин.

— И Ты хочешь загладить свою вину передо мной, правда? — спросил он.

— Да, Господин, — вздрогнув пролепетала я.

— И я увижу, как Ты сделаешь это, — усмехнулся он.

— Да, Господин.

— На живот, Леди Шейла, — резко скомандовал Спьюсиппус, и я упала на живот перед ним. — Хотела бы Ты оказаться в Аргентуме, чтобы украсить своим присутствием кол на его стене? — язвительно поинтересовался он.

В панике я подняла к нему свои широко распахнутые от ужаса глаза, и отчаянно закричала:

— Нет! Только не это!

— Похоже, мы собираемся прожить очень хорошо, не так ли?

— Да, Господин, — вытолкнула я фразу непослушным языком.

— И мы собираемся очень хорошо узнать друг друга, не так ли?

— Да, Господин, — зарыдала я.

— Теперь Ты можешь начинать умолять меня, чтобы я позволил Тебе ублажить меня, — мерзко хихикнул он.

— Накажите меня! — начала я умолять его. — Поработите меня! Не оставьте мне выбора! Только не заставляйте меня делать это, по моему собственному желанию!

— Говори, — рявкнул Спьюсиппус, — Я, Шейла — Татрикс Корцируса, голая и на моем животе, добровольно, прошу позволить ей ублажить Спьюсиппуса из Турии.

— Я, Шейла — Татрикс Корцируса, — глотая слёзы, заговорила я вслед за ним, — голая и на моем животе, добровольно, прошу позволить мне ублажить Спьюсиппуса из Турии.

— Как рабыня, — добавил он.

— Как рабыня, — эхом повторила я вздрагивая от рыданий.

Лёжа животом на грязном полу и рыдая, я подняла голову, и к своему ужасу, обнаружила, как он разворачивает свои жалкие и вонючие меха для сна. Закончив с этим, мужчина скинул свою тунику и завалился на бок на меха, облокотившись на один локоть и с вожделением поедая меня глазами.

— Я даже не знаю, как ублажать мужчин, — ещё раз попробовала уклониться я, — уже не говоря о чувственных интимных умениях рабыни.

— Не бойся, — усмехнулся он. — Я в курсе, что Ты — несведущая свободная женщина.

— Да, Господин, — признала я.

— Но я ожидаю, что Ты будешь поразительно быстро совершенствоваться в этих вопросах, — хихикнул он.

— Да, Господин, — сказала я, внутренне содрогаясь.

— Тем более, что если Ты этого не сделаешь, — добавил он, — Тебя ждёт моя плеть.

— Да, Господин, — вздрогнула я.

— Но Ты же не хочешь быть наказанной, не так ли? — поинтересовался он.

— Нет, Господин.

— Ты будешь изо всех сил стремиться побыстрее добиться успехов в интимных искусствах, я ведь в Тебе не ошибаюсь, Леди Шейла?

— Да, Господин, — согласилась я, и Спьюсиппус сделал мне знак, что я должна приблизиться к нему.

— Я — девственница! — заплакав, призналась я.

— Замечательно, — обрадовался он. — Значит, прежде, чем настанет ночь, Ты будешь вскрыта Спьюсиппусом из Турии для использования мужчинами.

У меня больше не осталось иного выбора, кроме как содрогаясь от рыданий и отвращения, на животе ползти к его мехам.

— Стой, — вдруг остановил меня мужчина.

Озадаченная его неожиданной командой, я остановилась. Моё тело всё ещё лежало на полу. Я даже не успела доползти до края тех ужасно вонявших мехов.

— Ты — свободная женщина, — объяснил он, — и Тебе многому предстоит научиться. Пожалуй, сегодня мы начнем с простых вещей.

— Господин? — удивилась я.

— Ложись в моих ногах, — приказал Спьюсиппус, — и начинай облизывать, целовать, и обсасывать их. Когда Тебе удастся научиться делать это должным образом, я объясню Тебе, что надо будет делать дольше.

— Да, — заплакала я и задрожала от накатывающего отвращения и тошноты.

— Да, что? — тут же уточнил мужчина.

— Да Господин! — прорыдала я.

— И не делай этого плохо, Леди Шейла, — предупредил он.

— Если бы я так хорошо не знал кто Ты на самом деле, то я подумал бы, что Тебя уже где-то обучали, — заметил он, вставая с мехов, спустя какое-то время. — Впрочем, возможно, что в женщине это живёт на уровне рефлексов. Полезай.

Он распахнул передо мной и держал открытой крышку большого ящика.

Послушно я залезла в ящик, и легла в нём на бок свернувшись в позу эмбриона.

— Я понравилась Господину? — неожиданно для самой себя поинтересовалась я.

— Ты говоришь как рабыня, — насмешливо заметил он.

— Простите меня, Господин, — попросила я.

Это может показаться достаточно странным и даже невероятным, и я сама только что поняла это, но я действительно и несомненно хотела понравиться ему.

— Ты случайно не голодна? — тоже неожиданно спросил меня Спьюсиппус.

— Да, Господин, — обрадовано отозвалась я.

Весь мой ужин состоял всего лишь из одного куска мяса, брошенного мне, как собаке. Спьюсиппус на время исчез из моего поля зрения, и возвратившись назад уже с небольшим кусочком вяленого мяса, небрежно швырнул его на дно ящика рядом с моим лицом. Я, не мешкая, зажала его в кулаке.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила я.

Некоторое время мы смотрели друг на друга.

— Если бы я не понравилась, Господину, Вы ведь не дали бы мне это? — решилась спросить я.

— Не дал бы, — признал мужчина.

Вот теперь, до меня дошло, насколько это было в интересах пленницы, или рабыни, понравиться. Да если она не сможет этого достичь, и возможно не просто достичь, а сделать это превосходно, то её просто никто не будет кормить. Мне подумалось, что лишь безупречными действиями девушка, могла бы поощрить рабовладельца к решению, что она стоит того чтобы её кормить, и даже хорошо кормить.

— Что Вы собираетесь делать со мной? — попыталась я, пока появилась такая возможность, выяснить свою дальнейшую судьбу.

— Всё, что захочу, — был дан мне ответ в стиле гореанского мужчины.

— Да, Господин, — вздохнула я.

— Утром мы уходим на юг, — всё же сообщил мне он.

— Только не в Ар! — испуганно воскликнула я.

— Нет, — улыбнулся Спьюсиппус. — По выходе мы повернём на запад.

Мужчина сверху вниз смотрел на меня, съёжившуюся на дне ящика. Не в силах больше сдерживаться, я откусила немного от того куска мяса, что всё ещё сжимала в кулаке. Я была просто невыразимо голодна.

— А Ты получила разрешение на то, чтобы есть это? — тут же поинтересовался Спьюсиппус.

— Простите меня, Господин! — испуганно произнесла я условную фразу всех гореанских рабынь, опасаясь, что он может забрать меня даже этот скудный кусок еды.

— Хотя кому я это говорю? — усмехнулся он. — Ты же всего лишь глупая свободная женщина.

— Да, Господин, — ответила я, чувствуя, что еда останется при мне.

— Можешь поесть, — разрешил он.

— Спасибо, Господин, — радостно отозвалась я, и с жадностью впилась зубами в жёсткое мясо.

— Ты ешь как изголодавшаяся рабыня, — заметил торговец.

— Простите меня, Господин, — сказала я, и быстро исправившись, стала откусывать понемногу, возможно, как это более соответствовало достоинству свободной женщины, леди и Татрикс. Однако, как же это трудно есть с достоинством, когда ты голой лежишь на дне ящика, и к тому же зверски голодна. В сущности, хотя он и рассматривал вариант, что формально я могла бы быть Татрикс Корцируса, но на деле я была полуголодной рабыней.

— Вот уж никогда бы не подумал, что в моём ящике будет сидеть голая Татрикс Корцируса, — довольно сказал Спьюсиппус.

— А я не задохнусь здесь, Господин? — с опаской поинтересовалась я.

— Там есть отверстия для воздуха, — ответил он. — Ты не первая женщина, которая оказалась в этом ящике. Безусловно, это — первый раз, когда в нём оказалась целая Татрикс.

— Здесь даже есть одеяло, — отметила я. — Спасибо, Господин.

— Оно должно защитить от ушибов и порчи привлекательности обитательниц этого ящика, — объяснил он. — Теперь эта пропотевшая вонючая тряпка, оставшаяся здесь от прежних рабынь, послужит и для Тебя, Леди Шейла. Как и прежде, когда она укрывала дно этого ящика, служащего им в качестве конуры, также, и теперь она будет использоваться по назначению, но уже для Тебя.

— Как Господин пожелает.

— Ты помнишь о моем обвинении? — поинтересовался он. — Я имею в виду те волосы, что я, возможно, по неосмотрительности продал как волосы, полученные от свободных женщин, хотя их состригли с рабынь.

— Да, Господин, — признала я.

— Утром, я собираюсь получить кое-какие волосы со свободной женщины.

— Господин? — не поняла я.

— Утром, я собираюсь остричь Тебя, — пояснил Спьюсиппус.

— Господин знает мою тайну, — с горечью сказала я. — У него есть власть надо мной. Он может сделать со мной, всё что он пожелает.

— И буду, — кивнул мужчина.

— Да, Господин.

— Спать в этой конуре Леди Шейле, высокой Татрикс Корцируса, будет не просто, — предупредил он. — Но — Тебе предстоит провести здесь довольно таки много ночей, так что начинай привыкать.

Я смотрела на него возвышающегося надо мной, со дна ящика.

— Приятных снов, — пожелал он, и вдруг добавил, — шлюха.

Тяжёлая крышка ящика закрылась окончательно отсекая меня от свободы. В следующий момент послышался скрежет ключей повернувшихся в двух тяжелых замках, и его удаляющиеся шаги.

Сейчас, когда он закрыл ящик, благодаря свету, проникавшему снаружи, я смогла заметить дыхательные отверстия. Сквозь некоторые из этих крохотных дырочек, я смогла бы подсмотреть, что делается снаружи, но Спьюсиппус погасил лампу, и комната погрузилась в темноту. По звуку я поняла, что он улёгся на меха. Я перевернулась на спину, подняв ноги верх и прижав колени к груди. Он назвал меня «шлюхой». Было ли моей ошибкой то, что я так хорошо следовала его инструкциям, то, что я старалась исполнять сказанное как можно лучше! Несомненно, в следующий раз он, он захочет уже намного большего. Я улыбнулась своим мыслям, каким же он оказался удивленным. А уж как была удивлена я сама! Какими быстрыми и нетерпеливыми, нежными и деликатными стали мои язык, губы и пальцы всего через несколько енов, изумив меня саму. Я была благодарна ему за то обучение, что получила, причём в процессе, я стремилась даже улучшить полученные знания. Для меня оказалось интересным и поразительным то, что я обнаружила в себе радость от того, что касаюсь его. Безусловно, я всё ещё оставалась сырой и неотшлифованной, несведущей в тонкостях приёмов, и у меня был слишком слабое чувство движения и ритма, то чувство, которое позволило бы мне, понять настроение мужчины, и то когда надо подождать, когда быть томной и покорной, а когда страстной и нетерпеливой. Я не осознавала, пока всех возможностей использования стонов, нежных слов, и озвучивания моих эмоций и ощущений во всём множестве всевозможных путей, что позволило бы добавить целое дополнительное измерение к моему опыту. Безусловно, некоторые рабовладельцы, по крайней мере, иногда, желают быть обслуженными рабыней в полной тишине. Но чаще бывает, что хозяин спрашивает:

— У рабыни есть что мне сказать?

И женщина понимает, что на молчание наложен запрет, и она обязана озвучивать свои чувства, и унизительно для себя, оглашать то, насколько возбуждающим для женщины оказывается полная власть мужчины над ней. Кроме того, это помогает ей не забыть, что она — ничтожное животное, служащее своему хозяину.

Ещё, я пока не сознавала, или не принимала всерьёз, множество иных, эстетических и психологических аспектов своего служения. Например, я не в полной мере использовала визуальную сторону. Также, очень наивным с моей стороны было почти пренебрежительное отношение к прикосновениям; кстати, не миновала меня и, весьма, распространенная среди новообращённых рабынь ошибка — я не уделяла внимания выражению своего лица и принимаемым позам, которые должны были быть не только красивыми, но и демонстрирующими осознание суровой реальности наших отношений, то что конечном счёте, я была его покорной пленницей. Вероятно, я пока недостаточно разбиралась в его самых глубинных желаниях, тех, что он хотел полностью удовлетворить с помощью женщины. Конечно, Господин должен быть полностью обслужен рабыней. С другой стороны, учитывая мою ограниченность, и то что я действовала в пределах определённых рамок, у меня, как оказалось, было почти инстинктивное чувство того что надо делать. Мне показалось, что у меня, на уровне инстинктов, имелось чувство некой синхронности с ним, часто проявлявшиеся в способности предчувствовать, возможно, основываясь на неуловимых глазом сигналах его тела, чего он мог бы захотеть в следующий момент, или, что могло бы ему понравиться. Я вдруг обнаружила в себе такие таланты, о которых прежде даже подозревать боялась, и как же оказалось волнительно применить их на практике. И хотя, в конечном счёте, это я была той, кто был в его полной власти, всё же, к моему удивлению и радости, именно я смогла довести его до состояния дрожащего и извивающегося от моих прикосновений раба. Вот тогда-то он, бешено схватив и подмяв под себя, сделал меня совершенно беспомощной в его руках. Он отлично дал мне понять, кто на самом деле был истинным хозяином положения.

Я лежала в ящике, поджав ноги к груди.

Он назвал меня «шлюхой». Самое удивительное, что я и на самом деле не возражала против этого. В действительности, что-то во мне даже наслаждалось этим. Я вспомнила, что я вытворяла на мехах. Пожалуй, это выражение, с дрожью подумалось мне, полностью соответствовало истине.

Конечно, он ни в малейшей степени не позволил мне обращаться с ним без соответствующего достоинства и уважения, в результате всё что мне осталось, относиться к нему в глубокой, истинной, первобытной, сексуальной, естественной, биологической манере, не той в манере, что характерна свободной женщине, а той, что присуща рабыне или шлюхе. Несомненно, это было частью его мести мне, но я, тем не менее, сочла это вполне справедливым отношением. Что-то во мне сочло, что именно такое отношение к мужчине будет наиболее правильным. Ну и не надо забывать, что немало стимулировало подобное отношение, и то, что я отлично знала, каким может быть наказание, если я не смогу понравился ему.

Я откусила ещё немного от куска мяса, небрежно, как собаке брошенного в ящик. Он не наказал меня. Скорее это была награда за хорошее поведение.

Я была довольна своими действиями. Интересно, могло ли оказаться, как и предположил Паблиус из дома Клиоменеса в Корцирусе, что я являюсь прирождённой рабыней? На данный момент, я выяснила, по крайней мере, то, что щлюхой я была точно. Теперь осталось только удостовериться, что кроме этого, я была ещё и рабыней.

Я задумчиво пережёвывала заработанное мной мясо.

Больше я не была девственницей. Мою девственность забрал у меня Спьюсиппус из Турии. Словно взбесившись, он опрокинул и навалился на меня, и дав мне почувствовать себя абсолютно беспомощной в его руках, без лишней спешки, властно, не обращая никакого внимания на мои чувства, взял меня. Именно в тот момент, полностью беззащитная и пронзённая, я почувствовала, кто одержал окончательную победу. Спьюсиппус брал меня три раза подряд, насилуя решительно, настойчиво, получая удовольствие от процесса. С другой стороны, не смотря на ярость и бесспорность моего им завоевания, и ясное телесное и психологическое подтверждение этого факта, я не почувствовала того, что, как я ожидала, могла бы почувствовать. Возможно, это произошло, потому что ему не понадобилось слишком много времени для того, чтобы насладиться моим телом. Хотя с другой стороны, я был взволнована и возбуждена, ещё, когда только начинала обслуживать его. Например, моё тело приняло его быстро и покорно. В целом, в эмоциональном и психологическом отношении, я отреагировала на его действия. Однако, в последнюю его атаку на моё тело, я с испугом, начала ощущать, где-то глубоко внутри себя, ужаснувшее меня нечто, что не могло быть ничем иным кроме как намёком на то, что могло бы быть сущностью рабской капитуляции.

И вот я, лежа в ящике, в темноте, абсолютно беспомощная, доедала заработанный своим телом кусок мяса. Я больше не девственница. Теперь я открыта, как могли бы сказать гореане, для использования мужчинами. Спьюсиппус из Турии сделал это со мной. Мясо кончилось. Мне было тесно и неудобно и беспокойно в моей крошечной тюрьме. Я попытался выкинуть из головы память о том намеке, том загорающемся ощущении, той зачаточной психологической подсказке, том первобытном зарождающемся ожидании того, что женщина могла бы почувствовать. Я пообещала себе, что ни в коем случае не должна позволить рабскому огню разгореться в моём животе. Я могла себе представить, какой невыразимо жалкой и беспомощной он может сделать женщину. Я сжала бёдра вместе. Не надо себе лгать, на самом деле, я отдавала себе отчёт, что жаждала повторения тех событий, что произошли со мной сегодня вечером. Спьюсиппус из Турии был жалок. Он был мне отвратителен. Но почему тогда, спрашивала я себя, я так надеялась, что понравилась ему, почему я заметила за собой столь явное желание доставить ему удовольствие? А он ещё и собрался остричь меня утром. Интересно, зачем он собирается сделать это. Возможно, это его месть мне, или он был столь жадным, что стремился получить даже ту небольшую прибыль, что могли бы принести ему мои волосы. С другой стороны, несомненно, он не хотел, чтобы меня смогли опознать. По-видимому, стрижка если не избавит меня от опасности быть узнанной, то хотя бы снизит её вероятность до минимального уровня. Что ж, похоже, что постричься — это неплохая идея.

Хотя конечно, в любом случае это было его решение, а не моё. Он знал мою тайну, знал, кем я была, и потому, мог делать со мной, всё, что ему могло взбрести в голову. Именно в этом была его власть надо мной. Именно из-за этого, я, свободная женщина, вынуждена служить ему в качестве рабыни. От охватившего меня гнева, мои кулаки сжались сами собой.

Внезапно меня затопило чувство обиды и оскорблённого достоинства от того, что он делал со мной. Я не была рабыней! Я по-прежнему оставалась свободной женщиной! И всё равно у меня не оставалось иного выбора, кроме как служить ему в качестве рабыни! Какой выдающейся, какой великолепной, была его месть Шейле — Татрикс Корцируса. А утром он ещё и собирается остричь её как какую-то шлюха!

Неожиданно для самой себя, я яростно закричала и пнула крышку ящика.

Всё чего мне этим удалось добиться, был тяжёлый удар дубиной по верху ящика, нанесённый разбуженным Спьюсиппусом, и его недовольный рык:

— А ну тихо там! А не то вылью тебе в ящик пару вёдер воды!

— Да, Господин! — закричала я. — Простите меня Господин!

Звук удара по ящику, внутри жутко усилился. Я была почти контужена этим ударом. Автоматически я прижала руки к ушам, пытаясь унять боль в барабанных перепонках. Теперь уже я лежала спокойно и тихо, стараясь унять дрожь. Насколько же абсурдной была моя вспышка гнева. Какой же я оказалась дурой. Как я могла забыть, что была в его власти? Мне что, для надёжной памяти нужно клеймо на бедре и стальное кольцо на шее, которое я уже никогда не смогу снять?

Я лежала внутри ящика на пропотевшем, вонючем одеяле. Приподняв край подстилки, и поднеся его к носу, я глубоко вдохнула. Это был запах других тел обитавших здесь, вероятно, тел столь же маленьких, нежных изящных, совсем как моё. Но те тела, наверняка, были помечены клеймом, а их шеи были окруженны сталью. Здесь, до меня, несомненно, лежали рабыни. Теперь очередь удостоиться этой чести досталась мне, Татрикс Корцируса.

Я выпустила одеяло из руки, отметив его мягкость. Мне подумалось, что пот и запахи, что я оставила на этой ткани, не будут ничем отличаться от тех, что остались здесь от моих предшественниц. Конечно, я могла быть свободной, но здесь в этой тюрьме, это не делало меня хоть в чём-то лучше их. В этом ящике, я, Татрикс Корцируса, несомненно, к удовольствию Спьюсиппуса, ёрзала, потела и воняла точно также как и другие рабыни да меня. Действительно, с точки зрения следующей обитательницы, любые старые следы моего здесь пребывания, несомненно, воспринимались бы как свидетельство, того что ранее на этой подстилке валялась всего лишь другая рабыня, не отличающейся от всех прочих.

Я нежно погладила одеяло кончиками моих пальцев. Признаться, меня, так или иначе, возбудил тот факт, что я лежу на том же месте, где прежде содержали рабынь. Я коснулся своей шеи. Интересно, каково будет почувствовать там ошейник, и узнать, что я кому-то принадлежу.

Я ещё не забыла, каково было обслуживать Спьюсиппуса, но сразу, попытался выкинуть из головы память о том зарождающемся ощущении, которое накатывало на меня во время его третьего штурма. Я заворочалась в тесном ящике. Это ощущение так встревожило меня, что я непроизвольно застонала.

Я была Татрикс Корцируса! И всё же я работала как рабыня, и использовалась как рабыня, и прислуживала как рабыня!

Я был унижена и оскорблена. Я — свободная женщина. Я — не рабыня! Я не хотела быть рабыней, но во мне всё ещё были свежи те эмоции, которые начали подниматься из глубин моего сознания. Я снова простонала.

Я осторожно кончиками пальцев коснулась внутренней поверхности передней стенки ящика. Я сделала это вполне осознанно. Конечно же, как я и подумала, там имелись царапины — следы оставленные ногтями моих предшественниц. Я снова перевернулась на спину поджав колени к груди. Да, я слышала о таких вещах. Эти царапины вовсе не были связаны с отчаянными усилиями спастись отсюда.

Эти следы больше походили на царапины, оставленные беспомощными, неудовлетворёнными женщинами. Кто-то из рабынь, а может быть и многие из них, как мне кажется, скорчившись в этом ящике, скребли его внутренности ногтями, возможно скуля при этом, умоляя выпустить их, и позволить им ублажать Спьюсиппуса из Турии. Как ужасно оказаться в такой власти мужчин!

Я вновь в панике, попыталась прогнать от себя воспоминание о тех первобытных эмоциях, том ничтожном намеке на чувство.

— Я не рабыня! — твердила я себе. — Я не рабыня!

Я легла на другой бок, поправив подстилку под собой. Мне хотелось надеяться, что Спьюсиппус не был мной недоволен. Я должна попытаться понравиться ему ещё сильнее.

20. Камень из реки

Стоя на коленях на плоском валуне на берегу небольшой речушки, я полоскала тунику. Одну из тех, что принадлежала Спьюсиппусу. Вдоль берегов речки подобным делом были заняты ещё несколько девушек. Это было удобное место для разбивки лагеря приблизительно в двадцати пасангах к западу от Виктэль Арии, кроме нас им воспользовались ещё несколько владельцев и возниц фургонов.

Ниже меня по течению, стоя прямо в потоке, плескаясь и проливая себя водой, мылись две голые рабыни. Дополоскав тунику Спьюсиппуса, я принялась за следующую, одну из многих, сваленных в огромную кучу на поверхности валуна рядом со мной. Торговец, как в прошлый раз, на предыдущей стоянке, предложил мои услуги в качестве прачки тем мужчинам, у которых с собой не было рабынь. За мою работу ему доставались небольшие вознаграждения, вроде обрезков медных монет, а то и вовсе всё ограничивалось большим глотком паги. Похоже, его здорово развлекло, то что он поручает такую чёрную работу Татрикс Корцируса. Но при этом, что достаточно интересно, он не объявил моё тело доступным для более интимных услуг. Впрочем, захоти он сделать так, и я бы послушно и сознательно исполнила требуемое.

— Твой Господин — настоящее животное, Лита, — посочувствовала рабыня, стоявшая ниже по течению, разгибаясь и поднимая выстиранное бельё. — Ты никогда не закончишь со стиркой.

— Я закончу, — засмеялась я в ответ, наклоняясь и принимаясь за полоскание очередной туники, а женщина, нагруженная мокрой одеждой, пошла к фургону её хозяина.

Меня по-настоящему обрадовало, что мы свернули с дороги на юг в сторону Виктэль Арии. Вчера вечером я ползала на коленях перед Спьюсиппусом, умоляя не везти меня в Ар. Он лишь ухмыляясь смотрел, на меня, испуганную до дрожи в коленях перспективой оказаться в Аре.

— Хорошо, я не повезу Тебя в Ар, — налюбовавшись моей паникой и унижением, сообщил он, и разрешил мне облизывать и целовать его ноги в знак благодарности.

Этим утром мы повернули на запад с дороги, ведущей в Виктэль Ария.

Минуло уже пять дней, как я оказалась в руках Спьюсиппуса из Турии.

Что интересно, с той ночи в арендованной им лачуге, он не сделал даже попытки воспользоваться моими интимными услугами. Как раз наоборот, это скорее я, после первого дня проведённого в его власти, старалась оказаться поближе к нему, всякий раз когда это было возможно. Иногда я даже, как бы случайно, касалась, или трогала его. Вчера я даже, встав на колени позади него, лизнула тыльную сторону его колена, а затем, когда он удивлённо обернулся, призывно посмотрела ему в глаза. Но он, вместо ответа, лишь рассерженно удалился.

— Помни, что Ты — Татрикс Корцируса, и не рабыня, — сказал он мне позже, когда я покорно прислуживала ему за ужином.

— Да, Господин, — ответила я, опуская голову, совсем как рабыня.

Но, исключая моменты интимной близости, когда он мог бы принудить меня беспомощно отдаваться ему, он обращался со мной именно, как с рабыней. Он даже заставил меня, делать упражнения, разработанные специально для рабынь, призванные, чтобы сделать моё тело столь же красивым, крепким и энергичным, как у настоящей рабыни. Я рассматривалась как рабыня, работала как рабыня и даже оскорблялась как рабыня. Он распускал руки всякий раз, когда это нравилось ему. Как-то раз он даже пригрозил мне плетью, и после этого я удвоила свои усилия в попытках понравиться ему. Должно быть, ему было приятно видеть Татрикс Корцируса, столь рьяно добивающуюся его расположения, и находящуюся в полной его власти. Но, за исключением первой ночи, он больше не позвал меня для своих интимных удовольствий. Я полагала, что мне просто несказанно повезло. Как удачно всё складывалось для меня! Той, ночью, я иногда стонала и плакала, запертая в ящике, теперь закреплённом в кузове его фургона.

— Привет, Лита, — сказала ещё одна девушка, присоединяясь ко мне, с охапкой белья для стирки.

— Привет, Тина, — отозвалась я, бросая взгляд на становящуюся рядом со мной на колени рабыню.

Это было миниатюрное, но весьма соблазнительное животное, принадлежавшее Лактантису, извозчику их Пункта Ара. Эта парочка совсем недавно встала здесь на постой, прибыв от самого Ара и, как и мы, повернув на запад. Мы столкнулись с ней чуть раньше, во время ужина, позади фургонов. Она, как и некоторые из других рабынь вначале испугалась меня, заметив, что я не отмечена ни клеймом, ни ошейником. А вдруг я свободная женщина? Однако мне не составило труда солгать им, и уверить, по крайней мере, я так думала, что также как и они, я всего лишь рабыня. Просто мой Господин ещё не счел целесообразным клеймить меня и надевать ошейник. И к некоторому моему удивлению они, присмотревшись ко мне, и будучи один раз уверенными мной в моем статусе невольницы, больше не сомневались в том, что я действительно была рабыней. Похоже, и самим рабыням казалось, что я похожа на рабыню. К моему испугу, я вдруг поняла, что посмотрев на меня, они легко и без сомнений, распознавали во мне очевидную и прирождённую рабыню.

— Я поняла, это даже прежде, чем Ты мне сказала, — засмеялась одна из невольниц. — Как же я сразу не заметила!

Как забавно, раздражено думала я позже, что они не смогли заметить столь явного различия между мной и ими. Конечно же, проницательному глазу сразу видно, что я свободна, и они рабыни. Насколько всё-таки они глупы! Впрочем, что с них взять, ведь они были всего лишь домашними животными.

— Твой хозяин, несомненно, один из самых страшных уродов, которых я когда-либо видела, — сказала мне Тина.

— На самом деле, он не так уж и плох, — заступилась я за Спьюсиппуса, вытаскивая тунику из воды.

— У Тебя, наверное, мурашки по коже бегают, когда он призывает Тебя для интимного обслуживания, — предположила она, окуная в поток первую тунику.

— Не уверена, что его плеть позволила бы мне такую роскошь, — усмехнулась я, принимаясь за следующую тунику.

— Должно быть ужасно, служить ему, — не отставала от меня Тина.

— Нет, — отмахнулась я. — На самом деле нет!

— Он не плох на мехах? — с интересом спросила рабыня.

— Не плох, — ответила я.

Конечно, он был решителен со мной, и вынудил меня повиноваться ему без компромиссов.

— Ну, вполне вероятно, что можно получить некоторое удовольствие и от того, чтобы и прислуживать, такому кривому, жалкому, маленькому животному, — язвительно заметила она. — Властвующему над Тобой, игнорирующему твои желания и предпочтения, постоянно напоминания этим, что твоя женственность полностью порабощена, и служит лишь для его удовольствия, как твоего Господина.

— Он и правда не так уж плох, — сказала я. — Правда.

Я не видела никаких причин сообщать ей, о том, что вчера встав на колени, облизывала его ноги, умоляя о его прикосновении. Впрочем, как не видела и причины признаваться ей, что была отвергнута.

— Очень интересно, — пробормотала Тина. — Иногда довольно трудно судить о рабовладельце по первому впечатлению.

— Да, — согласилась я, и мы продолжили нашу работу.

На мне всё также была надета та самая короткая серая туника, которую мне выдал Спьюсиппус, и которую приказал снять в ту первую ночь в лачуге. Мои лодыжки были скованы цепью, длина которой, около десяти дюймов позволяла, ходить лишь семенящими шагами. Цепь крепилась посредством двух навесных замков. Насколько я успела узнать, я была единственной женщиной с подобным украшением на весь лагерь.

В течение дня, когда мы путешествовали, мои лодыжки скованы не были. Однако в этом случае он приковывал мои запястья цепью, к задней части фургона, и я так и шла на цепи вслед за повозкой по дороге с довольно оживлённым движением. Сегодня, подняв скованные запястья, я помахала девушкам, в открытом рабском фургоне. Рабыни сидели в кузове прикованные цепями за шеи друг к дружке и к фургону. Что меня заинтересовало, они все были острижены.

Иногда, изловчившись, я цеплялась за задок фургона, и проезжала какое-то время.

Вот только после того как однажды он поймал меня за этим занятием, пригрозил примерно наказать за повторение, я предпочла в дальнейшем воздерживаться от подобных вольностей. Нет, я, конечно, не всю дорогу прошла пешком, мне удавалось ещё прокатиться на задке фургона, но лишь с разрешения Спьюсиппуса, которое он предоставлял в ответ на мои просьбы. Однако надо признать, что был обычно он был весьма снисходителен ко мне в этом вопросе. Выглядело это так, словно он не хотел, чтобы я была измучена и истощена. Почти, как если бы он хотел сохранить меня свежей к моменту нашего прибытия куда-то.

Я отжала воду из ещё одной прополосканной туники и отложила её позади себя, на каменную поверхность.

День выдался жарким, и я, вытирая рукой пот с головы, почувствовала короткую мягкую щётку отрастающих волос. Как и обещал Спьюсиппус, он на первое же утро после моего пленения, остриг меня.

— Тактантиус, — вздохнула Тина, — беспощаден со мной. В своих цепях он заставляет меня дёргаться и кричать от удовольствия.

— Это здорово, — признала я.

— А твой хозяин вынуждает Тебя чувствовать рабский огонь в животе? — поинтересовалась она.

— Он делает со мной всё, что ему нравится, — ответила я. — Он — Господин. Я — рабыня.

Честно говоря, я даже не представляла, каков он этот рабский огонь. Исходя из слышанного до сих пор, я предполагала, что это было нечто вроде некой особенно беспомощной формы оргазма.

Я склонилась над поверхностью небольшой лужицы, в стоячей воде которой, я могла разглядеть отражение своего лица. Я, снова потрогав голову, ощутила короткий ёжик отрастающих волос. Он остриг меня совсем коротко, оставив не больше четверти дюйма. За прошедшие со времени стрижки дни, мои волосы если и отросли, то этого пока заметно не было. Интересно, я он мне разрешит отрастить волосы, или же будет подстригать их снова каждые несколько месяцев, добавляя ещё немного к своим запасам, или делая это просто из чувства мести. А может, держа меня обритой почти наголо, он стремится сохранить моё инкогнито. В любом случае решение этого вопроса было лишь в его компетенции. Я для него была, не более чем его рабыней.

Я задавала себе вопрос, не отсутствие ли у меня волос, в результате его стрижки, сделали меня менее привлекательной для Спьюсиппуса, не поэтому ли он больше ни разу не щелкнул пальцами и не скомандовал мне приступить к его обслуживанию на мехах.

— Скажи мне Тина, я действительно так уродлива? — спросила я.

— Нет, — удивилась та.

— Но мои волосы? — воскликнула я.

— Отрастут снова, — отмахнулась Тина.

— Ты думаешь, что какой-нибудь мужчина смог бы захотеть меня, в таком виде?

— Конечно, Ты бы видела, как извозчики поедают глазами твою задницу? — прыснула она от смеха.

— Нет! — поражённо пролепетала я.

— У Тебя весьма симпатичная задница, — заметила она.

— Спасибо, — только и смогла выговорить я.

— Да и в целом Ты очень привлекательна, — сообщила мне Тина. — У Тебя соблазнительная фигурка, и хотя с ростом немного подкачала, зато черты лица просто восхитительные. Не бойся. Любой мужик будет рад сгрести Тебя в охапку и подмять под себя. Ты просто лакомый кусочек сладкого рабского мяса. Этакий вкусный десерт.

— Спасибо, — буркнула я.

Насколько же я была шокирована услышав подобные эпитеты в свой адрес! Никогда прежде я не слышала, чтобы говоря обо мне, использовали столь красочные и непритязательные термины, впрочем, часто прилагаемые к рабыням. Безусловно, она понятия не имела, что я не рабыня. Ну, надо же — вкусный десерт! Интересно, а была ли я на самом деле вкусным десертом. Возможно, подумалось мне. То, что я маленькая и соблазнительная, мне и без неё было известно, как и то, что мужчине ничего не стоит схватить меня на руки, и тащить, куда ему вздумается, или если ему захочется, то и подмять под себя, и делать со мной всё что угодно. Возможно, для мужчин маленькая, беспомощная, и желанная, я действительно представляла собой что-то вроде вкусного десерта. Подумав о себе, в подобных терминах, я, неожиданно для самой себя, почувствовала слабость, уязвимость и возбуждение.

— Похоже, Твой господин не удовлетворяет Тебя, не так ли? — спросила Тина.

— Нет, — вздохнула я.

— Ты чем-то вызвала его недовольство? — уточнила она.

— Я сама не знаю.

— А Ты его умоляла?

— Да, — опять тяжело вздохнула я, конечно, не уточняя, что мои мольбы о его прикосновении заключались в облизывании ног. — Но он отверг меня.

— Интересно, — протянула Тина. — Неужели Ты столь неопытна и инертна, как, например, свободная женщина, что Тобой даже не хотят обладать?

— Я так не думаю, — ответила я.

— Тогда я ничего не понимаю, — сказала она. — Конечно же, ему хотелось бы, чтобы в Тебе было больше рабских качеств.

— Всё может быть, — сказала я, вспомнив его слова, сказанные мне за вчерашним ужином: «Помни, что Ты — Татрикс Корцируса, а не рабыня».

— Что? — решила уточнить женщина.

— Мне кажется, что может хотеть держать меня больше как свободную женщины, — призналась я.

— Почему бы ему хотеть этого? — удивилась она. — Это было бы просто глупо, учитывая, что Ты — рабыня.

— Но он не заклеймил меня, и не надел ошейник, — напомнила я.

Раньше, то, что он не сделал этих столь обычных здесь вещей, как мне казалось, просто было связано с его желанием отомстить мне ещё жёстче и продолжать позорить и оскорблять, заставляя меня служить в качестве рабыни, несмотря на то, что фактически я оставалась свободной. Но теперь, я с испугом осознала, что, возможно, у этих упущений могли быть и более сложные побуждения.

— Если он не хочет Тебя, тогда почему просто не продаст? — спросила Тина.

— Может он и хочет меня, — прошептала я, — по крайней мере, иногда.

— Мне он не показался горящим желанием поскорее расстаться с Тобой, — заметила моя собеседница. — Иначе зачем бы ему заковывать твои лодыжки в кандалы.

— Это точно, — признала я, подумав, что меры безопасности, применяемые ко мне, действительно казались несколько необычными.

В течение всего дня мои запястья обычно были скованы цепью, а зачастую ещё и к фургону. Вечером, в местах стоянок, как и в настоящее время на лодыжках у меня были ножные кандалы. Ночью, Спьюсиппус забирал мою тунику, и запирал меня в ящик, служивший мне конурой.

— Он сдает твоё тело в аренду? — поинтересовалась Тина. — Иногда мужчина-рабовладелец может получить подобное предложение относительно его собственности.

— Нет, — прошептала я.

— Тогда, всё становится столь странным, что я совсем запуталась, — призналась Тина.

— Да, — поддержала я её.

Внезапно я испугалась. Спьюсиппус совершенно очевидно полагал, что я могу быть рабыней. И при этом казался заинтересованным в том, чтобы не позволить мне погрузиться в мое рабство слишком глубоко. Но, почему нет? Большинство мужчин, само собой гореан, не вмешиваются в естественный рост, продвижение и развитие женщин в их неволе. По крайней мере, большинство мужчин, разрешает им заниматься этим самосовершенствованием. Некоторые из них даже, конечно, в пределах определенных дисциплинарных рамок, разрешают им развиваться в значительной степени в их собственном темпе, постепенно приходя к пониманию, неоспоримости того факта, что они, любящие и покорные, внутренне всегда были рабынями.

Конечно, я не была рабыней! Но, если бы оказалось именно так, то почему Спьюсиппус действовал таким странным образом? Я сильно сомневалась, что он отказал мне в ошейнике просто назло мне. Скорее, я бы предположила, что более вероятен вариант, при котором, желая натешить свою жажду мести, он надел бы его на меня, а затем заставил бы меня сожалеть, что я носила это. Даже, если я не была прирождённой рабыней, разве теперь не самое подходящее время, чтобы закрыть на моём горле свой ошейник? В результате, я, свободная женщина, вынуждена к моему унижению и позору, служить ему, как самая презренная рабыня.

Конечно, следующим естественным шагом для осуществления своей мести он должен был бы сделать меня рабыней юридически, и владеть мной по закону. Разве это не была бы роскошная месть! Привести Шейлу — Татрикс Корцируса, к кузнецу, чтобы полюбоваться, как она будет дёргаться и верещать под раскалённым железом, а потом подобрать для неё подходящий ошейник, чтобы затем замкнуть его на её горле, и таким образом, сделать её настоящей рабыней? Но, кажется, у него были некие иные намерения. И меня не могла не интересовать, какую судьбу в таком случае приготовил для меня Спьюсиппус из Турии?

Я выловила из воды последнюю тунику, и отжав её, положила вместе с остальными. Теперь их следовало растрясти и развесить на фургонах для сушки.

— Есть какие-нибудь новости, Тина? — поинтересовалась я.

— О чём? — удивилась рабыня.

— Да о чём угодно.

— Ничего особенного, — пожала плечами женщина. — Есть некоторые опасения за урожай Са-тарны из-за последних проливных дождей. В Аре собираются праздновать День Рождения Марленуса, тамошнего Убара. Лактантиус считает, что это важно.

— А есть ли какие-либо известия с запада? — осторожно поинтересовалась я.

— Да всё как обычно, — ответила она, но потом, задумчиво добавила, -

Разве только…

— Что? — нетерпеливо спросила я.

— Ты слышала о побеге Татрикс Корцируса?

— Нет, — солгала я.

— Это, пожалуй, самое странное, — сказала она. — Побег произошёл несколько дней назад. Там сейчас проводят большую облаву на неё.

— Интересно, я не знала этого, — опять солгала я. — И что они думают, по поводу того, куда она исчезла?

— Да кто же это может знать? — удивилась Тина.

— Ох, — вздохнула я, слегка успокаиваясь.

— Знаю только, что за её поимку объявили награду в тысячу золотых монет, — сообщила мне рабыня.

— Это же огромные деньги, — пробормотала я, внезапно почувствовав слабость в ногах, и присев на колени, вновь позвала, — Тина.

— Да? — с готовностью откликнулась она.

— Лактантиус, Твой Господин, он ведь из Пункта Ара. — Что он делает на этой дороге?

— Он взял подряд на перевозку в Аре, — ответила она. — Сейчас он везёт груз на запад.

— А куда именно? — не отставала я.

— В Аргентум, — ответила Тина, и тут же воскликнула, — Что с тобой?

— Ничто, всё в порядке, — отмахнулась я. — Что он делает на этой дороге?

— Что Ты имеешь в виду? — удивилась она моему вопросу. — Он делает точно то, что и обычно делает взяв подряд.

— А куда ведёт эта дорога? — всё ещё на что-то надеясь спросила я.

— В Аргентум, куда же ещё, — ответила Тина.

Я сделав вид, что не удовлетворена видом пары выстиранных мной туник, принялась елозить ими в потоке, выжидая пока Тина не закончит свою работу и не отправится к фургона её хозяина. Лишь дождавшись этого момента и убедившись, что никто не смотрел в мою сторону, я наклонилась к речке и подняла со дна заранее примеченный небольшой, но с острой кромкой, камень. Я припрятала его под своей рабской туникой. Позже, когда Спьюсиппус забрал у меня одежду, собираясь закрыть меня в ящик, я незаметно сунула камень в рот. Ящик, хотя и крепкий, не был железным или стальным контейнером для доставки рабынь с Земли. Этот был сделан из дерева, и лишь усилен железными полосами по углам.

21. Дорога

Я продвигалась вдоль по мощёной камнем Аргентумской дороге, придерживаясь направления на восток, назад, в сторону Виктэль Ария. Меня окружала облачная гореанская ночь. Сырые камни дороги легко ложились под мои босые ноги.

Потребовались две ночи, чтобы я смогла с помощью острой кромки камня, проточить днищевую доску ящика, прикрывая это место подстилкой. Я начала с небольших царапин, скорее даже чёрточек. Но постепенно они превратились в царапины, потом после неоднократных моих усилий, в борозды, постепенно углубляясь, медленно и осторожно.

Работала я предельно аккуратно, как можно тише, начиная лишь, будучи уверенной, что Спьюсиппус заснул. Днём я скрывала камень под одеялом, как и сами следы моей работы. Меня порадовало, что торговец оказался беспечен, и не столь скрупулёзен в осмотре места моего заключения. Вчера утром, уже ближе к рассвету, я, наконец, пропилила основание ящика, и осторожно уперевшись в крышку и приподняв ящик, мне удалось просунуть пальцы наружу под боковой стенкой ящика.

И вот сегодня поздним вечером, несколько анов назад, я привстала в ящике. Затем, подцепила его пальцами, и подняв свою тюрьму протиснулась наружу. Аккуратно, опасаясь разбудить храпящего Спьюсиппуса, я поставила ящик на место. Затем выскользнув из его фургона, крадучись выбралась за территорию стоянки, и что было сил бросилась бежать.

Я снова была нагой, как и после моего побега из лагеря Майлса из Аргентума. Я понятия не имела, куда именно Спьюсиппус прятал мою рабскую тунику, ведь к тому времени я уже была заперта в ящике. Искать её я не решилась. Насколько я знала, одежды свободной женщины на той стоянке, быть не могло. Это был привал свободных мужчин и их рабынь.

Я спешила на восток, задыхаясь от усталости, то двигаясь быстрым шагом, то срываясь на бег, по Аргентумской дороге, назад к Виктэль Арие. Я рассчитывала на то, что двигаясь по твёрдой дороге, я, конечно, могла бы оторваться от своих преследователей как можно дальше. При этом они не ожидают того, что я буду придерживаться дороги, тем более, того что я пойду именно в сторону Виктэль Арии, ведь это мало того, что это приведёт меня в области с высокой концентраций поселений, но, также, приблизит меня к Ару.

Я сочла разумным, что они предположат, такое направление почти столь же неудачным для меня, как и побег в сторону самого Аргентума. Я надеялась, что мои преследователи будут ожидать от меня, что пробежав по дну реки, я выберусь на берег в нескольких пасангах ниже по течению, я постараюсь уйти на север. Только бы Спьюсиппус не забыл, как я на коленях умоляла его не вести меня в Ар.

Я очень спешила.

Ещё одной разумной с моей точки зрения причиной того, чтобы следовать по дороге состояла в том, что, по крайней мере, я на это надеялась, на твердой, мокрой поверхности, будет труднее обнаружить мои следы, если они воспользуются охотничьим слином. Кроме того, запах моих следов будет смешан с запахом других путешественников. Конечно, никаких слинов на месте стоянки извозчиков не было и в помине, но что мешает Спьюсиппусу арендовать одного такого зверя на несколько дней. И мне оставалось надеяться, что к тому моменту как он это сделает, особенно учитывая периодические и частые ливни, даже для таких прекрасных и неутомимых охотников как слины, будет невозможно вычленить мой запах. Также, я не думал, что у него найдётся что-нибудь, чтобы дать слину почуять мой запах, и встать на след. Я вполне сознательно не забрала одеяло из ящика. Ведь оно пахло не только мной, но многими другими женщинами, что побывали в руках у Спьюсиппуса. Туника, что досталась мне от щедрот торговца, до меня, скорее всего, также побывала на телах других рабынь, впитав их запахи. Кроме того, этим вечером я весьма предусмотрительно, тщательно выстирала её и не надевая покорно вручила Спьюсиппусу, прямо перед тем, как забраться в ящик, чтобы, как ему казалось, оказаться беспомощно запертой внутри.

Небо всё больше затягивало тучами. В воздухе чувствовалось приближение дождя.

Спьюсиппус, скорее всего, даже не станет арендовать слина. К тому времени, как он сможет это сделать, ему, как достаточно разумному мужчине, станет ясно, что мой запах уже должен был выветриться. Да и нечего ему будет сунуть под нос слину, чтобы натравить на меня. И немаловажно то, что аренда слина удовольствие не из дешёвых, а Спьюсиппус, далеко не богатей, и у него может просто не достать средств на оплату аренды. Кстати говоря, нанять слина стоит намного дороже, чем ту же рабыню. Оплата найма слинов зачастую поановая, в то время как, рабынь обычно арендуют посуточно или сразу на неделю. И самым главным моим преимуществом, которые я учитывала, было то, что Спьюсиппус, будучи умным и жадным человеком, врятли захочет поделиться с кем бы то ни было тайной моей личности. Какой был бы прок для его кубышки, попади я в цепи какого-нибудь удачливого охотника из предгорий Волтая? Кроме того, кто мог бы предположить, что у него в ящике когда-то сидела Татрикс Корцируса? Да все сочли бы его безумцем. Нет, если власти и будут искать меня, то, я была в этом уверена, что искать они будут девушку Спьюсиппуса, беглую рабыню, по кличке Лита.

Начавшийся, с нескольких капель, дождь быстро усиливался, постепенно превращаясь в ливень. Я могла только приветствовать этот дождь, и надеяться на то, что этот обрушивающийся с неба поток смоет с дороги и запах моего тела и следы моих босых ног. Была и ещё одна немаловажная причина, почему я решила возвращаться по той же Аргентумской дороге. Вчера я видела ещё один открытый фургон с рабынями, длинный, широкий фургон очень похожий на тот, что повстречался нам несколько дней назад. В его кузове точно также, сидели девушки, прикованные за шеи друг к дружке и к кузову фургона. И у всех у них волосы были острижены также коротко, как и мои. Полное подобие обоих фургонов, и способов сковыванию, позволяло предположить, что здесь работала одна работорговая компания.

Во время стоянки я смогла выяснить, что это были девушки, иногда называемые рабочими рабынями. Это — одна из самых низких ступеней среди рабынь, в действительности, наверное, самая низкая. Эти, редко могут подняться даже до статуса девушки чайника-и-циновки. За них не запросят высокой цены. Таких, как они, обычно продают целыми партиями на самых дешёвых рынках, и покупают их, для использования в таких местах, как общественные кухни, прачечные или фабрики и мануфактуры. О таких иногда, достаточно естественно, упоминают, как о «кухонных девках», «девках прачечных», «мельничных девках», и так далее.

Как мне объяснили, этих женщин, закупают оптом на рынках севера, где цены зачастую значительно ниже. Потом их доставляют на юг, уже здесь остригают, и распродают для работы на предприятиях. Я очень надеялась, что втайне от их охраны, смогу наладить контакт с этими женщинами, и получить у них помощь едой, и возможно советом. Они, хотя и рабыни, но были гореанками, а я всего лишь голой, невежественной и неграмотной девушкой с Земли. Конечно сейчас я разбиралась в окружающей обстановке немного лучше, чем тогда, когда я убегала со двора гостиницы несколько дней назад. Я верила, что они накормят меня, и отнесутся по-доброму. Даже притом, что я находилась гораздо выше их на социальной лестнице, будучи свободной, а они были простыми рабынями, я тешила себя надеждой, что они окажутся добры ко мне. В конце концов, должна же существовать женская солидарность в мире, где мужчины так никогда и не отказались от своей власти.

К утру дождь закончился, и я, в предрассветных сумерках, опасаясь быть замеченной, сошла с Аргентумской дороги.

22. Попалась!

— Пожалуйста, не надо шуметь, — прошептала я.

— Кто здесь! — испуганно вскрикнула женщина, и послышался звук дёрнувшейся цепи.

— Пожалуйста, тише, — прошептала я снова. — Я не причиню Вам вреда.

— Что случилось? — зашептала другая женщина, и я услышала как задвигались несколько тел и забренчали цепи.

— Тише, пожалуйста! — отчаянно взмолилась я.

Я переползла через борт рабского фургона, и поскорее присела, скрываясь в темноте. Под своими коленями я почувствовала твёрдые доски дна кузова, застеленные одеялами, или подстилками. Фургон стоял среди рощицы из нескольких деревьев, а два выпряженных стреноженных тарлариона паслись поблизости. В нескольких ярдах в стороне, в темноте ночи угадывалась палатка возниц.

— Пожалуйста, тихо, — прошептала я в темноту.

Я согнулась в три погибели, почти ложась животом на дно фургона, и стараясь, полностью скрыться за бортом. Я не хотела рисковать и выставлять спину, которую даже в темноте можно было разглядеть со стороны палатки.

Хотя будучи на дороге, а зачастую и на привале, фургон обычно держат открытым, этой ночью, возможно из-за зарядивших в последнее время ливней, возницы не поленились и установили тент в положение «частично свернутый». Тент представлял собой длинный кусок брезента, с вшитыми в края двумя длинными шестами. Этот брезент был наброшен поверх конструкции состоящей из пяти жердей. Две пары этих жердей, упираясь в углы кузова, были попарно перекрещены и связаны вверху, образуя две треугольных рамы спереди и сзади кузова. Эти две рамы были соединены между собой пятой жердью, лежавшей, на их крестовинах, и параллельной продольной оси фургона. Брезент укладывается по этой длинной продольной жерди и удерживается на месте своими собственными двумя шестами, свисая спереди и сзади фургона с наклонных шестов. В данный момент, тент был накручен и закреплён на шестах, таким образом, что между его краем и краями переднего и заднего бортов остался промежуток приблизительно около ярда.

— Пожалуйста, — прошептала я, лёжа на животе, на дне кузова, мокрая от дождя и с грязными ногами.

— Кто Ты? — удивлённо прошептала мне женщина.

— Я — та, кто голоден, и отчаянно нуждается в помощи, — ответила я.

— Но мы всего лишь голые рабыни, — заметила женщина. — Чем мы можем Тебе помочь?

— К тому же мы прикованы цепью, — добавила вторая.

— Пожалуйста, дайте мне немного еды, — попросила я. — Я очень голодна!

Это была чистая правда. Я действительно не ела уже больше двадцати анов, с тех пор как получила свою весьма скромную порцию из рук Спьюсиппуса, вечером предшествующим моему бегству. В целом он кормил меня вполне достаточно, но редко досыта. Казалось, что он намеривался держать меня на такой диете, чтобы сделать моё тело таким же красивым как у рабыни для удовольствий.

— В фургоне вообще нет еды, — объяснила мне женщина, и я застонала от отчаяния.

— Еда нам выдают маленькими, точно вымеренными рационами, — добавила вторая женщина, — и затем, строго следят за тем, чтобы мы съели свои порции полностью.

— Но должна же где-то быть еда, — простонала я.

— Еда есть, но она внутри палатки, — сообщила мне первая женщина, — но там возницы, и к тому же она заперта в ящике.

— Вы должны мне помочь. Я такая же остриженная, как и Вы, — взмолилась я.

— Чем мы можем Тебе помочь? — скептически поинтересовалась вторая.

— Лучше бы Тебе бежать отсюда, — покачала головой первая.

— Я не знаю, что мне делать, и куда пойти, — всхлипнула я.

— Ты вообще кто? — спросила первая рабыня.

— Я — свободная женщина, — неосторожно ответила я, и услышал, как женщины отпрянули от меня, загремев цепями.

— Не бойтесь, — попыталась успокоить их я. — Я не причиню Вам вреда. Не вставайте на колени, пожалуйста.

— Ты не можешь быть свободной женщиной, — наконец проговорила первая женщина.

— Ты — просто беглая рабыня, — поддержала её вторая.

— Будь Ты свободной женщиной, — послышался ещё один голос из темноты фургона, — Ты бы не полезла к рабыням. Ты пошла бы к свободным людям!

— Я голодна и несчастна, — проговорила я сквозь слёзы. — Я нуждаюсь в помощи. Мне не важно, кем Вы меня считаете, рабыней или свободной.

— На ней нет клейма, — сообщила ближайшая ко мне женщина.

Я дёрнулась от неожиданности, почувствовав, как её руки проверили мои левые и правые бедра, два наиболее распространенных места у гореанских рабынь для выжигания клейма.

— Похоже, она не врёт, — заметила вторая женщина, со страхом в голосе.

— Я слышала, что есть некоторые мужчины, что не клеймят своих рабынь, — сказал кто-то из женщин, находившихся в фургоне.

— Они — дураки, — ответили ей с другой стороны.

— Это точно, — согласилась вторая рабыня.

— Но её остригли, — сказала первая, ощупав мою голову.

— Значит, она должна быть рабыней, — заключила вторая.

— Некоторые свободные женщины сами стригутся, чтобы продать свои волосы, — подсказали из темноты.

— Я — свободная женщина, — заплакала я.

— Она голая.

— На ней даже нет пояса на животе.

Я сердито отпрянула, от них.

— Свободные женщины не бегают нагишом по полям, моя дорогая, — усмехнулась первая женщина.

— Тем не менее, — твёрдо сказала я, — я — свободная женщина.

— И где же твоя одежда? — съязвила она.

— Меня схватил мужчина, — соврала я. — Он отобрал мою одежду! И состриг мои волосы, наверное, также, ради денег!

— Почему же он не оставил себе Тебя? — поинтересовалась рабыня.

— Должно быть, она редкостная уродина, — прыснула одна из женщин.

— Вовсе я не уродина! — возмутилась я.

— Тогда, почему он не оставил Тебя? — спросила женщина.

— Я не знаю! — крикнула я, и тут же зажала себе рот руками.

— Ты — рабыня, — уверенно сказала она.

— Нет!

— Лгунья! — поддержала вторая.

— Я — свободная женщина, — простонала я. — Я — свободная женщина.

— Если Ты — свободная женщина, и не местная здесь, — проговорила одна из рабынь. — Я думаю, что Тебе стоит бежать отсюда и поскорее. Здесь для Тебя не безопасно.

— Я не понимаю, — призналась я.

— Уверена, что Тебе не очень хотелось бы быть пойманной здесь, — усмехнулась она.

— Нет! — испуганно замотала я головой.

— Тогда я думаю, что Тебе самое время бежать отсюда, пока ещё оно у Тебя есть, это самое время, — ехидно улыбаясь, сказала мне первая женщина.

— Куда мне идти? — спросила я. — Куда я могу бежать?

— Да куда угодно, — развела она руками. — Только поторопись!

— Но почему? — попыталась я узнать причину, по которой меня выгоняют.

— Подходит время поверки рабынь, — наконец соизволила объяснить мне она.

— Поверка рабынь? — удивлённо переспросила я.

— Она самая, — кивнула она.

— Вот только уже слишком поздно! — шепнула мне женщина, падая на дно фургона.

Я в ужасе обернулась. Меня тут же ослепил свет фонаря оказавшегося не более чем в футе от заднего борта фургона. Я стремительно повалилась вслед за рабыней, пытаясь зарыться среди других тел, и притвориться спящей. Я услышал, как борт фургона откинулся на заскрипевших шарнирах, качнулся и остановился ударившись об ограничитель. Потом кузов качнулся, и послышался скрип досок, под чьими-то тяжёлыми шагами. Даже сквозь закрытые веки я почувствовала свет фонаря, разлившийся под тентом фургона, и осветивший обнажённые женские тела.

Я всё также лежала, замерев, и стараясь не дышать.

— Отлично, — услышала я грубый голос, — и что это у нас тут такое?

И тут я почувствовала, весьма чувствительный пинок. Я испуганно обернулась, отчаянно моргая глазами в свете фонаря.

— Ну, что попалась, Рабыня! — ликующим голосом сказала женщина лежавшая подле меня.

23. Цепь

— На спину, — скомандовал мужчина, — держать руки чтобы я их видел, ладонями вверх.

Я послушно выполнила команду.

— Теперь перекрести запястья перед собой, — приказал он.

Едва я выполнила и эту команду, как он, одной своей рукой, схватил обе моих. В его железном захвате я оказалась беспомощной как ребенок. Он легко, как пушинку, вздёрнул меня на колени, и, подняв фонарь, осмотрел место где я лежала. Лишь после этого он, опрокинул меня на спину и отпустил руки.

— Я безоружна, — сказала я. — У меня нет никакого оружия. Я совершенно беззащитна. Пожалуйста, будьте добры ко мне.

— Дурбар! — громко позвал мужчина, и повесил фонарь, зацепив его крюком за продольную жердь тента.

— Я не та, за кого Вы меня приняли, — заявила я ему. — Я — свободная женщина. Я не рабыня. На мне нет ни ошейника, ни клейма. Вы сами можете это легко увидеть.

— Ты — свободная женщина? — спросил он скептически.

— Да, — ответила я. — И я отчаянно нуждаюсь в помощи. Я надеюсь, что Вы будете добры ко мне, и дадите мне еды и одежду, и возможно ссудите деньгами, и подскажите, как я смогу возвратиться в свой дом в Лидиусе. Он находится на реке Лауриус. К востоку от него расположен город Лаура.

— А твой Лидиус к северу или к югу от Кассау? — вдруг спросил он.

— К северу, — наудачу бросила я.

— А вот и нет, — усмехнулся он. — К югу.

Вокруг меня послышались подобострастные женские смешки.

— Твой акцент, — заметил он, — скорее указывает, что Ты могла бы быть с Табора.

— Да! — ухватилась я за его слова, как за соломинку. — Мои родители устроили мне партнёрское соглашение на желаемое мной, и я сбежала. Я хотела бы пойти куда-нибудь в другое место.

— Табор далековато, — задумался он. — Ты, что же, прошла весь этот путь пешком?

— Да! — ответила я.

— Вот уж странно, — хохотнул он, — особенно если учесть, что Табор — это остров.

Вокруг меня, в фургоне смеялись женщины. А вот мне было не до смеха, слезы заполнили мои глаза.

— Что случилось? — спросил парень, подошедший к фургону, застёгивая на себе пояс с оружием.

— Глянь, что у нас тут, — сказал первый мужчина.

— Ого! — удивлённо воскликнул тот, кого, по-видимому, звали Дурбар.

— И она утверждает, что была свободной женщиной, — сказал первый.

— Конечно, — усмехнулся Дурбар.

— На меня напал мужчина, — захныкала я. — Он украл мою одежду! Он остриг мои волосы!

— Если Ты — свободная женщина, — заговорил со мной Дурбар, — то, что Ты делаешь здесь, ползая среди рабынь?

— Я боялась, — честно призналась я.

— Если Ты — действительно свободная женщина, то чего Ты боялась? — поинтересовался первый мужчина.

— Вы правы, — сказала я. — Я — свободная женщина. И я не должна была бояться.

Оба мужчин захохотали, и закованные в цепи женщины радовались не меньше. Я удивлённо крутила головой, переводя взгляд с лица на лицо. Я видела, как их насмешили мои слова. Я видела ошейники и цепи на их шеях. Как же глупо я себя почувствовала. Меня снова обвели вокруг пальца! Очевидно, в ситуации подобной моей, у свободной женщины было немало поводов, чтобы опасаться за свою судьбу.

— Я голодна, — всхлипнула я. — Я очень голодна. Я очень хочу есть. Пожалуйста, дайте мне что-нибудь поесть.

— Принеси ей что-нибудь, — велел первый мужчина Дурбару, — что-нибудь соответствующее.

Парень спрыгнул с фургона и исчез в темноте ночи, чтобы через какое-то время вернуться, держа в руке деревянную чашку, заполненную сухой, порошкообразной массой. Он плеснул туда немного воды, и сунул посудину мне в руки. Некоторые из женщин, при этом засмеялись.

— Перемешай это пальцами, — пояснил мне первый мужчина, а затем, обернувшись к Дурбару, скомандовал: — Осмотрись вокруг лагеря. Глянь, не прячется ли там ещё кто-нибудь. Сюрпризы нам не нужны. Одного хватит.

— Я здесь одна, — сказала я им, но Дурбар, всё же, ушёл на обход.

После того как я смешала воду с сухой массой, в чашке получилось что-то вроде холодной каши, и я принялась, поднеся чашку ко рту, прямо пальцами, нетерпеливо уплетать эту жирную, влажную субстанцию.

К моменту возвращения Дурбара, я уже прикончила, большую часть того, что было в чашке, и теперь отчаянному подбирала последние крошки, как животное, вылизывая чашку, стараясь не пропустить даже малейшей частицы столь простой, но столь драгоценной и живительной пищи.

— Ты отлично ешь рабскую кашу, — заметил первый мужчина, и со стороны прикованных женщин опять послышался подобострастный смех.

Я опустила голову. Чашку у меня забрали. Оказывается это была рабская каша. Я знала, что эта еда, употребляемая с различными добавками, была чрезвычайно питательна. Её специально разработали для кормления рабынь, чтобы сохранять их здоровыми, стройными и красивыми. Но с другой стороны, хотя и я поглотила эту массу с жадностью давно не евшей собаки, мне стало понятно, что даже не голодавшая рабыня, через некоторое время на подобной диете, начнёт отчаянно стремиться довести качество своих услуг владельцу до высочайшего уровня, ради того, чтобы он счёл целесообразным предоставлять ей, хотя бы объедки со своего стола.

— И после этого, Ты всё ещё утверждаешь, что была свободной женщиной? — спросил первый мужчина.

— Да, — ответила я.

— У Тебя тело рабыни, — заметил он.

— Это не моя вина, — сказала я, — что у меня тело рабыни.

— Ты умеешь читать? — уточнил он.

— Нет, — призналась я.

— Как Тебя зовут?

За мгновение у меня в голове промелькнуло множество вариантов, но я остановилась на том, который позволял не запутаться.

— Тиффани, — ответила я. — Ла Тиффани!

— Что это за имя? — удивился он.

— Я не знаю, — удивилась я не меньше.

— Необычное имя, — заметил мужчина.

— Может это — варварское имя, — предположил Дурбар.

— Ты что — варварка? — спросил первый.

— Возможно, — сказала я, и увидела презрение на лицах некоторых из окружавших меня, сидевших на цепи рабынь.

— Смотри-ка, — сказал первый мужчина, схватив меня за плечо, и поворачивая его к свету. — Точно, варварская метка.

Я не видела способа, как можно объяснить наличие этого шрама от прививки без того, чтобы не дать ясно понять своего не гореанского происхождения. Прививка была связана с болезнью, которая, насколько мне было известно, на Горе никогда не существовала.

— Встань на ноги, вот здесь фонарем, — указал мужчина. — И открой рот. Шире!

Мне ничего не оставалось кроме как подчиниться.

— Ну-ка Дурбар, подойди сюда, — велел он, и парень присоединился к нему. — Видишь вон там сзади?

— Ага, — кивнул Дурбар.

Ещё с детства у меня стояли пломбы в некоторых коренных зубах с левой стороны.

— Эти штуки весьма часто встречаются у варварок, — заявил первый мужчина.

— Точно, — согласился Дурбар, но тут же добавил. — Но, мне приходилось видеть такие и в зубах некоторых гореанских девушек. Люди из касты врачей делают подобные вещи.

— Тоже верно, — признал первый.

Эти мужчины должны были бы знать, что, несомненно, такие пломбы можно иногда найти и во ртах некоторых из гореанских мужчин. Но, с другой стороны, эти мужчины, конечно, врятли хвастались им подобным украшением. А вот во рты девушек, да ещё и рабынь, им заглядывать приходилось часто. Одной из первых вещей, которыми обычно интересуется потенциальный покупатель в женщине, рассматривая её покупку, является количество и состояние её зубов.

— Ляг на спину, — приказал мне первый мужчина, — как Ты лежала прежде.

Я так и сделала.

— Ты — варварка? — спросил он строго.

— Да, — честно признала я, не видя, каким образом в свете открывшихся фактов, можно было надеяться скрыть от них своё происхождение.

Некоторые из женщин засмеялись. Похоже, варварское происхождение считалось среди них позором. Однако к моему беспокойству, мужчины, как мне показалось, рассматривали меня без презрения. Скорее они смотрели на меня с определенным интересом. Я тогда ещё не ясно понимала того, какое довольно специфичное положение занимали рабыни-варварки на Горе. Подобострастные и униженные, обученные чувственным интимным искусствам, они часто стоили весьма дорого, и многие гореанские мужчины считали их идеальными объектами, среди прочих таких же, для утоления своей самой первобытной и отвратительной сексуальной жажды.

— Ты говоришь на гореанском языке слишком хорошо, — заметил мужчина. — Настолько хорошо, что я не смог различить твой акцент. До последнего момента, я даже не был уверен, что Ты варварка.

— Спасибо, — автоматически поблагодарила я его за похвалу, понимая, что лежа в их ногах, на подстилке на дне рабского фургона, под их заинтересованными, оценивающими взглядами, я смотрелась по-настоящему женщиной.

— Что Вы собираетесь сделать со мной? — испуганно пролепетала я.

Первый мужчина лишь пожал плечами, и сказал:

— Передадим Тебя властям.

— Пожалуйста, не делайте этого, — взмолилась я. — Пожалуйста!

Но они продолжали, молча разглядывать меня.

— Пожалуйста, — заплакала я. — Пожалуйста, пожалуйста!

Жалобно всхлипывая, я потянулась к ним всем телом.

— Шлюха! — тихо прошипела одна из сидевших на цепи рабынь.

— Пожалуйста, — хныкала я. — Пожалуйста!

— Пожалуй, мы Тебя испытаем, — сказал мужчина. — Давай Дурбар, Ты первый.

Я всем телом дёрнулась навстречу парню, стремительно присевшему, между моими ногами. Насколько я поняла, Дурбар не был главным в их паре. Его задачей было разогреть меня для использования другого, того, кому мне предстояло особенно понравиться.

Несколькими енами позже, уже оказавшись в руках лидера, старшего возницы, я внезапно вскрикнула от страха и удивления. Моим намерением было особенно понравиться ему, но, внезапно, оказалось, что я сама начала терять контроль над собой.

— Нет! Пожалуйста, остановитесь! — отчаянно закричала я, при этом изо всех сил вцепившись в него. — Остановитесь! О-о-ой, остановитесь!

Я стиснула зубы так, что казалось, они сейчас лопнут от напряжения.

Мои ногти впились в его руку и спину.

— Шлюха! — презрительно прошипела одна из рабынь. — Шлюха!

— О боже! — закричала я. — Я чувствую это! Пожалуйста, остановитесь!

Но это животное только смеялось, не собираясь останавливаться.

— Я не могу больше этого терпеть! — плакала я, но мужчина даже не снизил темпа своих движений!

То ощущение, которое Спьюсиппус лишь начал будить во мне, то самое, что привело меня в такой ужас, теперь, непреодолимо, начало разгораться с новой силой где-то в глубине моего живота. Я не знала того, на что это будет похоже, когда окончательно вырвется наружу, уже не говоря о его последствиях.

— Не-е-ет! — простонала я, и полностью отдалась ему.

— Шлюха, шлюха, шлюха! — злобно шипя, скандировала какая-то рабыня.

Изумленная, пораженная, дрожащая, я что было сил, сжимала его в объятиях. Отчаянно вжимаясь в его тело, я всё никак не могла поверить тому, что я только что почувствовала.

— Пожалуйста, не отпускайте меня, — хриплым шёпотом взмолилась я. — Держите меня, ещё хотя бы мгновение! Не отпускайте меня! Держите меня, пожалуйста!

— Ну и шлюха же она, — заметила одна из рабынь.

— Это точно, — поддержала её другая.

Я так и лежала, вцепившись в сильное мужское тело, пытаясь справиться и осознать свои чувства и эмоции. Я же всего лишь собиралась понравиться ему. Я на самом деле только хотела, сделать немногое — доставить ему большое удовольствие. Но что же тогда произошло со мной. Было такое ощущение, как будто внезапно он перехватил контроль над моими телом и душой у меня самой. Он взял управление ими в свои руки. Он внезапно начал заставлять меня двигаться и реагировать на его действия согласно его желанию, а не моему. Он буквально не оставил мне выбора. Он вынудил меня отдаться ему. Мне страшно было даже подумать об этом, но он заставил меня раскрыться перед ним как простую рабыню. Именно это и разочаровывало меня в том, что произошло — моё пребывание в положении рабыни. Да, я собиралась служить ему, ублажить его, доставить ему удовольствие. Вместо этого я сама была принуждена чувствовать удовольствие и даже, безальтернативно отдаться ему.

— Вы довольны мной? — с надеждой спросила я.

— Да, — признал он, и я от избытка чувств поцеловала его в плечо, в благодарность за полученное наслаждение.

Даже притом, что он оставил мне мало шансов доставить ему удовольствие, он всё же, очевидно, нашел меня приятной. Мне пришло в голову, что женщины, могут сделать приятное мужчинам разными путями. Возможно, что — одним из этих путей является способ, когда женщина предоставляет мужчине возможность делать с ней, всё что он выберет для неё, всё что пожелает и как пожелает, чтобы насладиться ею.

Я снова беспомощно поцеловала его, и он немного отстранившись от меня, позволил осмотреться. И первое, что бросилось мне в глаза, была цепь, пристёгнутая к общей цепи фургона. А на конце этой более короткой цепи висел открытый ошейник, который был тут же приложен к моей шее и замкнут. Дрожащей от страха и возбуждения рукой я коснулась его. Вот я и оказалась на той же самой цепи, что и другие женщины.

Мужчина встал, я осталась лежать у его ног, на деревянном, застеленном одеялом, дне рабского фургона, прикованная цепью. Он превосходно попользовался мной. И мне оставалось только гадать о своей судьбе. Кто знает, возможно, теперь его развлечёт взять, и передать меня властям. Я не знала.

— Ты всё ещё утверждаешь, что была свободной женщиной, Тиффани? — спросил он.

— Почему нет? — вопросом на вопрос ответила я.

— Да потому, что у Тебя чувства и рефлексы рабыни, — усмехнулся он.

— Я ничего не требую, — прошептала я, побежденная и закованная.

— Ты действительно свободна? — уточнил он.

— Да, но ведь это уже не имеет значения, не так ли? — спросила я.

— Совершенно никакого, — кивнул он.

— А что думаете, Вы? — решилась узнать я его мнение.

— Я уверен, что Ты — рабыня, — сказал он.

— Я не заклеймена и на мне нет ошейника, — напомнила я ему, — если, конечно, не считать транспортировочного ошейника цепи фургона.

— Думаю, мы решим этот вопрос, — усмехнулся он, — Ещё до прибытия в Ар.

Я пораженно уставилась на него, но, повинуясь его взгляду, быстро встала на колени перед ним, уперевшись ладоням в пол.

— И привыкай обращаться к свободным мужчинам не иначе как «Господин», а к свободным женщинам — Госпожа, — велел мужчина.

— Да, Господин! — покорно сказала я.

— И ещё, Ты здесь — самая низкая девушка, — объявил он, и заметив моё непонимание, добавил: — это значит, что Ты, обращаясь к своим сёстрам по цепи, также говоришь «Госпожа».

— Да, Господин! — заплакала я.

— Теперь Ты — фабричная девка, Тиффани, — сказал он.

— Да, Господин! Спасибо, Господин! — утирая слёзы, сказала я, и склонив голову, покрыла его ноги поцелуями благодарности.

Он тогда развернулся и ушёл, прихватив с собой фонарь, оставив меня в темноте фургона. Дурбар последовал за ним.

А мне не осталось ничего иного, кроме как лёжа рядом со своими сестрами по цепи, попытался собрать вместе свои разбегающиеся мысли. Я снова оказалась в плену, и это пугало меня. Кроме того теперь я могла лишь развлекать себя мыслями об очередном побеге, в реалистичность которых сама не верила. Ну не надеяться же мне, право, что некие таинственные мужчины, опять внезапно появятся, чтобы освободить меня, как это произошло в лагере Майлса из Аргентума. Или поверить в то, что эти мужчины, несомненные профессионалы в части обращения с живым товаром, вдруг захотят, подобно Спьюсиппусу, использовать деревянный ящик для рабской конуры.

Кроме того, насколько мне было известно, охрана за высокими серыми фабричными стенами была доведена практически до абсолюта. К тому же, можно не сомневаться, что когда я окажусь за теми стенами, я уже буду отмечена и клеймом, и ошейником. Можно добавить, что если там рабыням и разрешено одеваться, то только в специальную одежду предприятия, так что даже если бы кому-то из рабынь действительно удавалось выбраться за стены, то можно было не сомневаться, что её моментально схватит первый же свободный мужчина и возвратит владельцам завода.

И уж конечно хозяевам заводов не было нужды арендовать слинов, они у них были свои, и для того, чтобы охранять двор ночью и для того чтобы, если потребуется, преследовать рабынь. Нет, девушки не сбегали с фабрик.

Признаться, я была крайне напугана перспективой попасть на фабрику, ибо за ними закрепилась дурная слава, одних из самых низких и самых тяжёлых для рабов мест на Горе. Это могло стать концом Тиффани Коллинз, я просто до дрожи в коленках боялась, попасть на гореанскую фабрику в качестве рабыни. Но с другой стороны я искренне и радостно, поцеловала ноги извозчика за оказанное им милосердие. Ведь стоило бы ему передать меня властям, и я, в конечном счете, мгновенно была бы возвращена Спьюсиппусу, как его беглая Лита, чтобы впоследствии, уже, скорее всего в цепях, оказаться в Аргентуме, где меня ожидала награда в виде острого кола. Так что, как это ни странно, но именно на фабрике в Аре, я окажусь в безопасности, надёжнее всего спрятанная от моих преследователей. Там, хотя и рабыней, но у меня будет крыша над головой, еда и защита. Врятли кому-то придёт в голову искать на фабрике Татрикс Корцируса, уж конечно никому в Аре. Таким образом, меня обуревали смешанные чувства в этом вопросе. В некотором смысле, я могла успокоиться и больше не бояться захвата. Это уже произошло со мной, теперь бы пережить его последствия. Чего уж лгать самой себе, вопрос моей поимки, был лишь вопросом времени. Вполне вероятно, что это произошло бы точно также как и в этот раз, лишь на день — два позже. Можно утешить себя тем, что мне больше нет нужды добывать еду и вздрагивая от любого шороха, постоянно прятаться от всех. Я больше не невежественная голая беглянка, испуганная, несчастная, замёрзшая и голодная.

Но независимо от того, какие «за» и «против» имелись у моего нынешнего состояния, они были теперь чисто теоретическими. Фактически же, я снова оказалась во власти мужчин, и лежу теперь в рабском фургоне, да ещё и с цепью на шее.

Я не думала, что по-прежнему оставалась той же Тиффани Коллинз, что была прежде. Второй взявший меня мужчина, старший из этих двух возниц, прекрасно дал мне это понять. Теперь-то мне было известно, что именно могло быть сделано со мной. Мне этого уже никогда не забыть. Мужчина может в любой момент вынудить меня отдаться ему полностью, как рабыня. И это знание заставляло меня чувствовать себя особо беспомощной. Теперь я окончательно поняла, что мужчины, по своей сути, рабовладельцы. Но, также, мне уже никогда не забыть, тех диких, вздымающихся, подавляющих эмоций, захлестнувших меня. И конечно, я страстно жаждала почувствовать их снова. Испуганно, но также до крайней степени возбуждённо и заинтриговано, я почувствовала, что позади тех ощущений, ещё в большей глубине моей души, могли скрываться и другие, многократно более сильные и потрясающие, почти непознаваемые, но родственные им эмоции и чувства. Кто, спрашивала я себя, смог бы достичь тех глубин океанов чувств и успешно нанести их на карту страны любви? И меня напугало то, что теперь мне самой требуется подчиняться мужчинам, и отдаваться полностью, как рабыня. Это не было просто вопросом чувствительности, но вовлекало весь набор чувств, мыслей и эмоций. Я хотела любить и служить, удовлетворять не только в интимном плане, но всеми способами, ничего не просить и отдавать всё. Но куда же теперь мне деваться от сильнейших телесных чувств, разожжённых во мне. Я в отчаянии, закусила край одеяла и заёрзала.

— Ты будешь лежать спокойно! — тут же возмутилась женщина рядом.

— Да, Госпожа, — пробормотала я. — Простите меня, Госпожа.

Я не должна позволить им сделать из меня рабыню, решила я. Я должна бороться с этими чувствами, с этими эмоциями. Я должна попытаться вести себя как свободная женщина, уговаривала я себя. Я должна оставаться инертной и холодной. Но будет ли у меня шанс сделать это, если мне уже скоро выжгут клеймо, наденут ошейник, и я окажусь под плетью в бескомпромиссной неволе гореанских рабовладельцев?

Нет, я не должна позволить им зажечь огни рабыни в моём животе!

Но что я смогу противопоставить, если им стоит просто захотеть сделать это, и тогда они загорятся вновь, и это будет замечено всеми. Тогда, моя бедная Тиффани, Ты будешь рабыней уже наверняка.

— Да Ты уже — рабыня наверняка, Тиффани, и Ты знаешь это, — казалось, засмеялся мой внутренний голос, тот самый, который в прошлом уже издевался надо мной, ещё там, в покоях Татрикс, приказывая мне то целовать плеть, то рабское кольцо.

— Возможно, — сказал я сама себе.

В сумерках я начала различать фигуры спящих женщин. Близился рассвет. Скоро фургон продолжит свой путь бы восток на Аргентумской дороге, и достигнув Виктэль Ария, повернёт на юг.

Получается, что осталось совсем немного времени, до прибытия в Ар, где меня поработят по закону. Я стану, рабыней на Горе, юридически, полностью!

Теперь я уже с нетерпением ожидала ошейника и клейма. Теперь они были неизбежны. Мне просто не оставляли никакого выбора в этом вопросе. Хочу я того, или нет, но они вскоре будут помещены на меня. Теперь я уже надеялась, что буду хорошо выглядеть в своем ошейнике, я надеялась, что клеймо будет красиво смотреться на моей ноге. Оно потрясающе выглядит на большинстве женщин, и я надеялась, что не буду отличаться от них. Всё же интересно, была ли я действительно прирождённой рабыней.

Интересно, подумала я, неужели я изначально была предназначена для ошейника и клейма.

— Возможно, — вынуждена была признать я.

Мне оставалось только надеяться, что прикосновение раскалённого железа не окажется слишком болезненным. Ведь это делалось не ради причинения боли, а для того, чтобы метка осталась навсегда.

— Ты не спишь, — шёпотом заметила женщина подле меня.

— Да, Госпожа, — призналась я.

— Ты можешь быть красоткой, и мужчины будут любить Тебя, но не советую Тебе думать, что Ты лучше нас, — предупредила она.

— Да, Госпожа, — тихонько прошептала я, стараясь не разбудить остальных.

— Ты — всего лишь маленькая Шлюха, — с презрением сказала она.

— Да, Госпожа.

— И Тебе, также как и нам, предстоит стать рабочей рабыней, моя дорогая, — напомнила мне женщина.

— Да, Госпожа.

— А теперь засыпай, распутная варварка, — приказала рабыня.

— Я попробую, Госпожа, — пообещала я, но в это мгновение, в моей памяти вновь всплыли воспоминания о тех бешеных ощущениях, что вызвал во мне возница, и я непроизвольно застонала и дёрнулась.

— Да тихо Ты уже! — возмутилась женщина.

— Да, Госпожа. Сожалею, Госпожа!

Я лежала среди рабынь, прикованная цепью вместе с ними, на подстилке закрывшей твёрдые доски настила фургона, под брезентом. Снова не выдержав, я повернула головы и зажала одеяло в зубах. Против моей воли, мои бедра зашевелились.

Я боялась.

Я боялась того, что рабский огонь уже пылал в моём животе.

24. Фабрика

Я стояла в длинной очереди, приблизительно из двадцати девушек, во дворе одного из ткацких цехов фабрики Минтара из Ара. Мы все были раздеты.

Позади нас послышался скрип закрывающихся вторых из пары тяжёлых входных ворот. Я с грустью посмотрела назад, и вокруг себя, осмотрев двор, и отметив высокие стены, и караулки охраны.

— Даже не думай о побеге, Тиффани, — предупредила девушка, стоявшая позади меня, которую назвали Эмили.

— Отсюда есть только один путь, — усмехнулась следующая за ней девушка, — и этот выход должен Тебе понравиться, надо всего лишь стать приятной для мужчин.

Почти любая женщина, я подумала, могла стать приятной для мужчин.

Я уже знала, что даже те женщины, которые, объективно, казались простушками, быстро меняли своё отношение, и покорившись и уступив своей женственности, и своим самым глубинным эмоциям, вполне могли расцвести небывалой красотой. Однако, находясь на фабрике, немногие из них знали бы это. Возможно, такие женщины, до ужаса боящиеся мужских прикосновений, могут неопределенно долго оставаться в цехах, отрабатывая свои долгие утомительные смены, прикованные цепью за левую щиколотку к ткацкому станку. Подобные фабрики, кстати, как и некоторые другие низкие виды рабства, такие как, общественные кухни и прачечные, практически играют роль наказания за уголовные преступления на Горе.

Например, свободная женщина, приговоренная к рабству, скажем, за преступления или долги, может по приговору суда, обнаружить себя порабощённой и проданной за гроши в такое вот рабство. Такие виды рабства также обеспечивают место, для использования женщин, которые, как считается, ни для чего иного не годятся. Оказавшись здесь, большинство женщин, уже в течение короткого времени, стремится убедить рабовладельцев в том, что они имеют ещё немало потенциальных возможностей для служения и удовольствий. Если же женщина предпочитает оставаться в таком рабстве, то и это будет сочтено владельцами вполне приемлемым вариантом.

— Но это, также, очень опасно, — заметила другая девушка, — если доставлять им слишком много удовольствий, надсмотрщики могут припрятать Тебя и держать для себя.

— Вы — все шлюхи, — зло заявила крупная, некрасивая женщина — Лута, стоявшая позади нас.

Послышался хлёсткий удар плети, и мы все испуганно вздрогнули. Никто из нас не хотел бы почувствовать её ремни на своей голой коже.

— Никаких разговоров в очереди, — зычно приказал мужчина, и мы все опасливо замолчали.

Луте не стоило говорить так громко. Я не думаю, что мужчина имел что-то против того, что мы шёпотом переговаривались между собой.

Луту я боялась до колик. Это была крупная и сильная женщина, и я совершенно точно могла сказать, что я ей не понравилась.

— Следующая, — рявкнул сидевший за столом мужчина, и мы все дружно сделали шаг вперёд.

Из женщин того рабского фургона с Аргентумской дороги, в этой очереди со мной остались лишь две: Эмили и Лута.

Хотя Эмили и носила земное имя, она была гореанкой. На Горе обычным делом является использование земных женских имён в качестве рабских кличек. Если Вы Земная девушка, то вполне вероятно, где-нибудь на Горе, Вашим именем зовут самую никчёмную рабыню. Точно так же, если Вы, будучи доставлены на Гор, назовёте своё имя, то здесь никто не усомнится, что нося такое имя, Вы являетесь рабыней. Впрочем, если Вас вдруг доставили на Гор, то Вы уже и так рабыня.

— Следующая, — объявил клерк, и мы продвинулись ещё на шаг.

Сейчас ошейника на мне не было. Его сняли с меня несколькими енами ранее, как раз пред тем, как поставить меня в эту очередь. Я и носила то его всего считанные аны.

Не доезжая до черты города, в окрестностях Ара наш фургон загнали в огороженную область рядом с конторой мужчины, обслуживающего различные предприятия Минтара, в том числе и его фабрики. Там нас рассортировали, рассадили по закрытым рабским фургонам. Обычно рабынь не транспортируют по улицам Ара в открытых фургонах, из уважения к чувствам свободных женщин. Пока остальных рабынь сортировали и распределяли по повозкам, Тенрак, как звали старшего возницу, сводил меня в ближайшую кузню.

Там-то и было сделано со мной нечто неизбежное и крайне болезненное, после чего, теперь уже фактически рабыней, я была возвращена в место хранения и сортировки, и где мне надели транспортировочный ошейник. Другие рабыни уже носили подобные украшения, имевшие различную цветную маркировку, обозначавшую те, или иные места нашего назначения. Кстати, согласно законам Ара, все рабыни должны носить некий видимый символ неволи. Обычно — это ошейник. Хотя иногда встречаются ручные или ножные браслеты.

В первый раз в моей жизни меня везли стандартном рабском фургоне.

Мои лодыжки были прикованы к центральному стержню. Девушки заходили в фургон строго в соответствии с распоряжениями возниц, основанными на графике поставки, Первые рабыни, которые будут доставлены в назначенное им место, загружались последними, и оказывались ближе всех к заднему борту фургона, и так далее.

Нас всех проверили перед проездом через большие ворота Ара. Гвардеец забрался в фургон, и присев, занялся своим делом.

Я, голая, в ошейнике, отмеченном цветным кодом, с закованными в кандалы ногами, как и все остриженная, не привлекла к себе излишнего внимания. Разве что, вскрикнула от неожиданности, когда один из гвардейцев, уже покидая кузов, вдруг агрессивно схватил меня за интимные места. Я испуганно подскочив, ужасно испуганная, попыталась прикрыть себя. Но он уже ушёл. Дрожа от страха и волнения, я смотрела ему вслед. Сказать, что я была напугана, это всё равно, что не сказать ничего. Но как же он был нагл со мной! Впрочем, чему удивляться, ведь теперь я была всего лишь рабыней. Тут-то я и заметила, ненавидящий взгляд Луты. Я не посмела встречаться с ней глазами, и поспешно уставилась в пол. Через мгновение фургон уже въезжал в Ар через большие ворота.

— Следующая! — скомандовал клерк, и вот я уже стою, нагая, перед его столом.

— Бедро, — отрывисто приказал он.

Я повернулась боком к нему, таким образом, чтобы продемонстрировать ему свое левое бедро.

— Стандартное клеймо кейджеры, — произнёс он, делая пометку в каталоге, и приказал: — Смотри на меня, девка.

Я покорно подняла глаза.

— Прибыла остриженной, — заполнил он следующую строку. — Как звать?

— Как пожелает Господин, — быстро ответила я стандартной фразой.

— Как Тебя назвали прежде? — спросил он. — Быстро!

— Меня называли Тиффани, — ответила я, чуть замешкавшись.

— Хорошо, теперь Ты — Тиффани, — сказал клерк и сделал ещё одну пометку в своём свитке.

— Да, Господин.

Мне показалось, что этот мужчина, в отличие от возниц, уже слышал этого имя прежде. Возможно, какая-то другая Тиффани, когда-то стояла перед этим столом, отвечая на те же вопросы. А ещё я поняла, что меня только что назвали. Да, я потеряла своё прежнее имя «Тиффани Коллинз» несколько анов назад, когда меня заклеймили, и когда я окончательно превратилась в рабыню. То имя закончилось, улетучилось вместе с дымом от моей сгорающей плоти, когда к ней прикоснулось раскалённое железо. В станок для клеймения заперли свободного человека, а выпустили уже простое животное. Имя «Тиффани» осталось при мне, превратившись в простую кличку рабыни, в прозвище, которое могло бы быть удалено или изменено по прихоти рабовладельцев. Теперь я носила имя «Тиффани» так же, как Сьюзан носила имя «Сьюзан», как домашнее животное носит кличку, данную ему желанием и решением хозяина.

— Опыт работы на фабрике есть, Тиффани? — поинтересовался он.

— Нет, Господин.

— Обойди стол, и встань на колени вот здесь, — указал он.

Когда я оказалась на коленях у угла стола, он наклонившись и придерживая левой рукой мою левую грудь, жирным карандашом прямо на моей груди, чуть выше соска, надписал четыре символа.

— Это — Твой фабричный номер, Тиффани, — объявил он, — четыре тысячи семьдесят три.

— Да, Господин, — ответила я.

— Теперь, иди туда, — велел он, указав мне на другой стол, на расстоянии нескольких ярдов от нас, около стены.

— Да, Господин, — сказала я.

Тенрак и Дурбар, в конторе сотрудника Минтара, за стенами Ара, получили за меня десять медных тарсков. Это не показалось мне очень достойной ценой за меня, но этого было вполне достаточно, чтобы позволить каждому из них побаловать себя пятью ночами в пага-таверне. Помнится, что Дразус Рэнциус счёл разумной цену за меня между пятнадцатью и двадцатью тарсками. В этот раз меня продали ещё дешевле, всего за десять. С другой стороны это ведь не были открытые торги, я лишилась своих волос и рассматривали меня с точки зрения использования на производстве. Тенрак объяснил мне, что хватает рабынь, что не стоят и пяти медных тарсков. Десять медных тарсков, с его точки зрения, были отличной ценой за фабричную девку.

Через мгновение я уже стояла перед чем мужчиной около стены. Позади него был стол, на котором ровными рядами, лежали ошейники, все на вид одинаковые по внешнему облику и конструкции. У этого мужчины имелся помощник.

Бросив безразличный взгляд на мою левую грудь, служащий считал цифры, там написанные.

— Четыре ноль семь три, — бросил он своему ассистенту, и тот вручил ошейник, первый в ряду.

— Имя?

— Тиффани, если это нравится Господину, — сказал я.

— Читать умеешь? — уточнил мужчина.

— Нет, Господин, — ответила я, и он ткнул мне в лицо ошейник, указывая на гравировку на нём.

— Это — ошейник компании, — объяснил он. — Надпись сообщает: «Я принадлежу Миртару из Ара. Я работаю в цеху № 7. Мой номер — 4073».

— Да, Господин, — сказала я.

Понятно, что ошейники имели только номера девушек.

— Подбородок вверх, Тиффани, — скомандовал мне служащий, и на моём гостеприимно открытом горле, с сухим щелчком замкнулся рабский ошейник.

Первым ошейником, который мне надели, был тот, что носил цветной код, и прослужил от ворот места сортировки вне города, до ворот фабрики, где его сняли, вероятно, как уже выполнивший своё назначение и отметивший меня как рабыню, согласно закону Ара. Не будь его, мне, возможно, просто написали бы место назначения прямо на теле. Этот же был моим первым ошейник, отметивший меня как собственность рабовладельца.

Кстати, законы Ара, не требуют подобного видимого символа статуса на телах рабов мужчин, или даже любых отличительных видов одежды. Исторически это объясняется тем, что изначально это должно было помешать рабам, вступить в контакт друг с другом и не дать им понять, насколько они многочисленны. Правда, надо заметить, что рабов мужчин не так и много, по крайней мере, в городах. Обратная ситуация имеет место на больших фермах или карьерах, ведь фактически именно они и являются основными заказчиками захвата рабов. Некоторые рабы, однако, в зависимости от прихоти хозяина или хозяйки, могут носить отличительный ножной или ручной браслет. Вследствие этого правила, рабыня — не может даже представить себе того, что кто-то случайно перепутает её со свободной женщиной. Неволя рабыни всегда выставляется напоказ. Это оказывается полезно и для мужчин, в том плане, что он всегда знает статус женщины, которую видит перед собой, и всегда относится к свободным женщинам и рабыням совершенно по-разному. Любой мужчина рассматривает свободную женщину с честью и уважением, на рабыню же он обычно смотрит высокомерно и властно.

— Встань на колени и целуй плеть Минтара, — приказал он, подняв со стола плеть и подсунув её мне ко рту. — Ещё, ещё, нежнее, дольше.

Я послушно выполняла его команды. Взволнованно дрожа, повинуясь его подсказкам, я целовала плеть мужчины, делая это в интимной манере гореанской рабыни. Я сомневалась, что когда-нибудь смогу увидеть мужчину, плеть которого я только что поцеловала.

— Как Тебя зовут? — спросил он.

— Тиффани, — представилась я.

— Где Ты работаешь?

— Цех № 7.

— Твой рабский номер?

— 4073, - без запинки ответила я.

— Чей на Тебе ошейник?

— Ошейник Минтара из Ара.

— Кому Ты принадлежишь?

— Минтару из Ара.

— Кого Ты любишь?

— Минтара из Ара.

— Добро пожаловать, на фабрику Минтара, в цех № 7, Тиффани, — объявил мужчина.

— Спасибо, Господин.

Он вернул плеть стол и, взяв из корзины, вручил мне две сложенные туники, постиранные и коричневого цвета.

— Спасибо, Господин, — на этот раз совершенно искренне поблагодарила я, радостно прижав одежду к себе.

Чуть позже я рассмотрела их внимательнее. Это были стандартные короткие рабские туники, без рукавов, зато с высокими разрезами по бокам, и глубоким декольте спереди. Слева на груди имелся логотип буквы «MI», это я узнала несколько позже, на беложёлтом фоне.

Как мне объяснили, это был логотип компании Минтара. «MI» — первый слог имени Минтар. Белый с желтым, или белый с золотым — цвета касты торговцев. Сама туника не имела никаких символов указывающих именно на цех № 7. Возможно, точно какие же туники носили рабыни, работающие или служащие почти в любом из отделений его компании. Таким образом, в широком смысле, эту тунику можно считать униформой компании. Интересно, сколькими женщинами владел Минтар, или правильнее сказать, сколько их принадлежало компании Минтара.

— Теперь, иди туда, — указал он, — становись в ту колонну, где стоит жёлтый флажок. Ты будешь на цепи Боркона, твоего мастера плети.

— Да, Господин, — поклонилась я.

Боркон, как я поняла, кем бы ни он был, являлся именно тем мужчиной, которому я должна теперь стремиться понравиться.

— Это все, Господин?

— Конечно, — кивнул он, и добавил: — Ты что, ожидала каких-то сложных измерений, взятия отпечатков пальцев, или чего-то подобного? Ты не относишься к дорогим рабыням. Ты — самая низкая рабыня, фабричная девка.

— Да, Господин. Простите меня, Господин, — сказала я, и развернувшись бросилась к указанной колонне.

Через несколько енов ко мне присоединились Эмили и Лута. Остальных девушек посылали уже в другие колонны.

А несколькими енами позже к нам приблизился невысокий, но мускулистый мужчина в полутунике. Он не торопясь шёл, через двор, от одного из корпусов фабрики. Мне сразу бросились в глаза его чрезвычайно толстые руки, и плеть на его поясе.

Как только он остановился перед нами, мы не сговариваясь опустились на колени, что было обычным поведением рабыни в присутствии свободного мужчины.

— Встать, — рыкнул он.

Мы не мешая, вскочили и выпрямились, после чего он медленно пошёл вдоль шеренги рабынь, пристально рассматривая каждую женщину.

— Так, — протянул он, — похоже, опять обычная коллекция самок уртов и тарсков. Но, я вижу, по крайней мере, две из этого зверинца представляют некоторый интерес. Имя?

— Тиффани, Господин, — не сразу поняв, что мужчина обращается ко мне, а потому замешкавшись, ответила я.

— Мы собираемся быть хорошей девочкой, не так ли, Тиффани? — спросил он.

— Да, Господин, — задрожав от страха ответила я.

Он словно почувствовав мой страх и возбуждение, криво усмехнулся.

— Ну а Ты кто у нас? — повернулся он к стоящей рядом со мной рабыне.

— Эмили, — отозвалась девушка позади меня.

— Ты ведь тоже будешь хорошо себя вести, разве нет, Эмили?

— Да, Господин! — ответила она не менее испуганно, чем я.

Надсмотрщик отошёл от нас, и повернулся лицом к строю.

— Вы все рабыни, — объявил он. — А я — Боркон, ваш мастер плети. И в пределах этих стен Вы всё равно, что мои собственные рабыни и всеми способами. Это понято?

— Да, Господин, — пролепетали некоторые из девушек.

— Громче! — рявкнул он, — все вместе!

— Да, Господин! — хором закричали мы.

— Теперь Вы будете работать, жрать, пить, спать, мечтать и даже течь и ссать по моей команде, — сказал он.

— Да, Господин! — ответил ему дружный хор женских голосов.

— Если в ком-либо из Вас ещё сохранилась гордость или храбрость, я выбью из Вас эту дурь. Я выбью из Вас всё, что будет мешать Вам стать хорошими рабынями. Ну, так что? Есть здесь кто-то, кто сохранил в себе гордость или храбрость?

— Нет, Господин! — прокричали мы.

— А я сохранила, — вдруг громко заявила Лута.

— Шаг вперёд, и встать на колени, — приказал Боркон.

Лута повиновалась. И хотя она была крупной, сильной женщиной и, возможно, случись нам драться, избила бы любую из нас, тех, кто были меньше и слабее, но по сравнению с Борконом, она выглядела маленькой, и становясь перед ним на колени, вдруг показалась робкой и слабой.

— Ты кто? — спросил надсмотрщик, разглядывая коленопреклонённую фигуру.

— Лута, Господин, — представилась женщина.

— И сколько же времени Лута была рабыней? — поинтересовался Боркон, отстёгивая плеть со своего пояса.

— Неделю, Господин, — ответил та.

— Удивительно, что женщина, такая как Ты выжила так долго, — усмехнулся он. — По-моему, к настоящему времени, Ты уже должна быть убита.

— Господин? — запнувшись пробормотала она.

— На четвереньки, — скомандовал надсмотрщик, и Лута не раздумывая встала на руки и колени.

И тут он ударил её. Через мгновение, с недоумением в глазах, рыдая и задыхаясь, Лута уже валялась на животе на камнях двора, превратившись из ещё недавно гордой женщины, в выпоротую рабыню.

— А разве не предполагается, что Ты должна стоять на карачках? — ядовито поинтересовался Боркон.

Лута содрогаясь от рыданий, с трудом поднялась на четвереньки.

— Чтобы ни у кого из Вас, грязных животных, не оставалось сомнений относительно Вашей судьбы, знайте, я имею право, если пожелаю, — объявил он, обращаясь ко всем, — забить Вас до смерти, или просто убить любую из Вас.

Лута сжалась и задрожала.

— А в Тебе я и вовсе не нахожу особенной нужды, — сказал он, уже обращаясь к ней. — Может Ты сама назовёшь мне хотя бы одну причину, по которой я не должен накормить Тобой слина этим вечером, потому что сам я не вижу ни одной.

— Господин? — непонимающе спросила она.

— Ты — рабыня, — прорычал он. — Ты либо работаешь, служишь и отдаёшься, либо подыхаешь. Так и быть в первый раз я позволю Тебе самой принять решение.

— Господин? — спросила она, явно напуганная его словами.

— Решение за Тобой, рабыня, — усмехнулся он. — Выбирай, что Тебе лучше, слушаться, или вместе со мной пойти кормить слина. Меня устроит и то, и другое.

— Пожалуйста, Господин! — заплакала Лута.

— Так что Ты для себя решила, хочешь служить и отдаваться, или сдохнуть в зубах слина? — настаивал он. — Я буду настолько добр с Тобой, что дам десять инов, на раздумье. Раз! Два! Три!

— Я буду служить! — отчаянно закричала она.

— А теперь, повтори яснее, — потребовал он.

— Я хочу служить и отдаваться! — прорыдала Лута.

— И безоговорочно? — уточнил Боркон.

— И безоговорочно! — добавила она.

— Желаешь ли Ты служить и отдаваться, и без каких либо оговорок, — переспросил он.

— Да — сказала она, и сама повторила: — Я желаю служить и отдаваться без любых оговорок!

— А теперь ответь мне, Ты умоляешь меня, чтобы я позволил Тебе служить и отдаваться, и без каких либо оговорок, — спросил надсмотрщик.

— Да! Да, — отозвалась она и эхом повторила: — Я умоляю позволить мне служить и отдаваться, и без каких либо оговорок!

— Теперь Ты можешь поцеловать мои ноги.

Лута, безнадёжно, испуганно и кротко поцеловала ноги Боркона.

— Ещё, — приказал мужчина.

— Да, Господин, — прошептала рабыня, припадая губами к его ноге.

— Ну что, и где теперь твоя гордость? — поинтересовался мастер плетей.

— Её больше нет, Господин, — всхлипнула Лута.

— А куда делась твоя храбрость?

— Её тоже нет, Господин.

— Целуй плеть, — приказал Боркон, — как рабыня.

Лута с ужасом глядя на плеть, только что доставившую ей столько страданий, осторожно прикоснулась к ней губами.

— Теперь, в строй, на своё место, — скомандовал он

— Да Господин, — сказала рабыня и, поднявшись, поспешила к остальным.

— Мы все собираемся быть приятными, и выполнять нашу часть работы, не так ли? — спросил Боркон.

— Да, Господин! — хором прокричали мы все, на этот раз, включая Луту.

Надсмотрщик прошествовал к началу шеренги, и поднеся свою плеть к губам первой девушки, приказал:

— Целуй плеть! Тебе, что нечего сказать?

— Я целую плеть Боркона, — отозвалась рабыня.

— Кого Ты любишь? — спросил он.

— Боркона, — ответила та.

Вскоре и я почувствовала, прижатую к моим губам плеть, и не раздумывая, поцеловав жёсткую кожу, произнесла:

— Я целую плеть Боркона.

— Кого Ты любишь?

— Боркона, — послушно ответила я, и в следующий момент плеть уже целовала Эмили, стоявшая между мной и Лутой.

— А кого любишь Ты, маленькая шлюха? — поинтересовался мужчина.

— Боркона, — быстро отозвалась Эмили. — Я люблю Боркона!

В следующий момент мы уже следовали за нашим мастером плети через двор в направлении одного из цехов. Я знала, что должна буду хорошо ублажать этого зверя. Это был мой мастер плети.

25. Прощай фабрика!

Через приоткрытую дверь подсобки я видела, как он приготовил рабский мешок. Я уже далеко не первый раз была раскована и приглашена сюда.

— Заходи, — приказал он.

Прежде, чем взять мешок с полки, он показал мне на пыльный пол подсобки.

— Ложись здесь и увлажняйся — скомандовал мне Боркон. — И не трать моё время впустую.

Я тут же повалилась на спину и, закрыв глаза, начала думать о его энергии и силе, и о своём беспомощном рабстве. И уже всего через мгновение я была готова принять его. И мужчина не заставил себя долго ждать.

По окончании, повинуясь его жесту, всё ещё дрожа от пережитых эмоций, я заползла в мешок. Боркон натянул кожаный капюшон мне на голову, и затянул завязки, полностью лишая меня света. Следующим моим ощущением было то, что меня куда-то тащат по полу.

Потом он поднял меня в сидячее положение, и прислонил к чему-то спиной, скорее всего к стене. И ушёл, а я осталась одна. В данном случае моё помещение в рабский мешок не было предназначено для того, чтобы оставить меня одну в состоянии полной беспомощности. Для этого, меня требовалось дополнительно связать и заткнуть рот кляпом. Вот тогда я была бы не в состоянии, ногтями или зубами, расковырять швы или прогрызть кожу. Впрочем, повреди я рабский мешок, хотя бы немного, и можно не сомневаться, что порки мне не избежать. Заключение девушки в такой мешок, кстати, является одним из способов наказания за провинность. Вот только в этот раз я не думала, что я наказана. По крайней мере, я не знала ничего такого за что Боркон мог бы меня наказать. Возможно, конечно, что я вызвала его неудовольствие. Но я как всегда, изо всех сил, пыталась быть такой, чтобы доставить ему максимум наслаждения. Можно предположить, что он рассержен на меня из-за синяка у меня под глазом, но это же не было моей виной. Этот синяк мне достался от Луты, вчера вечером. Если кого и следовало наказать за это, так её, а не меня. Эта грымза дико ревновала нас с Эмили за то, что мы оказались в фаворитках у Боркона. Вчера вечером, после ужина, когда мой рабский огонь разгорелся с новой силой, я просто вынуждена была умолять Боркона о милости. И надсмотрщик, снизошёл до моих рабских нужд, и разрешил ублажить его в своей комнате. И вот, когда я удовлетворённая и расслабленная вернулась в нашу общую спальню, а охранник закрыл за мной дверь, я и выяснила, что она не спала и поджидала меня.

Моё лицо до сих пор ещё болело. Это же не моя вина, что Боркон совсем не обращает на неё своего внимания. Конечно, он волен выбрать любую из нас, хоть её, хоть Эмили или меня саму, да хоть одну из наших прочих сестер по несчастью. Ни для кого на всей фабрике не было секретом, что она посчитала себя личной рабыней Боркона, в некотором специфическом смысле. С тех пор, как он всыпал ей своей плетью во дворе и окончательно поработил её, она стала относиться к нему по собственнически. Что и говорить, она была лучшей работницей на нашей цепи. И всё же наш мастер едва ли даже замечал её. Иногда Лута даже попыталась начать работать немного медленной или выказывать неповиновение, дабы привлечь к себе его внимание, но чаще всего это заканчивалось для неё очередным ударом плети, и к тому же обычно от помощника мастера плети. Интересно, что окончательно смирившись со своим рабством, Лута перестала быть уродливой. Её некрасивость была, и это теперь стало ясно, в значительной степени результатом вечно недовольного выражения её лица, на котором отражались такие её чувства, как расстройство, ненависть, и её страдание. Но хотя она больше не была уродлива, от неё по-прежнему веяло, как мне казалось, какой-то простотой если не сказать обыденностью. С другой стороны эта её невзрачность или грубоватость, время от времени, озарялась такими уязвимостью и мягкостью, что она казалась почти красавицей. И чаще всего это происходило, когда она оказывалась поблизости от Боркона. Не надо забывать, что упражнения и рабская диета тоже сделали своё дело, и её фигура сейчас стала значительно лучше. Откровенно говоря, я не понимала, почему Боркон не давал ей возможности пройти испытание у своих ног. Я действительно не думала, что она оказалась бы такой уж плохой рабыней. Кстати, надо заметить, что и сам мастер плети, был далеко не самым писаным красавцем всего Гора. Что до меня, так для мужчины должен кое-что значить тот факт, что женщина не только желает служить ему глубоко, полностью и всеми способами, но ещё и любит его.

Как же было жарко и душно в рабском мешке! Впрочем, я успокаивала себя тем, что это была, по крайней мере, отсрочка от работы у ткацкого станка. Что и говорить, это крайне утомительное занятие, ан за аном, будучи прикованной цепью, стоять у станка, управляя им.

Надо то поднимать и опускать нити основы, чтобы сформировать зазор, в который надо поместить уток. Постоянные броски челнока взад и вперед. А ещё перемещение доски с трамбующей решёткой, подталкивание утка назад и закрепление его на месте. А потом ещё нужно подавать ткань должным образом и правильно снимать её со станка. И не забыть уделить внимание всяким роликам, противовесам и натяжителям.

Внезапно я почувствовала, как чьи-то руки начали расшнуровывать завязки рабского мешка.

— Ты — Тиффани, не так ли? — послышался мужской голос. — Ну-ка вылезай оттуда.

— Да, Господин, — прохрипела я.

Моим освободителем оказался один из служащих среднего звена. Этот отвечал за работу более чем десяти рабских цепей.

— Ты почему не за ткацким станком? — поинтересовался он.

— Я не знаю, Господин, — честно ответила я.

— Что Ты здесь делаешь?

— Я не знаю, Господин, — призналась я. — Возможно, меня наказали.

— И за что, если не секрет? — уточнил мужчина.

— Я не знаю, Господин, — призналась я.

— Ступай, — велел он, и проворчал: — На фабрике Эмильянус, племянник Минтара, а тут рабыни бездельничают.

— А что он здесь делает? — не выдержав, поинтересовалась я.

— Официально — это просто неожиданная инспекция, — всё же ответил мне служащий, вместо затрещины, — но все опасаются, что есть и другие причины.

Почти бегом, я бросилась к своему станку.

— А вот Боркона стоит наказать, — услышала я сказанные мне вслед слова.

Боркон стоял поблизости от меня, и вид у него был совсем не радостный.

— Шаг вперёд, детка, вот сюда, — приказал довольно молодой мужчина, — а теперь медленно покрутись передо мной.

Я повиновалась. Меня, тщательно осмотрели. Поворачиваясь, я увидела раздетую Эмили, стоящую у своего ткацкого станка, что был рядом с моим. На её левой щиколотке отсутствовали кандалы, а свою тунику она держала в правой руке.

— Боркон, Ты, хитрая бестия, — упрекнул молодой человек. — И Ты решил скрыть от нас такой сочный кусок рабского мяса?

Тот служащий, что освободил меня из рабского мешка, как выяснилось, непосредственный начальник Боркона, бросил на надсмотрщика горящий негодованием взгляд.

— Ты — Тиффани, если не ошибаюсь? — уточнил молодой человек.

Говоривший со мной, хорошо одетый, в короткую шёлковую бело-золотую накидку, молодой человек, был весьма недурён собой.

— Снять с неё цепь ткацкого станка, — приказал он Боркону. — Теперь, детка, встанет здесь, и снимет тунику.

— Да, Господин, — сказала я, покорно раздеваясь.

— Ты можешь встать на колени, — весело сказал он, и я моментально оказалась на полу у его ног. — А Ты хорошенькая, моя дорогая. Я не буду против, если Леди раздвинет колени.

Стремительно я раскинула свои ноги как можно шире. А Эмильянус уже повернулся к Эмили.

— Ты, кстати, тоже можешь прекратить изображать столб, и встать перед нами на колени, Эмили, — заметил племянник Минтара, а когда рабыня оказалась на полу, улыбнувшись добавил: — Ты, тоже весьма симпатичная куколка.

Эмили поспешно развела в стороны колени, обнажая перед ним своё нежное порабощенное лоно, и очаровательную мягкость своих бёдер.

— Твоя кличка, «Эмили», очень красива, — отметил он. — И Ты, наверняка знаешь, то это варварское искажение, моего имени. Кажется, что сама судьба свела нас вместе.

— Возможно, Господин, — испуганно сказала девушка. — Спасибо, Господин.

— А Ты — варварка, не так ли, Тиффани? — снова повернулся он ко мне.

— Да, Господин, — признала я.

— И весьма пригожая, — добавил он окинув меня взглядом.

— Спасибо, Господин.

— Ты можешь не верить мне, Боркон, — засмеялся Эмильянус, но если бы не упорные слухи и сплетни, ходящие по конторе, я бы даже и не узнал, что наши ткацкие станки украшают две такие прелестницы.

Боркон благоразумно помалкивал.

— Они — две лучшие красотки на фабрике, — заметил племянник Минтара высокому, крепкому мужчине, стоящему поблизости.

— Они, конечно, симпатичны, — признал тот. — Но, по моему мнению, здесь немало прекрасных женщин прикованных к ткацким станкам.

Этот крепкий мужчина был управляющим фабрики. За все предыдущие пять месяцев, я видела его всего лишь дважды.

— Но эти являются лучшими на текущий момент, — заявил Эмильянус.

— Возможно, — нехотя признал управляющий.

— Этих, — ткнув в нас с Эмили, сказал юноша, — в мой дом.

Мы с Эмили испуганно посмотрели друг на дружку, а потом вслед удаляющейся процессии.

Сказать, что Боркон выглядел сердитым, не сказать ничего. Он был в ярости. Зато Лута светилась от радости.

— Я прошу позволить служить для Вашего удовольствия, Господин, — взмолилась Лута, бросаясь к ногам надсмотрщика. Цепь, приковывающая её левую лодыжку к ткацкому станку, жалобно звякнув, натянулась до предела. Женщина опустив голову, покрывала поцелуями ноги Боркона. Никогда прежде, насколько я знала, она не была настолько смелой. Конечно, на фабрике ни для кого не было секретом её отношение к мастеру плети, но до сих пор она как-то сдерживалась. Хотя в действительности, Лута сгорала от любви с того самого первого дня во дворе, приблизительно пять месяцев назад.

— И какая у меня может быть потребность в такой тарскоматке? — возмущённо проворчал Боркон.

Лута подняла к нему голову, и посмотрела в глаза, любовно, умоляюще. Я видела, что диета и упражнения сделали своё дело, превратив её фигуру в нечто захватывающее. Её лицо, несмотря на простоту и невзрачность, наполнившись мягкостью, нежностью и уязвимостью теперь выглядело совсем иначе, чем в первый день, и его, без преувеличения, можно было назвать очень красивым.

— Тогда возьмите меня в Ваше логово, Господин, и покройте меня, как делает это хряк со своей тароскоматкой, — вдруг сказала Лута. — Я молю сделать меня Вашей самкой тарска, Мой хряк.

Боркон, совершенно пораженный, её словами, смотрел вниз на неё, и кажется только сейчас заметил произошедшие в ней изменения.

— Кх, возможно, — смущённо прокряхтел он.

От созерцания столь неожиданного зрелища, меня отвлёк рабский браслет, защёлкнутый на моём левом запястье. Второй браслет наручников оказался на правом запястье Эмили. Теперь мы оказались скованы между собой тремя прочными стальными звеньями цепи. Мы с Эмили испуганно посмотрели друг на друга.

— Вперёд, девки, — скомандовал служащий фабрики, тот самый, который выпустил меня из мешка, и являлся непосредственным начальником Боркона.

— Да, Господин, — хором ответили мы с Эмили, и последовали за ним по длинному проходу между ткацкими станками.

Мы были голыми, скованными между собой, но неся фабричные туники в руках, мы уже понимали, что наша судьба делает очередной поворот, и возможно не в худшем направлении.

26. В школу встают рано

Я попыталась задержать голову мужчины в моих руках, и поцеловать его в шею, но он, занятый беседой, просто отпихнул меня в сторону. Всё что мне осталось, это стоя позади него на коленях сдерживать рвущиеся наружу рыдания. Как мне хотелось прикоснуться к нему. Но я была всего лишь отвергнутой рабыней, которой он не разрешил этого сделать.

Тила, первая девушка, просигналила мне с другого конца комнаты, приказав подойти к ней. И я подобострастно согнувшись в поклоне, отползла назад, и поднявшись на ноги, поспешила за распоряжениями.

— Вино, — сказала Тила, передавая кувшин, — для Господина.

С этим сосудом я торопливо направилась обслуживаемому мной столу.

За столом, тут и там сидели пирующие мужчины, развлекая себя беседой. Несколько музыкантов наигрывали незамысловатую мелодию, разместившись у дальней стены зала. Подойдя к столу, я опустилась на колени позади Эмильянуса.

— Вина, Господин? — прошептала я.

— Да, — кивнул он, протягивая ко мне свой кубок. — Спасибо, Тиффани.

— Да, Господин, — тихо сказала я, и отошла в сторону.

Вежливость у Эмильянуса, похоже, вошла в привычку, вероятно, как результат мягкости его воспитания, но она никоим образом не влияла на полноту неволи, в которой содержались его рабыни.

Хотя никто и не обязан быть вежливым с рабыней оказывающей им услуги, но любой мужчина, конечно, если того пожелает, может и поблагодарить её. С точки зрения девушки, прекрасно осознающей, что на её шее находится ошейник, подобная любезность иногда может показаться ещё более пугающей, чем грубость или жестокость. Ни для кого из рабынь не секрет, как часто оказывается, что такие нежные и благородные юноши, оказываются глубоко развращёнными своей абсолютной властью. Будучи рабыней, девушка отлично знает, что вежливая просьба такого вот господина снять предмет одежды эквивалентна категоричной команде «раздеться» какого-нибудь грубого надсмотрщика. И в том и в другом случае, она не медлит с повиновением.

Повинуясь жесту Тилы, я поставила сосуда с вином на служебный стол, и отошла к стене комнаты, где и встала на колени подле Эмили.

Приблизительно за ан до этого мы с Эмили стояли на кухне перед Тилой.

— Встаньте прямее, девушки, — скомандовала Тила, присматриваясь к нам. — Вы же не за ткацкими станками стоите.

— Тебе идут твои рабские шелка, Эмили, — отметила Тила.

— Спасибо, Госпожа, — зарделась моя подруга.

— Тебя это тоже касается, Тиффани.

— Спасибо, Госпожа, — с удовольствием отозвалась я.

На нас обеих были надеты алый шёлковые туники рабынь для удовольствий. Шёлковая ткань была настолько тонкой, что казалась почти прозрачной. Подобная одежда оставляла немного сомнений относительно изгибов наших фигур. А ещё мы носили ошейники Эмильянуса.

Теперь мы были его собственностью. Двенадцать медных тарсков за каждую из нас были переданы на счёт цеха № 7, ткацкой фабрики, компании Минтара. На наших левых лодыжках были застёгнуты цепочки с рабскими колокольчиками. Как чувственно они позванивали, когда мы двигались по залу! Бицепсы левых рук каждой из нас, спиралью овивали варварские, змееподобные браслеты.

— Хотя Вас обеих и приобрели как домашних рабынь, и само собой, мы нуждаемся даже в большем количестве таких работниц, но ожидается также, что в случаях, подобных сегодняшнему вечеру, Вы будете прислуживать за обедом, — объяснила Тила. — Если честно, я подозреваю, что Господин имеет на Вас определённые виды, и простые домашние работы, это всего лишь начало вашего обучения.

Мы с Эмили удивлённо посмотрели друг на друга.

— Музыканты уже играют, — заметила Тила, — и остальные девушки уже на месте. Вскоре я и Вас обеих пошлю в зал.

— Да, Госпожа, — проговорили мы с Эмили.

— И помните, что Вы больше не высокопоставленные свободные женщины, — предупредила она. — Всё время вспоминайте, что Вы — всего лишь рабыни. Вы живёте только для того, чтобы обслуживать и доставлять удовольствие мужчинам. Когда Вы выйдете туда, можете сразу начинать увлажняться от покорности и чувственности. И смотрите, чтобы каждый Ваш жест, каждый Ваш взгляд, каждое движение Ваших тел, обещало бы мужчинам невыразимые словами удовольствия. А если кто-либо из них пожелает щёлкнуть пальцами, смотрите, Вы должны не просто выполнить эти обещания, но сделать в тысячу раз больше.

— Да, Госпожа!

— Сегодня в зале не будет никаких свободных женщин, — сказала она. — Так что справиться с Вашей задачей будет проще.

Это её замечание было встречено нами со вздохом облегчения. Жуткая ненависть свободных женщин к их порабощенным сёстрам, вызванная завистью и собственной неудовлетворённостью, и обладание властью причинять им боль, приводила к тому, присутствие рабынь на таких мероприятиях ограничивалось или запрещалось. Присутствие, свободных женщин отрицательно влияло также и на присутствующих мужчин, сковывая их и лишая привычных удовольствий, обычно доступных свободным. Если такая женщина будет присутствовать на пиру, то, едва ли возможно, что кому-то придёт в голову мысль со смехом сорвать шёлк с визжащей рабыни и взять её прямо на обеденном столе.

Когда в пиршественном зале присутствуют свободные женщины, рабынь обычно одевают в относительно скромные одежды, и служат они незаметно и пристойно. За исключением совершенства их обслуживания, их ошейников и относительной короткости, открытости и бедности их одежды, нельзя было бы даже понять, что это рабыни, если, конечно, кому-либо не захотелось внимательно посмотреть в их глаза, или коснулся их рукой.

— Помните то, что я Вам сказала, — предупредила первая девушка.

— Да, Госпожа, — ответила я.

— А мы не слишком откровенно одеты, Госпожа? — всё же поинтересовалась Эмили.

— Только не для рабынь для удовольствий, — усмехнулась Тила.

— Да, Госпожа, — склонив голову и покраснев, сказала Эмили.

Обращаясь к Тиле, мы говорили «Госпожа», поскольку она была, кейджероной — старшей рабыней в доме Эмильянуса.

— Тебя беспокоит то, что предстоит появиться перед господином, столь откровенно одетой и беззащитной? — уточнила Тила.

— Да, Госпожа, — призналась Эмили.

— Не потому ли, что он Тебе понравился? — поинтересовалась кейджерона.

— Да, — прошептала она.

— И я думаю, что Ты ему тоже понравилась, — улыбнулась Тила.

— Правда, Госпожа! — нетерпеливо спросила Эмили, прижав руки к груди.

— Да, — кивнула Тила, — но не забывай, что Ты для него не более, чем рабыня.

— Да, Госпожа, — радостно воскликнула Эмили.

— Тебе нечего стесняться теперь, ведь когда он Тебя покупал, то видел совершенно голой, — напомнила Тила.

— Да, Госпожа, — сказала Эмили, опуская голову.

Что и говорить, мужчины на Горе не покупают одетых женщин.

— У Тебя просто нет ничего такого, что стоило бы прятать, — засмеялась Тила. — Ты рабыня, а тело рабыни общедоступно.

— Да, Госпожа, — промямлила Эмили.

— Оставь в прошлом своё беспокойство по поводу твоего что о Тебе могут подумать, — строго предупредила Тила. — Единственное о чём Тебе стоит беспокоиться теперь — это как ублажить твоего Господина.

— Да, Госпожа, — покраснев до корней волос, проговорила рабыня.

— И ублажить его превосходно, — улыбнувшись, добавила Тила.

— Я попробую, Госпожа, — пробормотала Эмили.

— Тиффани, — обратилась ко мне кейджерона.

— Да, Госпожа, — откликнулась я.

— Ты довольна, что попала в домом? — спросила она.

— Да, Госпожа! — совершенно честно ответила я.

Хотя я пробыла здесь всего только два дня, какие-то сорок анов, я просто наслаждалась его контрастом с фабрикой.

Здесь было чисто, просторно и тихо, а территория вокруг дома, на которой был разбит прекрасный сад, была окружена высокой, белой стеной. На территорию можно было попасть только через большие декорированные решетчатые ворота. Здесь меня хорошо кормили и не перегружали работой. Мои обязанности оказались не трудны, обычная работа домашней прислуги, подмести, помыть, заправить кровати, навести порядок в комнатах, и тому подобное. Иногда, меня вызывали для помощи по кухне. Вместо фабричной униформы с логотипом компании Минтара, что я носила прежде, мне выдали обычную, лёгкую, белую, домашнюю тунику, подобную той, что часто носят башенные рабыни. А ещё у меня был доступ к ванне. И даже моя конура была удобна и, для конуры, можно сказать, просторна. Конечно, я не могла в ней встать во весь рост, но зато хватало места, чтобы вытянуться лёжа и даже переворачиваться с бока на бок. Дверь для доступа в конуру была крошечной, и зарешеченной, впрочем, вся сторона конуры, обращённая в коридор, представляла собой решётку, состоящую из вмурованных в пол и потолок конуры вертикальных железных прутьев. Вполне обычная конструкция рабской конуры. Рабыня всегда должна быть доступна глазам её хозяина, чтобы он мог рассмотреть её всякий раз, когда он выбирает, и днём или ночью.

Нет ничего необычного и в маленькой дверце, это также распространённая конструкция в рабских конурах. Рабыня соответственно вынуждена, входить и покидать конуру только на четвереньках, как животное, которым она, в конце концов, и является, причём юридически. Кроме того, такая конструкция полезна с точки зрения различных способов взятия девушки на поводок или на цепь.

В этом доме, как и в большинстве других, рабыни заползают в конуру раздетыми. Признаться, я ничего не имела против ни крошечной дверцы, ни выставленной на всеобщее обозрение моей наготы в конуре. Уж лучше это, чем жизнь запертой общей спальне на фабрике. Да и одеяла с подушкой выглядели предпочтительней, по сравнению с пролёжанным, набитым старой соломой матрасом и тонким покрывалом на цементном полу спальни.

— Надеюсь, у Тебя нет желания вернуться в цех? — уточнила Тила.

— Нет, Госпожа! — я даже вздрогнула представив себе такую перспективу.

— Было бы хорошо для вас обеих, и для Тебя, и для Эмили, — предупредила Тила, — помнить, что Вас обеих взяли сюда не более, чем на пробу. Вы здесь, не для того, чтобы стоять у ткацкого станка. И вовсе не затем, чтобы просто чистить и заправлять кровати хозяев. Ваше рабство в этом доме подразумевает более широкий набор услуг.

— Да, Госпожа, — сказали мы, и у нас не было сомнений относительно того, что именно входит в этот более широкий набор услуг.

Тила выдала нам по золотому браслету для левых рук, в виде змеек, и по цепочке с рабскими колокольчиками для левых щиколоток. Наши шёлковые туники были столь легки, что мы едва чувствовали их на теле.

— Вот теперь, прежде чем войти в зал, Вы должны принять решение, — жёстко объявила Тила, — или Вы хотите служить удовольствиям мужчин, и без условий, полностью, без остатка, или Вы хотите вернуться на фабрику. В общем, Вы сами должны решить, кто Вы, и как бы хотели жить. Я предлагаю Вам благородную альтернативу, чтобы самостоятельно выбрать свою судьбу, подобно действительно свободным женщинам, и вернуться в свой цех, вернуться обратно к изнурительной, скучной работе у ткацкого станка. Альтернатива, конечно, настолько ужасна, я почти не смею упоминать о ней. Это остаться и служить мужчинам, полностью принадлежать им, быть в их полном распоряжении, быть их согласной на всё, послушной, страстной, бесстыдной и беспомощной рабыней.

Мы с Эмили посмотрели друг на дружку.

— Шлюхи выбирают ошейник и беспомощное обслуживание мужчин, — предупредила кейджерона. — Женщины, которые действительно благородны и свободны, выбирают фабрику и ткацкий станок.

Она пристально посмотрела на меня.

— Тиффани? — спросила она.

— Я выбираю служить мужчинам, — выдохнула я.

— Значит Ты — рабыня и шлюха, — подытожила Тила.

— Да, Госпожа, — согласилась я, хотя такое определение показалась мне через чур, откровенным.

— Эмили? — спросила Тила.

— Я, тоже, выбираю служить мужчинам, — ответила девушка, — особенно Эмильянусу!

_ Выходит и Ты у нас оказалась рабыней и шлюхой, — усмехнулась Тила.

— Да, Госпожа, — не стала спорить Эмили.

— Но то, что Вы обе бесстыдно предпочли стать рабынями для удовольствий, а не благородными фабричными девушкам, ещё не означает, что ваши владельцы должны счесть целесообразным предоставить Вам такое рабство. Теперь только то Вас зависит, сможете ли Вы доказать им, что у Вас имеются способности, талант, предрасположенность, желания и рефлексы необходимые для такого рабства.

— Да, Госпожа, — ответили мы почти в один голос.

— Сейчас я пошлю Вас в зал, — сказала Тила.

Я, сделав шаг к двери, услышала, как зазвенели рабские колокольчики, прикреплённые к моей лодыжке. Их звучание, чувственное и варварское, поразило меня.

— Если Вас обеих и не признают достаточно приятными, — предупредила кейджерона, — вы обе, и Ты — Эмили, и Ты — Тиффани, окажетесь на фабрике уже завтра вечером. Это Вам понятно?

— Да, Госпожа.

Я вдруг поняла, что мне хотелось бы, чтобы Эмильянус нашел бы меня столь же привлекательной, какой, очевидно, была для него Эмили. Я подумала, что мои шансы, вероятно, будут не меньше чем её.

— Госпожа! — позвала Эмили.

— Да? — обернулась к ней Тила.

— Мы с Тиффани — признавшие свою суть шлюхи и рабыни. Вы вынудили нас признать эту правду о нас, и согласиться с ней.

— Да, и что Ты хотела выяснить? — спросила кейджерона.

— Как на счёт Вас? — спросила Эмили. — Вы красивы, Вы прекрасны, и тоже в ошейнике. Кто Вы?

— Смелый вопрос, — протянула Тила.

— Простите меня, Госпожа, — вздрогнув пролепетала Эмили.

— Но можешь не бояться, конечно, я такая же рабыня и шлюха, как и Вы обе, — вдруг призналась Тила. — И знаете что? Мне это нравится!

Неожиданно, она обняла и поцеловала нас обеих. Потом отступив от нас на шаг она объявила:

— Сейчас в зале Вы будете рабынями перед свободными мужчинами, и там не будет ни одной свободной женщины. Так упивайтесь же своей женственностью и проявляйте её без всякого стыда!

— Да, Госпожа! — дружно воскликнули мы, заражённые её призывом.

— Вперёд, рабыни, — скомандовала Тила.

— Да, Госпожа! — отозвались мы и, с весёлым перезвоном рабских колокольчиков, поторопились присоединяться к другим девушкам в зале.

— Колени свои разведи, — шепотом подсказала я Эмили.

— Спасибо, Тиффани, — поблагодарила Эмили, раздвигая колени в стороны.

Ноги рабыни для удовольствий, когда она стоит на коленях, должны быть широко расставлены перед её господином, впрочем, как и перед всеми остальными свободными мужчинами. Как выяснилось, Эмили, находясь в одной комнате с Эмильянусом, всё ещё не могла побороть своей скромности. Хотя в цеху, конечно, по его приказу она не задумываясь раздвинула колени перед ним.

Мы стояли на коленях, в ряд у одной из стен комнаты. В виду того, что в данный момент мужчины увлеклись спором, мы оказались не у дел. Теперь у нас появилась возможности обратить внимание на других девушек. Насколько же красивы они были. И как естественны, соблазнительны, правильны и подходящи казались они, в их незначительности и красоте, служа мужчинам. Я стояла на коленях рядом с Эмили, держа свои колени широко разведёнными, одетая в шелка рабыни для удовольствий, с ошейником замкнутым на моём горле, варварской золотой змейкой на моей левой руке, и рабскими колокольчиками на моей левой лодыжке. Я стояла на коленях, готовая в любой момент служить мужчинам. Насколько странным было всё это, подумала я. Как же далеко я оказалась! Как далеко-далеко, теперь, оказался прилавок в парфюмерном отделе супермаркета на Лонг-Айленде, студия фотографа, моя квартира. Я ещё помнила, ту симпатичную, жадную, маленькую продавщицу парфюмерии. Она больше не была свободна. Теперь её сделали рабыней в стальном ошейнике. Когда-то она была мисс Тиффани Коллинз. Теперь она стала домашним животным, не имеющим даже права на собственное имя, просто рабовладельцы сочли целесообразным сохранить за ней кличку «Тиффани».

— Тиффани, — шёпотом окликнула меня Эмили.

— Да, — прошептала я в ответ.

— Эмильянус очень красив, ведь правда? — всё так же шёпотом спросила она моего мнения.

— Да, — признала я.

— Я уже не могу терпеть, мне хочется упасть на живот и ползти к нему, — простонала она, — и умолять, чтобы он позволил доставить ему удовольствие.

— Держи себя в руках, стой, как стоишь! — прошипела я.

— Нет, не могу больше! — всхлипнула она.

— Возможно, позже он позволит Тебе служить ему, — постаралась успокоить её я.

— Я надеюсь на это, — шептала она. — Как я надеюсь на это!

— Ты ему нравишься, — сказала я Эмили, немного понаблюдав за хозяином.

— Я думаю, что я его истинная рабыня, — шепнула девушка.

— Тебе ещё слишком рано знать так ли это, — отмахнулась я.

На самом деле, я, конечно, понятия не имела, правда это или нет. Хотя, некоторые утверждают, что это можно сказать сразу.

— Я хочу, чтобы он наказал меня плетью, — вдруг призналась она.

— С ума сошла? — удивилась я.

— Просто я люблю его, — объяснила Эмили.

Тут мы обе вынуждены были замолчать, увидев недовольный жест Тилы.

Признаться я была несколько разочарована. Мужчин отдавали должное ужину и беседам. В целом, то, что я наблюдала, было вполне благопристойным ужином. А я-то думала, одевая, нашу одежду и колокольчики, что возможно, мы будем служить более возбуждающими и интимными способами, чем на самом деле нам пришлось это сделать. Но, похоже, что этот ужин, очевидно, был действительно нормальным ужином. С той лишь разницей, здесь были только мужчины, и ни одной свободной женщины, а всё удовольствие присутствующих сводилось к тому, что блюда подавали красивые, возбуждающе одетые женщины в рабских ошейниках.

Я бросила взгляд на Эмили. Она не могла оторвать своих глаз от Эмильянуса.

Некоторые женщины иногда желают, или, по крайней мере, хотя бы один раз быть выпоротой тем мужчиной, которого они любят. Вероятно, это связано с глубинными психологическими чувствами, чувствами, связанными с желанием женщины подчиняться и исполнять своё биологическое предназначение. Возможно, это является проявлением, внутри вида Гомо Сапиенс отношений господства и подчинения, свойственных дикой природе.

Это включает в себя, конечно, глубокое чувственное взаимодействие с любимым. Вовлекает сильнейшие эмоции, ощущения и чувства. В такой ситуации женщина, которая желает отдаться и уступить, понимает, что оказывается во власти любимого, и беспомощна перед его желаниями. Это дает ей возможность, в свою очередь показать любимому, что она, в её любви, и во всей глубине её чувств, приносит себя ему в жертву.

Я когда-то была Тиффани Коллинз с планеты Земля, а теперь стала рабыней в гореанском ошейнике. Я непроизвольно коснулась своего ошейника. Он был легким, но, при этом эффективным и несгибаемым. Я полагала, что не стоит говорить всем и каждому об этом, но мне нравилось чувствовать, как он обнимает меня. Я чувствовала, что, так или иначе, мы подходим друг к другу. Его присутствие на мне было правильным, и я это каким-то образом, чувствовала. Но, надо признать, что иногда я чувствовала себя не в своей тарелке, от того что носила его. Мне было страшно от того, что я знала, что он сообщал всем, что я принадлежу, что нахожусь во власти мужчин.

Я стояла на коленях, у стены в зале, где паровали мужчины. Я больше не был свободна. Меня могли теперь купить и продать. И я должна повиноваться любому приказу.

Моим главным страхом теперь стало то, что меня в любой момент могут отослать назад в цех. Мне, как возможно и другим таким же девушкам, дали немногое, но Возможность доказать рабовладельцам, что они позволили нам привязать рабские колокольчики на наши лодыжки, не по невнимательности или ошибке. Неоднократно во время ужина я пыталась привлечь внимание то одного мужчины, то другого, делая это как самая настоящая рабыня, ведь мой живот просто горел и, казалось, умолял об этом, но, каждый раз, я была отвергнута и отослана.

Меня отвергали раз за разом. Это жалило моё самолюбие, так же как увеличило разочарование моей отвергаемой женственности. Но больше всего я боялась, что это означало то, что я, возможно, найденная недостаточно приятной, могу в скором времени оказаться у ткацкого станка в цеху № 7.

Я присматривалась к мужчинам, в данный момент разговаривающим, и приканчивающим свои ликёры. Я присматривалась к девушкам всё ещё находящимся при исполнении своих немудрёных обязанностей около стола.

Они были прекрасны в их грации и обслуживании. Как правильно и естественно казалось то, что они должны прислуживать. Я снова коснулась своего ошейника. Женщины по своей природе принадлежат мужчинам, подумала я, и я тоже женщина. Но почему же тогда спрашивала я себя и не находила ответа, мужчины Земли позволили обмануть себя и сдать свой суверенитет, ненавидящим мужчин дурам, подстрекаемым неудачниками и слабаками? Когда же они снова возьмут нас в свои руки, задавалась я вопросом, и будут командовать нами? Но, я боялась, что мужчины Земли, за редким исключением, уже потеряли свою мужественность.

Тила подошла к нам и грациозно опустилась на колени подле нас, как всего лишь ещё одна девушка в ряду рабынь.

— Я могу говорить? — шёпотом, спросила я.

— Да, — кивнула она.

— Я попыталась быть очаровательной, — сказала я. — Я попыталась быть желанной. Я пыталась хорошо служить им. Но никто не заинтересовался мной. Никто не использовал меня.

— Пока никого не взяли. Никого не использовали для интимных удовольствий, — успокоила меня кейджерона. — Мужчины обсуждают политику и бизнес.

— Я могу поинтересоваться относительно темы их обсуждений? — спросила я.

— Обычные слухи о перемирии между нами и Косом, — отмахнулась Тила. — А относительно бизнеса, Господин выведывает у своих коллег о прибыльности предприятий, занимающихся сдачей в наём рабынь для пиров и празднеств.

— А что это за рабыни? — поинтересовалась я.

— Девушки, служанки, аниматоры, танцовщицы, сдаваемые в аренду целыми группами частным лицам или компаниям для организации пиров, банкетов, и всего с этим связанного, — объяснила она.

— Но ведь такие предприятия, и так уже существуют, не правда ли? — уточнила я.

— Он рассматривает возможность вхождения в эту область бизнеса, и возможно организации своей собственной компании.

— Понятно, — прошептала я. — Но ведь обученные девушки дороги, не так ли?

— Не то слово, — согласилась Тила.

— Но фабричные девки дёшевы, да и обучаться будут с радостью, — предположила я.

— В точку, — усмехнулась Тила.

Я вздрогнула.

— Эмили! Тиффани! — позвал нас Эмильянус, сидевший за длинным, низким столом, в окружении своих друзей.

Мы стремительно подскочили и бросились к нему, чтобы упасть на колени на пол у его ног.

— Это фабричные девки? — удивился один из мужчин.

— Они самые, — усмехнулся Эмильянус, — но теперь, как Ты можешь заметить, они не в униформе компании.

— Да, надо признать, что немного шёлка, немного косметики, сделали их совершенно другими, — признал мужчина.

— Они стоили мне всего по двенадцать медных тарсков каждая, — заметил Эмильянус.

— Но это едва ли можно назвать рыночной ценой, Эмильянус, — ответил ему мужчина. — Ты же купил их на фабрике своего дяди. Если бы Ты пошёл за покупкой на открытый рынок, они, несомненно, обошлись бы Тебе дороже.

— Насколько-то дороже, несомненно, — признал Эмильянус.

— Было бы неплохо знать заранее, когда именно таких девушек доставляют на фабрики, — заметил мужчина.

— Похоже, что мне стоит инспектировать дядюшкины фабрики почаще, — засмеялся другой юноша, тот, что, насколько я выяснила, приходился Эмильянусу кузеном.

— Фактически, они не редкость, — объяснил Эмильянус. — К тому же вспомните, сколькими фабриками владеет дядя. Ну и потом, ни для кого из присутствующих не секрет, что практически любая девушка, после надлежащей диеты, упражнений, дрессировки и, само собой, осознающая что ходит под плетью, может быстро превратится в интересный экземпляр, останется, только должным образом приодеть её и подкрасить.

— Это верно, — со смехом поддержал его мужчина.

— Паузаньяс, управляющий седьмым цехом, — сказал Эмильянус, — сообщил мне, что, по его мнению, даже среди его подопечных есть немало соблазнительных девок.

— А вот это уже становится интересно, — заметил мужчина.

— Значит, эти две, из седьмого цеха? — уточнил другой.

— Да. Обеих я нашёл именно там, — подтвердил Эмильянус, и тут советы посыпались со всех сторон:

— Тебе не стоит зависеть от фабрик.

— Лучше покупать девок на рынке.

— Ты же можешь просто купить обученных рабынь.

— Они значительно дороже, — осадил мужчина последнего.

— Это верно, — не стал спорить тот.

— Друзья, сейчас я покажу Вам ещё одно преимущество моего подхода, — привлёк Эмильянус внимание спорщиков, и повернулся к нам. — Эмили, Ты хотела бы вернуться на фабрику?

— Нет, Господин! — содрогнувшись ответила девушка.

— А Ты, Тиффани?

— Нет, Господин! — крикнула я.

— Ну что, видите, насколько высока мотивация у фабричных девушек? — усмехнулся Эмильянус. — Соответственно, от них можно ожидать, скорого результата. Эти будут отчаянно стремиться к тому, чтобы научиться всем премудростям, и делать они это будут великолепно.

— А Ты обсудил свои идеи с Минтаром? — поинтересовался всё тот же мужчина.

— Да, — кивнул, Эмильянус, — и он дал мне своё благословение.

— Это будет одним из предприятий Минтара? — поинтересовался мужчина.

— Нет, — ответил Эмильянус. — Это станет одним из предприятий Эмильянуса. Но мой дядя, конечно, выделит начальную ссуду под разумный процент.

— Понятно, — кивнул мужчина. — Но всё же не уверен, что это будет прибыльным делом.

— Будет весьма трудно, втиснуться в этот сегмент рынка, — поддержал его другой.

— Это — вопрос, соответствия качества оказываемых услуг и конкурентоспособности цен, — пояснил Эмильянус

— Возможно, — признал мужчина.

— Эмили, пожалуйста, Ты не могла бы обойти стол и встать на колени вот здесь подле меня? — спросил Эмильянус.

Эмили, немедленно вскочив на ноги, бросилась бежать вокруг стола, чтобы поскорее занять указанное место, оставив меня одну перед столом и в некотором замешательстве.

— Тиффани, Ты не могла бы встать и раздеться, пожалуйста? — обратился ко мне Эмильянус.

Не мешкая ни мгновения, я встала и выскользнула из шёлковой туники, держа своё короткий предмет одежды в правой руке.

— И это — фабричная девка? — недоверчиво спросил мужчина,

— Тем не менее, это именно так, — заявил Эмильянус.

— Пожалуй, таких — рабских форм, я давненько не видел, — даже присвистнул от восхищения мужчина.

— Согласен, — поддержал его другой.

— Ты очень привлекательна, Тиффани, — похвалил меня Эмильянус.

— Спасибо, Господин, — ответила я.

— Как давно Ты уже в рабстве? — спросил он.

— Приблизительно пять месяцев, Господин.

— Тебя обучали чему-либо из искусств рабынь? — уточнил Эмильянус.

— Только инструкциями некоторых мужчин, которые меня использовали для своих удовольствий, — сообщила я, — ну и, конечно, меня обучали работе на ткацком станке.

Ответом на моё признание, стал дикий хохот всех мужчин находившихся в зале.

— В общем, мы можем считать, — отметил Эмильянус, — что Ты практически ничему не обучена.

— Да, Господин, — признала я.

— Брось шёлк, — велел он, и едва моя туника коснулась пола, приказал: — Теперь Тиффани ложись на пол, на живот.

Я мгновенно прижалась животом к каменным плиткам пола, и оперевшись на руки посмотрела на мужчин.

— Ты знакома с понятием «движения на полу», Тиффани? — поинтересовался Эмильянус.

— Немного, Господин, — сообщила я. — Я видела кое-что, однажды в доме работорговца.

Я имела в виду то, что произошло в доме Клиоменеса, когда меня сводил туда на экскурсию Дразус Рэнциус. Как давно это было! И тогда я, конечно, была свободна. Но теперь я стала такой же рабыней, как и те девушки, которых я видела там в тот раз.

— Сейчас я подам сигнал музыкантам, Тиффани, — предупредил Эмильянус. — Когда они начнут играть, Ты можешь показать всё на что способна.

— Да, Господин, — прошептала я.

Когда я увидела такие движения в доме Клиоменеса, я даже представить себе не могла, что не далёк тот день, когда от меня самой потребуют двигаться точно также.

В некоторые особенности женского подчинения, проявляются яснее и отчётливее, когда рабыня вынуждается демонстрировать движения на полу, фактически это своего рода танец, исполняемый ей перед мужчинами, при этом никогда не поднимаясь выше его колен.

Через мгновение музыканты заиграли. Почти сразу, как только я начала танцевать, я заметила, что Эмили стянула свой рабский шёлк, обнажая свои груди пред Эмильянусом, и поцеловала его. Но юноша остановил её, и завернув ей руки за спину, скрестил её запястья, и сжав их своей левой рукой. В результате Эмили оказавшаяся совершенно беспомощной перед ним, была вынуждена не отрываясь смотреть на меня.

Когда-то я была Тиффани Коллинз. А теперь я стала гореанской рабыней, извивающейся у ног мужчин.

Я не знаю, как долго играли музыканты, возможно, всего лишь четыре или пять енов. Но вот круговорот мелодии достиг кульминации, и внезапно оборвался. Я лежала на животе, задыхающаяся и потная, прижимаясь к каменным плиткам. Я подняла голову, надеясь рассмотреть в глазах мужчин их вердикт.

— Очень хорошо, Тиффани, — похвалил меня Эмильянус.

— Хорошо? Да просто превосходно, — воскликнул один из присутствующих.

— Великолепно! — поддержал другой.

— И какую цену, Вы готовы уплатить за неё? — поинтересовался Эмильянус.

— Даю серебряный тарск, сразу, — ответили ему.

Я смотрел поражённо уставилась на говорившего.

Интересно, он и правда меня купит? Но, серебряный тарск! Как жаль, что этого не слышит Дразус Рэнциус! Он-то решил, что за меня можно сторговать только пятнадцать — двадцать медных тарсков! А ведь я даже не обучена!

— У Тебя очень хорошо получилось, Тиффани, — похвалил Эмильянус ещё раз.

— Спасибо, Господин, — всё ещё задыхаясь проговорила я.

— Итак, Господа, Вы всё видели своими глазами, — заметил Эмильянус, — а ведь она всего лишь недрессированная фабричная девка.

— Да, Эмильянус, — сказал мужчина.

— Да! Да, — послышались одобрительные мужские голоса со всех сторон.

— Тила, — позвал Эмильянус кейджерону.

— Да, Господин, — отозвалась она, мгновенно очутившись рядом.

— Отведи Эмили в мою комнату и прикуй её цепью за шею в ногах моей кровати.

— Слушаюсь, Господин, — ответила Тила.

— Спасибо, Господин, — всхлипнула Эмили.

— На ноги, рабыня, — скомандовала Тила, и когда Эмили поднялась, команды посыпались как из пулемёта. — Руки за спину, запястья скрестить, глаза закрыть, голову вниз. Ты сможешь, распрямить руки и открыть глаза только тогда, когда почувствуешь, что на твоей шее замкнулся ошейник кровати твоего Господина!

— Да, Госпожа, — сказал зажмурившаяся Эмили, и кейджерона схватив её за волосы и наклонив к своей талии, вывела девушку из комнаты, как она была с закрытыми глазами и скрещенными за спиной руками.

— Мы собираемся послать Тебя в школу, Тиффани, — объявил мне Эмильянус.

— Спасибо, Господин, — обрадовано поблагодарила я.

— Как Ты находишь эту идею? — поинтересовался он.

— Спасибо, Господин, — сказал я. — Меня никогда не учили читать.

Это моё замечание вызвало очередной взрыв гомерического хохота.

— Это не та школа, о которой Ты подумала, — вытирая выступившие от смеха слёзы, проговорил мой хозяин.

— И так, джентльмены, — обратился к гостям, Эмильянус, — и благородные господа, я благодарю Вас за Ваше присутствие здесь этим вечером, и за Ваше внимание. Ваши комментарии, Ваши мысли и Ваши советы очень ценны для меня. Если кто-либо из Вас желает остаться в моём доме на ночь, не стесняйтесь использовать те комнаты, которые Вам предоставили перед ужином. Так же, если какая-либо из рабынь Вас заинтересовала, любая из тех, что прислуживали нам за ужином, за исключением нашей маленькой Тиффани, можете забирать её в Вашу комнату. Она является Вашей рабыней в течение всей ночи. Если Вы окажетесь не полностью ей довольны, просто утром сообщите мне, и её примерно накажут, а затем пошлют Вам на неделю, чтобы она смогла научиться, как надо правильно служить мужчинам.

— Пожалуй, я возьму вон ту блондинку, — сказал мужчина, указывая на светловолосую девушку.

— А мне вон та приглянулась, — показал другой.

Две выбранные девушки побежали к своим хозяевам на предстоящую ночь, и встали на колени у их ног.

— А я не прочь позабавиться с той, которую Ты называл — Тила, хочу посмотреть, как она будет облизывать мои ноги, — заявил крепкий мужчина в возрасте.

— Её пришлют в Вашу комнату, — пообещал Эмильянус.

— Благодарю, Эмильянус, — ответил тот.

— А что по поводу этого бессмысленного, извивающегося, маленького пучка удовольствий? — спросил один из мужчин, посмотрев на меня.

Я густо покраснела, стоя на коленях перед столом, пытаясь понять, насколько ценно для меня его отзыв — «бессмысленный, извивающийся маленький пучок удовольствий». С другой стороны они были гореанскими мужчинами, а я уже знала, что в их руках, если они того пожелают, я сама превращусь в не более чем «извивающийся пучок удовольствий». Это мне хорошо преподал Тарнак на полу рабского фургона.

— С Вашего разрешения, — вежливо ответил Эмильянус, — Я бы не хотел, чтобы она служила этой ночью. Думаю, что ей следует дать хорошенько отдохнуть. Мне надо, чтобы утром она была свежей и отдохнувшей.

— Как пожелаешь, Эмильянус, — несколько огорчённо развёл руками гость.

— Я не буду служить сегодняшней ночью, Господин? — не менее разочарованно спросила я.

— Нет, — ответил он. — Тебе завтра очень рано вставать.

— Господин? — недоумённо посмотрела я на него.

— Ты завтра утром идёшь в школу, — пояснил Эмильянус.

— Да, Господин.

27. Школа

Меня подтянули вплотную к шесту, так близко, что я практически упёрлась в него грудью. На моей талии затянули, застегнув на спине, тяжёлый пояс. На поясе имелось стальное кольцо, за которое закрепили свободный конец короткой привязи шеста, другой конец этой привязи крепился на самом шесте. Теперь я могла двигаться только вокруг шеста, причём отстраниться у меня могло бы получиться не более чем на шесть дюймов от него. Дальше не пускала привязь.

— Наберёшься опыта, и сбруя Тебе больше не понадобится, — пояснил мастер плети. — Тогда уже, мы потренируем Тебя со связанными за спиной руками.

— Да, Господин, — отозвалась я.

— А теперь, Тиффани, поухаживай за шестом, — приказал он. Заставь его вспотеть. Заставь его закричать от удовольствия.

— Да, Господин, — ответила я, начиная извиваться, тереться и целовать шест.

— Следующая, — рявкнул, мастер плети, и я, приблизившись к нему, опустилась на колени.

— Я ношу Ваши цепи, Господин, — проговорила я, поднимая их. — Делайте со мной всё, что пожелаете.

— Ещё раз, — скомандовал дрессировщик.

Я встала и, мельком взглянув на него, опустила голову, и отступила на несколько шагов назад. Лишь встав на позицию, я осмелилась поднять голову снова.

— Запомни, Тиффани, — напомнил мужчина, — твой Господин именно это и будет с Тобой делать.

— Да, Господин.

Я снова приблизилась к нему, и встав перед ним на колени, подняла цепи и произнесла:

— Я ношу Ваши цепи, Господин. Делайте со мной всё, что Вы пожелаете.

— Уже лучше, — похвалил он. — Следующая!

— Посмотрим, как Тиффани использует подушку, — указал владелец плети. — Что ж неплохо.

Любая девушка должна знать, как использовать подушки, так же, как цепи и меха. Обычно это большие и мягкие подушки. Подобные виды подушек, иногда можно обнаружить даже около тронов или церемониальных стульев, но вообще-то они предназначены для использования на них рабынь. Конечно, чаще Вы сможете найти их в частных домах, и в альковах пага-таверн. Иногда рабыне приказывают остаться на своей подушке, а иногда женщину посылают на неё для наказания. Её обучают как надо вставать на неё на колени, как обольстительно изгибаться на или вокруг этой подушки, даже как лежать на ней, на животе или спине, как надо различными способами держать её, и многому другому.

— Хорошо, Тиффани. Хороший, — отметил мастер плети.

— Вы все — рабыни, — объявил мастер плети.

Мы сидели, прижавшись спинами к стене, в учебном зале, и смотрели на него. Ладонями рук мы опирались на пол по бокам от бёдер, а ноги, с пересеченными лодыжками, как если бы связанными, были вытянуты вперёд, перед нами.

— Если кто-то из Вас ещё сомневается, что она — рабыня, пусть посмотрит на своё бедро, и потрогает свою шею.

Мы посмотрели друг на дружку. Похоже, ни одна из нас, ни в малейшей степени не сомневалась, что была рабыней.

— Единственный вопрос теперь состоит лишь в том, насколько Вы соответствуете требованиям, предъявляемым к рабыням, — сказал он. — Теперь, когда Вы стали рабынями, именно этот является для Вас основным, от правильного ответа на этот вопрос зависит, останетесь ли Вы в живых или умрёте. На сегодняшний день, это — Ваш главный вопрос. Я предлагаю, чтобы Вы сами решили его для себя. Каждая из Вас, должна сделать Ваш собственный выбор. Я хочу предостеречь Вам от одной ошибки, ошибки общей для глупых или несведущих девиц. Это — ошибка, состоит в том, что некоторые полагают, что Вы сможете избежать полного погружения в своё состояние, просто имитируя, как им кажется, поведение рабыни. Это в корне не верно. Подлинное поведение рабыни мотивировано изнутри, и является естественным проявлением её признания своей неволи. Желание и чувства внутри неё являются желаниями и чувствами рабыни. И это всегда отражается в подлинном поведении рабыни. Есть много способов, как по реакциям на физиологические и психологические проверки, и по тонким поведенческим намёкам, сказать, является ли подлинным поведение рабыни или нет. Выбор, таким образом, у Вас всего один или Вы хотите стать полностью рабыней, сдавшейся и послушной воле Господина, как Вашем уме, так и в Вашем поведении, или Вы умираете.

— Эта причёска, — демонстрировала нам женщина, тоже рабыня, хотя ей и была разрешена короткая туника, — называется «пламя рабыни». Обратите внимание, как волосы ниспадают на спину, и завиваются.

Она проиллюстрировала причёску на стоящей на коленях девушке, волосы которой были подстрижены и уложены этим способом.

— А вот это, — сказала она, переходя к следующей девушке, — стиль апсвепт. Выглядит очень изысканно. Это — прическа, популярна среди части свободных женщин, но и для рабынь она не запрещена. Её претенциозность, предлагая заносчивость и высокомерие, прекрасно контрастирует с фактической реальностью рабыни. Девушка, причёсанная таким образом, должна ступать осторожно, что позволяет ещё больше разжечь нетерпение её хозяина. Если Вам разрешат, носить эту прическу, то уверяю Вас, что после некоторого начального сопротивления, если господин разрешит его, Вы отдадитесь ему как совершенно низкая и беспомощная девка. Вот эта прическа, что демонстрирует нам Кристэль, с хвостом на спине, популярна преимущественно среди свободных женщин касты писцов. Но, как и предыдущий образец разрешена рабыням. Её очевидная серьезность хорошо контрастирует с сексуальностью, требуемой от рабыни. Девушка может быть освобождена от её серьезности, и приведена в естественное состояние соответствующее её уступчивости, покорности и женственности, всего одним рывком. Кстати, относительно Тиффани, у которой причёска короче некуда. Некоторым мужчинам нравятся женщины именно с такой стрижкой. Впрочем, её волосы постепенно отрастут. Это снова должно контрастировать, с обритой на лысо головой, что обычно делается, или в наказание рабыне, или для защиты ее от вшей в тесных скученных помещениях, например в трюме невольничьего судна. И опять повторюсь, как и во всех моих предыдущих наставлениях, относительно использования духов, шелков, косметики, украшений, или чего бы то ни было ещё, выбирая причёску, Вы должны рассматривать эффект всего ансамбля целиком.

— Хорошо работаешь, Тиффани. У Тебя отлично получается приносить плеть, — сказал мужчина, и забрал её из моих зубов.

— Спасибо, Господин, — сказала я, едва мне освободили рот.

— Дальше, — велел он.

Я с четверенек перетекла на колени перед ним, и уперевшись ладонями рук в пол, опустила голову вниз, между ладонями. Когда-то, именно таким способом, Лигуриус требовал от своих рабынь приветствовать его.

— Я молю о любви, Господин, — прохныкала я. — Я молю о любви!

Я не в силах остановиться принялась целовать его ноги.

— Я прошу о любви, Господин! — отчаянно взмолилась я уже по-настоящему.

— И надо признать, Ты делаешь это превосходно, — отметил он.

Я подняла к нему своё заплаканное лицо, и простонала:

— Но я действительно молю Вас о любви! — призналась я. — Уже несколько недель меня не отдавали мужчинам!

— И которые ещё из Вас, просят о любви? — поинтересовался мастер плети, разглядывая остальных женщин присутствовавших на уроке.

— Я, Господин! — тут же кричала одна девушка.

— Я, Господин! — поддержал её целый хор женских голосов.

— Сколько всего? — строго спросил он.

В учебном зале не нашлось ни одной голой закованной в ошейник девушки, не поднявшей руку.

— Хорошо, — отметил дрессировщик. — Значит, Вы все голодны.

И наше обучение продолжалось.

— Не существует двух одинаковых владельцев, — объяснял нам мастер плети. — За исключением того, общего между ними, что каждый — для Вас абсолютный Господин. Точно так же, как нет двух одинаковых рабынь, опять же, за исключением того, что каждая из них — абсолютная рабыня.

Все мы, рабыни, сидели, лицом к нему, прижавшись спинами к стене учебного зала. Ладонями рук мы опирались на пол по бокам от бёдер, а ноги, с пересеченными лодыжками, как если бы связанными, были вытянуты вперёд, перед нами.

— Соответственно Вы должны, стремиться понимать, настраиваться, ублажать и служить этому уникальному господину, живущему в каждом мужчине. Вы должны использовать Ваши собственные особенности и таланты, чтобы ответить на его призыв. Вам необходимо попытаться в своей уникальности стать прекрасными и особенными для него в его уникальности. Прочитайте его. Изучите его. Будьте той, кто знает о нём всё. Будьте чувствительны к его капризам, и к их изменениям. Найдите то, что он жаждет получить от Вас, и затем сделайте так, чтобы он получил это, и как можно больше. Почувствуйте то, чем он хочет, чтобы Вы были и затем станьте этим и даже сверх его самых диких мечтаний. Помните, что Вы — рабыни. Вы существуете для его обслуживания и удовольствия.

— Это — то, что нужно, Тиффани, — сказал мужчина. — Вытяни конечности. Исследуй их красоту. Теперь посмотри на Господина. Именно так Ты и должна принимать ванну перед мужчиной. А дальше, либо он выдернет Тебя из ванны, чтобы взять, уложив на скользкий кафель, либо сам запрыгнет к Тебе и возьмёт прямо в ванне.

— Не забывай целовать сандалию, покорно, прежде, чем посмотреть на неё на его ноге, — напомнил мастер плети, — то же самое Ты сделаешь, когда снимешь обувь с Господина, и перед тем как наденешь.

— Да, Господин, — ответила я.

— Мягче, Тиффани, — руководил дрессировщик. — Ты же не тарлариона скоблишь.

— Да, Господин. Простите меня Господин!

— Используйте губку с изяществом, — объяснил он. — Помни, что Ты должна не только мыть, но и возбуждать, и не забывай, при этом обслуживании, ласкать и целовать Господина, покорно и любяще.

Я поцеловала влажное плечо мужчины сидящего в ванне, и затем поцеловала его в щеку прямо через влажный холщёвый мешок, натянутый ему на голову. Он застонал. Это был раб-мужчина.

— Также, не забывай иногда прижиматься своим телом к его, как бы случайно, — посетовал дрессировщик. — В этих целях можно, например, слегка, внешне по неосторожности, провести по его губам грудью, а если его губы откроются, Ты уже можешь прижаться к нему плотнее, прося и предлагая. Тебя, конечно, за такое баловство, могут наградить затрещиной, и окунуть в воду, но поверь мне, позже Ты узнаешь, что значит быть «хорошо использованная».

Я встала на колени перед мастером плети, с тревогой протягивая ему поднос. Он невозмутимо поднял одну из булочек, и перевернув предупредил:

— Эта булочка подгорела в основании. Если это повторится, то Тебя угостят плетью.

— Да, Господин, — вздрогнув, сказала я. — Простите меня, Господин.

— Хороший, Руби, — похвалил дрессировщик. — Именно так и надо снимать тунику с мужчины. Пусть это будет ещё одним чувственным опытом для него, с помощью которого ты показываешь ему свое рабство и свое рвение служить. Ты можешь надеть свою тунику, Адбар.

— Да, Господин, — ответил раб, зарытый от нас мешком на его голове.

— Теперь Ты Тиффани, — вызвал меня тренер.

— Да, Господин.

— Ну, что ж, эти булочки уже приемлемы, — признал мужчина. — Можно сказать, что фактически, они хороши.

— Спасибо, Господин! — радостно поблагодарила я.

— Хорошо, Тиффани, — похвалил мастер плети. — Именно так и надо ползти к мужчине на животе. Теперь опусти голову. Дай мне почувствовать твои губы и язык.

— Да, Господин, — всхлипнула я.

— Хорошо, — сказал он.

— Позже, когда твои волосы отрастут до нормальной длины, всегда контролируй, что они ниспадают на сандалии владельца.

— Да, Господин.

Я чувствовала, что наше обучение заканчивалось. Мы возвращались к различным основам, почти столь же элементарным, как ноты для музыканта, таким вещам как основы поцелуев, нежности, положений, поз и движений.

— Хорошо, — сказал дрессировщик.

Я когда-то бывшая мисс Тиффани Коллинз с Земли, теперь в ошейнике лёжа голой на животе, на полу, облизывала и целовала ноги гореанского мужчины. И при этом страстно надеялась, что он будет полностью мной удовлетворён.

— Внимание, Класс, — объявил мастер плети.

Мы все выпрямили спины, сидя лицом к своему дрессировщику, и прижимаясь спинами к стене учебного зала. Ладонями рук мы опирались на пол по бокам от бёдер, а ноги, с пересеченными лодыжками, как если бы связанными, были вытянуты вперёд, перед нами.

— Результаты Ваших проверок и экзаменов, уже у меня в руках. Я рад Вам сообщить, что Вы все их прошли.

Мы не осмелились нарушить предписанное положение, всё же нас хорошо здесь выдрессировали, но мы все вскрикнули от удовольствия. Мы упорно трудились всё это время. Никто из нас не хотел пойти на корм слинам, или, если бы наше внутреннее рабство соответствовало, но наши внешние его проявления оказались бы недостаточны, оказаться в прачечной или снова возвратиться на фабрику, где на этот раз нам, возможно, придется остаться на неопределенный срок.

— Должен отметить, Вы — превосходный класс, один из лучших, которые мне приходилось дрессировать, — признал он.

— Спасибо, Господин, — послышались голоса сразу нескольких девушек.

— Также, — продолжил мужчина, — среди Вас нет ни одной, насколько это показали проверки, кто не был истинной рабыней, как нет ни одной кто бы до самого основания её симпатичного живота, не был бы не на своём месте в ошейнике.

Теперь-то я знала, что, по крайней мере, для меня, это было верно на сто процентов. Конечно, мне не было известно, было ли это верно для других девушек, но относительно меня самой, мои последние сомнения в справедливости присутствия ошейника на моей шее рассеялись во время моего обучения. Теперь я точно знала, что в нём была на своём месте. Теперь я была рада тому, что кому-то пришла в голову мысль доставить меня на Гор, где, желала ли я того или нет, не оставив мне абсолютно никакого компромисса, мне защёлкнули его на моём горле.

— Я горжусь всеми Вами, — сказал мастер плети. — Вы все — соблазнительные и возбуждающие шлюхи. И среди Вас, я в этом уверен, нет ни одной, за которую продали бы дешевле серебряного тарска на открытых торгах.

Вот тут, мы уже не выдержали и ликующие закричали, от радости услышать такую оценку. Мы смотрели друг на дружку с радостью на лицах. Я чуть не оторвала ладони от пола и не распрямила ноги, но, конечно, вовремя опомнившись, не сделала этого. Насколько же довольны мы были! Какая это была для нас высокая похвала. До сего момента мы не понимали, насколько ценны мы стали, как женщины.

— Но, помните, — снова привлёк наше внимание мастер плети, — в действительности, Вы научились совсем немногому. Вас познакомили только с минимальным набором основных умений и навыков, необходимых рабыне, научили только горстке основных принципов. Уходя отсюда, помните, что Ваше образование не полно, оно только начато. Возможно, за Ваши первые несколько дней после школы Вы сможете изучить даже больше, чем здесь за прошедшие пять недель. Ведь там Вас ждут практические аспекты неволи, под управлением и ударами плетей Ваших владельцев. Но даже тогда, помните, что Вы, в Ваших ошейниках, являетесь всё ещё начинающими рабынями. Вы не сможете даже начать конкурировать с опытной женщиной. Продолжайте совершенствовать себя, учиться, работать, любить и служить. Лишь спустя несколько лет, Вы сможете понять то, что такое умения, чувствительность, талант, эмоции, глубинные чувства, рабыни. У монеты свободы имеется и сторона, и зовётся она неволей. И одно без другого существовать не может. Господин свободен, а Вы — рабыни.

Мы смотрели друг на друга. Было очень много неожиданного, в том что он сказал. Мы должны отчаянно стремиться прийтись по вкусу Господину. Мы были практически ещё новыми девушками, необученными в наших ошейниках. Большинство из нас, вообще, были фабричными девками. Но мы страстно хотели доставить удовольствие нашим владельцам. И большинство владельцев весьма чувствительно к этому. Мужчины, вероятно, будут добрее к рабыне низкой квалификации, но рьяно, изо всех сил добивающихся того, чтобы добиться расположения Господина, чем к квалифицированной невольнице, которая позволит своему служению отступить от стандартов совершенства. В этом случае, конечно, во власти рабовладельца, различными видами наказаний, и исправительными устройствами, моментально вернуть её рвение.

Иногда, конечно, в наказание за недостаток старания, такую зазнавшуюся рабыню, могут просто продать в более низкое рабство, и тогда она уже сама, совершенно искренне будет стараться, чтобы после многолетних усилий, снова заработать её путь к, скажем так, отношениям «единственный Господин — единственная рабыня». Недоразумение даже минутной слабости или ухудшения качества её служения не относится к тем ошибкам, что рабыня позволяет себе сделать дважды.

— Всё, что нам я Вами осталось теперь, — сказал мастер плети, — это отработать некоторые типовые ситуации, в которых Вам, скорее всего, по крайней мере, на начальных этапах Вашей неволи, предстоит оказаться.

28. Школа окончена

— Как же я устала, — простонала я.

— Поверь, я не меньше, — присоединилась ко мне Кристэль.

— Как и все мы, — добавила Тупа.

Был уже поздний вечер. Мы с самого раннего утра служили на этой репетиции пира, по указаниям распорядителя зала, и под надзором нашего мастера плети, сейчас стоящего в стороне, в целом. Столы были принесены накрыты в учебном зале. Конечно, мы не подавали настоящей пищи, хотя подносы, блюда, и тому подобное мы носили на по-настоящему.

— Ты — Тиффани? — спросил распорядитель зала.

— Да, Господин.

— Фрукты там, — указал он на место за столом, где стоял один из его помощников, изображая участника пира.

— Да, Господин, — отозвалась я.

И я, и остальные женщины класса, были раздеты, за исключением наших ошейников и цепочек с рабскими колокольчиками, повязанных на наших левых лодыжках. Наши преподаватели не сочли необходимым пачкать шёлковые одежды ради того, что в действительности, было лишь серией репетиций.

Распорядитель зала просто хотел убедиться, насколько хорошо мы двигались, будучи увешаны колокольчиками. Распорядитель зала, или управляющий пиром, или мастер пира, как можно предположить, чрезвычайно важная персона в этом деле. Он управляет организацией пира, заказом продуктов, контролирует поставки, обеспечивает требуемый персонал, вроде музыкантов, танцовщиц и просто рабынь.

Наш класс, все двадцать девушек, действовали как прислуживающие рабыни. Девушки из другого класса, следующего за нами по программе обучения, стояли на коленях вдоль одной из стен, внимательно наблюдая за нами. Мне отчаянно хотелось поговорить с одной из рабынь того класса.

Музыканты уже прекратили играть. Так же как и танцовщицы, они расселись вдоль другой стены, а некоторые из них и вовсе заснули. Эти музыканты были свободны. Музыканты на Горе, то есть, члены касты музыкантов, редко, если когда-либо могут оказаться в рабстве. Их неприкосновенность, или практическая неприкосновенность в плане неволи — вопрос гореанских традиций. На Горе есть даже пословица: «То кто делает музыку, должен быть свободным как тарн и чайка над Воском». Честно говоря, я подозреваю, что эту пословицу сочинили сами музыканты, чтобы защитить себя от работорговцев. Например, на Горе хватает музыкантов, не членов касты, которые являются рабами. Также, довольно распространено на Горе обучать, девушек рабынь пользоваться музыкальными инструментами, чтобы они могли бы доставить ещё больше удовольствия своему Господину. И кажется, никто ещё не заявил, что в этом случае она должна быть освобождена. В действительности, и это чувствуется, находясь в ошейнике, она изо всех сил стремится угодить своему Господину, и это делает её выступление, её игру, а возможно и её пение, ещё более превосходным. Кроме того, есть и рабы мужчины — прекрасные музыканты.

Есть и ещё одна каста на Горе, помимо музыкантов, членов которой вообще практически не рассматривают, как кандидатов в рабство. Это каста игроков. Это люди, которые зарабатывают на жизнь игрой в Каиссу, играя за призы, взимающих плату за игру с ними, обучая за деньги, устраивая турниры, комментируя игры, и тому подобным. Они — в массе своей бедняки, но по большому счёту не испытывают серьёзных затруднений, зарабатывая себе на еду и ночлег сыграв одну — две партии. Всеобщая любовь и уважение, что гореане питают к игре в Каиссу, вероятно и объясняет практически полную неприкосновенность от работорговцев, предоставленную членам касты игроков. Рабам, кстати, крайне редко разрешают играть в Каиссу. В некоторых городах это вообще противозаконно. Как полагают гореане, даже прикосновение раба к фигурам является оскорблением игры, и может быть сурово наказано.

Напротив, танцовщицы, некоторые из которых спокойно посапывали в сторонке, все были рабынями. Немногие из свободных женщин посмели бы исполнить гореанские танцы перед сильными мужчинами. Сделай они так, и как долго они могли ожидать оставаться свободными? Станцуй какая-нибудь женщина в таком виде, перед мужчинами, и любой из них сразу скажет, что в её сердце живёт рабыня. А раз так, давайте наденем на неё ошейник! Независимо от того, что может быть правдой в этих рассуждениях, но это — факт, почти все танцовщицы на Горе — рабыни. В действительности верно и обратное, большинство самых красивых и возбуждающих гореанских рабынь — танцовщицы. И они стоят весьма дорого, и речь уже идёт о золоте.

Я опустилась на колени перед низким столом подле помощника распорядителя зала. Я принесла с собой круглое пустое серебряное блюдо, диаметром около восемнадцати дюймов. Распорядитель зала прошёл весь путь до этого места вместе со мной, и в конце, не отрывая от меня глаз, присел рядом.

Я, покорно, низко склонила своё тело, а затем плавно и изящно, выпрямилась и подняв голову, встретилась с глазами помощника. Затем, я подняла поднос вверх, к нему, как бы предлагая то что на нём якобы лежало, как если бы это могли бы быть сочные фрукты, в то же самое время утончённо приподнимаясь всем телом в его сторону.

— Фрукты, Господин? — предложила я.

— Ну и как это выглядело? — спросил распорядитель зала своего помощника.

— Хорошо, — признал ассистент. — Вы хотите использовать это в будущем?

Мастер пира, переступил через низкий стол, и встал позади него.

— Повтори ещё раз, Тиффани, — приказал он.

Я ушла на исходную позицию, чтобы через мгновение вернуться снова.

— Да, — согласился мужчина. — Это было неплохо.

Нужно понимать, что девушка, конечно, предлагает гостю не просто сочные фрукты, лежащие на блюде, но, также и фрукты её красоты, если его это заинтересует. Подобные предложения и приглашения являются подразумеваемым компонентом в таких выражениях как «мясо, Господин», «лёгкая закуска, Господин», «еда для Вашего удовольствия, Господин» и тому подобным. Классическим случаем такого предложения можно считать ситуацию, когда девушка приближается к гостю со спины, и шепчет «вина, Господин» прямо в ухо мужчины. Это отличается от обычного винного обслуживания, когда девушка встаёт перед мужчиной на колени, широко расставив ноги, и целуя кубок, если разрешено, затем, покорно опустив голову, протягивает руки, предлагая ему выпить вина. Впрочем, в обоих случаях, конечно ясно, что девушка — рабыня, и находится в полном распоряжении мужчины во всех смыслах.

— Теперь, предположим, что он протягивает руку и трогает Тебя? — сказал распорядитель зала.

Я прикрыв глаза, и разлепив губы, томно прошептала:

— Да, Господин! Спасибо, Господин! Пожалуйста, Господин!

— Ты должна быть готова к различным вариантам с этой ситуации, — предупредил мастер пира.

— Да, Господин, — сказал я.

В душе я жалела, что он не позволил своему помощнику потрогать меня в живую. Я просто жаждала прикосновения мужчины.

— Возможно то, чем Ты служишь, представляет для меня интерес, — сказал помощник, играя роль гостя. — Я пока не решил. Заинтересуй меня.

Поставив блюдо на стол, стоя на коленях в паре футов от него, я слегка наклонилась в его сторону, не отрываясь, глядя мужчине в глаза. Я сымитировала движение, как бы сбрасывая рабский шёлк с плеч. Затем сделала вид что приподняла подол туники, показывая свои бёдра. Потом, не отрывая своих колен от пола, подвигалась и покрутилась перед ним, демонстрируя ему себя в различных вызывающих позах и положениях.

В подобной демонстрации своего тела, довольно важным компонентом, возбуждающим интерес мужчины и побуждающим его к действию, является выражение лица женщины. Например, как надо поступить, если Вы заметили, что рассеянный взгляд мужчины остановился на Вас, и в нём заметны признаки интереса? Можно сделать вид возмущённой невинности его поступком, или изобразить негодование его столь откровенным осмотром. А можно симулировать скуку и автоматическую покорность, которые он может воспринять как вызов, и испытать желание превратить Вас в извивающуюся щлюху, умоляющую о его самом лёгком прикосновении. А можно, нахально сыграть высокомерную рабыню, гордо демонстрирующую красоту собственности своего Господина, показать своё бесстрашие перед этим чужаком, перед которым Вас вынудили уязвимо показываться, сделать вид, что Вы снисходите до его потребностей, и разрешаете ему бросать на Вас взгляды, и может быть, если он хорошо попросит, позволите прикоснуться. Вариантов множество.

На Горе рабыня рассматривается, как цельная женщина, которая хотя и порабощена, но обладает всей глубиной интеллекта и эмоций. На Горе она — цельная женщина, на которую надели ошейник. Гореанские рабовладельцы иного не приемлют.

Я демонстрировала себя, перед помощником распорядитель зала, как абсолютная рабыня. Короче говоря, я принимала перед ним рабские позы, выставляя свои самые соблазнительные места для его интереса и оценки.

Хотя это было уже поздно, и очень устали все, а не только рабыни, но я увидела, как вспотел лоб мужчины, и как он лихорадочно дёрнул рукой, смахивая пот с себя.

— Замечательно, Тиффани, — похвалил распорядитель зала. — Теперь можешь немного отдохнуть.

— Спасибо, Господин, — промурлыкала я, и подхватив со стола блюдо оставила мужчин.

Оставив блюдо на служебном столе, я метнулась туда, где сидели девушки из следующего класса.

— Привет, Эмили! А что Ты здесь делаешь? — спросила я опускаясь рядом с девушкой на колени.

— Насколько же Вы все красивые, — вздохнула Эмили. — Нам никогда не стать такими.

— Ерунда, — отмахнулась я. — И Ты, тоже будешь такой же красивой. Просто Вас ещё не начали дрессировать.

— Возможно, — всхлипнула девушка, и посмотрела на меня красными от слёз глазами.

— Так почему Ты здесь? — спросила я снова.

— Я не знаю, — ответила она. — Я, должно быть, вызвала недовольство у Эмильянуса. Мужчины пришли за мной, и без объяснений забрали из дома. А вчера они привели меня в эту школу.

— Ты всё ещё носишь его ошейник? — уточнила я.

— Да. Я всё ещё принадлежу ему, — сказала она, но оглянувшись вокруг себя, кивнула на других рабынь из её класса, с горечью добавила: — Как другие.

— Мне, казалось, что Ты ему понравились, — заметила я.

— Я тоже так думала, — улыбнулась моя подруга.

— А Тебе он нравится? — спросила я.

— Я люблю его, — чуть снова не расплакавшись, сказала она, — а он отослал меня.

Я кивнула. Такое может случиться с рабыней, ведь она полностью подчинена желаниям хозяина.

— Он ещё молод. Возможно, он просто испугался твоей любви, — предположила я.

— Возможно, — грустно улыбнулась Эмили.

Мы наблюдали за Кристэль, которая, как и я пару енов назад, демонстрировала свои прелести после притворного предложения фруктов.

— Какие Вы красивые женщины, — опять вздохнула Эмили.

— Этому нас научили наши ошейники, — усмехнулась я.

— Интересно, а мы сможем когда-нибудь стать таким же красивыми, — поинтересовалась у меня одна из девушек класса Эмили.

— Конечно же, сможете, — успокоила её я.

— Я уже почти завидую Тебе, Тиффани, — призналась Эмили. — Как Ты выглядишь, как двигаешься, как держишься, какой возбуждающе красивой Ты стала, совсем как рабыня для удовольствий!

— Я всё та же Тиффани, которой и была, — отмахнулась я.

— Нет, — убеждённо сказала она. — Ты уже не та.

— Возможно, — не стала я спорить с подругой.

— Музыканты и танцовщицы могут уходить, — объявил распорядитель зала. — Тупа к столу! Предложи фрукты.

Музыканты, по-быстрому сложив инструменты, направились к выходу из комнаты, уводя с собой одиннадцать танцовщиц, ошейники которых они заблаговременно соединили легкой цепью.

В зале появился другой мастер плети, не тот, что вел дрессировку женщин нашего класса, и скомандовал:

— Класс, встать! Построиться в колонну по одному!

Эмили вместе с остальными девушками её класса подскочили и быстро сформировали колонну, выстроившись чётко по росту, причём первыми стояли самые высокие девушки.

— Всего Тебе хорошего, Эмили! — пожелала я девушке.

— И Тебе всего хорошего, Тиффани! — сказала она, и мы поцеловались.

— Марш в клетки, — скомандовал дрессировщик.

Я с грустью смотрела в след уходящей Эмили. Интересно, увижу ли я её когда-нибудь снова.

Ещё немного понаблюдав, как Тупа крутится перед ассистентом распорядителя зала, я бессильно вытянулась прямо на каменном полу.

— Отлично, Тупа, — донёсся до меня усталый хриплый голос мастера пира, похоже, и его доконала эта репетиция.

— Всем на пол, на спины, — скомандовал мастер плети, — правые колени подняли, руки по бокам ладонями вверх.

Теперь все женщины лежали, прижавшись спинами к полу. Мы все знатно потрудились сегодня, и были изнурены до предела. Тем временем, наш мастер плети, о чём-то тихо переговаривался с распорядителем зала и его помощником. У нас уже не осталось сил даже на то, чтобы прислушаться к их разговору, мы могли только лежать на полу и отдыхать, в той позе, которую приказал нам принять дрессировщик, — в позе рабыни.

— Мы принимаем партию, — я услышала краем сознания, и через несколько инов мастер плети прошёл мимо нас в сторону двери, иногда переступая через ту, или иную девушку.

Но в следующий момент в зал дошли, двое крупных мужчин, у одного из которых через левое плечо, был переброшен моток лёгких цепей.

— В колонну! — скомандовал нам мастер плети.

Как и девушки до нас, мы мгновенно забыв про усталость, вскочили на ноги и стремительно построились в колонну по одному, также по росту. Суеты не было ни малейшей, мы все прекрасно знали свои места. Я была одной из последних в строю. Позади меня послышался сухой металлический щелчок, потом ещё, и вот уже и на моём левом запястье сомкнулось стальное кольцо. Я не могла отрывать своих глаз от спины впередистоящей женщины, но отлично чувствовала, как полотно сидит на руке браслет, и как свисающая с него цепь щекочет моё бедро. Следом, мужчина, оттянул левую руку женщины, стоявшей передо мной, и также как и я смотревшей прямо перед собой. Щелчок, и на её запястье красуется такой же браслет как у меня, связанный с моим лёгкой цепью. А мужчина уже стоит у следующей рабыни и сноровисто делает своё дело.

Осторожно скосив глаза вниз, я осмотрела своё запястье. На нём блестел маленький стальной браслет с приваренными к нему с разных сторон двумя кольцами, к которым крепились цепи, уходившие вперёд и назад. Я оказалась в рабском караване. Мы все были дрессированными рабынями и, вероятно, никому из нас в голову не пришла бы мысль о побеге, но, тем не менее, мы все были скованы друг с дружкой. Впрочем, это было обычной практикой при транспортировке рабов. Но вот мужчина заковал руку Клодии, первой девушки в колонне, и караван рабынь был окончательно сформирован. На цепи было ровно двадцать кандалов, что точно, соответствовало нашему количеству.

— Отведите их в агентство, — приказал мастер плети. — Завтра они начнут работу.

Повинуясь жесту надсмотрщика, большего из этих двух мужчин, того, кто зашёл в зал без цепей, мы дружно с левой ноги, как это принято при начале движения в караване, сделали первый шаг к новой ступени в своей жизни.

Нас провели через анфиладу залов и коридоров, и вывели на улицу, караван голых, скованных цепью рабынь. Оглянувшись, я бросила последний взгляд на школу.

Можно сказать, что я получила высшее рабское образование.

29. Хассан — Охотник на рабынь

— О, нет, — взмолилась я. — Пожалуйста, только не к нему, Господин!

— Это не походит на Тебя, Тиффани, — удивился распорядитель зала. — Ты же одна из наших лучших девушек. Что с тобой случилось?

— Он ужасает меня, Господин, — заплакала я, и, бросившись на колени перед мастером пира, сопровождаемая нежным перезвоном рабских колокольчиков, принялась целовать его ноги, повторяя: — Пожалуйста, нет, Господин! Не надо!

— Он выказал к Тебе интерес, — спокойно проговорил распорядитель зала.

— Пожалуйста, нет, Господин! — рыдала я.

— К нему, рабыня, — рявкнул он на меня.

— Да, Господин, — вздрогнув, ответила я, и встав с колен, попыталась успокоиться, а мужчина отвернулся, и занялся своим делом.

С тех пор как мы покинули школу прошло уже два месяца. И в целом, следует отметить, это были два замечательных месяца. Вначале нашей карьеры, мы служили на пирах или банкетах лишь раз в три — четыре дня, но, постепенно, мы завоевали репутацию, и заказы на наши услуги и наша востребованность резко выросли. Теперь управляющим Эмильянуса приходилось составлять наш график работ так, чтобы в нём оставались свободные дни для отдыха, и мы могли бы остаться набраться сил, чтобы на пиру выглядеть свежими и привлекательными. Теперь заказы на услуги нашей группы были расписаны на несколько дней вперёд. Совершенно очевидно, что спрос на подобные группы рабынь для банкетов, да ещё по разумной цене в городе присутствовал и немалый. Эмильянус, обладавший прекрасной деловой хваткой, впрочем, характерной для его семьи, тонко почувствовал это. Благодаря Эмильянусу сейчас организация роскошного пира в Аре стала гораздо доступнее, чем когда бы то ни было прежде. Больше не требовалось содержать в своём хозяйстве множество рабынь, чтобы устроить такой праздник, или обладать богатством Минтара, чтобы нанять музыкантов, договориться с поставщиками продуктов, и оплатить услуги дорогих рабынь и танцовщиц. Но, безусловно, и наши услуги были не их дешёвых

Я, как и большинство остальных девушек, в целом, была очень рада принадлежать Эмильянусу и быть содержаться в этой форме рабства. Наша работа была легка и, так как нас часто хорошенько использовали на этих банкетах в интимном плане, а иногда и по многу раз, нам не было необходимость стонать и царапать пол в наших конурах от сжигающего низ живота желания. Также, после первой недели в агентстве, когда нас держали в цепях, если не было заказов, мы получили большую свободу. Теперь, в течение дня, мы вообще имели возможность выходить в город и гулять, где и когда нам захочется. Просто надо было получить разрешение привратника агентства, возвратиться до заката, и доложить об этом распорядителю зала.

Кстати рабыни, вообще, могут наслаждаться широкой свободой. Предъявляемое к нам требование взять разрешение привратника, или другого свободного человека, прежде, чем покинуть агентство, является само собой разумеющимся. Рабыня всегда должна получить разрешение свободного человека прежде, чем покинуть дом или место проживания. Однако вне агентства, мы могли бы бродить почти, везде, где нам заблагорассудится. Практически мы могли пойти почти куда угодно.

Безусловно, нам мы не могли выйти за городские ворота, если только не в сопровождении свободного человека. Выходя в город, мы обычно носили свободные, достаточно скромные для рабынь, белые туники. Конечно, горло этих туник было открытым, чтобы наши ошейники всегда можно было рассмотреть, как того и требовали законы Ара.

Иногда, кстати, мы служили и на банкетах, на которых присутствовали свободные женщины. На таких банкетах, мы, конечно, были одеты весьма скромно и служили с соблюдением всяческих приличий. Точно так же танцовщицы были одеты совсем по-другому, чем это было обычно при чисто мужской аудитории, это же касалось и репертуара исполняемых ими танцев.

Я украдкой посмотрела на мужчину за столом, того самого, что, предположительно, заинтересовался мной. Он вгонял меня в состояние панического ужаса. Ну почему он не захотел Клодию, или Кристэль, или любую другую из рабынь нашей группы?

Этот мужчина был почётным гостем на пиру, устроенном Эйто Восточным, членом касты торговцев, гражданином Ара, поставщиком соли, имеющим деловые связи с городами из окрестностей Тахари. Говорят, что часть поставляемой им соли, добыта в Климе, районе скрытом где-то глубоко в песках Тахари. Почётный гость происходил из порта Касра, что находится на реке Нижний Файин, к северу от Тора, в свою очередь расположенного на северо-западном краю великой пустыни Тахари.

Я затруднялась точно определить расу гостя. В нём было что-то восточное, делавшее его немного похожим на Эйто, но, с некоторой долей уверенности можно было сказать, что в нём присутствует изрядно крови жителей Тахари. Во всяком случае, от Эйто он отличался и внешностью и манерами. Если хозяин праздника был добрым, цивилизованным, вежливым, гуманным и приветливым, то его гость был огромен, уродлив и беспощаден. Грудь этого громилы была наполовину обнажена, на запястьях чёрные, тяжёлые, кожаные, со стальными клёпками браслеты, голова выбрита, за исключением пучка завязанных в узел черных как смоль волос, оставленных сзади и ниже затылка. Этот гость не имел никакого отношения к касте торговцев, и зарабатывал на жизнь другим способом. Он оказался здесь, по-видимому, благодаря своей мрачной славе. Ну и возможно, потому, что он прибыл из Касры, а через неё идёт основной поток соли. И хотя он мог принадлежать к восточной расе, его имя таковым не было. И он был известен на всём Горе. Я впервые услышала о нём в школе. Его имя рабыни упоминали с суеверным ужасом. Это был Хассан — Охотник на рабынь.

Я вытерла слезы из-под глаз уголком рабского шёлка, и расправив тело, поспешила приблизиться к гостю Эйто, сидевшему от хозяина праздника по правую руку. Упав на колени перед гостем, я прижала ладони к полу, поместив голову между луками в знак покорности и почтения. Потом стараясь унять дрожь, подняла голову к мужчине, держа ладони на полу.

— Господин выказал интерес к Тиффани? — томно спросила я.

— Раздевайся, — приказал Хассан, — и неси сюда свою задницу. Займись моим удовольствием.

— Да, Господин.

Через мгновение я, уже нагая, стояла подле него на коленях, между ним сидящим со скрещенными ногами и столом, и робко и изящно облизывала, нежно целовала и ласкала его. По большому счёту он практически не обращал на мои действия внимания. Как и прежде продолжая пить из кубка, наполняемого время от времени Кристэль, насыщаться яствами, подаваемыми ему другими девушками, и беседовать с Эйто. Я была для него всего лишь внимательной рабыней, нежно и интимно массировавшей его. Мужчиной он был мощным, с широкой спиной и большими мускулистыми руками и плечами. Тело его было покрыто короткими курчавыми волосами.

— Ходят слухи, что у Вас самый лучший охотничий слин на всём Горе, — заметил Эйто.

— Все слины — хорошие охотники, — уклончиво ответил Хассан. — Они рождены для этого.

— Я слышал, что следу рабыни Асдана, было два месяца, — сказал Эйто.

— А следу рабыни Иппиаса было три месяца, — усмехнулся Хассан.

— Удивительно, — воскликнул изумлённый Эйто.

В это время я уже добралась до плеча Хассана, и осторожно переходила к поцелуям и облизыванию его шеи.

— И что привело столь известного охотника а Ар, если мне позволено будет полюбопытствовать? — вежливо спросил Эйто.

— Как всегда — охочусь, — с готовностью ответил Хассан. — Я, мои помощники и мои животные.

— И какой несчастной рабыне — предстоит стать Вашей добычей на этот раз? — поинтересовался Эйто.

— На этот раз не рабыня, — проговорил Хассан, вцепившись зубами в жареную ногу вуло, отрывая мясо и с аппетитом жуя.

— Признаться, я думал, что Вы охотитесь только на рабынь, — удивился Эйто.

— Мятежник Кассым, позарившийся на трон Тора, и разорванный в клочья моими животными, никогда не был рабыней, — засмеялся Хассан.

Я непроизвольно вздрогнула, и снова поцеловала его в плечо, легко, почти незаметно. Я не хотела слишком явно демонстрировать ему свое присутствие. И дело даже не в том, что я боялась его, хотя, конечно, боялась до дрожи в коленях, просто именно это я должна был делать в такой ситуации, в которой я оказался. Моя роль, в ситуации этого рода, заключалась именно в том, чтобы не отвлекать его от разговора.

В действительности, я не должна была помешать, например, его беседе. Моей задачей было находиться на заднем плане, наподобие музыкального фона, если, конечно, мужчина не захочет продолжения. Всё же, помимо моего желания, я почувствовала жар и сырость между моих бёдер. Трудно было отрицать тот факт, что его близость, его энергия и мощь, даже, несмотря на мой страх и моё нежелание, возбуждали меня. Я была так близко к нему, и была такой раболепной, нежной, и возбуждающейся с каждым ином всё сильнее.

Какой маленькой и нежной казалась я сама себе рядом с его мощью и властью. Нет, здесь, на этой планете, не могло возникнуть никакой путаницы в естественных отношениях. Было очевидно, что, такие, как он были владельцами, а таким как я была уготована участь их рабынь. Я еле сдерживала стоны. Как ощутимо было его присутствие для меня из-за моей наготы, и моего ошейника. Всё моё тело стало чрезвычайно чувствительным. Когда-то на Земле я была свободной женщиной, с головой забитой ложными мифами об общечеловеческих ценностях. Здесь, в мире, живущем по законам природы, я оказалась на своем месте, рабыней в ошейнике, в присутствии Господина.

— И кто же, тогда, Ваша добыча? — не отставал Эйто. — Кто он?

— Это не «он», — сытно рыгнув отозвался Хассан, бросая обглоданную кость на блюдо. — «Она». Это — женщина.

Я испуганно отпрянула от Хассана.

— Это, кто-то известный? — спросил Эйто.

— Да, — кивнул Хассан.

— Надеюсь, не будет бестактностью спросить кто она?

— Это не секрет, — отмахнулся Хассан.

— И кто же это? — напрягся от любопытства Эйто.

— Шейла, — наконец назвал имя Хассан, — прежняя Татрикс Корцируса.

Я отодвинулась ещё дальше от охотника, поскольку меня неудержимо заколотила дрожь, и я испугалась, что этот зверь почувствует это.

— Но что Вы делаете в Аре? — удивлённо спросил Эйто. — Что ей делать в Аре. Ведь Ар, будет последним местом в мире, в котором можно ожидать найти её.

— Именно так она, и будет думать, — засмеялся Хассан. — Именно поэтому я уверен, что она здесь.

— Я так понимаю, что Вы рассчитываете на высокую награду за её поимку, — предположил Эйто.

— Да, — кивнул Хассан. — Её подняли уже до полутора тысяч золотых. Но, честно говоря, меня больше интересуют даже не деньги. Я много слышал об этой гордой и надменной женщине. Я намереваюсь поймать и заставить её покориться моим желаниям.

— Понятно, — понимающе заулыбался Эйто.

Хассан повернулся и пристально осмотрел меня.

— Падай, — приказал он, — и раздвигай свои ноги.

— Да, Господин, — выдавила из себя я, выполняя его команду.

— Извините меня, — бросил Хассан Эйто.

— Конечно — конечно, — развёл руками Эйто, направляя своё внимание в другую сторону, и присоединяясь к беседе с мужчиной слева.

— Ну и что не так? — спросил Хассан, склоняясь надо мной.

— Простите меня, Господин, — взмолилась я. — Просто я боюсь Вас. А также, я боюсь за бедную Шейлу, Татрикс Корцируса.

— Я запомнил твои ответы, — сказал Хассан.

— Я знаю про Вашу репутацию охотника, Господин, — прошептала я. — Я боюсь, что у неё шансов не многим больше чем у простой рабыни.

— Она — гордая, свободная женщина, — усмехнулся Хассан, — но я буду охотиться на неё как на рабыню.

Я застонала.

— И почему же Тебе не безразлична её судьба? — поинтересовался он.

— Мы — обе, в конечном счете, женщины, — ответила я, — мы те, кто должны бояться и служить мужчинам.

— Это не моя проблема, что у Вас обеих, пол рабыни, — сказал Хассан, прикасаясь ко мне.

— Нет, Господин, — вскрикнула я.

— Ты — хорошенькая рабыня, — заметил он.

— Спасибо, Господин. Вы собираетесь сделать мне больно? — спросила я.

— А Ты собираешься быть абсолютно послушной и полностью ублажить меня? — спросил он в ответ.

— Я буду абсолютно послушной, — тут же исправилась я, — и я попытаюсь полностью удовлетворить Вас Господин.

— Хорошо, — проговорил он.

— Значит, Вы сделаете мне больно? — снова спросила я.

— Я сделаю с Тобой всё, что и как мне понравится, — ответил он.

— Да, Господин.

— Хм, это уже интересно, — протянул он. — Только что Ты казалась горячей и готовой. Ты уже почти теряла сознание и задыхалась от желания, и я даже мог почувствовать твой запах. А сейчас Ты кажешься холодной и напряжённой.

— Простите меня, Господин, — простонала я.

— Ты хорошо увлажняешься? — спросил Хассан.

— Обычно да, Господин, — честно призналась я.

— Ну, что ж, тогда, возможно я смогу разогреть Тебя снова, — улыбнулся он, и начал касаться меня.

Я не осмеливалась сопротивляться его прикосновениям. Я была полностью беспомощна под ним.

— Вы когда-нибудь видели Татрикс Корцируса, Господин? — спросила я, начиная извиваться и постанывать под его руками.

— Нет, — снизошёл он до ответа.

— О-о-ох! — застонала я, от его прикосновений, так хорошо напомнивших мне о том, что я была в ошейнике.

— Кажется, что Ты снова потекла, — заметил мужчина.

— Да-а-а, — задыхаясь выдавила из себя я. — О-о-о, Да-а-а!

— Зато у меня есть детальное её описание, — шепнул он мне в ухо. — Например, Тебе могло бы быть интересно узнать, что Ты, по крайней мере, в общих чертах, напоминаешь её.

Внезапно он отстранился от меня, внимательно и удивлённо изучая все даже самые малейшие особенности моего лица и тела.

— Это интересно, — протянул он. — Сейчас Ты, совершенно точно напомнила мне её.

— Господин? — удивлённо спросила я.

— Цвета глаз и волос те же самые, и общий тон кожи совпадает, — задумчиво перечислял охотник. — Фигура, кажется, довольно близкой к тому, что можно было предположить, Рост и вес, кстати, тоже довольно похожи. Хм, запястье, щиколотка и размер ошейника, возможно, тоже совпадают, учитывая, что это сложно было определить у свободной женщины.

— Кажется, у Вас действительно довольно подробное описание, — сказала я.

Признаться, я была удивлена тем, что он у него были сведения о размерах моих запястий, щиколоток и ошейника. Обычно никто не интересуется о таких вещах, применительно к свободной женщине. Хотя, я бы предположила, что такие измерения, уместны для любой женщины.

Кстати, опытный работорговец, обычно, может определить размеры ручных и ножных кандалов, а также и размер ошейника почти с первого взгляда. У меня размер ножного браслета — два, ручного — два, а ошейника десять хорт. Это практически самые обычные и самые распространённые размеры на Горе. Так наиболее распространёнными размерами кандалов являются второй и третий. А ошейников — десять, одиннадцать, и двенадцать хорт.

— Да, — задумался он. — Ты и, правда, практически полностью подходишь под описание.

— Так может быть я, и есть она, — смело предложила ему я простое решение.

— Возможно, — протянул он, снова склоняясь надо мной.

Я повернула голову в бок. Его руки вновь заскользили по моему телу.

— И как Вы сможете определить, что, что я не она? — хрипло спросила я, и отчаянно закричала. — О-о-о-ох, О-о-у-ай!

— Мне не кажется вероятным, что она может оказаться извивающейся рабыней, — заявил охотник.

— О-о-а-а! — закричала я ещё громче, и лишь когда он остановил руку, я немного успокоилась и сказала: — Но Вы же никогда не видели её.

— Нет, — кивнул он.

— Тогда, как Вы опознаете её? — поинтересовалась я.

— А мне и не надо её узнавать, — усмехнулся он. — Её опознает слин.

— Господин? — теперь уже удивилась я.

Я изо всех сил пыталась абстрагироваться от тех ощущений, что захлёстывали меня в его руках, я пыталась напрячься.

— Всё просто, в Корцирусе, я раздобыл ту одежду, которую она носила, — объяснил охотник. — Она сейчас со мной, в Аре, как и мои помощники и слины. Завтра я начинаю свою охоту

— Но Ар — огромный город, — заметила я. — Наверное, здесь народу не меньше миллиона.

Мне оставалось надеяться только на то, что на улицах миллионного города должны оставаться и миллионы следов, старых и свежих, закрывающих старые. Конечно, будет невозможно вычленить запах единственных нужных следов среди такого количества смешанных слоёв запаха ежедневно снующих туда-сюда прохожих.

— Верно, охота будет не лёгкой, — признал Хассан. — Зато интересной!

— Возможно, её даже нет в Аре, — осторожно предположила я.

— Она здесь, — уверенно сказал он, и его руки с удвоенной энергией заходили по моему телу, заставляя меня терять контроль над собой.

— Пожалуйста, Господин, будьте со мной нежным! — взмолилась я.

И внезапно, его движения стали нежнее, и моё тело, с благодарностью, само устремилось навстречу его прикосновениям. И одновременно он был твёрд со мной, напоминая мне, кто из нас кому принадлежал. Наконец, я беспомощно выгнулась навстречу к нему, моля о его милосердии.

— Так Ты собираешься отдаться мне? — с улыбкой спросил Хассан.

— Как того пожелает, Господин, — заплакала я.

— Даже не пытайся сопротивляться мне ещё раз, — предупредил он. — Мне это не нравится.

— Не буду, Господин! — простонала я.

— Чувствуй, — приказал он. — Чувствуй, глубоко!

— Да-а-ох, Господи-и-ин, — закричала я.

Я чувствовала, и чувствовала глубоко, как беспомощная, обладаемая рабыня. Я чувствовал, как будто меня начало выворачивать наизнанку от зажжённых им ощущений. Я стонала, хрипела, кричала и рыдала. Какое там сопротивление! Я больше не могла даже думать о каком-то сопротивлении ему. Я вообще ни о чём не могла думать. Я лишь тряслась от рыданий и вожделения, и умоляла его поскорее взять меня.

— Но твоя схожесть с Татрикс Корцируса весьма интересна, — как будто не замечая моего состояния проговорил мужчина.

— Я умоляю позволить мне принять Вас, Господин! — задыхаясь молила я.

— Довольно интересно, — размышлял он.

— Вы сделали это со мной, — заливалась я слезами. — Вы покорили меня. Теперь пользуйтесь мной. Я прошу быть использованной! Берите меня, владейте мной, пользуйтесь мной, сделайте меня своей. Я умоляю сделать меня Вашей, Господин!

— Как странно, — тем временем размышлял Хассан, — те же глаза, те же волосы, та же кожа, и все прочие приметы.

— Никогда Вам не найти её, — в гневе прохрипела я сквозь стиснутые зубы.

— Да, это будет нелегко, — согласился Хассан, наконец снисходя, до того, чтобы войти в меня, и попадая в кольцо моих нетерпеливых рук. — Но я найду её.

Я, отчаянно вцепилась в него. Я едва отваживалась шевелиться. Я была сдавшейся рабыней. Я чувствовала себя на краю рабского оргазма, такого, что о его существовании я даже не подозревала.

— Теперь, сопротивляйся мне! — откуда-то издалека долетел до меня его приказ.

— Я не могу! — прорыдала я. — Вы унесли меня слишком далеко! Вы знаете, что унесли меня слишком далеко! Вы знаете, что теперь сопротивление невозможно!

— Борись, сопротивляйся, — приказал мужчина.

— Да, Господин, — простонала я.

И тогда, меняя ритм и глубину проникновения, он начал подвергать меня пытке отказом от своего господства.

— Пожалуйста, — просила я его. — Пожа-а-алуйста-а-а!

— Превосходно, — сказал он, через некоторое время, и я закричала полностью отдаваясь Хассану, Охотнику на рабынь.

Чуть позже, дав мне время прийти в себя он приказал мне очистить его губами и языком, и я, наивная, сделала это, ещё не понимая, что он для меня приготовил. Он просто поразил меня своей жизненной силой, вновь опрокинув на пол, оказавшись во мне. Ничего этого в школе мне не преподавали. Когда Хассан закончил со мной, он спокойно натянув свою тунику, как ни в чём не бывало, возвратился к беседе с Эйто. А мне едва хватило сил уползти в угол зала и кое-как залезть в свою шёлковую рабскую тунику. После этого я просто повалилась на бок и свернулась в позу эмбриона.

Я находилась в полушоковом состоянии. Я чувствовала себя маленькой и беспомощной. Хассан — Охотник на рабынь просто опустошил меня. Никогда прежде, и особенно во второй раз, не отдавалась я столь беспомощно, столь по рабски, мужчине. Никогда прежде не было ещё у меня мужчины преподавшего так полно, так неоспоримо, что мужчины — владельцы. И всё же никогда прежде, мне не приходилось так полно и глубоко ощущать мою женственность, внезапно ставшую такой реальной. Покорённая, наученная, и благодарная, я, скрючившись, лежала в углу, и радовалась моей женственности, дорожила своей женственностью. Как счастлива, как безмерно счастлива я была, от того, что я была женщиной!

Праздник, меж тем, подходил к концу. Большинство гостей, включая почетного гостя — Хассана, разошлись по домам.

— Ты в порядке, Тиффани? — поинтересовался распорядитель пира.

— Да, Господин, — пролепетала я.

Всё же он оказался сердечным мужчиной, и не заставил меня продолжать обслуживание гостей.

Я так и осталась лежать в том углу, отдыхая, и восстанавливаясь после пережитых эмоций и последствий использования Хассаном. Постепенно во мне родилось чувство удивительного восторга. Я побывала в руках мужчины, который искал Шейлу, Татрикс Корцируса, и он меня не признал. Да даже Дразус Рэнциус, или Майлс из Аргентума, мужчины, которые фактически видели меня, как мне казалось, не смогли бы узнать меня теперь. Возможно, даже малышка Сьюзан не опознала бы гордую Шейлу, Татрикс Корцируса, в заклеймённой, дрессированной, похотливой шлюхе Тиффани, рабыне для удовольствий, одной из банкетных рабынь, компании Эмильянуса, что на Площади Тарна.

Я была в безопасности. Мне нечего бояться слинов Хассана. Они никогда не смогут найти меня в Аре.

Я в безопасности.

30. Шейла — Татрикс Корцируса

— Ты чего такая испуганная? — поинтересовалась Клодия.

— Они идут в этом направлении, — заметила Кристэль.

— Но ведь предполагалось, что они покинули город ещё неделю назад! — крикнула я.

— Очевидно, что они не сделали этого, — сказала Тупа.

— Смотрите, девочки, какая с ними собралась толпа! — взволнованно воскликнула Клодия. — Айда за ними, посмотрим, куда они идут!

— Ну, уж, нет! — упёрлась я. — Это без меня!

Клодия озадаченно уставилась на меня. Мы шли по улице Хермадиуса, со стороны Площади Тарнов. Все мы были одеты в простые белые туники без рукавов, хотя и короткие, но внешне довольно скромные, так что, глядя на нас, никто, возможно, и представить себе не мог, что мы были рабынями для удовольствий. Обуви на нас не было, а наши ошейники были самого обычного вида. Спасибо, хорошему вкусу Эмильянуса, от нас никто не потребовал, чтобы мы носили рекламу его компании на спинах.

— Да, что не так с Тобой? — возмутилась Клодия.

— Да ничего! — раздражённо отмахнулась я, оглядываясь назад.

Толпа действительно, как и сказала Кристэль, казалось, направлялась сюда. Они свернули на эту улицу почти сразу с площади.

Я провела взглядом вдоль улицы. Странно, но она показалась мне весьма грязной, а это было весьма нехарактерно для Ара. Обычно, раз в неделю, все улицы подметались и мылись, и это было обязанностью тех, кто владел домами, стоящими на этой улице, более крупные проспекты и площади, убирались государственными рабами. Ещё два дня назад маленькие улицы, такие как улица Хермадиуса должны были быть прибраны. Рабыня, идущая босиком, отлично чувствует это. Ещё я заметила девушку рабыню, в короткой, коричневой тунике, стоящую подле стены магазина. Казалось, она никуда не спешила и не была прикована цепью. Мне подумалось, что, скорее всего, она могла бы принадлежать владельцу магазина. Возможно, рабыня только что вышла из магазина. Она, из-под ладошки, также смотрела вдоль улицы.

Возможно, заслышав шум толпы, она вышла полюбопытствовать, что могло быть тому причиной.

— Госпожа, — окликнула я девушку, чтобы подольститься к ней.

— Чего Тебе, высокая девка, — недовольно отозвалась та.

— Я не высокая девушка, — ответила я.

— Но носишь тунику высокой девки, — указала она.

Я быстренько встала перед ней на колени, и спросила:

— Вы принадлежите владельцу этого магазина?

— Возможно, — протянула она.

Я оглянулась назад на толпу, что находилась приблизительно в двух или трёх кварталах от нас и неумолимо приближалась.

— Вы, можете ответить на мой вопрос, Госпожа? — спросила я.

— Всё может быть, — задрала нос рабыня.

— Пожалуйста, — заканючила я.

— А Ты поцелуй мои ноги, высокая девка, — усмехнулась она.

Мне ничего не оставалась, кроме как сделать так.

— И что Тебя интересует? — спросила она.

— Можно было бы ожидать, что две ночи назад, — сказала я, — эти улицы будут убраны. Было ли сделано?

— Тебе так важно знать это? — удивилась она.

— Да, — призналась я.

— Тогда целуй мои ноги снова, высокая девка, — велела она. — И более почтительно и нежно.

— Да, Госпожа, — сказала я, склоняясь к её ногам.

— Нет, — наконец соизволила ответить рабыня. — Мы получили команду непосредственно из Центральной башни, из самого дворца, не делать уборку. На этой неделе даже большие площади не вымыли.

— Спасибо, Госпожа, — поблагодарила я, вскакивая на ноги, и чувствуя, как они дрожат от страха.

Клодия, Кристэль и Тупа всё также смотрели вдоль улицы. Толпа уже была всего в квартале от нас. Перед толпой опустив морды вниз, почти уткнувшись ими в булыжники мостовой, двигались два огромных серых слина. Уши тварей были прижаты к затылку. Каждый удерживался двумя мужчинами, с помощью цепей. Но даже отсюда было видно, что слины, в их азарте, почти тащили загонщиков за собой. Позади слинов, огромный и грозный, с обнаженной грудью, и длинной смотанной плетью в правой руке, шёл Хассан — Охотник на рабынь. Его сопровождали несколько вооруженных мужчин, вероятно, его помощников. Кроме них ещё виднелись офицеры Ара, и даже кто-то в униформе Аргентума. Позади них всех, нетерпеливая и возбуждённая, бурлящая, толкающаяся затапливающая улицу по самые стены домов следовала толпа зевак. В ужасе я бросилась бежать прочь, вдоль по улице.

— Тиффани! — услышала крик Клодии мне вслед, но я даже не обернулась на бегу.

Свернув с улицы Хермадиуса на Серебряную, я выскочила на проспект, ведущий к Центральной Башне. Пробежав вдоль западного края дворцового парка, и проскользнув под деревьями, я, задыхаясь от быстрого бега и страха, прислонилась к стене.

— А ну, не задерживайся здесь, девка, — рявкнул на меня мужчина.

— Простите меня, Господин, — проговорила я, и склонив голову, двинулась в обратном направлении, но выйдя на проспект, развернулась и побежала далее вдоль дворцовой стены.

Я добежала до фонтана, одного из многих на проспекте, состоящего из двух чаш, верхней, находящейся на уровне груди, и нижней, вода в которую стекала из верхней. Свободные люди могли без труда напиться или набрать воды из верхней чаши. Чаша ниже — для животных и рабов, чтобы попить из неё надо было встать на колени. Потная и тяжело дышащая, я почти упала на четвереньки, окунув голову в нижнюю чашу фонтана, стараясь остудиться и утолить дикую жажду.

С трудом оторвавшись от воды, вытирая рот тыльной стороной ладони, я встала и бросила взгляд назад. Слины, в сопровождение толпы зевак, уже появились на проспекте Центральной Башни. Вскрикнув от ужаса, я бросилась бежать дальше.

Я снова остановилась, и дико заозиралась. Пока не было заметно каких-либо признаков животных, или толпы зевак. Я оказалась на северо-западном углу Тэйбана — Сулового Рынка на перекрёстке бульвара Тэйбана и улицы Клайва. Я попала сюда, в западную часть города по улице Клайва свернув на неё с проспекта Центральной башни. Оглянувшись назад на улицу Клайва, я не обнаружила присутствия толпы преследователей. Дышать стало немного легче.

Я надеялась, что к настоящему времени, они добравшись до этой улицы, должны были, потерять мой след.

— Сулы, турпахи, вангисы! — услышал я, женский голос, из-за корзин, где видимо, сидела торговка, привлекавшая внимание к своим товарам.

Я решила пробираться обратно на проспект Центральной башни, стараясь придерживаться оживленных улиц в надежде, что слины потеряют мой след, смешавшийся со столь многими запахами других людей.

Мне уже стало казаться, что опасность миновала, когда вдруг, с расстояния приблизительно двухсот ярдов, до меня донёсся пронзительный, азартный визг одного из животных. Я испуганно обернулась и посмотрела вдоль бульвара Тэйбана. Слины и их загонщики, появились с запада, от улицы Венактикуса. Как улица Клайва очерчивает Рынок Тэйбан с севера, также и улица Венактикуса ограничивает его на юге. К моему ужасу, слины, повернули направо, на север по бульвару Тэйбана. Они приближались ко мне. На мгновение я замерла от удивления. Почему они не вышли на бульвар со стороны Клайва? Но тут меня осенило. Почувствовав слабость в коленях я вспомнила, как два дня назад сама повернула с Венактикуса на запад на Тэйбан. Значит, получилось так, что взяли мой след двухдневной давности. Я устремилась на запад, вдоль по улице Клайва. Через несколько минут я оказалась на перекрёстке Клайва и Хермадиуса. Именно на этой улице, меньше ана назад, я впервые увидела преследователей.

Продолжив следовать на запад по улице Клайва ещё немного, я свернула налево, на юг, на Изумрудную улицу. Эта улица, как и Хермадиуса, ведёт к Площади Тарна. Но я не собиралась бежать на Площадь Тарна и прятаться в агентстве. С Изумрудной я повернула направо, и поспешила по улице Тарновых Ворот. Это — улица, соединяет западные ворота Ара, названные Тарновыми Воротами и Площадь Тарнов.

Добежав до западных ворот, я, слегка отдышавшись, встала на колени перед горожанином.

— Господин, — обратилась я к нему, — могу я сопровождать Вас за ворота?

— Нет, — отмахнулся он, даже не взглянув в мою сторону.

Вздохнув, я встала на ноги, и опасливо осмотревшись, приблизился к воротам. Сегодня охрана здесь казалась необычайно строгой. Фургоны осматривались вплоть до вскрытия крышек ящиков, разрезания мешков. Я заметила рабыню, которую вели с мешком на голове, так гвардейцы остановили её хозяина, и несмотря на протесты, сдёрнули мешок и тщательно исследовали её лицо. Лишь после этого подробного осмотра, возмущённому мужчине позволили надеть ей мешок обратно, и взяв поводок, продолжить свой путь. Я же пошла смело, и беспечно к воротам.

Прямо перед воротами я была остановлена, уткнувшись в пересеченные передо мной копья солдат.

— Простите меня, Господа, — сказала я, и склонив голову, быстро отступила назад, и повернувшись пошли прочь. Отойдя от ворот несколько ярдов, я остановилась и снова сквозь выступившие слёзы посмотрела на них.

Наудачу я пробежала на север по «Дороге Вдоль Стены» несколько кварталов, затем повернула направо, на восток, чтобы постараться вернуться назад к Изумрудной. В тот раз я не заметила там признаков слинов или толпы зевак. Таким образом, я хотела пройти по своим следам назад. Я ещё надеялась, что у меня получится запутать слинов. Идя на север по Изумрудной, я не могла не заметить, что как и всюду, она не была ни подметена, ни вымыта. Оказывается официальный запрет на уборку улиц, очевидно, не был ограничен одним районом. Как выяснилось, что им охвачен весь город и его окрестности.

Я был сбита с толку, смущена, перепугана и несчастна. Понятия не имела, удалось ли мне сбить слинов со следа или нет. Я не представляла, что мне делать. Я боялся возвращаться в агентство и опасалась не вернуться туда. Наверняка мои следы, были особенно многочисленными именно там.

Конечно, я всегда, покинув здание утром, возвращалась туда вечером. И если не возвращаться туда, то я просто не знала, куда я могла податься. Я не могла покинуть город, а оставаясь в его пределах, очевидно, что меня должен был бы задержать, если не слин, то любой свободный гражданин, а ещё вероятнее стражники. Уверена, для них это сделать будет не трудно. Я выделялась в толпе. Моя рабская одежда и мой ошейник, который я не смогла бы удалить, ясно идентифицировали меня.

Действительно, как только на улицах стемнеет, я мгновенно перейду в разряд подозреваемых в попытке побега рабынь. Рабыням, за исключением монетных девок, рабынь-зазывал при пага-тавернах, вообще не разрешают находиться на улицах города после наступления темноты без сопровождения свободного мужчины. У меня не было ни обычной для таких рабынь одежды, ни колокольчика и копилки на цепи для шеи как у монетной девки, ни шёлковой туники с рекламой её таверны, как у девушки-зазывалы. О моем отсутствии в конуре, уже к полуночи — двадцатому часу гореанских суток сообщат куда следует, и утренняя стража будет приведена в готовность, чтобы начать мои поиски.

Да и как, мне выжить в городе? Конечно, я могла бы попытаться какое-то время жить, прося милостыню и добывая еду среди мусора, как это делают бродяжки — свободные женщины, иногда ещё называемые самки уртов, но я, была в ошейнике, и никак не походила на одну из них. Самки уртов часто носят туники, почти столь же короткие, как и у рабынь. Это, предположительно, облегчает им бегство от городской стражи. Хотя сами гвардейцы обычно игнорируют их. Могут, конечно, иногда ради развлечения, поймать и связать одну из них, оставив в беспомощном состоянии, чтобы она не забывала, что может быть поймана в любой момент, если мужчины того пожелают.

У этих бродяжек — самок уртов есть свои банды и территории. У меня не было никаких сомнений, что они сразу опознают во мне рабыню, и связав, передадут стражникам, в надежде на некоторую, хотя бы и маленькую, премию. Будучи рабыней, не могла надеяться даже на их милосердие. Они ненавидели, и презирали таких как я. Даже стоя на столь низкой ступени, они были в тысячу раз выше меня. Они были свободными женщинами. Несколько раз год, особенно когда появлялись жалобы от горожан, или бродяжки начинали доставлять неприятностями, стражники проводили облавы, и, загнав многих из них в тупики, ловили и тащили к претору. Его приговор был почти неизменным — рабство.

Интересно, но стоит их заклеймить и надеть ошейник, и дать почувствовать их беспомощность перед мужской властью, и они становятся послушными, радостными и довольными. Возможно, потому они и стали вести такой образ жизни и одеваться в одежду как у рабынь, что смутно чувствовали, что где-то внутри них, возможно, очень глубоко в сердце, живёт что-то, что умоляет мужчин взять их и сделать их своими рабынями. Они думали, что ненавидели мужчин, но фактически, они всего лишь просили взять их и бросить к своим ногам.

— Стоять, рабыня! — послышался резкий оклик. — Не оглядываться! К стене! Не так близко! Ещё назад! Наклонись вперед, ладони на стену! Ноги широко. Ещё шире!

Испуганная до потери сознания, я подчинилась мгновенно. Потом чья-то нога пнула мои ноги, вынуждая развести их ещё шире.

Упираясь в стену руками, и с ногами, расставленными очень широко, я оказалась совершенно беспомощной и неловкой. Мой собственный вес держался на руках, упёртых в стену. Попробуй я убрать руку от стены, я просто упала бы воткнувшись в неё головой. Из такого положения, столь неустойчивого и беспомощного, крайне трудно выпрямиться быстро и не потеряв равновесия. В этом положении я оказалась в полной власти того кто стоял позади меня.

— Ой! — вскрикнула я, почувствовав, как мужские руки стремительно пробежались по моему телу, обыскивая на предмет наличия оружия.

Безусловно, этот обыск не трудно было сделать, учитывая, что на мне лишь рабская туника.

— О-о-ой! — закричала я.

— А Ты не носишь железного пояса, — огласил он результат последней проверки.

— Нет, Господин.

— Ты можешь встать на колени, — разрешил мужчина.

Кое-как выпрямившись, мужчина не сделал даже попытки мне помочь, я повернулась к нему лицом, и опустилась на колени. Надо мной возвышался стражник.

— Ты кто? — спросил он.

— Тиффани, — ответила я, — рабыня, принадлежу компании Эмильянуса, что на площади Тарнов.

Я не осмелилась лгать ему. Что ему стоило проверить мой ошейник? Там была полная информация обо мне.

Стражник, присев передо мной, сгрёб мои запястья правой рукой, сковав их не хуже наручников, а левой приподнял мне голову. Он всё-таки решил проверить ошейник. Я не думала, что он это сделает, но теперь была особенно рада, что не попыталась солгать ему. Попробуй я солгать, то, скорее всего, попала бы в разряд подозрительных личностей, а с такими здесь разговор короткий, избить — в наручники — на привязь, в любой последовательности.

— Ты слишком далеко забралась от Площади Тарнов, — заметил он, выпрямившись, и снова нависая надо мной.

— Да, Господин.

— И что Ты здесь делаешь, да ещё в одиночку? — спросил стражник, причём, весьма любезно.

— Гуляю, Господин, — ответила я, насколько могла искренне.

— На Тебе нет железного пояса, — сказал он.

— Да, Господин, — согласилась я, несколько удивлённо.

— Ты сейчас в дальнем северном конце Изумрудной улицы, — объяснил он. — А на Хермадиуса или проспекте Центральной Башни.

— Я поняла, Господин.

— Советую Тебе избегать незнакомых улиц в этом районе, — предупредил он. — Я бы на твоём месте вообще возвратился на юг по Изумрудной. Эти места не подходят для прогулок симпатичных рабынь, особенно для тех на кого не надели железный пояс.

— Да, Господин, — сказала я. — Спасибо, Господин.

Солдат, как ни в чём, ни бывало, развернулся и покинул меня. А я поднялась на ноги. Он был весьма любезен со мной, полагая, что я была рабыней. Конечно, завтра если в его караулку поступит приказ на мои розыск и поимку, он, несомненно, вспомнит, что столкнулся в этом районе с рабыней по имени Тиффани, с короткими светлыми волосами и голубыми глазами.

Я с интересом и опаской заглянула в один из переулков. У некоторых из подобных, как впрочем, и у большинства улиц в гореанских городах вообще, даже не было каких-либо официальных названий. Люди находят дорогу зная район или спрашивая совета у тех, кто знает. Некоторые улицы известны по неофициальным описаниям, например: «улица, где кожевник Васкон держит свой магазин», «улица, где поэт Тэсьяс написал такое-то и такое-то стихотворение», «улица, где Вы можете найти дом генерала Хасдрона», «улица с тарсковым фонтаном», и так далее.

Часто может сбивать с толку и раздражать, тот факт, что одна и та же улица иногда известна разным людям под различными именами. Довольно распространено, например, такое явление, когда улицу в одном конце называют одним именем, а уже на другом конце она известна под другим, и возможно даже не под одним, а под двумя, или тремя, в зависимости от её длины. Например, люди с разных концов могут думать об это улице, как о той «где кожевник Васкон держит свой магазин», и одновременно как об улице «где у Мило Пекаря есть кондитерская». Иногда имена улицам дают происшествия, например: «Горелая улица», «Паводковая улица», «улица Шести Изнасилованных Рабынь», и тому подобные.

Само собой, часто, такое бытовое описание улицы естественным образом развивается, укорачивается и превращается в официальное название. Например, «улица, где у Посвященных есть свой храм», со временем, скорее всего, станет «Храмовой улицей», «улица, где Вы можете найти, пивоваренный завод» вскоре может превратиться в «улицу Пивоваров», и так далее. Никто, в конечном счете, не удивится, если, улица, где Тэсьяс написал свои стихи, или сборник стихов, такой как, «Предсказания Талендера», станет не более чем просто «улица Тэсьяса», или даже, как возможно, предпочел бы сам Тэсьяс — «Талендеровая улица».

Кстати в гореанских городах, названия улиц, там, где они есть, конечно, подписываются не на прибитых к столбам табличкам, а наносятся краской прямо на углах зданий, обычно, в нескольких футах от мостовой. У многих зданий на перекрёстках Ара, кстати, углы закруглены, особенно это касается тех домов, что расположены на узких улочках. Это должно позволить пожарным фургонам, несущимся по улицам города проходить повороты не теряя скорости.

Хотя и напуганная предупреждением стражника, но и не желая оставлять своих следов на Изумрудной, я повернула налево, чтобы переулком выйти на «Дорогу Вдоль Стены», на которой, как мне казалось, будет безопасно. Само собой эта дорога следовала вдоль внутренней стороны стен вокруг Ара, и насколько я представляла, находилась всего в четырёх — пяти кварталах на запад. Но попасть туда напрямую, у меня не получилось, выбранный мной переулок закончился. Я повернула на другую улицу, потом снова, и ещё, уже не понимая, куда и где я иду. А улицы становились всё уже и мрачнее.

День выдался жарким, и людей на улицах встречалось немного. Через несколько енов я растерянно остановилась, внезапно до меня дошло, что я окончательно заблудилась. Я понятия не имела на какой улице и в каком районе я очутилась. Даже умей я читать, не было здесь ни одного написанного на углах зданий названия. Даже по теням от домов, я больше не могла уверено сказать в каком направлении идёт та, или иная улица, их узость, и множество сделанных мной поворотов полностью сбили меня с толку. Я не могла даже, идти в каком-то одном прямом направлении, настолько извилистые они здесь были. Я заметила какого-то молодого бездельника подпиравшего спиной стену, поспешила проскочить мимо него.

Пройдя несколько ярдов, я опасливо оглянулась назад. Парень спокойно наблюдал за мной, но пойти следом попытки не сделал, и я, облегчённо вздохнув, поспешила дальше. Улочка закончилась единственным поворотом направо.

Через несколько инов я чуть не закричала от радости, увидев что эта улица примыкает к более широкой, явно шире, чем те по которым я плутала последние ены. Она была ярко освещена и прогрета солнцем. И, что немало важно казалась пустынной. Чуть не подпрыгивая от радости и нетерпенья, я поспешила туда. Как вдруг…

— Привет, Красотка, — сказал он.

Он возник передо мной, как из-под земли, и я чуть не воткнулась в него носом. Скорее всего, парень проскочил, либо между домами, либо сквозь какое-то здание со сквозным проходом. Так или иначе, но, похоже, он знал здесь все лазейки, в том числе и в каком месте меня можно было бы перехватить.

— А вот на колени падать не надо, — сказал он, схватив меня за руку.

— Господин? — запинаясь промямлила я.

Придерживая меня рукой, он бросил быстрые взгляды в оба конца улицы, убедившись, что там было пусто. Лишь после этого, парень дёрнул меня к узкому проулку.

— Не вздумай шуметь, — предупредил он, — а не то разрежу тебя на две половинки как плод ларма.

Он втянул меня в проулок, и, через несколько инов мы оказались в узком уединённом проходе между стенами двух зданий, упиравшимся в стену третьего. Вот к этой третьей стен он меня и прижал спиной. Всё что я видела это проход позади него. Спиной я чувствовала тёплую кирпичную стену. Он стоял вплотную ко мне, и с интересом рассматривал меня с высоты своего немаленького роста. Поддев пальцем мой подбородок, он прочитал гравировку на моём ошейнике.

— Рабыня для праздников, а? — явно обрадовался он.

— Ой! — тоненько взвизгнула я.

— И без пояса, — с усмешкой констатировал парень.

Я даже ахнуть не успела, как уже стояла лицом к стене, а мои руки оказались скрещенными за спиной с наброшенной на них верёвочной петлёй. Затем, одна за другой добавились ещё несколько аккуратных петель, а потом последовал рывок, затянувший узел. Весьма тугой узел! Я снова оказалась в беспомощном состоянии. Судя по его сноровке, я заключила, что была далеко не первой девушкой, которую он затащил в этот тупик.

— Лицом ко мне, — скомандовал парень.

Противиться я не посмела. Один конец верёвки, свисал с узла стянувшего мои запястья и щекотал мои щиколотки сзади. Мне не составило труда понять значение этого. Он не собирался заканчивать со мной по-быстрому.

— Вот теперь Ты можешь встать передо мной на колени, — сказал он, и не отрывая от меня глаз проследил, как я связанная опустилась перед ним на колени, и, в конце концов, приказал: — А теперь ублажи меня.

— Да, Господин, — покорно отозвалась я, наклоняясь и начиная с его ног.

Я лежала на боку в тупике. Теперь и мои щиколотки были связаны и притянуты позади меня к моим запястьям. А парень откинувшись спиной на стену, сидел рядом со мной и отдыхал.

— Пожалуйста, Господин, — попросила я. — Отпустите меня.

Он подполз ко мне и развязал мои ноги.

— Спасибо, Господин, — сказала я, но тут же вскрикнула, — Ой!

Парень резко развёл мои ноги в стороны.

— Ай! — крикнула я, когда моя туника оказалась задранной до талии.

Он жадно смотрел на меня.

— Господин?

— А ну-ка скажи, «я — дорогая рабыня для праздников», — велел парень.

— Я — дорогая рабыня для праздников, — повторила я.

Наверное, это было верно, ведь я уже могла стоить, по крайней мере, серебряный тарск на большинстве рынков. Я была привлекательна, и теперь уже дрессирована.

— «Но я, лёжа на спине и расставив ноги, умоляю Вас использовать меня», — продолжил он.

— «Но я, лёжа на спине и расставив ноги, умоляю Вас использовать меня», — покорно повторила я за ним.

— А теперь ещё раз, и с более чувственно, — приказал насильник.

— Я — дорогая рабыня для праздников, но я, лёжа на спине и расставив ноги, умоляю Вас использовать меня, — проговорила я всё фразу.

— Ну, хорошо, так и быть, — усмехнулся он, наваливаясь на меня сверху.

Закончив со своим делом, насильник перевернул меня на живот и развязал мне руки.

— Ты можешь поблагодарить меня, — довольно засмеялся он.

— Спасибо, Господин, — пробормотала я.

И он исчез. К тому времени, когда я смогла подняться, и пошатываясь выбраться из тупика в переулок, его уже нигде не было. Возможно, он думал, что сегодня у него выдался удачный день. А верёвку он забрал с собой, должно быть, приготовив её для другой рабыни, случись ей по неосторожности, в одиночку и без пояса проложить свой путь мимо него.

Разгладив свою тунику, он даже не потрудился снять её и всю измял, я покинула злополучный переулок.

День уже клонился к закату. Вдалеке показалась стена, возвышавшаяся над некоторыми зданиями. Используя её как ориентир, я начала медленно идти в ту сторону. Я, должно быть, была слишком озабочена поиском дороги, и потому обнаружила слина, уже, когда тот дико зашипел, а потом возбуждённо завизжал не более чем в сотне ярдов позади меня. Подобный звук они иногда издают, когда отчётливо чувствуют свежий запах добычи, но их нетерпеливый охотничий азарт сдерживается ловчими. Звери хотят броситься вперед, но не могут сделать этого, и выражают удерживающим их охотникам степень своего негодования и возбуждения.

— Вон она! — услышала я, чей-то радостный крик.

Я стремительно обернулась и увидела двух слинов, каждого удерживаемого парой егерей, Хассана, его помощников, и толпу горожан, как мужчин, так и женщин, не менее двухсот человек.

В голове не осталось никаких разумных мыслей, только бежать без оглядки. И я побежала.

— Спускайте слинов! — услышала я азартные крики из-за спины.

Если бы слинов спустили с поводков, то можно не сомневаться, что уже в считанные ины, они бы рвали меня в клочья. Я отчаянно бежала прямо по улице. В какой-то момент, оглянувшись, я увидела, что слинов не освободили от поводков, по крайней мере, пока. Пойми я, что это уже произошло, и мне оставалось только упасть на колени и закрыть лицо руками, чтобы не видеть, как они сверкая глазами, открыв свои зубастые слюнявые пасти бросаются на меня, чтобы хватать, рвать, терзать. Споткнувшись, но удержавшись на ногах, я продолжила свой бег перед животными, перед охотниками, перед нетерпеливой толпой. Мне на глаза попались пара мужчин опасливо прижавшихся к стене здания. Эти явно не хотели оказаться поблизости от меня, если случись так, что слинов всё же спустят на меня.

Я отчаянно неслась по улице. Слины и загонщики, настойчиво и терпеливо, в течение нескольких анов распутывали мои старые следы. Но видимо, в какой-то момент они взяли мой более свежий след. Ведь держись они моих следов двухдневной давности, когда я гуляла по улице Венактикуса, а не по Клайва, они не оказались бы в этом районе. Я сама в этой части города оказалась впервые. Скорее всего, они взяли свежий след где-то около площади Тарнов. Для слинов поставленных на след, это обычная практика идти за самыми сильными запахами.

За моей спиной в охотничьем азарте бесновалась толпа. Они, по крайней мере, многие из них, уже давно преследовали меня по городу, и теперь казалось, с нетерпением ожидали зрелищного завершения охоты. И вот она уже я, их рыдающая добыча, в панике бегущая перед ними. Никто из встречных не рисковал остановить меня в моём беге. До меня доносился азартный визг слинов, всё ближе и ближе ко мне.

Вскоре я уже задыхалась и спотыкалась. Упала, и подскочив, побежала снова. В панике я бежала вслепую, наугад.

Я уходила от погони уже целый день, за который уже успела побывать схваченной, связанной, и заставленной доставлять удовольствие незнакомцу. Когда мне осталось только лёжа на спине и разведя ноги умолять о своём изнасиловании, да ещё я должна была поблагодарить насильника за его внимание ко мне. И вот я снова, бежала преследуемая слинами.

— Нет! — внезапно, закричала я. — Не-е-ет!

Передо мной была стена, с высокими деревянными воротами. Скорее всего, она окружала внутренний двор какого-то частного дома. Вокруг меня были только стены. Все пути оказались отрезаны. Не было никакой, даже малюсенькой лазейки, чтобы пробраться Дороге Вдоль Стены, которая, судя по всему, должна быть всего в сорока — пятидесяти ярдах позади этого дома.

Я в панике повернулась назад. Спасения не было.

Я несчастно опустилась на колени около ворот, и дала волю слезам. Глаза я закрыла руками. Мне не хотелось видеть слинов.

Я слышала визжание слинов, крики толпы, звяканье цепей на ошейниках животных, скрежет их когтей по мостовой, голоса мужчин, чувствовала бурление тел вокруг меня. Я отчаянно завопила, почувствовав как один из зверей ткнулся в меня своей сопящей мордой, и затем отвернулся.

— Что Ты здесь делаешь, Тиффани? — услышала я изумлённый голос Клодии.

Кристэль и Тупа тоже были с ней.

— Я думала, что Ты не захотела посмотреть на охоту.

— Зачем Ты побежала, — сказала Кристэль. — Некоторые в толпе всерьёз решили, что именно Ты была добычей.

— Это было глупостью с твоей стороны, Тиффани, — подтвердила Тупа. — А что если бы слины видя твоё бегство, взбесились и бросились на тебя.

Наконец, решившись оторвать руки от лица, я ошарашено заозиралась. Мужчины уже ломали ворота в заборе. Вскоре запоры не выдержали и створки распахнулись. Животные, сдерживаемые ловчими, рванулись во двор. Толпа ломанулась вслед за ними.

— Пойдёмте! — крикнула Клодия. — Скорее, а то всё пропустим!

Потрясённая, едва способная держаться на ногах, я последовала за Клодией, Кристэль и Тупой во двор.

— Назад! — заорал Хассан на зевак. — Всем сдать назад!

Толпа, порядка двухсот человек, шарахнулась в стороны я прижалась к стенам внутри двора.

Пятеро помощников Хассана взломали дверь дома и, обнажив клинки, осторожно вошли внутрь.

Слины, охота которых закончилась, лежали на траве двора придавленные к земле цепями егерей, и недовольно шипя, хлестали себя по бокам своими длинными гибкими хвостами.

Дверь жилища, покачиваясь, криво висела на почти вырванных из косяков петлях. Можно было рассмотреть, что две скобы, державшие засов с правой стороны, были буквально с корнем вырваны из стены.

Во дворе, тут и там, виднелись клумбы с декоративной травой и цветущими кустарниками. Имелся даже стол с двумя скамьями при нём. Жильцы этого дома, таким образом, если они того желали, могли бы, не пачкая своих одежд землей, посидеть и поужинать здесь теплыми вечерами. Подобные низкие скамейки, сделанные из полированных досок, часто также используемых для кровли, встречаются во многих дворах гореанских домов, и служат для той же цели. Во дворах роскошных зданий богачей для этого могут быть возведены целые портики и веранды.

Мы напряжённо всматривались внутрь дома через щель между дверью и косяком. Плеть Хассана, свёрнутая петлями, теперь висела на его поясе, закреплённая на карабине.

Его взгляд остановился на мне. Я не думала, что он хотя бы узнал меня. Ведь я была всего лишь Тиффани, обнажённая рабыня, девушка, от которой, однажды вечером, он получил немного удовольствия. Он опустошил меня тогда, поборов моё сопротивление и полностью покорив меня, и в тот момент, сделав меня ещё большей рабыней, чем я когда-либо могла предположить, что это возможно с женщиной. Он изменил меня, преподав мне самой мою истинную женственность, и навсегда закрыв мне дорогу к свободе. Его взгляд заскользил дальше.

Он сделал со мной многое. И он даже не вспомнил меня.

Внезапно изнутри дома послышался звон стали. Мгновение спустя, до нас долетел звук разбившегося стекла. И снова все стихло. Мы все с напряжённым любопытством смотрели на пустой порог и покосившуюся дверь.

Спустя несколько инов в дверном проёме появилась, подталкиваемая сзади женская фигура, скрытая под одеждами сокрытия и вуалями.

Слины, с разъярённым визгом натянули цепи, попробовав метнуться вперед. Напуганная женщина вскинула руки к лицу, и попыталась развернуться и скрыться в доме. Толпа взорвалась довольными криками. Егеря с трудом смогли удержать своих подопечных, что было сил, вцепившись своими, одетыми в перчатки без пальцев, руками в цепи, пристёгнутые к широким, покрытым шипами ошейникам.

Но женщине не позволили снова войти в здание, скорее наоборот, её пихнули вперёд, вынудив запинаясь и чуть не падая скатиться вниз по лестнице, во двор. Следом за ней на пороге вырос один из помощников Хассана.

Она стояла на полусогнутых, трясущихся ногах, у подножия лестницы, испуганно глядя на слинов, до звона натянувших свои цепи.

Хассан стремительно прошёл между животными и, схватив женщину за руку, отшвырнул её к стене дома. Там он, особо не церемонясь, вынудил её упереться ладонями рук в стену, потом, резким пинком, заставил сделать шаг назад и очень широко расставить ноги. Это было то же самое неловкое положение, в которое меня поставил стражник парой анов ранее. Убедившись, что женщина абсолютно беспомощна, Хассана ножом срезал, одну за другой все её вуали и одежды, оставив её столь же голой, как простая рабыня. Он даже не поленился наклониться и срезать шнуры её сандалий, и выдернуть их из-под её ног.

На мгновение он отстранился, и оценил дело рук своих. Его босая, нагая пленница беспомощно стояла, наклонившись вперед, дрожащими руками упираясь в стену. Охотник зачесал волосы женщины вперед, перед её плечами. Я не могла не отметить, что цвет её волос очень похож на мой. Зато они отличались от моих длиной. У неё волосы были длинные и очень красивые. Ведь её никто не остригал.

Хассан, взял из рук одного из своих помощников ошейник, простой, не украшенный и дорогой, а самый обычный ошейник, точно такой же, какой могла бы носить любая рабыня вроде меня.

Подозреваю, что в тот момент она, стоя у стены в том беспомощном положении, ещё недостаточно ясно понимала того, что он собирался с ней сделать. Кто знает, возможно, она ожидала просто быть подвергнутой его плети. Как вдруг, неожиданно, на её горле сомкнулся рабский ошейник.

Женщина вздрогнула и чуть не воткнулась головой в стену, но затем сумела восстановить равновесие и выпрямиться.

— Нет! — закричала он. — Не-е-ет!

Она обернулась и столкнулась взглядом с Хассаном, который отступил от неё на несколько шагов.

— Нет! — кричала она, согнувшись, и взбешено дергая за стальную полосу. — Нет! Не-е-ет!

Она даже попыталась, совершенно иррационально, стянуть его через голову. Но ошейник, конечно, плотно, сидел на своём месте, далеко под её подбородком.

Она в бешенстве бросилась к Хассану, и, истерично рыдая, несколько раз ударила его своими маленькими кулачками. Он даже позволил ей сделать это, выждав пару мгновений, пока до неё не дошло насколько абсурдными и бесполезными были её действия. Потом он взял её за плечи, и развернув, отшвырнул на несколько ярдов назад к стене. Довольно сильно ударившись о стену, он сползла на землю. Оказавшись на четвереньках, женщина обернулась и посмотрела на Хассана. Как раз вовремя, чтобы увидеть, что он отстёгивает плеть со своего пояса.

Я едва могла поверить в то, что было перед моими глазами. Такое впечатление, что это я сама стояла на четвереньках в шаге от стены. Конечно, я смогла подметить и немало отличий между нами, но, тем не менее, схожесть в цвете волос и глаз, в общем тоне кожи, в фигуре, в размере и весе, и во многом другом, была настолько потрясающей, что была почти пугающей. Нас легко можно было принять за сестер-близнецов.

— Нет! — заверещала она, и первый удар обрушился на её спину.

Она мгновенно оказалась животом на камнях у стены. В её глазах застыло неверие в происходящее, а на спине выступили капельки крови.

— Возражаете? — ядовито поинтересовался он. — А сколько раз Вы посылали плеть на спины других людей.

Женщина, задыхаясь и дрожа, растянулась на камнях. Он ударил её ещё дважды. Это были завершающие удары, или поучительные удары. Он нанёс их быстро и небрежно, но я думаю, что они многому научили её. Казалось, что она пыталась вдавить себя в каменные плиты, вцепившись в них ногтями. Хассан неторопливо смотал плеть и закрепил её на поясе. Схватив Шейлу за плечи, он легко вздёрнул её на ноги и придавив грудью к стене, заломил ей руки за спину. Два сухих металлических щелчка, и её руки оказались в рабских наручниках. После этого Хассан подхватил женщину за подмышки и провел её, а точнее наполовину понёс, к столу во дворе.

— Что Вы собираетесь сделать? — испуганно взвизгнула она.

Без всяких разговоров, она была брошена животом на край стола.

— Я — девственница! — отчаянно крикнула Шейла, и в тот же момент перестала ей быть.

Пока она всё ещё полулежала, полусвисала со стола, дрожащая, и наполовину шокированная, на её шее застегнули пряжку кожаного ошейника, прямо поверх стального, с кольцом и прикреплённым к нему поводком. Этим поводком её и стащил Хассан со стола и, запинающуюся о свои собственные заплетающиеся ноги, испуганную, потянул между рычащими слинами.

Он остановился, только перед створом разрушенных ворот двора, начал медленно выбирать слабину поводка наматывая его на свой кулак, пока женская шея не оказалась в каких-то шести дюймах от его руки. Казавшаяся совсем крохотной по сравнению с ним, Шейла стояла перед ним раздетой, выпоротой, закованной в наручники и ошейник. Нетерпеливые беспокойные слины, ещё не отвлечённые от её запаха командой и куском мяса, были всего в нескольких шагах от неё.

Хассан пристально посмотрел в её глаза, как мог бы хозяин посмотреть в глаза своей рабыни.

— Кто Вы? — хриплым голосом спросила она.

— Я — Хассан из Касры, — снизошёл он до ответа, — некоторые называют меня, Хассан — Охотник на рабынь.

— Не-е-ет! — заплакала она.

— И, тем не менее, я — это он, — усмехнулся Хассан.

— Я во власти Хассана — Охотника на рабынь, — проговорила она, с жутью и не желанием верить.

— Да, — кивнул мужчина.

Я даже испугалась, что она сейчас упадёт в обморок.

— Что Вы собираетесь сделать со мной?

— Собираюсь отвести Тебя в свой дом в Аре, — сказал мужчина, — но по пути туда мы сделаем небольшую остановку кое-где. Потом Тебя упакуют в золотой мешок, и доставят в Аргентум.

Хассан удержал её моментально расслабившееся и обвисшее тело поводком, аккуратно уложив её на дорожку. Она всё-таки упала в обморок. Мужчина, покачав головой, наклонился и, подхватив её обмякшее тело, легко перекинул его через плечо. Её ноги оказались у него спереди, а голова висела за его спиной, уже ненужный поводок так и остался болтаться позади него. После этого Хассан и его люди, прихватив с собой слинов, покинули двор. Я предположила, что она скоро проснется на его плече. Интересно, каково её будет понять, что её несут как рабыню.

Теперь уже и зеваки, а также, и большинство офицеров Ара, начали расходиться.

А мне вдруг вспомнилось, как несколько дней назад я лежала покорная рукам Хассана — Охотника на рабынь.

— Тогда, как Вы опознаете её? — поинтересовалась я.

— А мне и не надо её узнавать, — усмехнулся он. — Её опознает слин.

У него была одежда Татрикс полученная им из Корцируса, по-видимому, из ее собственных покоев. Её-то он и использовал, чтобы дать слинам узнать запах своей добычи. И мне здорово повезло, что та одежда, скорее всего, оказалась не моей. Слины игнорировали меня. Они искали другую.

Десятки ранее непонятных вещей теперь, внезапно, переставали быть загадочными для меня. Мне сообщили, что я была Шейлой — Татрикс Корцируса, и что здесь, на Горе, это должно стать моей новой личностью. Возможно, в некотором смысле, тогда, я действительно была Шейлой, но, также очевидно, что была и другая тоже настоящая Шейла. Тот сон, или полубред, в самом начале моего пребывания в Корцирусе, и теперь я поняла это совершенно отчётливо, не был сном вовсе. Будучи в полубессознательном состоянии после выпитого вина со снотворным я действительно видела Лигуриуса и Шейлу. Несомненно, ей было любопытно взглянуть на меня. Я вспомнила, как Сьюзан, однажды, была ужасно поражена, найдя меня в моих покоях. Значит, несмотря на все предосторожности Лигуриуса, она, по-видимому, мельком заметила другую Шейлу, в другом месте дворца. Естественно она приняла её за меня. Теперь-то я понимала, что её удивление объяснялось обнаружением меня в моей комнате, так скоро и так неожиданно, с её точки зрения.

Этим же объяснялся, также, и мой необычный и рваный график, если можно так выразиться, когда в строго определенное время, я должна была находиться в своих апартаментах. Именно в это время, настоящая Шейла была во дворце, и, несомненно, занималась управлением Корцирусом. Теперь-то я понимала, почему меня держали в стороне от государственных дел и принятия действительно важных решений. Впрочем, что и говорить, я действительно была абсолютно не готова к подобным делам. Было бы абсурдно, допускать меня не являвшуюся настоящей Татрикс Корцируса, к управлению городом.

Сейчас стало совершенно ясно то, чего я прежде никак не могла взять в толк: страх и ненависть, с которыми люди смотрели на Татрикс. Я не сделала ничего такого, насколько я могла знать, чтобы внушить подобные чувства. Зато теперь, наконец, до меня дошло, что эти чувства, несомненно, были результатом правления и политики истинной Шейлы, реальной Татрикс.

Именно её, и теперь это стало ясно как день, я видела в небольшой комнате перед тронным залом в день, когда войска Ара и Аргентума вошли в город. Я знала, что где-то есть женщина, которая напоминала меня. Лигуриус, несколько раз, проговорился мне об этом. Он казался здорово очарованным её. Я больше не сомневалась, что как раз Шейла и была той женщиной, замаскированной под пленницу и взятой на поводок. Её-то и надо было скрыть от солдат Ара, и вывезти в безопасное место. Много же времени понадобилось мне чтобы понять всё это!

В большом зале, перед его отъездом, Лигуриус сказал мне, что я буду скоро служить своей цели.

«— Скоро Ты исполнишь своё предназначение, — сказал он.

— Какое ещё предназначение? — уточнила я.

— То предназначение, которое как мы опасались, возможно, однажды Тебе придется исполнить, именно это главная причина, по которой Ты и была доставлена на Гор.».

Только теперь, в саду на окраине Ара, я полностью поняла, как же меня обманули, при этом сказав абсолютную правду! Меня доставили на Гор, именно на всякий случай, если ситуация пойдёт по некому непредвиденному сценарию. Например, если дела в Корцирусе пойдут неудачно для Лигуриуса и Татрикс, если горожане решаться на восстание. Или если бы запланированная война за шахты Аргентума пойдёт неудачно, что в конечном итоге и произошло. Вот тут-то и была нужна я, чтобы дать возможность им самим скрыться, оставляя разгневанному народу и грозным врагам, довольно скромный приз в виде наивной меня, предоставляя своим противникам сорвать злость на ни в чём неповинном двойнике.

Хорошо же, они всё спланировали. Они сделали так, что даже, я сама поверила, что фактически была Шейлой — Татрикс Корцируса, что это, по крайней мере, на Горе, было моей личностью. И этому поверили и Сьюзан, и Дразус Рэнциус, и многие другие. Мой облик часто и публично предъявлялся горожанам Корцируса и не только его. Тысячи людей видели меня и были в состоянии опознать меня как Татрикс! Да, здорово они всё спланировали! Вот только планы пошли прахом!

То предназначение, ради которого меня похитили и доставили на Гор, я не исполнила. Кто-то освободил меня из клетки в лагере Майлса из Аргентума. И мне удалось совершить невозможное, убежать из воинского лагеря! Таким образом, вместо допроса и суда над Шейлой — Татрикс Корцируса, который предположительно должен был бы завершиться моей зверской казнью на стене Аргентума, после чего Лигуриус и настоящая Шейла, под новыми личинами, и, несомненно, с сохранённым богатством, могли бы выбирать новое место жительства по своему вкусу, началась интенсивная и повсеместная облава. Лигуриус и Шейла ожидали, что я буду опознана как Татрикс и отправлена в золотой клетке в Аргентум, где и закончу жизнь на колу. Как они могли ожидать, что я убегу? А ещё они не учли нюх слинов.

Вот так неудачно эти события закончились, по крайней мере, для настоящей Шейлы, теперь беспомощно закованной в наручники и висящей на плече Хассана — Охотника на рабынь. А ещё я думала о том коле, что ждал её, и независимо от того, кем она была, или, возможно, могла бы быть, а также той судьбы, что она и Лигуриус предназначили для меня, я ничего не могла поделать с собой, но я чувствовала к ней жалость.

Вдруг, на моё плечо, прямо рядом с моей шеей легла чья-то тяжёлая рука. Нечего было даже начинать думать о бегстве.

— Повернись кругом, рабыня, — приказал знакомый мужской голос, и сжимавшая мою шею рука исчезла.

Я, дрожа от страха, обернулась.

— Я Тебя знаю? — спросил Майлс из Аргентума.

Это действительно был он. Ещё там на улице Хермадиуса, где я впервые увидела слинов, я успела заметить одного офицера в униформе Аргентума, среди офицеров Ара, следовавших за Хассаном, и его помощниками и слинами.

— Я так не думаю, Господин, — промямлила я.

— А мне кажется, что мы с тобой знакомы, — сказал он.

— Дразус, — громко позвал генерал, и один из офицеров подошёл к нам.

Я непроизвольно задержала дыхание.

— Ты знаешь его? — сразу заметив мою реакцию, спросил Майлс.

— Я так не думаю, Господин, — ответила я.

— Тогда почему Ты так отреагировала на его появление?

— Но он — такой сильный и красивый офицер, а я — всего лишь рабыня, — дала я наиболее правдоподобное объяснение.

— Ну-ка взгляни, Дразус, что мы здесь имеем, — сказал Майлс.

— Рабыню, — сухо сказал Дразус Рэнциус, и пожал плечами.

Я подозревала, что Дразус Рэнциус видел меня в толпе, но он не привлек ко мне внимания Майлса из Аргентума. В его глазах не появилось даже минимального намёка на узнавание. Он скользнул по мне взглядом, как если бы никогда прежде не видел меня. Какого труда мне стоило не показать тех радости и облегчения охвативших меня. Ещё некоторое время я опасалась, что в действительности он узнал меня, просто не показал вида.

— Да Ты присмотрись повнимательнее, — настаивал Майлс.

— И что? — удивлённо спросил Дразус.

— Безусловно, эту женщину остригли наголо не позднее трёх — четырёх месяцев назад, — намекнул он.

— И что? — снова не понял мой бывший телохранитель.

— Ты что не видишь поразительного сходства? — удивился Майлс.

— С кем? — уточнил Дразус.

— Да с Шейлой же, с Татрикс Корцируса! — воскликнул Майлс.

— Ну, да, — признал Дразус. — Некоторое сходство, конечно, есть.

Вот теперь, я была уверена, что Дразус Рэнциус всё же узнал меня тогда! В первый момент, когда я увидела его, во мне вспыхнули смешанные чувства удивления и невероятной радости от того, что я встретила его снова. Мне удалось с огромным трудом сдержать импульс, и не броситься целовать его ноги. Мне самой стало интересно, а не была ли я его истинной рабыней. Не принадлежала ли я ему в душе, спрашивала я себя.

— Так может это она, Шейла — Татрикс Корцируса? — спросил Майлс.

Дразус невозмутимо, как гореанский господин, задрал мою тунику, оголяя левое бедро. Он сделал это так же естественно и небрежно, как если бы поднял угол скатерти или занавески. И я поняла, что независимо от того, какие чувства мог питать ко мне Дразус Рэнциус, теперь я была для него не более, чем рабыней. Когда-то я хвасталась перед ним, что хорошо знаю, как надо мучить мужчин. Теперь, конечно, я была рабыней, и роли поменялись.

Теперь уже я оказалась той, кто был собственностью мужчин и они могли сделать со мной, всё, что и как им нравилось. И если кого-то и приговорят к каким-либо мучениям, неважно, физическим или психологическим, то, боюсь, теперь этим кем-то буду я. Это я теперь должна буду заставлять себя быть полностью покорной и абсолютно приятной. Мой бывший телохранитель выпустил мою тунику, и она вернулась на место. Он возвышаясь надо мной на целую голову, протянул руки, задрав мне голову проверил мой ошейник. Это был стандартный рабский ошейник, и он хорошо на мне смотрелся. Потом он взял меня за плечи и, крепко держа, заглянул в мои глаза. Я еле удержалась от того, чтобы не прижаться к нему и не поцеловать его. Интересно, что же он увидел в моей глубине, только страх и моё рабство, или всё же рассмотрел, что я уже была его.

— Это — она? Это — Шейла — Татрикс Корцируса? — нетерпеливо спросил Майлс из Аргентума.

— Нет, — отмахнулся Дразус Рэнциус. — Это — всего лишь рабыня.

— Понятно, — улыбнулся Майлс Аргентума, и положил руку мне под подбородок, и приказал. — Подними голову, девка.

Лишь только я выполнила его команду, он убрал руку. А мне ничего не оставалось, кроме как стоять с поднятой головой.

— Встань прямее, — скомандовал он.

Я выпрямилась. Похоже, ему понравилось командовать мной как рабыней.

Майлс из Аргентума пристально рассмотрел меня, и усмехался.

— А вот я думаю, что она вполне может оказаться Шейлой.

— Шейла — Татрикс Корцируса, — тоже усмехнулся Дразус Рэнциус, — только что была схвачена.

— Ой ли? — прищурился Майлс.

Дразус Рэнциус промолчал.

— Сюда, девка, — скомандовал Майлс, и я подошла к нему вплотную.

Он считал информацию обо мне с ошейника. Я чувствовала себя совершенно беспомощной. Ошейник выдавал меня с головой, и любому желающему. Я не могла покинуть город. Я не могла скрыться.

— Можешь идти, — махнул рукой Майлс, отпуская меня на все четыре стороны.

— Спасибо, Господин, — выдохнула я, и со слезами на глазах, выбежала за ворота.

Снаружи обнаружились Клодия, Кристэль, и Тупа, терпеливо ждавшие меня.

— Что хотели от Тебя солдаты? — тут же пристала ко мне Клодия.

— Один из них был генералом, — поправила подругу Кристэль.

— Ничего, — отмахнулась я.

— А кем был второй? — поинтересовалась Тупа.

— Этот был из армии Ара, — с готовностью объяснила Кристэль. — По-моему он капитан.

— Тогда откуда был первый? — не отставала любопытная Тупа.

— Он из Аргентума, — ответила я.

— А где это? — Тупа тут же переключилась на меня.

— На юго-западе, — сказал я.

— Так чего они хотели от Тебя? — снова привязалась Клодия.

— Ничего, — опять огорчила я любопытную подругу.

— Давайте поспешим назад в агентство, — поняв, что от меня ничего не добиться, предложила Клодия. — Мы же не хотим опоздать на поверку.

— О, нет! — вскрикнула Кристэль.

Хотя привратник был весьма дружелюбным парнем, и мы не боялись слегка опоздать, но, с другой стороны, рисковать тоже не хотелось, если прийти совсем поздно, то и от него можно ожидать болезненное касание стрекала, или обидный удар плетью поперёк, скажем так, задней поверхности бёдер. И уж совсем не покажется забавным, если он положит нас на живот и пристегнёт ноги лодыжками к металлическому брусу в семь футов длиной, и шесть дюймов высотой, и отстегает по ступням лёгким гибким прутом.

Мои товарки не испытывали никаких сомнений относительно дороги домой. Они даже не собирались выходить к «Дороге Вдоль Стены». Они прошли немного по этой же улице и, свернув на юг-восток через несколько кварталов, повернув направо, оказались на Изумрудной. Я так поняла, именно по этому маршруту, слины вели Хассана и всю толпу праздных зевак. Двигаясь на юг по Изумрудной, примерно через ан, мы добрались до площади Тарнов, и через несколько инов, уже снова оказались в родном агентстве.

— А Вы как раз вовремя, — обрадовался нам привратник.

Мы быстро выстроились в колонну по одному к его столу, на котором уже стояла парящая чашка и кувшинчик с чаем из Бази. Этот чай — обычный напиток на Горе, весьма популярный среди гореан. В очереди я была последней. Парень, один за другим, снимал наши диски с доски «вне дома» и перевешивал их на их места на доске «дома».

— Вам девки стоит поторопиться, если ещё хотите найти чего-нибудь съестного, — посоветовал он нам.

— Да, Господин, — дружно отозвались мы. — Спасибо, Господин.

Пройдя несколько шагов вдоль коридора, я повернулась и понаблюдала, как он закрыл дверь агентства, и задвинул два мощных засова и застопорил их навесными замками. Потом привратник закрыл на замок и решетку, ведущую в наш коридор. Вернувшись на свое место за столом, он, откуда-то снизу из-под стола, вынул свёрток и с довольным видом расположил его на своём столе. В свёртке оказался его ужин, и он принялся поглощать пищу запивая чаем из Бази.

Я с грустью смотрела на запертую дверь агентства, и закрытую решётку коридора, и размышляла, кем я теперь была.

А была я Тиффани, рабынь для праздников, собственностью компании Эмильянуса, что на площади Тарнов. Я знала это. Как знали это и многие другие. Об этом мог узнать практически любой желающий, стоило ему прочитать гравировку на моём ошейнике. Например, знал об этом Майлс из Аргентума. Я подумала и о нём тоже. Он позволил мне уйти ничем при этом не рискуя. Теперь он точно знал, где меня можно найти, стоит только ему этого захотеть. Я была беспомощной, заключенной в тюрьме рабыней, полностью во власти рабовладельцев.

Но скорее всего он мной не заинтересовался.

И я повернулась и поспешила вдоль по коридору, на кухню, чтобы достать чего-нибудь поесть.

31. Аргентум

— Сними шёлк. На колени. Выпрямись, — одна за другой сыпались команды, которые я выполняла быстро и покорно.

Я стояла на коленях, голой перед Майлсом из Аргентума, перед его похожим на трон стулом, в его покоях, в Аргентуме.

— Колени, — напомнил он, и я расставила перед ним ноги ещё шире. — Ты теперь известна как Тиффани, и я даже в это верю, рабыня для праздников, собственность компании Эмильянуса.

— Я — Тиффани, рабыня для праздников, собственность компании Эмильянуса, — повторила я за ним то, что написано на моём ошейнике.

— Забавно, вот только я никогда не забываю лица, — сказал генерал.

Я промолчала.

Вся наша группа в полном составе была доставлена из Ара в Аргентум, как я думала для развлечений. Вот только сделано это было за счёт Майлса из Аргентума.

Кроме того, к немалому удивлению и неудовольствию остальных девушек, которые, возможно, к настоящему времени успели несколько разбаловаться мягким обращением, нас перевозили с соблюдением строжайших мер безопасности. С тех пор как мы покинули здание агентства в Аре, и до того момента, как вошли на территорию дворца в Аргентуме, с нас не снимали цепей того или иного вида. Подозреваю, что из всех девушек, и возможно, из всего свободного штата агентства, только я подозревала об истинных причинах этой поездки в Аргентум и таких мерах безопасности. Я сомневалась, что Майлс из Аргентума особенно интересовался нашей группой банкетных рабынь, как таковой. Разумеется, этого добра и в Аргентуме было навалом. Я подозревала, что, скорее всего, его интересовала одна, вполне конкретная рабыня из группы. И вот сегодня вечером меня привели к нему на поводке и в наручниках. Мой провожатый, служащий агентства, доставив меня в покои Майлса, освободил меня от этих пут и передал заказчику. Генерал арендовал меня на эту ночь.

— Выпяти грудь, Тиффани, — приказал он.

— Да, Господин, — сказала я, и сделала даже больше того, выпрямив спину, втянув живот и расправляя плечи, в результате мои груди поднялись высоко, и нагло устремились в его сторону, совсем как у рабыни для удовольствий, представляющей себя для осмотра или использования.

— А Ты прелестна, Тиффани, — отметил Майлс.

— Спасибо, Господин.

— И мне доставляет удовольствие командовать Тобой, — признался он.

— Да, Господин.

— Ты, правда, столь хороша, как о Тебе говорят, Тиффани?

— Пользовавшиеся мной мужчины нашли меня приемлемой, Господин.

— Мы с Тобой сейчас сыграем в небольшую игру, Тиффани, — улыбнулся он.

— Мы притворимся, что Ты — Шейла — Татрикс Корцируса.

— Но я — Тиффани, — испуганно сказала я. — Я рабыня для праздников, собственность компании Эмильянуса!

— Но мы же только притворимся, не так ли? — спросил он, хитро прищурившись.

— Как пожелает Господин, — сказал я, не понимая, что он затеял.

— Но ноги, — скомандовал Майлс, и я мгновенно оказалась на ногах. — Прямее!

И я выпрямилась ещё больше, а он, тем временем, сходил к стене комнаты, к стоящему там сундуку, и вернулся с прекрасным, жёлтым, шёлковым покрывалом. Это покрывало он накинул мне на плечи и расправил на манер королевской мантии.

— Кто Вы? — спросил он.

— Я Тиффани! — не задумываясь ответила я. — Тиффани, рабыня для праздника, собственность компании Эмильянуса!

— Но мы играем, не так ли? — напомнил он и я задрожала. — А теперь попробуем ещё раз. Кто Вы, на самом деле?

— Шейла, — нерешительно пробормотала я. — Шейла — Татрикс Корцируса.

— Я так и думал, — усмехнулся генерал.

Я потрясённо и испуганно посмотрела на него.

— А теперь садись на стул, — велел он.

— Но я не осмеливаюсь! — пролепетала я.

Даже одна только мысль о том, чтобы присесть на такой стул привела меня в ужас. Это же стул свободного человека! А всего лишь рабыня. Меня же могут избить плетью до полусмерти, а то и сразу убить, даже за попытку сесть на такой стул. Самой большой честью, которой я могла бы ожидать в связи с этим стулом, было бы разрешение встать подле него на колени, лечь у его основания, или, возможно, быть прикованной цепью за шею рядом с ним.

— Мне повторить приказ? — холодно поинтересовался он.

— Нет, Господин! — простонала я, и как на казнь поплелась к стулу.

Какой маленький и испуганный и казалась самой себе сидя на нём!

— Сядь прямее, по-королевски величественнее, и положи руки на подлокотники, — подсказывал он. — Вот так, хорошо.

Осмотрев меня со всех сторон, он подошёл к стулу и, склонившись, тщательно расправил на мне покрывало. Потом снова отстранившись, осмотрел меня ещё раз, и видимо, оставшись доволен, проговорил:

— Хорошо!

И сам уселся по-турецки, на каменном полу, в нескольких шагах от меня.

— Да, — кивнул он. — Хорошо. Это, то что нужно.

Сейчас, сидя на полу, он оказался ниже меня. Угол его зрения был почти тем же, что и тогда в тронном зале Корцируса, когда он стоял на нижних ступенях постамента, и смотрел на меня, сидящую на троне.

— Я никогда не забываю лица, — повторил он мне, и в комнате повисла напряженная тишина.

— Кто Вы? — вновь задал он тот же вопрос.

— Я — Шейла, — ответила я, как мне было приказано — Татрикс Корцируса.

— Да, — кивнул Майлс. — Это — это Вы.

Мужчина вновь поднялся, и приблизившись ко мне, сдёрнул покрывало. Но не унёс, как я ожидала, а сложил его вдвое, потом снова и снова, до тех пор, пока у него в руках не оказался, плотный, толстый около шести дюймов толщиной, и длинный — до семи футов, шёлковый шнур.

Тут он исчез из поля моего зрения. И вдруг этот шёлковый шнур упал на меня сверху, опоясал меня и плотно прижал меня спиной к спинке стула. Майлс снова появился и присел на то же самое место на полу.

— Да, — пробормотал он, — точно, по крайней мере, один серебряный тарск.

Я припоминала, как в большом тронном зале, к ярости очень многих из моей свиты, он высказал прогноз относительно моей цены как рабыни на открытых торгах.

Майлс снова встал и навис надо мной сидящей на стуле. Я попытался отстраниться, изо всех сил вжимаясь в спинку стула. Кисти моих рук были свободны, но толстый жёлтый шнур, завязанный тугим узлом за спинкой стула, надёжно держал меня на месте.

— Надеюсь, Ты не собираешься мне помешать? — спросил он.

— Нет, Господин, — ответила я дрожащим голосом, перешедшим в стон, ибо мужчина начал меня ласкать.

— Было трудно найти Тебя, — сказал генерал.

— Да, Господин, — простонала я.

— Но удача оказалась на моей стороне, и я нашел Тебя в Аре, не так ли?

— Да, Господи-и-ин-м-м.

— Как это здорово, что адреса владельцев большинства рабынь написаны на их ошейниках, правда? — шептал он мне, не собираясь останавливаться.

— Да-а-о-о, Господи-и-ин, — вскрикнула я.

— Это сильно облегчило мне твои поиски, — усмехнулся он.

— Да, Господин.

— Что-то не так? — поинтересовался Майлс из Аргентума.

— Ничего, Господи-и-ин!

— Но Ты извиваешься и трясёшься? — заметил он.

— Да, Господин! — прохрипела я сквозь стиснутые зубы.

— Тебе понравилось путешествие сюда из Ара?

— Да, Господин!

— Ведь Ты была в цепях всё время поездки?

— Да, Господи-и-н-м! — почти теряя контроль над своим телом, с трудом проговорила я, впиваясь ногтями в подлокотники.

— Кажется, Тебя кто-то остриг на голо, — заметил он.

— Да, Господин. Последний раз это сделал Боркон, надсмотрщик цеха № 7, ткацкой фабрики Минтара, несколько месяцев назад, — запинаясь на каждом слове, задыхаясь и вздрагивая, рассказала я.

— Понятно, — протянул он.

— О-о-ох, — зарыдала я, окончательно выпадая из реальности. — О-а-ай!

— Ты снова задёргалась, — донёсся до моего гаснущего сознания его спокойный голос.

— Да, Господин, — толи простонала, толи прокричала я.

Моё тело содрогалось в конвульсиях, беспомощно, неудержимо, я могла сидеть лишь потому, что удерживалась на стуле тугим шнуром, скрученным из покрывала. Кажется, мои ногти оставили царапины в подлокотниках.

— Ты реагируешь совсем, как настоящая рабыня, — заметил мужчина.

— Да, Господин!

— Кто Ты? — резко спросил Майлс.

— Шейла — Татрикс Корцируса! — выкрикнула я.

— Я это знаю, — кивнул он.

Я попытался приподнять тело ему на встречу, облегчить ему доступ к моим самым нежным местам.

— Пока достаточно, — остудил он мой порыв, убирая руки от моего тела.

Я смотрела на него дико, жалобно, умоляюще. Как он мог остановиться в такой момент! Неужели он не понимал того, что сделал со мной?

— А теперь, Леди Шейла, я собираюсь взять Тебя на поводок, и посмотреть, как Ты выступишь для меня на поводке, и, может быть, тогда я покормлю Тебя. А после этого, Тебе придётся умолять, чтобы я позволил Тебе по рабски ублажить меня, — объяснил он мне наши планы на эту ночь.

— Да, Господин.

Он снова сходил к сундуку и принёс оттуда широкий, простой, сделанный из чёрной кожи, закрываемый на замок ошейник. В ошейник было вшито крепкое стальное кольцо, с прикреплённым к нему длинным, чёрным, кожаным рабским поводком, длиной приблизительно футов пятнадцать. Конечно, в большинстве случаев вождения на поводке, вся эта длина не используется, и обычно хозяин держит смотанный излишек в своём кулаке.

Эта избыточная длина необходима, если от рабыни ожидают исполнения танцев поводка, или собираются привязать где-либо, или сложенный вдвое и скрученный он может быть использован господином для быстрой порки рабыни. Я сидела, откинувшись на спинку стула, надёжно удерживаемая там туго затянутым жёлтым шнуром, и смотрела на неспешно приближающегося ко мне с ошейником и привязью в руках мужчину. Наконец он навис надо мной.

— Ну что ж, Тебе пора на поводок, — усмехнулся он.

— Да, Господин.

— Подними подбородок, — приказал Майлс.

— Да, Господин, — ответила я, запрокидывая голову, и тут же почувствовала, как высокий, толстый ошейник окружил мою шею прямо поверх стального принадлежащего Эмильянусу.

Тугая кожа плотно обхватила моё горло, вынуждая держать подбородок высоко поднятым. Послышался щелчок замка.

— Ну вот, Ты на моём поводке, — сообщил он мне.

— Да, Господин.

Майлс зашёл мне за спину, и я почувствовала сначала рывок, а потом исчезновение державшей меня на месте импровизированной верёвки. Он не освобождал меня от этого, пока не взял на поводок. Любой гореанин при связывании или сковывании рабов поступил бы точно также. Это почто как вторая натура. И я вынуждена признать разумность подобного отношения. По крайней мере, во многих случаях, безопасность должна быть на первом месте, и одна страховка должна сохраняться, пока она надёжно не заменена другой. Он сложил скрученный из покрывала шнур пополам и бросил к ножке стула.

— И что делает на таком стуле, женщина на рабском поводке? — насмешливо поинтересовался Майлс.

— Простите меня, Господин, — попросила я прощения, но, как бы то ни было, со стула не встала.

Я пока не понимала того, что он от меня хотел.

— Теперь слазь со стула и падай на четвереньки, — приказал он, — и отползи отсюда на десять футов, затем, не вставая, повернись ко мне лицом.

Торопливо повинуясь ему, я уже через пару мгновений стояла на четвереньках где он указал. Поводок, свисавший с ошейника, теперь лежал почти ровной линией между мной и стулом.

Майлс из Аргентума спокойно и величественно опустился на свой стул. Как правильно смотрелся он там, как высокомерно и грозно.

— Надеюсь, Ты отметила, — заговорил он, — что на Тебе обычные рабские поводок и ошейник. В них нет ничего примечательного или драгоценного. Ошейник, например, не усыпан сапфирами, ни украшен золотом. Да и сам поводок, точно так же, сделан из простого, зато крепкого материала. Оба приспособления совершенно обычны, но весьма эффективны.

— Да, Господин, — согласилась я.

— Мне показалось забавно видеть Тебя в столь обычных вещах, — заметил он.

— Да, Господин.

— Теперь Ты, на четвереньках обойдёшь весь периметр комнаты, — велел он. — И, также не вставая, Ты поцелуешь стены в каждом углу комнаты, обе стены каждого угла, в пяти хортах от угла и в десяти от пола. Если по пути Тебе встретятся предметы мебели, рассматривай их как часть стены, целуя и их углы тоже. Закончив, возвратись точно на то место где сейчас стоишь.

— Да, Господин, — всхлипнула я.

— Можешь приступать, — приказал он.

— Да, Господин. Спасибо, Господин, — вздохнула я, и начала обход его комнаты.

Целуя неодушевленные предметы, такие как сандалии господина, или пол по которому он прошёл, рабыня приучается к уважению и почтению к своему хозяину. Возможно, что его приказ целовать стены и мебель в его комнаты заключал в себе именно эту цель. Но не исключено, что была и иная мотивация, например это действие, гарантировало, что обойдя весь периметр комнаты и перецеловав все углы, сундуки и шкафы, я лучше узнаю и запомню обстановку.

Через некоторое время, я снова стояла на четвереньках там, где была прежде, приблизительно в десяти футах от его стула, лицом к нему. Поводок, свисавший с моего ошейника, теперь тянулся позади меня проходя между моих ног.

— Подними голову, — приказал мужчина. — Вперёд на пять футов. Голову не опускать.

Я покорно приблизилась, держа голову понятой.

— Теперь, склони голову. На живот. Снова на четвереньки. Подними голову.

— Приятно видеть Татрикс Корцируса голой и на моем поводке, — усмехнулся Майлс.

— Да, Господин.

— Можешь принести мне поводок, — сказал он, и добавил: — в зубах.

— Да, Господин, — ответила я, и поползла к концу поводка.

Там я опустив голову к полу, сначала губами подцепила кожаный ремешок, потом перехватила его зубами, и поднесла его прямо к руке Майлса из Аргентума. Когда он принял у меня поводок, я решилась посмотреть ему в лицо.

— Просит ли Шейла — Татрикс Корцируса разрешения, выступить на поводке для Майлса, генерала Аргентума? — спросил мужчина.

— Да, Господин.

Он встал, и со щелчком встряхнул поводок, затем пустил по нему змейку, понемногу подтягивая меня к себе. Потом мужчина принялся играть с ним и со мной, как ему нравилось, изменяя ракурс и расстояние от него до меня, заставляя извиваться, дёргаться и позировать, то всего в паре дюймов от него, то отпуская на полные пятнадцать футов.

— А теперь продемонстрируй мне себя сама, — приказал Майлс.

— Да, Господин, — тяжело дыша, проговорила я, и начала своё выступление.

Я показывала себя так возбуждающе и обольстительно, насколько это было возможно, но всё же иногда он подстёгивал меня командами:

— Ещё непристойнее! Ещё развратнее! Ещё похотливее!

— Да, Господин! — отвечала я не каждую его команду, и старалась изо всех сил понравиться ему ещё больше.

Он держал меня на поводке ещё, по крайней мере, двадцать енов и, в последней части командовал мной. Казалось, что он заставил меня двигаться, и позировать почти во всех позах, в которым сильный самец мог бы пожелать увидеть человеческую самку, и конечно, я должна была полностью соответствовать его желаниям. Он даже провёл меня вокруг всей комнаты и сводил к своей кровати. Он заставил меня делать, такие вещи как тереться животом о стены комнаты и перегибаться через большой окованный железными полосами сундук то животом, то спиной вверх.

Я запомнила ощущения от соприкосновения дерева и железа с моей кожей. Он позволил мне, точнее, скорее приказал, залезть на его кровать и там продолжать мою демонстрацию. Конечно, прежде чем прикоснуться к его постели, я должна была встать на колени у левой стороны кровати и поцеловать покрывала. Натешившись зрелищем, он сдёрнул меня на пол прямо под рабское кольцо. Следом за мной на пол полетели покрывала сорванные его рукой с постели.

— Свободный человек наступал сюда, — сказал он, ткнув пальцем в место на полу прямо перед валявшимися кучкой покрывалами.

— Да, Господин, — сказала я, и стоя на коленях, склонила голову и трижды прожалась губами к указанному месту.

Я подняла голову и покорно посмотрела на него.

— Ползи сюда, — указал Майлс на место у его ног, и когда я оказалась вплотную к нему, приказал: — Теперь целуй мои ноги.

Я, не задумываясь, принялась покрывать его ноги поцелуями.

— Вот теперь Ты можешь умолять меня, чтобы я использовал Тебя, как рабыню, — милостиво разрешил он.

— Я умоляю использовать меня как рабыню, Господин.

— Ложись там, — приказал мужчина, указав на покрывала прямо под рабским кольцом, — на спину.

— Да, Господин.

Опустившись рядом со мной на колени, он привязал поводок к рабскому кольцу, оставив всего четыре — пять футов слабины между кольцами, ошейника и рабским. Это как раз хватило бы ему, чтобы поставить меня на колени, или перекатить меня, на бок или на живот.

Майлс переступил через моё тело одним коленом и крепко прижал мои руки, к полу за моей головой.

— Приветствую Тебя, Леди Шейла — Татрикс Корцируса, — усмехнулся он.

— Приветствую Вас, Господин, — ответила я.

— Сопротивляйся, извивайся, попытайся вырваться, — велел он.

Я отчаянно задёргалась, с очевидной бесполезностью этого, по моих сил хватило ненадолго.

— Я не смогу вырваться, — призналась я.

— Ты признаёшь, что находишься во власти мужчины? — спросил он.

— Да, Господин.

— Полностью?

— Да, Господин.

— В полной власти какого мужчина Ты находишься? — уточнил он.

— Я нахожусь в полной власти Майлса из Аргентума, — ответила я.

— Как же долго я мечтал об этом событии, — признался он.

— Да, Господин.

— Значит, Ты — женщина, которая просила показать себя мне, и затем столь превосходно исполнила это?

— Да, Господин.

— Поздравляю, Ты преуспела в этом, — усмехнулся он.

— Спасибо, Господин.

— Я даже припоминаю, что Ты стоя на коленях, и целуя мои ноги, умоляла меня использовать Тебя как рабыню.

— Да, Господин.

— Ну что ж, пожалуй, я сделаю с Тобой, то о чём Ты просила, — пообещал Майлс.

— Спасибо, Господин.

Наконец он выпустил мои руки и, переступив через моё распластанное тело, встал на колени справа от меня. Затем его руки, умело и искусно, заскользили по мне. Уже через пару инов мне стало ясно, что не в состоянии сопротивляться ему, даже если он вдруг дал бы мне разрешение попробовать. Руки мужчину были уверены и опытны. Он знал то, что он делал со мной. Я лежала рядом, и беспомощно чувствовала, что вспышка моих рабских рефлексов, это всего лишь вопрос времени. Я вцепилась зубами в покрывало, ибо они уже разгорались во мне. Для меня не было секретом его намерение вынудить меня отдаться ему, с рыданьем и мольбой, как покорную рабыню. И я прекрасно понимала, что выбора он мне не оставит.

— Ты необыкновенно привлекательна, Леди Шейла, — прошептал он.

— Спасибо, Господин, — простонала я.

— И у Тебя рефлексы рабыни, — добавил он.

— Да, Господин. Спасибо, Господин.

Я не думала, что теперь это займёт слишком много времени. Но неожиданно для самой себя я дёрнулась всем телом прочь от его рук. Он сделал меня столь чувствительной к своим прикосновениям! Но Майлс не ударил меня, ни даже не обругал меня, но, также, он не дал мне и пощады. Он, также неторопливо, терпеливо и неуклонно продолжал процесс превращения меня в покорную мужской власти и ласке, содрогающуюся от удовольствия порабощённую самку. Теперь, своей левой рукой, просунутой под моей спиной, он удерживал меня на месте за моё левое плечо.

Я стиснула зубы от внезапно накатившей на меня злости. Какую же власть над нами держат в своих руках мужчины. И тут же расслабилась, желая только одного — чувствовать, и умолять сжалиться надо мной. Потом снова накатило отчаянное стремление сопротивляться. Высокий, чёрный, кожаный ошейник врезался в основание моего подбородка. Своей спиной я чувствовала каменные плитки пола под покрывалом. Он даже не позволил мне лечь на его кровати, он будет брать меня в ногах, на полу, под рабским кольцом.

Я снова выгнулась дугой. Мне на глаза попалось проклятое рабское кольцо. К нему был привязан чёрный поводок, другой конец которого заканчивался на моей шее.

Я была но привязи!

Я чувствовала его руки блуждающие по моему телу.

Я должна сопротивляться! Я должна сопротивляться!

— О-о-о, пожалуйста, Господин, — закричала я, — позвольте мне отдаться Вам, как покорённой рабыне! Я умоляю позволить отдаться Вам!

— Когда придёт время, — прошептал он. — Всему своё время.

Зверь! Бесчувственное животное! Я покажу ему! Я буду сопротивляться ему! Я отказываюсь чувствовать это! Я не позволю ему делать это со мной!

— Пожалуйста, пощадите меня, Господин! — заливаясь слезами, умоляла я. — Я признаю, что покорена. Я покорена! Теперь я Ваша, как Вы и хотели от меня, я полностью Ваша рабыня! Я прошу только позволить отдаться Вам смиренно и бесстыдно. Позвольте мне дать Вам почувствовать, как беспомощно отдаётся извивающаяся от наслаждения рабыня!

Кем же была та, кто так бесстыдно, так беспомощно и дерзко выпрашивал милосердия господина? И я поняла, что она, та, что плакала и молила, была мной.

— Пожалуйста, Господин, — я стонала, рыдала, полностью сдавшая себя на милость победителя. — Пожалуйста, Господи-и-ин. Пожалуйста-а-а-о-о!

— Леди Шейла, благородная и гордая Татрикс Корцируса желает отдаться мне как рабыня? — переспросил он.

— Да-а-а, Господи-и-ин, — простонала я. — Я прошу этого! Я молю-у-у об это-о-ммм!

Наконец он вошёл в меня внезапно, резко и неистово.

Я, что было сил, вжалась в него.

— Пожалуйста! — прошептала я позже.

— Ещё нет, — сказал он.

Спустя несколько енов я снова стонала и молила его позволить отдаться ему.

— Еще нет, — стоял он на своём, и я застонала от разочарования.

Тем временем, Майлс изменяя ритм своих движений, снова и снова то выводил меня на грань экстаза, то вдруг резко останавливался, давая мне остыть и удалиться от заветной черты. Он повторял это снова и снова, словно издеваясь надо мной. Он не только показывал свою власть надо мной, но и получал огромное удовольствие от этого процесса.

— Приятно использовать Татрикс Корцируса для своего удовольствия, — усмехнулся он.

— Да, Господин, — прорыдала я с горечью.

И всё же я не могла отрицать того факта, что кроме унижения он вынуждал меня, также, испытывать огромное наслаждение, но его характер и количество полностью зависели от его желания.

По моим ощущениям прошла уже четверть анна, но кто мог сказать точно, сколько уже длилась эта пытка нахождением на грани почти невыносимого напряжения.

— Вот теперь, Леди Шейла, Ты можешь отдаться мне полностью, как рабыня, как Ты того и просила, — долетело до меня, наконец, долгожданное разрешение.

— Спасибо, Господи-и-ин! — взвыла я, и запрокинув голову, с восторгом и благодарностью, освободилась от всех сдерживавших меня барьеров, и обладаемая Господином, издала отчаянный вопль своего рабского ему подчинения.

Когда всё кончилось, он встал над моим расслабленным телом и, окинув всю меня взглядом, довольно произнёс:

— Приятно было использовать Татрикс Корцируса для своего удовольствия.

— Да, Господин, — устало пробормотала я, не в силах даже пошевелиться.

Затем, присев рядом со мной, Майлс перекатил меня на живот, дернув мои руки за спины, он небрежно, накинул на них наручники.

— Эту ночь Ты проведёшь в наручниках, — сообщил он мне.

— Да, Господин, — прошептала я не в силах даже удивляться.

Следом за запястьями браслет сомкнулся на моей левой щиколотке, и я оказалась прикована за ногу к рабскому кольцу в ногах его кровати цепью.

Теперь поводок уже стал не нужен, и мужчина расстегнул и снял с меня кожаный ошейник. Эти предметы вместе с ключом, были убраны в один из сундуков у стены комнаты. Покрывала, кроме одного, он забросил обратно на постель. Я осталась лежать на полу под рабским кольцом на половине одного покрывала, укрытая другой половиной.

Ближе к утру, в самые предрассветные часы, он призвал меня на свою кровать пожелав воспользоваться мной повторно. Встав на колени перед его кроватью, я сначала поцеловала простыми и лишь потом заползла наверх. Майлс бесцеремонно поставил меня на колени и повернув спиной к себе, вжал мою голову в перину. В этот раз он был быстр со мной. Кажется, он даже толком не проснулся. Наверное, я должна была быть благодарна ему, за оказанную мне честь кровати господина. Но даже наполовину спящий, он не захотел оставить меня. Он даже не побеспокоился снять с меня наручники, а закончив со мной, небрежно, ногой, столкнул меня на пол. Вновь оказавшись на своём месте, скрипя зубами от возмущения, я, как смогла, расправила покрывало, и улеглась под рабским кольцом, не в силах заснуть.

Как же далеко я очутилась от своей крохотной квартирки, от прилавка в парфюмерном отделе супермаркета на Лонг-Айленде. Наивная маленькая продавщица теперь, валялась в ногах мужской кровати, в наручниках, прикованная цепью к рабскому кольцу, на планете, живущей по законам природы. И не было у неё больше прав ничего не давать мужчинам, впрочем, как не было и разочарования от того, что она не могла служить им с совершенством, и, прилагая все свое способности, обеспечивать их, фантастическими удовольствиями. По крайней мере, теперь я полагала, что для кое-чего годилась.

Как походя Майлс из Аргентума, только что использовал меня! Но мне нечего было ему возразить, ведь я была всего лишь рабыней. Подобная форма небрежного использования, такого бесцеремонного употребления, возможно, неприемлемая для свободной женщины, была вполне подобающей в отношении рабыни. Мы и не должны быть объектом тщательно продуманных и утомительных приготовлений, оговорок, сложных ритуалов, внимания и уважения. Мы могли, время от времени, быть простыми элементами комфортного существования рабовладельца, и, в этом, также, есть нечто честное, естественное, и прекрасное. Есть время, когда господин просто хочет нас, и всё тут. В таких случаях, нам, являющимся его — рабынями, остаётся только с удовольствием служить ему. Безусловно, использование, которому Майлс из Аргентума только что подверг меня, и я хорошо это себе представляла, не было просто случайным, использованием удобства. Это, также, было использование презрения. И хотя он даже не разговаривал со мной, за исключением короткого и властного приказа подняться к нему, у меня не было никаких сомнений, что с его точки зрения, я всё ещё оставалась Шейлой — Татрикс Корцируса. Какая роскошная насмешка над гордой Татрикс!

Ну что ж, превосходный урок для пленённой правительницы, оказаться использованной в качестве объекта для сброса её захватчиком утреннего напряжения, чтобы сразу по окончании быть сброшенной обратно к её месту у рабского кольца. Но даже в этом случае я не возражала. Что-то в внутри меня чисто по-женски ответило на его столь надменное обращение со мной. Он ещё раз ясно дал мне понять сколь восхитительно и ужасно владычество мужчин, под которым я оказалась на Горе. Я сама искала мужчин, которые могли бы стать моими правителями и владельцами такими, какими они были на Горе. Я сама жаждала принадлежать им так, как это произошло со мной на Горе. Я сама мечтала любить их, повиноваться им так, как сделали это со мной, не оставив мне выбора, на Горе.

Ещё я думала о Майлсе из Аргентума.

Насколько же опытным он оказался в обучении женщины её неволе. Как здорово он проверил меня в деле на поводке, и чуть позже и в своих руках. И как всего несколько енов назад, он просто приказал меня мне залезть к нему и бессловесно взял меня, поставив именно в такую позицию, которой ему от меня больше всего хотелось, с головой опущенной вниз.

Я обдумывала своё покорное согласие с его потребностями и пожеланиями. Я отлично повиновалась ему. И конечно, я не смела даже подумать о том, чтобы поступить иначе. Надо мной был далеко не мужчина с Земли. Меня брал типичный гореанин.

Я, аккуратно, чтобы не сместить покрывало, перевернулась на другой бок, и немного пошевелила запястьями, беспомощно закованными в рабские наручники за моей спиной.

Почему мужчины делают с нами всё, что им нравится? Почему они властвуют над нами! И я сердито, бессмысленно, иррационально задёргала руками, пытаясь вытащить их из браслетов. Конечно, я не смогла освободиться от плотно сидящих стальных колец.

Какой же великолепный мир создали для себя мужчины! Мир, в котором такие женщины, как я должны были служить им и ублажать их!

Но я тут же потянулась с восторгом и удовольствием. Какой же это великолепный мир и для женщин! Мир в котором мы должны служить и ублажать!

Я вдруг почувствовала восторг от своей неволи, от беззаветности самоотверженного служения до экстаза сексуальной капитуляции рабыни перед властвующим над ней мужчиной, её господином. Насколько прекрасной я стала в неволе, и как прекрасна неволя оказалась для меня. Я по своей природе была создана для неволи. Это ясно проявлялось в моём теле, и в моём характере и склонностях. Я была счастлива, что кому-то пришла в голову мысль доставить меня в мир, в котором я был свободна исполнять, и, в данной ситуации даже не буду иметь никакого иного выбора, кроме как исполнять это своё естественное предназначение. Здесь, на Горе, не было ни путаницы определений, ни подмены понятий, ни двусмысленностей и просто откровенной лжи присущих Земле. Здесь, на Горе была лишь ясность, система и правда жизни. Здесь цивилизация не стала воевать с природой, здесь рабыни остались рабынями, а их владельцами — владельцами. И здесь я стала тем, чем я была — рабыней, и без каких-либо компромиссов. И, что удивительно, я не возражала. Скорее я была возбуждена этим, с тех самых пор узнала о моём месте в природе этого мира.

Но я была напугана Майлсом из Аргентума.

Кажется, что он не думал обо мне как о беспомощной и низкой рабыне, которой я была, как о простой девушке взятой в аренду на ночь для его удовольствий. Похоже, что он обращался со мной как с благородной леди и свободной пленницей Шейлой — Татрикс Корцируса. Возможно, он делал это по соображениям мести ей за её побег из его лагеря. Возможно, его чувство оскорблённого достоинства и его унижение, бушевали в нём даже теперь, когда я в его несгибаемой неволе, вынуждена была демонстрировать себя и обслуживать его как настоящая рабыня. Конечно, он получил от этого глубокое удовлетворение.

Но он же отлично знает, что настоящая Шейла попалась в руки Хассана — Охотника на рабынь. Совсем недавно он доставил её в Аргентум в позолоченном мешке. И теперь даже, для развлечения, они держат её в том мешке, полотно завязанном и по несколько анов в день подвешивают его, троном зале, в то время как там идут приёмы и заседания. Мешок собираются открыть, и выпустить бедную женщину, чтобы представить её Клавдию — Убару Аргентума, высшему совету, и знатным горожанам во время городских празднований, в кульминационный момент большого пира, который будет дан через два дня.

Так, в чём же тогда интерес Майлса из Аргентума ко мне? Он же понимает, что я не могла быть настоящей Шейлой. Обращаясь со мной так, и называя меня — Шейла, он, конечно же, всего лишь играл в со мной в игру. Он же не мог помнить меня, по крайней мере, я на это надеялась, по его появлению передо мной в тронном зале, когда я сидела на троне, и по времени, когда он захватил меня, и я голой пленницей сидела в золотой клетке.

Нет, он всего лишь играл со мной!

Я же была просто Тиффани, рабыней для банкетов, доставленная в Аргентум с другими такими же, чтобы прислуживать на пиру в честь победы. Это же не моя вина, что я имела некоторое отдаленное сходство с Шейлой — Татрикс Корцируса. К тому же, успокаивала я себя, я не собственность Майлса из Аргентума, Он всего лишь арендовал меня на ночь, как это мог бы сделать любой мужчина на Горе с любой такой женщиной, как я.

Уже этим утром, он должен вернуть меня служащим компании Эмильянуса. Я надеялась, что он забудет обо мне за это время. А через несколько дней, возможно уже через три — четыре, я буду вместе с другими девушками моей группа на дороге в Ар.

Нет, мне нечего бояться!

Я не принадлежала ему. Именно это было самой важной причиной, по которой он не мог навредить мне, по крайней мере, серьезно, или надолго, не заплатив некоторую компенсацию компании Эмильянуса. В конце концов, я была их собственностью, ему не принадлежащей.

Лишь перед самым рассветом мне удалось забыться тревожным сном.

Странно, но проснулась я довольно поздно. По моим ощущениям было около восьмого ана. Комната была уже залита солнечным светом.

Меня разбудил стук в дверь. Я решила, что должно быть пришёл служащий Эмильянуса, чтобы забрать меня. Я с трудом поднялась на колени, принимая положение в котором рабыня обязана приветствовать входящего свободного мужчину. Я не хотела бы получить пинок или затрещину за неподобающее поведение. Со скованными за спиной руками, я не смогла удержать на себе покрывало, и он соскользнуло мне на бёдра. Майлс из Аргентума, уже нарядно одетый и гладко выбритый, открыл дверь, встречая гостя. Я не поняла, кто именно стоял за дверью, но, похоже, это был кто-то другой, к компании Эмильянуса отношения не имевший.

— Она вскоре будет у Вас, — сказал он мужчине за дверью.

Я не поняла этого замечания, и так и не смогла рассмотреть гостя, а Майлс уже закрыл дверь. Возможно, решила я, что тот человек подождёт снаружи. Кто же это мог быть?

— Я вижу, что Вы уже проснулись, Леди Шейла, — насмешливо заметил он.

— Да, Господин.

— Замечательно, — усмехнулся Майлс. — А то ведь уже восьмой ан заканчивается.

Я не поняла, и его фразы насчёт восьмого ана. Какое это могло иметь для меня значение?

Но то, что произошло потом, поразило меня ещё больше. Я почувствовала как Майлс из Аргентума, подойдя ко мне со спины, вставил крошечный ключ в замочную скважину моего ошейника.

— Господин! — испуганно вскрикнула я.

К моему изумлению он открыл ошейник, и снял его с моей шеи.

— Господин, что Вы делаете? Как Вы можете делать это? Откуда у Вас ключ? — потрясенная до глубины души, я засыпала его вопросами, не думая о последствиях.

— Ты помнишь, как мы встретились в Аре, несколько дней назад? — напомнил он. — Уже на следующий день после этого, я заплатил за Тебя, но передача прав собственности, определенная в контракте по моему настоянию, считалась вступившей в силу с этого утра, в восьмой ан. Несколько енов назад, Ты сама того не зная, стала моей собственностью.

— Конечно же, Вы шутите, Господин, — залилась я слезами. — Они не захотели бы продавать рабыню для праздника таким способом. Я же нужна им. Мне не подготовили никого на замену. К них нет подходящей девушки, чтобы исполнять мои обязанности!

— Я бы не был столь уверен в твоей незаменимости, дорогая, — отмахнулся Майлс. — Одной девкой больше, одной меньше, разница не существенна.

— Но они предпочитают иметь под рукой полный набор рабынь, — заверила я его. — Если бы я должна была быть продана Вам, они прислали бы, в дополнение к моей группе, ещё одну женщину.

— И они имеют его, — весело засмеялся Майлс, — просто, по моей просьбе, её везли отдельно. Кстати её называют Эмили. Ты случайно не знаешь такую?

Я ошеломленно смотрела на мужчину, не веря в происходящее и не в силах выдавить из себя хотя бы слово.

— Ты знаешь её? — уже строже спросил он.

— Да, Господин, — наконец смогла ответить я. — Её обучали в классе следующим за моим. Наверное, теперь её включили в мою группу.

— Несомненно, на замену Тебе, — усмехался Майлс.

— Да, Господин, — прошептала я, и с ужасом глядя на него, спросила: — Значит, теперь я, на самом деле, принадлежу Вам?

— Да, — сказал мужчина, — каждый дюйм, каждый волосок, каждая веснушка, каждая капля пота, каждая капля интимных выделений — мои.

Меня затрясло.

— А вот и твой новый ошейник, — продемонстрировал он мне его. — Разве он не восхитителен?

— Да, Господин, — признала я.

Стальной, поблёскивающий ошейник с крепким, тяжелым замком сзади, действительно притягивал внимание. В этом я буду отмечена как следует, и заключена не менее эффективно, чем в ошейнике Эмильянуса.

— Взгляни-ка вот сюда. Здесь написано «я — собственность Майлса из Аргентума», — прочитал он мне гравировку на стали.

— Да, Господин, — печально сказала я.

— Подними подбородок, — приказал он.

Едва я сделала это, как на моём горле защёлкнулся новый ошейник. Ошейник Майлса из Аргентума.

— Прекрасно подошёл, — отметил он.

— Да, Господин, — согласилась я.

— Тот же самый размер, как и у твоего предыдущего ошейника. Я узнал его в компании Эмильянуса.

— Да, Господин.

— Ты не кажешься счастливой, — заметил Майлс. — В чём дело? А я-то думал, что Ты будешь вне себя от радости.

— Я безумно счастлива, Господин, — выдавила я из себя.

— Замечательно, — усмехнулся он. — Обожаю, когда мои девки счастливы.

— Да, Господин.

— И, между прочим, я заплатил за Тебя пятнадцать серебряных тарсков, — признался Майлс, с улыбкой глядя на моё поражённое лицо.

— Это — слишком высокая цена за меня, — наконец смогла пролепетать я.

— А вот я так не думаю, — протянул он.

— Но я же не могу столько стоить, — прошептала я, прикидывая, что за такую цену можно было бы заполучить прекрасную танцовщицу.

Да в саду удовольствий самого Убара, возможно, было немало рабынь, не стоивших таких денег.

— И, тем не менее, это так, — сказал он.

— Я буду стремиться, чтобы Ваши деньги не были потрачены впустую, — пообещала я.

— О-о, за это Ты можешь не волноваться — засмеялся он. — Уж за этим-то я прослежу!

Я начал неудержимо дрожать. Мужчина освободил мою левую лодыжку от браслета с цепью, что всю ночь держали меня под рабским кольцом.

— Встать, — скомандовал он.

Я вскочила на ноги, как ужаленная.

— Ты не слишком высока, не так ли?

— Нет, Господин.

— Зато фигура, что надо, — отметил он.

— Возможно, Господин. Спасибо, Господин.

— Это — ключ от рабских наручников, что сейчас на твоих руках, — сказал он, продемонстрировав мне ключ на тесёмке, и набрасывая его мне через голову на шею.

Ключик уютно устроился между моих грудей. Не много же мне было пользы то него. Нечего было и думать достать его закованными за спиной руками.

— Сейчас я передам Тебя Кротидосу, моему надсмотрщику, — сообщил он. — Ты найдешь его доброжелательным и привлекательным мужчиной. Но с другой стороны, за любое малейшее нарушение дисциплины, за любой изъян в исполнении твоих обязанностей, он накажет Тебя строго и быстро.

— Да, Господин, — вздрогнула я.

— Ну, и, раз уж я такой снисходительный рабовладелец, — усмехнулся Майлс, — Ты получишь одежду сразу в свой первый день нахождения в моей собственности.

— Господин щедр, — сказала я без всякой иронии.

Зачастую девушка, особенно вновь приобретённая, должна в течение многих дней стремиться заработать хотя бы узкую полосу ткани и кусочек ленты, дабы прикрыть свою наготу.

— У Тебя будет туника, соответствующая девушкам Майлса из Аргентума, — сообщил он.

— Да, Господин.

Майлс был воином, генералом. Я предположила, что для своих рабынь, у него имелись отличительные туники, своего рода, униформа. Также, я не сомневалась, что, будучи солдатом, он сможет хорошо представить нас.

— Привилегия одежды, конечно, может быть мгновенно отменена, — предупредил мой новый господин.

— Конечно, Господин. Понимаю Господин.

— Ты неплохо смотришься, — заметил он, — моя бывшая царственная шлюха, ныне низведённая до полного рабства, голая и закованная.

— Нет, — заплакала я. — Нет! Нет!

Я беспомощно замотала головой пытаясь отвергнуть его обвинение.

— К моим губам, — резко скомандовал он.

И я послушно подбежав ему, поцеловала его, в высшей степени по рабски. Отстранившись, я заметила, что, пожалуй, поцеловала его излишне хорошо.

— Не-е-ет, — простонала я.

Он схватил меня за плечи и, протащив через всю комнату, толкнул меня на один из больших сундуков, стоявших вдоль стены. Ключик, висевший на моей шее, жалобно звякнул, столкнувшись с одной из заклёпок. Мои груди расплющились о доски и железные полосы.

— Но это же не моя вина, что я похожа на Шейлу — Татрикс Корцируса, — попробовала я протестовать.

— Ты хорошо целуешься, — сказал Майлс.

— О-о-ой! — закричала я, взятая им.

— Даже слишком хорошо, — задыхаясь прорычал он.

— Спасибо, Господи-и-ин, — простонала я.

Зачастую девушка-рабыня не до конца понимает какой невероятной властью она обладает над мужчинами. Она даже представить себе не может, что может сделать с ними своим поцелуем, взглядом, улыбкой, жестом, прикосновением.

Я беспомощно заламывала скованные наручниками руки.

— Но что я могу поделать с тем, что похожа на неё! — пробормотала я, когда, наконец, смогла говорить членораздельно.

— Дело не в том, что Ты похожа на неё, — покачал он головой.

— Господин? — удивилась я.

— Ты была ею, — уверенно заявил Майлс.

— Нет, нет! — отчаянно закричала я.

— Мы же не хотим заставлять ждать Кротидоса, не так ли? — поинтересовался он.

— Нет, Господин, — простонала я. — Конечно, нет!

— Я обсудил с ним график твоих работ, — сказал он. — Теперь Ты будешь упорно трудиться приблизительно по пять анов в день. К твоим делам теперь будут относиться такие задачи как стирка, мойка полов, и работа на кухне. Мне они кажутся подходящей работой для прежней Татрикс Корцируса. Надеюсь, Ты не думаешь иначе?

— Да, Господин, — застонала я от разочарования. — Ой, Господин!

— Ты хорошо реагируешь на мужскую руку, — засмеялся он. — Я всегда был уверен, что Ты прирождённая рабыня.

— Да, Господин, — сказала я, и заплакала.

— Сегодняшний день Тебе даётся для изучения дворца и прилегающей территории.

— Да, Господин, — всхлипнула я.

32. Тронный зал

В тронном зале дворца Аргентума было прохладно и темно. Я вошла сюда, скромная босая девушка-рабыня, до жути напуганная уже тем что оказалась в таком месте. Высокий потолок зала терялся где-то во мраке. С опаской я приблизилась к основанию трона. Вздрогнув от охватившего меня ужаса, я обернулась, чтобы констатировать факт, дверь, через которую я сюда попала, захлопнулась. В царившем здесь мраке я не смогла разглядеть, кто именно закрыл её.

— Господин? — позвала я, и растерянно опустилась на колени, совершенно не представляя, что мне делать.

Это был день большого праздничного пира, того самого, для проведения которого, согласно объявлению, рабынь банкета доставили из самого Ара. Правда конкретно я уже, конечно, не была рабыней для праздника. Теперь я стала рабочей рабыней, и по совместительству рабыней для удовольствий, принадлежавшей Майлсу из Аргентума.

Сегодня вечером, на пиру, меня собирались представить обнажённой и закованной в цепи Клавдию — Убару Аргентума, и высокому совету. Я бросила взгляд вверх. Там, приблизительно в сорока футах от пола, на длинной, теряющейся в темноте, веревке, висел золотой мешок. Мешок, был полон, и туго натянутая верёвка, иногда поскрипывала, стоило тому слегка покачнуться. Открывшаяся картина напомнила мне почти неподвижный маятник.

Из тени в районе двери послышался негромкий шорох. Я моментально посмотрела в том направлении, но из-за темноты ничего не увидела.

— Господин? — Снова позвала я.

Девушка сказала мне, что я должна явиться в тронный зал. Рабыня передала мне это сообщение от имени свободного мужчины. Сама она не признала его, но он показался ей важным и властным. Раз уж она не смутилась повиноваться ему в передаче его сообщения, то и мне нечего была волноваться по поводу повиновения ему в исполнении его приказа. Ни одна из нас не смогла определить, каков был его пост или статус. То, что он находился во дворце, был свободном мужчиной, ясно предполагало обладание им некими привилегиями или властью. Поскольку мы были рабынями, мы повиновались. Мужчина был описан мне рабыней, показавшейся мне совершенно потрясенной встречей с ним. Он произвёл на неё впечатление прирождённого владельца женщин, таких, какими были мы, то есть рабынь.

Понемногу, моё зрение адоптировалось к царившему в зале полумраку, и пусть смутно, но я начала различать контуры предметов. Он стоял около двери. Крупный мужчина.

— Голову вниз, — приказал он, — ладони на пол.

Я немедленно и безропотно приняла требуемое положение. Интонации, прозвучавшие в голосе, показались мне смутно знакомыми, но я не смогла вспомнить, где я слышала эти властные нотки. Ещё мне показалось, что голос звучал несколько напряженно или фальшиво. Я спросила себя, был ли это его естественным звучанием, или же он специально изменил голос.

По звуку шагов я поняла, что мужчина приблизился ко мне, встав позади. Внезапно, мои волосы оказались в его кулаке, и мне ничего не оставалось, как запрокинуть голову.

Мужчина рывком поднял меня на колени, вынудив выпрямить спину, и сдёрнул с меня короткую коричневую, с жёлтой каймой, тунику Майлса из Аргентума.

Ещё через мгновение мои руки, двумя петлями шнура, были связаны за спиной.

— Господин? — взмолилась я, и это были мои последние слова.

Тугой кляп был втиснут между моих зубов и закреплён там скрученной полосой ткани, глубоко впившейся в моими щёки, и завязанной узлом у меня на затылке. Только тогда мой похититель развернул меня спиной к возвышению, на котором стоял трон Аргентума, и лицом к себе.

В ужасе от увиденного, я бешено задёргалась. Я даже закричала, но наружу прорвались лишь приглушенное тихое мычание.

— Да, — усмехнулся мужчина. — Представь себе, это — я, Лигуриус, когда-то первый министр Корцируса.

Я, дрожа от накатившей на меня паники, вытаращилась на него.

— Мне и ещё двоим, удалось уйти от облавы в Аре, — объяснил он, и мне вспомнилось, что я слышала звон мечей и разбитого стекла.

— Я вижу, что Ты — теперь настоящая рабыня с клеймом и ошейником, — заметил мужчина. — Это полностью соответствует твоей натуре. Это, конечно, не главная и не основная причина, по которой Тебя доставили на Гору, однако, пожалуй, это можно считать пусть и незначительной и вторичной, но причиной. Так или иначе, но твоя задница была предназначена, если не для кола, то для клейма, а шея, если не для петли, то для ошейника.

Я дрожащая от страха, голая, беспомощная, связанная и с кляпом во рту стояла перед ним на коленях.

— Ты — прирождённая рабыня, — усмехнулся он. — Наверняка, Ты к настоящему времени Ты уже это хорошо узнала. Клеймо и ошейник прекрасно смотрятся на Тебе. Да, Ты стала в тысячу красивее как рабыня, чем Ты была как свободная женщина.

Я задёргалась, пытаясь выбраться из его пут.

— Признаться, я много раз спрашивал себя, как Тебе удалось убежать из лагеря Майлса из Аргентума, — сказал Лигуриус. — Ты, конечно, в тот раз спутала все наши планы. Мы даже предположить не могли возможности такого развития ситуации. Но как оказалось, даже теперь прежняя мисс Коллинз с Земли всё же может ещё оказаться полезной в наших играх.

Я смогла ответить ему лишь неясным беспомощным мычанием.

— А вот меня у них захватить не вышло, — усмехнулся Лигуриус, — и при этом я вошёл в этот дворец совершенно открыто. Я — здесь по моему собственному желанию. Я прибыл сюда под гарантии моей неприкосновенности, добровольно, чтобы помочь государству Аргентум в идентификации Татрикс Корцируса. Ну, кто ещё мог знать её лучше меня? А двое моих помощников, те самые двое из всех остальных, что остались верными мне, и вместе со мной, убежали из дома в Аре, вошли во дворец под личинами посланников из далёкой Турии. Раз уж у меня появились дела здесь, то уж пусть и они будут под рукой. Видишь ли, у них тут возник спор, кто же является настоящей Татрикс Корцируса, она, та что сейчас болтается в золотом мешке под потолком этого самого зала, или Ты, беспомощно стоящая передо мной на коленях. Свидетели должны дать показания. Например, сюда прибыл из Ара небезызвестный Тебе Дразус Рэнциус. Что-то мне подсказывает, что он опознает Тебя, как настоящую Татрикс, как он уже сделал это прежде. Мы проконтролировали, чтобы он, как и многие другие, знал бы только Тебя как Татрикс. А ещё контрабандисты доставили мне из Корцируса, одежду которую носила Ты. Вот её-то я и представлю Клавдию, здешнему Убару, и высокому совету, как одежду Татрикс Корцируса, а по ней и слин укажет на Тебя своим носом. Конечно Клавдию и высокому совету, будет несколько легче сделать свой выбор, когда золотой мешок вскроют во время праздничного пира, и вытащат из него не настоящую Шейлу, а Тебя, её двойника. И даже Хассан — Охотник на рабынь не сможет возразить, поскольку его здесь не будет. Двое моих людей проследят, чтобы он задержался. К тому же эта версия не встретит возражений от Майлса из Аргентума. Он получит информацию, предположительно от Хассана, что тот схватил не ту женщину, и что как раз Тебя он теперь признает истинной Татрикс. Соответственно именно он и поместил Тебя в мешок и в замешательстве, боясь потерять лицо, покинул дворец, забрав другую девушку с собой, чтобы потом поработить её законным образам. Таким образом, мы ожидаем, что Майлс из Аргентума будет удовлетворен. Впрочем, насколько мне известно, он в любом случае, убежден, и Ты вероятно, знаешь это, что именно — Ты, а не та другая женщина является Татрикс. Ничего удивительного, ведь он один из тех, кто на ряду со многими другими, знал только Тебя как Татрикс, уж за этим мы проследили. Так что генерал с радостью идентифицирует Тебя, как настоящую Татрикс, да ещё и окажется поддержанным с тем же самым Дразусом Рэнциусом, и другими. Всё как мы и запланировали. И, конечно, я тоже, признаю Тебя истинной Татрикс. Можешь на это рассчитывать. Тем временем, конечно, истинная Шейла будет спрятана в моих покоях, чтобы позже быть тайно введенной из дворца под видом свободной женщины, компаньонки одного из моих людей, якобы посланника из Турии. Для этой цели он привёл сюда рабыню в одежде свободной женщины, и уже переодев в надлежащую рабыне одежду, продал кому-то из офицеров дворцовой стражи. Тот не смог устоять перед столь заманчивой ценой за неё.

Из моих глаз ручьём текли слезы. Я отчаянно пыталась выкрутить руки из его пут, но всё было бесполезно.

— Ты весьма привлекательна как рабыня, — задумчиво сказал он, рассматривая меня.

Мужчина вдруг опрокинул меня на спину, и схватив мои щиколотки, уверенно и медленно раздвинул мне ноги. Я не могла сопротивляться ему. Но вдруг он со злостью, убрал руки отвернулся от меня.

— Нет, — прошипел Лигуриус. — Это было бы всё равно, что с ней!

Он несколькими витками шнура, связал мои скрещенные лодыжки. Теперь я уже и встать не могла, но мужчина всё же привязал другой конец шнура к рабскому кольцу, вмурованному в постамент трона. Теперь даже корчась как гусеница, я не смогла бы отползти с этого места.

— Несомненно, в мешке она будет обнажена, — пробормотал Лигуриус себе под нос, — столь же обнажена как рабыня. Это жестокие животные не преминули бы сделать с ней это. Я должен буду попытаться не смотреть на неё больше, чем необходимо.

Затем мужчина вскочил и, оставив меня в одиночестве, ушёл к стене зала, где принялся развязывать узлы той веревки, что сначала шла к блоку на потолке, а затем вниз к мешку. Я тоже бешено задёргала и закрутила руками пытаясь избавиться от его узлов. В отличие о Лигуриуса, я в этом не преуспела.

Осторожно перебирая руками, он опустил золотой мешок на пол. Торопливо убрав все завязки, Лигуриус открыл мешок и вынул из него нежное, дрожащее тело нагой женщины. Она, связанная по рукам и ногам, с кляпом во рту, в ужасе смотрела на него.

— Они надели на Вас в ошейник! — возмущённо прошипел он. — Как они посмели сделать это!

Тем временем женщина изо всех сил пыталась встать перед ним на колени. Я даже не знаю, понял ли он это, столь велико было его беспокойство. Ошейник, конечно же, принадлежал Хассану. Тот защёлкнул его на ней ещё в Аре, и похоже так и не снял.

— Нет! — закричал Лигуриус. — Животные! Звери! Они подвергли Ваше прекрасное бедро раскалённому железу!

Я припомнила, что Хассан, в Аре, сообщил ей, что они сделают остановку, прежде, чем попасть в его дом, теперь я поняла, что должно быть, он имел ввиду мастерскую кузнеца. Там-то рабское клеймо и отпечаталось в её бедре. Значит, клеймо уже было бы на ней, и её, уже как рабыню, голую и на плече охотника вносили с его дом.

Руки Лигуриуса быстро разобрались с путами на лодыжках, я затем и на руках жертвы. Он вспотел. Она встала на колени, напуганная, спиной к нему.

— Что они сделали с Вами! — отчаянно закричал он. — Что они сделали с Вами!

Женщина стояла на колени опустив голову, и повернувшись к нему спиной. И она дрожала.

Неужели он всё ещё не смог понять, что именно они сделали с ней?

Она уже не была той же самой женщиной, которую он знал прежде. Он знал холодную, надменную, высокомерную женщину, ту, что была дерзкой и жёсткой, ту, что могла быть жестокой, суровой и требовательной, властной и надменной стервой. Теперь, перед ним на коленях стояла совсем не она. Слишком много было между ними отличий. Начиная с того, что эта была голая и на коленях, я не стояла гордо у трона по-королевски одетая.

И конечно, на ее шее, красовался плотно сидящий стальной рабский ошейник, а на бедре, весьма подходящая ей и многозначительная отметина, извещающая всех, кто мог бы найти это интересным, о её теперешнем статусе невольницы.

Были и менее заметные, но более значимые отличия. И любой заинтересованный человек смог бы заметить, что её хозяин Хассан, очевидно посадил её на подходящую диету и провёл по программе подготовки. В результате её тело теперь было полно энергией и здорово, а линии её фигуры стали столь захватывающе изогнутыми, что явно не соответствовали тем, что обычно ожидаются от свободной женщины.

Но всё эти вещи, по сути, были довольно тривиальными или внешними. Наиболее важное отличие этой женщины от себя прежней, были внутри неё. Глубокие отличия надо признать, отличия столь явно, и столь прекрасно проявившиеся в её внешнем виде, манерах, и поведении. Несомненно, эти отличия были результатом её пребывания в руках Хассана — Охотника на рабынь. И именно они и были самыми существенными изменениями в ней. Теперь она была мягка и уязвима, она стала чрезвычайно женственной. Теперь она, побывав в руках Господина, была прекрасно осведомлена, что существуют тысячи способов, сделать её настоящей женщиной и рабыней.

— Господин, — заплакала Шейла, как только Лигуриус вытащил кляп из её рта.

— Вы узнаёте меня? — спросил мужчина. — Это я — Лигуриус!

— Да, Господин, — ответила она.

— Не называте меня Господином, — поражённо, хриплым голос сказал он.

Я видела, что он слишком давно, и слишком страстно стремился услышать это слово от неё. Он слишком долго сдерживал себя. И теперь даже этот невинный титул, бывший немногим более чем признанием его мужского места согласно природе приматов, и конечно, то подходящее выражение, с которым он слетел с губ рабыни, встревожил его. Слишком долго он боготворил эту женщину. Он ещё не был готов разглядеть, что она, наконец, стала настоящей. Казалось, что он отчаянно хотел сохранить её в качестве некой недоступной, лелеемой им иллюзии. С другой стороны в его отношении к ней существовала какая-то болезненная двусмысленность, которой эта женщина, вероятно, когда-то смогла воспользоваться на всю катушку.

Я это поняла со всей очевидностью, исходя из его отношения ко мне. Уверена, что он, всерьёз и неоднократно, рассматривал возможность моего подчинения себе для своего удовольствия и, я думаю, сделано это было бы в стиле бескомпромиссного господина. Скорее всего, в этом проявлялось его жажда использовать её тем же самым способом. Он хотел бы использовать меня в качестве суррогатной Шейлы ради своего долгожданного обладания ей. Но, уж слишком мы оказались похожи. Всякий раз, в последний момент он воздержался от исполнения своего заветного желания. Я не думаю, чтобы он реально жаждал получить меня, по крайней мере, не более чем любой мужчина мог бы небрежно пожелать девушку, увиденную в паге-таверне или, скажем, одну из тех девок, которых он мог бы повстречать прикованных цепью в ряд на циновках на каком-нибудь переулке. Нет, ему действительно нужна была только она! Лигуриус был настоящим господином, что не раз доказывал с другими женщинами. Порой, я сама чувствовала, что достаточно ему щёлкнуть пальцами, и я упав перед ним на спину, разведу ноги пошире. Мне казалось, что Лигуриус рассматривал Шейлу, как некий холодный идеал совершенства, как нечто, что прекраснее и лучше всех других женщин, как кого-то кого он едва ли был достоин, как что-то к чему он, возможно, не осмеливался даже стремиться, как нечто почти неприкосновенное и абстрактное. В своём уме он назначил её совершенством, и в конечном итоге, сам воспрепятствовал ей быть женщиной. Хассан, конечно же, не смотрел на неё глазами Лигуриуса. В его руках она не смогла обмануть сама себя. Кстати в этом нет ничего необычного. Женщина, почитаемая одним мужчиной как ледяная богиня, часто подает на колени и как рабыня облизывает ноги другого. Лигуриус, к его ярости, как застенчивый деревенский увалень, никогда не смог бы обрести от неё сотую долю того, что Хассан, её господин, мог бы получить просто за небрежно брошенное слово. По крайней мере, я так предполагаю, на основании того, что она была рабыней Хассана, и своего собственного опыта общения с этим зверем.

— Но Вы же — свободный мужчина, — прошептала она. — Что Вы делаете здесь? Что Вы делаете? Где Хассан, мой господин?

— Вы, что хотите посидеть на колу? — спросил он раздражаясь.

— Нет! — вскрикнула Шейла.

— Ваше тело! — внезапно закричал Лигуриус, уставившись на неё. — Это тело рабыни!

— Да, Господин, — заплакала женщина, пытаясь сжаться и прикрыть груди руками.

— И ошейник на Вашем горле, и клеймо, просто превосходны!

— Спасибо, Господин, — всхлипнула она.

— Нет, — внезапно крикнул мужчина, скорее самому себе. — Этого не может быть!

Тогда, сердито отвернувшись и стараясь не смотреть на неё, он ткнул пальцем в сторону валявшейся подле меня туники.

— Наденьте это, — скомандовал он. — Быстрее! Во дворце подумают, что Вы — это она.

— Да, Господин, — ответила она.

Я изо всех сил задёргалась, вновь попытавшись освободиться, впрочем, с прежним результатом. К тому же было уже слишком поздно. Через мгновение Лигуриус подошёл ко мне и, отвязав шнур от кольца, отволок меня к золотому мешку. Там, перевернув меня на живот, он принялся связывать меня теми путами, что прежде были на Шейле. По-видимому, он полагал, что Хассан поступил бы именно так, случись ему самому поменять рабынь в мешке.

— Какая же она короткая, — заметила Шейла, пытаясь натянуть полы туники как можно ниже на бёдра. Я бросила на неё полный возмущения взгляд. Это была обычная туника рабынь Майлса из Аргентума. Мы все, его рабыни носили такие. Безусловно, как и у любой рабыни, кем собственно она сейчас и была, в этой одежде все её прелести были прекрасно выставлены на показ.

Мой кляп был заменён тем, что только что был вытащен из её рта. Он был всё ещё мокрым от её слюны. Лигуриус тут же завязал узел на затылке не давая мне вытолкнуть это из себя. Затем, ногами вперёд он запихнул меня в золотой рабский мешок. Вскоре я оказалась упакована в нём с головой. Лигуриус быстро затянул все завязки, в том числе и над моей головой, и через мгновение я почувствовала как меня, постепенно, подняли вверх. Веревка была закреплена, и я несчастная, напуганная и беспомощная в темноте мешка, медленно закачалась взад и вперёд под куполом тронного зала. Качания были слабыми, вызванными натяжением веревки, и моими собственными слабыми случайными движениями.

Я понятия не имела, сколько времени я провела в рабском мешке. Но вдруг я почувствовала, что меня качнуло чуть сильнее, потом последовал рывок вниз и скрип идущей через блок верёвки. Совершенно ясно, что меня спускали на пол. Но почему? Мне казалось, что время большого пира ещё не наступило. По крайней мере, я не слышала ничьих голосов в зале. Вскоре мешок оказался на полу, и завязки ослабли.

Мои глаза широко раскрылись от удивления. Если бы не кляп во рту, я бы закричала от радости. Рядом со мной стоял Дразус Рэнциус!

Позади него, голая, связанная по рукам и ногам, и с кляпом во рту, на коленях стояла, Шейла — Татрикс Корцируса, впрочем, уже бывшая

Дразус быстро снял с меня путы, но прежде чем освободить мой рот от кляпа он прошептал:

— Молчи!

Я отчаянно закивала, и опустилась перед ним на колени как рабыня, которой я и была, перед господином.

Дразус, уже не обращая на меня внимания, без всякой осторожности повалил Шейлу животом на пол, и совсем не нежно, связал её снятыми с меня ремнями. Кляп, теперь уже мокрый ещё и от моих слюней, он тоже не забыл. Вскоре он уже поднимал к потолку тщательно завязанный мешок, с вложенной в него беспомощной пленницей.

Едва он закончил крепить верёвку, я потянулась к нему, и робко коснулась Дразуса.

— Я могу говорить? — тихим шёпотом, опасаясь получить затрещину, спросила я.

— Да, — кивнул он.

— Я не Татрикс Корцируса, — всхлипнула я.

— Я в этом не сомневаюсь, — усмехнулся он. — Я был простофилей и дураком, будучи уверенным в обратном, впрочем, как и многие другие из нас.

— Где Лигуриус? — испуганно спросила я.

— Он со своими соратниками из Корцируса, теми, что притворились посланниками из Турии, — ответил мой бывший телохранитель. — К счастью, меня они не заметили. А я узнал их, конечно. Более того, я стал пристально следить за Лигуриусом с тех самым пор, как обнаружил, что он оказался во дворце. Например, я видел его, входящим в тронный зал, а потом увидел, как чуть позже сюда вошла Ты. А потом Лигуриус покинул зал уже с другой женщиной, той самой, которую, после того, как он покинул свои покои, я набравшись наглости увёл у него и вернул в мешок, где ей самое место. Лигуриус, покидая своё жилище, был одет в свои праздничные одежды. Так что, я не думаю, что он обнаружит её новое местонахождение, пока мешок не откроют.

— Он сказал, что его подручные собираются задержать Хассана, и не дать ему попасть на пир.

— Почему-то я уверен, что Хассан, сможет позаботиться о себе сам, — усмехнулся Дразус Рэнциус.

Я удивлённо посмотрела на него.

— Встань, — приказал он, и я вскочила на ноги. — Думаю, что это твоё.

Дразус Рэнциус, поднял с пола откровенную тунику, которую, несомненно, незадолго до этого, он снял с Шейлы, подозреваю, перед тем как связать и заткнуть ей рот.

— Да, Господин, — кивнула я.

— Одевайся, — велел он, швыряя тунику мне прямо в грудь.

— Да, Господин, — сказала я, на лету подхватывая свою одежду.

Через мгновение я уже была одета. Не требуется слишком много времени, чтобы облачиться в подобный предмет одежды. Оставалось только завязать поясок и разгладить тунику на теле. Закончив, я выпрямилась, и не могла не отметить, что мужчина осматривает меня, как рабыню.

— Повернись. Медленно! — скомандовал Дразус.

И я продемонстрировала ему, в самом выгодном свете, собственность Майлса из Аргентума, точнее одну из многих.

— Тебя назвали? — поинтересовался он.

— Да, Господин.

— И как Тебя теперь зовут? — уточнил Дразус.

— Шейла, Господин.

— Подходяще, — улыбнулся он. — По крайней мере, с точки зрения Майлса из Аргентума. Кстати, имя рабыни в мешке такое же. Ещё в Аре её так назвал её владелец, Хассан — Охотник на рабынь.

Я кивнула. Честно говоря, это было для меня новостью. Что и говорить, Хассан мог назвать её как угодно: Дафни, Джиной, Вандой, Маджори, Носатой, Дерьмом, в зависимости от его желания и настроения. Очевидно, это его развлекло. А может быть, ему показалось неплохой шуткой, наложить её имя на неё же саму, но на сей раз, в качестве простой клички невольницы, вполне подходящей, чтобы использовать его для домашнего животного, которым она теперь была, став рабыней.

— Ты очень привлекательна, Шейла, — заметил мужчина.

— Спасибо, Господин, — отозвалась я на мою текущую рабскую кличку.

— Впрочем, та другая Шейла, не менее привлекательна, — признал он. — Будет весьма занятно, этим вечером, сравнить Вас, когда Вы обе нагие и в цепях стоять рядом, перед Клавдием и высоким советом.

— Несомненно, Господин, — вздохнула я.

В такой ситуации он сможет оценить нас почти в идеальных условиях, условиях столь же идеальных как на невольничьем рынке. Они смогут даже тщательно обмерить нас и приказать продемонстрировать себя в рабских позах. Признаться, единственное чего я страстно желала, это чтобы Дразус Рэнциус был рядом и увидел меня, в тот момент, когда это случится.

33. Расследование

Танцовщицы, наконец, выбежали из зала с шумом и смехом. Музыканты отложили свои инструменты. Рабыни быстро почистили пол между столами, и отступили за столы. За этими столами восседали Клавдий — Убар Аргентума и члены высокого совета. Кроме них здесь были представлены многочисленные высокопоставленные лица Аргентума и других городов. Присутствовали здесь и Майлс из Аргентума, и Лигуриус, и Дразус Рэнциус.

Мне показалось достаточно интересным, что среди гостей я увидела Эмильянуса из Ара, моего бывшего владельца, и Паблиуса который был управляющим в доме Клиоменеса в Корцирусе. При этом я пока не заметила, чтобы Хассан — Охотник на рабынь присутствовал в зале. В дальнем углу зала я рассмотрела ещё одного странного гостя. Это был мужчина среднего роста, лицо которого была скрыто капюшоном. Кто именно скрывался там, я пока не смогла разобрать. Я, раздетая и закованная в рабские цепи, была скрыта за расшитым бисером занавесом, куда меня определил Майлс из Аргентума, мой владелец. С этого места, сквозь занавес, было довольно трудно, но вполне возможно, вести наблюдение за залом. С другой стороны Гости, учитывая большое расстояние от них до занавеса, могли с большим трудом обнаружить моё здесь присутствие. И даже заметив меня, вероятно, они будут в состоянии распознать немногое, кроме того факта что там есть человек. Не думаю, что они смогли бы различить что-то большее, чем контуры фигуры раздетой или скудно одетой женщины, скорее всего рабыни.

— Теперь пришло время, приступить к решению главного вопроса этого вечера, — провозгласил Клавдий — Убар Аргентума, и приказал: — Продемонстрируйте нам мешок.

Двое солдат, вытянули золотой мешок из боковой комнаты, проволокли его по полу, швырнули перед центральным столом, за которым восседал Клавдий, члены высшего совета и другие, наиболее важные гости. За этим же столом, сидели Лигуриус, Майлс из Аргентума и Дразус Рэнциус.

— Этот пир, — продолжил Клавдий, — завершает празднование нашей победы, нашего триумфа. Несколько месяцев назад неспровоцированное нападение Корцируса, попытавшегося захватить серебро Аргентума, было отражено. Далее, чтобы гарантировать нашу безопасность, и предотвратить повторение подобной агрессии, мы начали войну, закончившуюся у ворот самого Корцируса. Там, поощряемые горожанами, мы разгромили силы Татрикс Корцируса и свергли её тиранию.

В ответ на его заявление по залу прокатились гореанские аплодисменты, мужчина били себя по левому плечу ладонью правой руки. Я заметила, что даже Лигуриус, вежливо похлопал себя по плечу.

— Союзный договор Корцируса с Косом теперь разорван, — объявил Клавдий. — В то время как узы дружбы Аргентума с сиятельным Аром, нашим союзником, лишь упрочились.

На этот раз аплодисменты были ещё громче и длительней.

— Столь грозная демонстрация Аром поддержки своих союзников, стала большой удачей не только для нас, но и для самого Ара, — добавил Клавдий, вновь прерванный аплодисментами.

— Поскольку теперь союзники доверяют ему и поддерживают его ещё больше! — попытался продолжить Убар, но его снова прервали бурными аплодисментами.

Ар, несомненно, обладал значительными сухопутными войсками, и по всеобщему признанию его пехота была самой многочисленной и прекрасно обученной на всём известном Горе. С другой стороны, наземные силы того же Коса, вероятно, не превосходили по численности войска большинства гореанских городов-государств, даже тех, что по населению сильно уступали островному Убарату, и врятли могли противостоять союзу Ара и Аргентума. Эти расчёты полностью изменялись в противоположенную сторону, если рассмотреть возможности противников на море. Кос обладал одним из самых мощных военно-морских флотов на Горе. Морская же сила Ара стремилась к нулю.

— Главным виновным в этом вопросе, преступником, подстрекателем военных действий, была Шейла, жестокая и отвратительная Татрикс Корцируса.

— Да! Да! — закричали несколько мужчин.

— Она была захвачена в Корцирусе, но, по пути в Аргентум ей удалось бежать. Сразу же организованная и проведенная большая облава результатов не дала. За её поимку даже была объявлена солидная награда. Однако в течение многих месяцев преступнице удавалось ускользать от нас, пока Хассан — Охотник на рабынь, прибывший из далёкой Касры, не согласился принять участие в поисках. После этого её дни на свободе были сочтены. Не далее как две недели назад, в Аре, она попалась в его кандалы.

Зал в очередной раз взорвался аплодисментами.

— Он даже счёл целесообразным доставить её нам своим собственным неподражаемым способом, в фургоне, как обычную девку, связанную, голую и упакованную в рабском мешке. И на сей раз, она не сбежала! — рассмеялся Клавдий, поддержанный раскатами смеха прокатившегося по пиршественному залу. Я заметила, что Лигуриус улыбнулся.

— Теперь самое время, — заявил Клавдий, — предъявить Шейлу — Татрикс Корцируса, теперь уже окончательно бывшую, к удовольствию её победителей!

Последовал новый грохот аплодисментов.

— Лигуриус, — обратился Клавдий к бывшему министру, поворачиваясь к нему, и тот встал, обойдя стол, встал перед Убаром, и подле мешка.

— Многие из Вас знают меня, — начал свою речь Лигуриус, — лишь как прежнего первого министра Корцируса, но, возможно, мало кто из Вас знает то, что я был также тайным лидером сопротивления Корцируса правлению Татрикс Шейлы. В течение многих месяцев внутри её правительства я пытался отговорить её от действий, враждебных великому государству Аргентума. Я попытался использовать своё влияние и повернуть политику Татрикс в направлении гармонии и мира. Увы, мои усилия были тщетны, мои доводы были проигнорированы. Лучшее, на что я мог надеяться, это подготовить путь войскам Аргентума к их победе, что мне и удалось сделать. Вы можете вспомнить непринужденность, с которой Вы взяли город, когда большие ворота были выведены из строя.

Слушая эту речь Дразус Рэнциус лишь улыбался.

— В это время, конечно, я часто был поблизости от Татрикс. В моих усилиях убедить ее в тщетности и безумии её политики я почти постоянно был рядом с ней. Я думаю, что можно сказать, что нет такого мужчины на Горе, лучше знающего её, чем я, чтобы опознать её, и идентифицировать её для Вас.

— Спасибо, благородный Лигуриус, — поблагодарил Клавдий. — Теперь, пусть тот кто своими руками схватил Шейлу, благородный Хассан из Касры, лично представит её перед нами, а то она уже заждалась возможности доставить нам удовольствие.

Но вслед за прокатившимися по залу смешками, повисла напряжённая тишина. Мужчины удивлённо осматривались.

— Где Хассан? — поинтересовался Клавдий.

— Его здесь нет, — ответил ему кто-то.

Лигуриус опустил голову, пряча улыбку от окружающих.

— Ну что ж, возможно, ему нездоровится, — пожал плечами Клавдий. — Давайте откроем мешок!

Лигуриус с довольным видом скользил взглядом по залу. Он даже не потрудился взглянуть в сторону открытого мешка, из которого уже вытаскивали его беспомощное, связанное, раздетое содержимое. Ёе поставили на колени перед Клавдием и советом, даже не потрудившись развязать или вытащить кляп.

Лигуриус осмотревшись, наконец, потрудился мазнуть взглядом по коленопреклонённой фигуре у своих ног.

— Да, — кивнул он. — Я хорошо её знаю. Никаких сомнений, в том кто это.

Он резко ткнул пальцем в женщину на полу, при этом едва ли потрудившись посмотреть на неё повнимательнее. Всё его внимание было приковано к аудитории.

— Да, — повторил Лигуриус, — это — она! Это — Татрикс, позор Корцируса!

Тем временем Шейла выдавливала из себя отчаянное, но едва слышное приглушенное мычание, и дико мотала головой. Гореане прекрасно знают как надо затыкать рты своим пленникам и рабыням, подумала я.

— И даже не пытайся отрицать это, Шейла, — предупредил он, опять не задержав на ней взгляда. — Ты полностью и окончательно идентифицирована.

Женщина, заливаясь слезами, и всё так же, отчаянно мыча, мотая головой и бросая на него умоляющие взгляды, и пытаясь привлечь к себе его внимание.

Наконец, возможно из простого любопытства, Лигуриус посмотрел на неё внимательнее. Мне показалось, что ещё какое-то время, он не узнавал её. Думаю, виной тому было наше почти полное сходство. Но возможно, также, и то, что он счел невозможным полагать, что из мешка могут вытащить кого-то другого кроме меня. Но вдруг он побледнел.

— Не она это! — внезапно закричал Лигуриус, приседая и беря голову женщины в руки.

Дикие, заполненные слезами глаза Шейлы смотрели на него.

— Нет! — снова крикнул мужчина. — Нет! Это не она!

— Мне показалось, — заметил Клавдий, — что Вы опознали её как Шейлу, полностью и окончательно.

— Нет, нет! — тут же отказался от своих прежних слов Лигуриус, заметно дрожа, а на лбу появились бисеринки пота. — Я ошибся! Это не она!

— Тогда, где она? — сердито спросил Клавдий.

— Я не знаю! — развёл руками Лигуриус, дико озираясь по сторонам.

— Хассан из Касры! — объявил распорядитель зала, появляясь в дверном проёме и извещая гостей о прибытии Хассана.

— Извините за опоздание, — сказал Хассан. — Меня тут немного задержали. Какие-то идиоты попытались напасть на меня, при чём всего вдвоём. Я сложил их у дверей моей комнаты, связанных спиной к спине. А чтоб впредь неповадно было, переломал им руки и ноги.

— Проверить, что за люди напали на Хассана, заключить под стражу и глаз с них не спускать, — скомандовал Клавдий гвардейцам.

— Да, Убар, — хором гаркнули два солдата, и стремительно покинули зал.

Я видела, что Шейла, едва Хассан появился в зале, немедленно уткнулась головой в пол. Хассан отлично знал, как надо дрессировать своих женщин.

— Та ли это — женщина, что Вы захватили в Аре? — спросил Клавдий, указав на Шейлу.

Хассан не торопясь подошёл к ней, и схватив за волоса поднял голову, и посмотрел в лицо своей жертвы. Затем, не выпуская волос из своих ручищ, бросил её на живот, и поворачивая с боку на бок исследовал тело женщины в мельчайших подробностях.

— Да, — объявил он, — это — она.

Гореанин обычно знает тела своих женщин. Они — в конце концов, не независимые договорные партнерши, которые могут просто уйти, а весьма ценное имущество. Естественно, и внимание к ним проявляется соответственное. В действительности на большинство женщин, мужчина даже не смотрит, пока они не превращаются в его собственность.

Закончив осмотр, охотник, небрежным рывком снова поставил Шейлу на колени перед советом.

— Как Вы полагаете, это она? Это — Татрикс Корцируса? — спросил Клавдий.

— Если Вы имели в виду, была ли она Татрикс Корцируса, — ответил Хассан, — то, да.

— Но он никогда не видел её! — крикнул Лигуриус.

— А мне и не надо, её опознали слины, — отмахнулся Хассан.

— Но по ложной одежде! — стоял на своём Лигуриус. — Она не настоящая Татрикс Корцируса! Но настоящая где-то здесь! Я уверен в этом!

— Откуда Вы знаете? — поинтересовался Клавдий.

Лигуриус опустил голову окончательно запутавшись. В конце концов, не мог же он взять и сообщить всем о том как несколько анов назад попытался заменить содержимого мешка, висящего в тронном зале.

— Я видел её здесь во дворце, — быстро собравшись с мыслями, сказал он. — Это была она! И я думал, что именно её достанут из мешка.

— Мой Убар, — сказал Майлс из Аргентума, вставая из-за стола, — с большой неохотой, но я вынужден согласиться с прежним первым министром Корцируса, и, несомненно, одним из самых изворотливых лгунов на всём Горе, я думаю, ничего нет невозможного в том, что он, действительно, видел Шейлу в этом дворце, скорее всего ползающей на карачках, и натирающей кафельные плитки в коридоре. Мне показалось забавным поручить ей подобную работу.

Мужчины в зале озадаченно посмотрели друг на друга.

— С Вашего позволения, мой Убар, — сказал Майлс из Аргентума, и резко дважды хлопнул в ладоши. — Шейла! Выходи!

Дрожащая и испуганная, я, руками, закованными в кандалы, распахнула расшитый бисером занавес, и короткими, грациозными шагами женщины, лодыжки которой скованы короткой цепью, торопливо засеменила к нему. Опустившись на колени перед столом прямо напротив генерала, я прижала голову к полу.

— Подними голову, — приказал Майлс.

По залу прокатился удивлённый гул многих мужских голосов.

— Иди, встань на колени рядом с другой женщиной, — приказал он.

— Да, Господин, — вскакивая на ноги отозвалась я.

— Вот она, — восторженно закричал Лигуриус. — Это и есть — истинная Шейла, настоящая Татрикс Корцируса!

— Разве Вы не собираетесь исследовать её несколько более тщательно? — подходя ко мне поближе, поинтересовался у Лигуриуса Дразус Рэнциус с ненавистью в голосе.

Тот, сделав вид, что внимательно, со всем тщанием обследовал меня, и огласил свой вердикт:

— Да, именно она является настоящей Шейлой.

— Давайте-ка закуём их в одинаковые цепи, — предложил Клавдий.

Майлс из Аргентума, похоже, ожидавший это предложение, кивнул офицеру.

Моментально, освобожденная от кляпа, Шейла поменяла шнуры, на цепи. Теперь мы обе, бок обок, нагие и одинаково закованные в цепи, стояли на коленях, перед Клавдием — Убаром Аргентума. Каждой из нас надели ручные кандалы с приблизительно восемнадцатидюймовой цепью, и ножные с цепью лишь немногим длиннее. Ещё одна, центральная или средняя цепь длиной порядка трёх с половиной футов соединяла середины первых двух.

— Просто удивительная похожесть, — удивлённо отметил Клавдий.

— Они могли быть близнецами, — сказал один из мужчин.

— Вы сможете легко отличить их, — ответил ему. — У одной из них волосы короткие.

— Это не так важно, — тут же осадили его.

— Есть другие различия, — стоял на своём тот мужчина, — Менее заметные, но вполне реальные различия.

— Да, — признал мужчина, тот что изначально счёл нас близнецами. — Теперь и я их заметил.

Даже если бы мы и были близнецами, но, по крайней мере, не были бы однояйцовыми близнецами. Двуяйцовые же близнецы, два мальчика, две девушки, или мальчик и девушка, зачастую похожи друг на друга не больше, чем нормальные родные братья и сёстры, кроме, конечно, одинакового возраста.

— Однако если Вы не увидите их вместе, — заметил ему кто-то, — то будет чрезвычайно трудно сказать кто из них кто.

— Да, это точно, — послушался ещё один голос.

— Я утверждаю, мой Убар, что женщина слева от Вас, та, что с более короткими волосами, является той, перед кем я предстал в Корцирусе, когда по Вашему распоряжению, предоставил им ноту протеста против действий их города, — заявил Майлс из Аргентума.

— Ты полностью уверен? — уточнил Клавдий.

— Да, — тут же поддержал Лигуриус. — Это точно. Она — Шейла, прежняя Татрикс Корцируса.

— Слины выбрали не её, — уверенно сказал Хассан.

— У меня есть свидетели, которые опознают её, — заявил Майлс. — Первый из них — это я сам. Она — Шейла — Татрикс Корцируса.

— Откуда Вы знаете? — поинтересовался Дразус Рэнциус, вновь вставая из-за стола.

Я была поражена его смелостью. Как он отважился заговорить?

— Капитану из Ара слова не давали, — осадил его Клавдий.

— Пожалуйста, позвольте ему говорить, благородный Клавдий, — попросил за Дразуса Майлс.

— Ты собираешься говорить в защиту рабыни с более короткими волосами? — поинтересовался Клавдий.

— Да, — подтвердил Дразус Рэнциус.

В зале раздалось множество удивлённых криков. Даже мои подруги рабыни, стоявшие позади всех, такие как Клодия, Кристэль, Тупа и Эмили, поражённо посмотрели друг на дружку. Я взволнованно встрепенулась, отчего тихо звякнули мои цепи.

— Ты можешь сделать так, — разрешил Клавдий.

— Благодарю Вас, Убар, — поклонился Дразус Рэнциус.

— Значит, Ты намереваешься подвергнуть опасности нашу дружбу, старый товарищ по оружию? — прищурился Майлс из Аргентума.

— Это не дружба, дорогой Майлс, — ответил Дразус Рэнциус, — если она может быть подвергнута опасности правдой.

— Это — женщина, которую я видел в Корцирусе, когда доставил туда свитки из Аргентума, — повторил генерал, указывая на меня. — Это она, тогда сидела на троне. Это её я захватил после взятия города. Это её я посадил в золотую клетку!

— А я этого и не оспариваю, — успокоил друга Дразус.

— Получается, Ты свидетельствуешь в мою пользу, — кивнул Майлс.

— Нет, — сказал Дразус Рэнциус. — Я не подвергаю сомнению тот факт, что Ты видел её в Корцирусе, и что Ты позже захватил именно её и посадил в золотую клетку, и тому подобные вещи. Но я оспариваю, — то, что она была Татрикс Корцируса.

— Очевидно, капитан из Ара рехнулся, или поглупел, — раздражённо бросил Майлс. — Он хочет, чтобы мы поверили, что настоящая Татрикс сидела где-нибудь, развлекая себя маникюром, в то время как кто-то ещё управлял делами государства вместо неё?

Слова генерала были встречены весёлым смехом. На Дразуса Рэнциуса сжавшего кулаки было страшно смотреть. Он был настоящим гореанским воином. Он не мог легко снести подобные насмешки и упрёки.

— Моя вторая свидетельница, — меж тем продолжил Майлс из Аргентума, — женщина, которая служила ей в её собственных покоях, купала её и одевала, и расчесывала ей волосы. Она был её собственной личной рабыней — служанкой, теперь она одна из моих собственных рабынь по кличке Сьюзан.

Сьюзан выступила вперёд. Насколько же изящной и красивой была она, в ничего не скрывающей аккуратной, крошечной тунике, бывшей униформой всех рабынь Майлса из Аргентума. Мы теперь обе носили одинаковые ошейники. Он владел нами обеими.

Она грациозно опустилась на колени перед своим господином.

— Не это ли та женщина, которой Ты служила в Корцирусе? — спросил её Майлс, указывая на меня.

Сьюзан встала и обошла вокруг меня.

— Простите меня, Госпожа, — сказала она.

— Не называй меня Госпожой, Сьюзан, — сказал я. — Теперь я такая же рабыня, как и Ты.

— Да, Госпожа, — ответила она.

— Так, это та женщина, которой Ты служила? — повторил свой вопрос Майлс.

— Да, Господин, — признала она.

Члены высокого совета и многие из гостей закрутили головами, тихо переговариваясь друг с другом.

— Поскольку эта девушка — собственность Майлса из Аргентума, — заметил Клавдий поворачиваясь к Дразусу Рэнциус, — Ты можешь потребовать считать её свидетельство несущественным или допросить ей под пыткой.

Следует заметить, что в гореанских судах доказательство рабов обычно принимается, только если оно подтверждено пыткой. Дразус Рэнциус вопросительно посмотрел на Майлса из Аргентума.

— Я прошу не учитывать её свидетельство, — заявил Майлс из Аргентума. — Если она должна быть замучена, то, это будет по моему желанию, а не по требованию суда. В этом, однако, я не иду на уступку. Я утверждаю, что правда, которую она выкрикнула бы под пыткой, не будет отличаться от того, что Вы уже услышали сказанного без принуждения.

— Здорово Ты его прижал, Дразус, — восхищенно, воскликну кто-то.

Я обратила внимание, что Майлс явно не хотел подвергать Сьюзан судебной пытке, в результате которой, возможно, она была бы замучена и порвана на дыбе, даже не смотря на то, что это могло бы подтвердить её свидетельство и усилить его позицию. Но ведь она была всего лишь рабыней! Неужели она была так дорога для него? Я подозревала, что так и было. Похоже, что маленькая красотка из Цинциннати, оказавшись в его ошейнике, сумела стать для него особенной. Я бы даже рискнула предположить, что она была его любимой рабыней.

— Я не требую, игнорировать или удалять из дела её показания, — сказал Дразус Рэнциус, — прошу только чтобы они были ясно поняты.

По столам прокатился гул удивления.

— Сьюзан, — обратился Дразус Рэнциус к рабыне.

— Да, Господин, — с готовностью отозвалась девушка.

— Как Ты думаешь, является ли эта женщина злой? — спросил он.

— Я думаю, что она могла бы быть отвратительной и жестокой, — ответила она, — но, несомненно, в ошейнике, она окажется на своём месте.

— Исходя из того, что Ты знаешь о ней, — уточнил свой вопрос мужчина, — как Ты думаешь, могла ли она быть повинной в тех гнусностях и преступлениях, выдвигаемых всеми против Татрикс Корцируса?

— Нет, Господин, — обрадовано сказала Сьюзан.

— Хозяйки зачастую по-разному относятся к их служанкам, или друзьям, и ко всем остальным, — отмахнулся от ответа рабыни Лигуриус. — Известно, что самые мерзкие злодеяния могут быть совершены людьми, по отношению к своим близким доброжелательным и любящими.

— Точно так же, как мужчина, показывающий себя строгим хозяином одной женщины, может оказаться немногим лучше послушного домашнего любимца в руках другой, — усмехнулся Дразус Рэнциус

— Возможно, — сердито бросил Лигуриус.

— Ты знаешь, что она — женщина, которой Ты служила, Сьюзан, — сказал Дразус, указывая на меня, — для Тебя она хорошо знакома, и Ты не затруднилась в опознании её. Но я предполагаю, что в действительности Ты не знаешь, была ли она настоящей Татрикс Корцируса. Ты думаешь, что она ей была, потому что Тебе именно это и сказали, как наверняка и многим другим, а ещё Ты видела её исполняющей некие действия, которые по твоему мнению могла бы исполнять только Татрикс. Я имею в виду такие вещи как приём иностранных сановников, и тому подобные.

— Да, Господин, — растерянно ответила Сьюзан, не понимая, к чему он клонит.

— Но разве не может быть так, что, она выполняла эти действия, не будучи настоящей Татрикс? — спросил Дразус.

— Да, Господин, — нетерпеливо ответила Сьюзан.

— Сьюзан, расцениваешь ли Ты утверждение, что эта женщина была Татрикс Корцируса как, вероятное? — вмешался в допрос Майлс из Аргентума.

— Да, Господин, — кивнула она.

— Ты расцениваешь его как, наиболее вероятное? — уточнил он.

— Да, Господин, — прошептала рабыня.

— У Тебя есть какие-нибудь сомнения относительно этого? — спросил Майлс.

— Нет, Господин, — заплакала девушка, опустив голову.

— Останься здесь, Сьюзан, — приказал Майлс.

— Да, Господин.

— Я вызываю своего следующего свидетеля, — объявил Майлс из Аргентума, — задержанный в Венне моими людьми, и доставленный сюда, Спьюсиппус из Турии.

К моему изумлению Спьюсиппуса действительно вывели перед публикой. Он казался крайне раболепным и подобострастным в присутствии столь благородного собрания. Теперь, он уже не казался мне столь же отвратительным, каким предстал когда-то в зале суда. Теперь я была рабыней в тысячу раз ниже его по своему статусу. И не малое значение имело то, что именно он забрал мою девственность. Кроме того, я уже знала, что моя женственность вызывала у него слишком мало уважения, впрочем, как и у любого другого здешнего мужчины. Я была женщиной. Все же, несмотря на это, я не питала к нему особых отрицательных чувств. В соответствии с законами природы, я не делала разницы между ним и другими мужчинами в зале. Он был представителем пола господ, а мне досталась участь принадлежать к полу рабынь.

— Несколько месяцев назад, Вы были признаны виновным в определенных предполагаемых нарушениях правил коммерции в городе Корцирус, и были изгнаны из города, не так ли?

— Да, — согласился Спьюсиппус.

— Согласно моим сведениям, Вас провели голого по городу, под копьями стражников, с табличкой с обвинением в мошенничестве на шее, — напомнил торговцу Майлс.

— Да, — с сердитым видом признал Спьюсиппус.

— Кто признал Вас виновными, и вынес этот приговор?

— Шейла — Татрикс Корцируса, — сказал Спьюсиппус.

— Присутствует ли в этом зале та, что была Татрикс Корцируса? — спросил Майлс из Аргентума.

— Да, — кивнул Спьюсиппус.

— Вы можете указать её для нас?

Спьюсиппус, безошибочно, повернулся в мою сторону, и ткнув в меня пальцем, объявил:

— Это — она.

— Спасибо, — поблагодарил Майлс торговца. — Вы можете быть свободны.

— Но это я поймал её первым, — вдруг закричал Спьюсиппус, — просто она сбежала. Награда должна была быть моей!

Первоначально эта награда составляла тысячу золотых монет, а позже, когда шансы на поимку упали ниже некуда, её увеличили до полутора тысяч.

— Это не моя вина, что Вы не смогли удержать рабыню, — как от назойливой мухи отмахнулся от него Майлс.

— Но тогда она не была рабыней, — ответил Спьюсиппус, и повернувшись ко мне, с ненавистью бросил: — Но кое-что я с Тебя получил, шлюха. Я всё же забрал твою девственность!

— Должен ли я понять это так, что, Вы признаётесь в изнасиловании свободной женщины, пусть она и была разыскиваемой нами Татрикс? — поинтересовался Майлс из Аргентума.

Спьюсиппус мгновенно стал белее полотна.

— Я могу говорить, Господин? — спросила я.

— Да, — позволил Клавдий.

— После того, как Спьюсиппус из Турии пленил меня, я представ перед ним голой, как рабыня, и попросила его использовать меня для своего удовольствия, — сообщила я. — Как настоящий мужчина он не мог поступить иначе, кроме как взять меня.

Спьюсиппус был настолько поражён, что смотрел на меня раскрыв рот, и казалось не мог поверить своим ушам.

— Очень хорошо, Спьюсиппус из Турии, Мы Вас больше не задерживаем, — сказал Майлс из Аргентума.

— Простите меня, Господин, — попросила я прощения у Спьюсиппуса. — Я сильно обидела Вас. Я была глупой и жестокой. Я проявила к Вам слишком мало уважения. Теперь я прошу Вашего прощения, как женщина, и теперь уже как рабыня.

— Ты сильно отличаешься от той, какой Ты была, — покачал головой торговец.

— Теперь я узнала, что я — женщина, — улыбнулась я, и склонив голову, выразила почтение к его мужскому началу, поцеловав ноги.

Спьюсиппус присев на корточки, и подняв мою голову, пристально посмотрел в мои глаза, не знаю, что он там увидел, но оторвавшись от меня он сказал: — счастлив будет тот мужчина, у которого Ты окажешься под плетью, — сказал он.

— Спасибо, Господин, — прошептала я.

Спьюсиппус вдруг поцеловал меня, встал и торопливо покинул зал.

— Рабыня! — прорычал Дразус Рэнциус, сердито глядя на меня.

— Да, Господин, — с улыбкой признала я. — Я — рабыня.

— Пусть все отметят, — призвал Майлс из Аргентума, — что и этот свидетель совершенно ясно идентифицировал её как Шейлу, прежнюю Татрикс Корцируса.

— Это отмечено, — кивнул Клавдий.

— Возможно и он, ошибся в этом вопросе! — заметил Дразус Рэнциус.

На этот раз его заявление вызвало смех у некоторых членов высокого совета. Смешки слышались и из-за других столов.

— Теперь я хочу вызвать своего четвертого свидетеля, — объявил Майлс из Аргентума, — Лигуриус, бывший первый министр Коцируса. Он, как никто другой, знал настоящую Татрикс Корцируса, и уже указал нам на неё. Но теперь я прошу, чтобы он официально идентифицировал её в ходе нашего допроса. Итак, Лигуриус.

Лигуриус решительно указал на меня.

— Я знаю её слишком хорошо, — уверенно заявил он. — Это — Шейла, которая была настоящей Татрикс Корцируса.

— У Вас есть ещё свидетели, генерал? — поинтересовался Клавдий.

— Да, благородный Клавдий, — улыбнулся Майлс, — остался ещё один.

— Назовите его, — велел Клавдий.

— Дразус Рэнциус, — объявил Майлс.

— Я? — удивлённо крикнул Дразус.

Мужчины в зале пораженно смотрели друг на друга.

— Да, — усмехнулся Майлс. — Ты — Дразус, капитан из Ара, а разве Ты не можешь быть свидетелем?

— Да, — неохотно признал Дразус Рэнциус.

— Ты же сам выполнял шпионское задание во дворце Корцируса, не так ли? — спросил Майлс.

— Да, — не стал отпираться мой бывший телохранитель и шпион Ара.

— Насколько мне известно, когда Ты был в Корцирусе, — продолжил Майлс, — одной из твоих обязанностей было, выступать в роли личного телохранителя Шейлы — Татрикс Корцируса.

— Меня назначили на пост телохранителя той, кто, как я тогда думал, была Шейлой — Татрикс Корцируса, — попытался объяснить Дразус Рэнциус. — Я больше не считаю, что она была настоящей Татрикс. Теперь я уверен, что и я, и многие другие, и Ты в том числе, были в тот раз введены в заблуждение хитростью Лигуриуса, первого министра Корцируса. Она использовалась для отвода глаз, чтобы защитить настоящую Татрикс. Для осуществления этой хитрости она была приучена чувствовать себя Татрикс, роль которой, по крайней мере, время от времени, она играла. Этот изощрённый план был успешно исполнен после падения города. Она попадала в наши руки и, принимаемая за настоящую Татрикс, была раздета, закована в цепи и посажена в клетку. А настоящая Татрикс, тем временем, ускользнула от нас, в компании Лигуриуса и прочих приспешников.

— Лигуриус? — окликнул Майлс бывшего первого министра.

— Нелепица, — отмахнулся тот.

— Находится ли та женщина, кого Ты считал, Татрикс Корцируса, и которую Ты сам опознал как Татрикс в Корцирусе, перед самым троном, сейчас в этом зале?

Дразус Рэнциус предпочёл промолчать.

— Как Ты, возможно, заметил, — сказал Майлс, — Паблиус, управляющий отделением дома Клиоменеса в Корцирусе, находится в этом зале. Я думаю, что он, своим опытным профессиональным взглядом, столь квалифицированным в проверке и оценке женщин, сможет высказать своё мнение относительно того, является ли та женщина, которую Ты приводил в дом Клиоменеса, та которую Ты охранял, и та что сейчас стоит перед нами одним лицом.

— Как Вы узнали об этом? — озадаченно спросил Дразус Рэнциус.

— В поисках Татрикс, мы проверили отчеты сотен работорговых домов, чтобы выяснить не попала ли к ним женщина, подходящая под её описание. Вот тогда-то в отчетах дома Клиоменеса, мы нашли запись о твоём посещении дома со свободной женщиной, заявленной, как Леди Лита. Полные, вплоть до размера кандалов и ошейника описания этой «Леди Литы» были даны нескольким сотрудниками дома. Им не составило труда описать её, как и следовало ожидать от профессионалов видевших женщину в рабской тунике. Надеюсь мне не нужно говорить, что эти описания полностью совпали с имеющимися у нас словесными портретами Татрикс Корцируса.

— Я понятия не имел, — возмущённо заявил Паблиус, вставая из-за стола, — ради чего я был приглашен в Аргентум. Как Майлс из Аргентума знает, Дразус Рэнциус — мой друг, и я не буду свидетельствовать в этом деле.

— Ты, конечно, можешь отрицать, — сказал Майлс из Аргентума Дразусу, — что та женщина, которую Ты водил в дом Клиоменеса была той же самой женщиной, которую Ты охранял, и как я предполагаю — Татрикс. Так что, даже если мы вынудим Паблиуса свидетельствовать, его слова сделают не больше, чем подтвердят, что женщина, закованная здесь в цепи, и та кого Ты приводил в дом Клиоменеса, одно и то же лицо. Неужели, Ты ещё будешь продолжать отрицать что та, кто стоит перед нами на коленях, и та, кого Ты водил тогда не Татрикс Корцируса.

Дразус Рэнциус стоял молча.

— Впрочем, у нас имеются и независимые свидетельства.

— Нам не требуются свидетельства Дразуса Рэнциуса в этом вопросе, — сказал Клавдий.

— А я и не отказываюсь свидетельствовать, — наконец заговорил Дразус Рэнциус.

Мужчины в зале удивлённо закрутили головами.

— В таком случае, я повторю свой вопрос, — сказал Майлс из Аргентума. — Находится ли в этом зале та, кто, как Ты верил, была Татрикс Корцируса, и кого Ты сам идентифицировал, как Татрикс в Корцирусе, перед самым троном Корцируса?

— Да, — ответил Дразус.

— Пожалуйста, укажи на нее? — предложил Майлс.

— Это — она, — указал на меня Дразус Рэнциус.

— Спасибо, — поблагодарил его Майлс.

— Что и требовалось доказать, — сказал один из мужчин.

— Признавая это, — продолжил Дразус, — в действительности я не более, чем признаю, что в тот раз Лигуриус сделал из меня простофилю. Как же Вы сами не можете этого понять? Он же выставляет нас всех идиотами!

Лигуриус опустил голову, как если бы, будучи огорченным этим совершенно безответственным и нелепым обвинением.

— Я уважаю Тебя Майлс, а Ты, насколько мне известно, уважаешь меня, — обратился Дразус Рэнциус к генералу, — выслушай меня. Эта женщина не Татрикс! Она сидела на троне! Она появилась на публике как Татрикс! Она сидела в суде как Татрикс! Она вела дела как Татрикс! Она была известна как Татрикс! Но она не была Татрикс!

— Давай будем верить фактам а не предположениям, — сказал Майлс из Аргентума. — А факты, в том числе и те, которые Ты сам предоставил, ясно указывают, что она — Татрикс. Какие ещё нужны Тебе доказательства? Откуда нам знать, например, что Ты — действительно Дразус Рэнциус, капитан из Ара? Или, что я — Майлс, генерал из Аргентума? Или что, он — Лигуриус, бывший первый министр из Корцируса? Откуда нам знать, что находящиеся в этом зале — те, за кого они себя выдают? Возможно, мы — все жертвы некой тщательно продуманной и нелепой мистификации! Но вопрос сейчас состоит не в познании неких почти неясных или нерациональных ощущений, а в рациональной реальности. А реальность такова, что именно она был Татрикс Корцируса!

Мужчины в зале поддержали речь генерала аплодисментами.

— Я вновь вызываю более раннего свидетеля, — сказал Майлс из Аргентума, — мою рабыню, Сьюзан.

— Господин? — испуганно спросила она.

— По твоему мнению, Сьюзан, считала ли сама женщина, ныне стоящая здесь на коленях, коротко стриженая, закованная в цепи рабыня, та которой Ты когда-то служила, себя Шейлой — Татрикс Корцируса.

— Да, Господин, — опустив голову, прошептала Сьюзан.

Я, также, опустила голову перед свободными мужчинами, нашими владельцами. Мне нечего было добавить. Я на самом деле считала себя Шейлой — Татрикс Корцируса. В действительности, даже сейчас, в моих мозгах присутствовала некая болезненная двусмысленность в этом вопросе. Я была уверена, что в некотором смысле была Шейлой, бывшей Татрикс Корцируса. Во всяком случае, одной из двух Шейл, которые, пусть по-разному, но были там Татрикс. Но при этом, я точно знала, что настоящей Шейлой, по крайней мере, важной Шейлой, той которой они особенно интересовались, я не была. Я, также, как и они все, хотя и по-своему, была простой жертвой интриги Лигуриуса.

— Она сама, считала себя Татрикс Корцируса, — развёл руками Майлс из Аргентума. — Она принимала это как должное! Она никогда не отрицала это и не оспаривала! Почему? Да потому, что, она ей и была!

— Нет! — крикнул Дразус Рэнциус.

— Но почему Ты решил, что она не была Татрикс? — воскликнул Майлс.

— Я не знаю, — закричал Дразус. — Я просто знаю это!

— Ну-ка, Капитан, — снисходительно проговорил Майлс.

— Я знаю её, — сердито сказал Дразус Рэнциус. — Я знал её по Корцирусу. Она относится к тому типу женщин, чьей судьбой может быть только ошейник и плеть, она слишком недалека, чтобы быть ответственной за чудовищные преступления и произвол, творимый в Корцирусе. В ней просто нет таких способностей!

— Неужели отважный капитана армии Ара, позволил взглядам, улыбкам и соблазнам хорошенькой женщины поколебать его мудрость? — спроси Майлс.

— Нет, — уверенно ответил Дразус Рэнциус.

— А вот мне кажется, что Ты попал под очарование рабыни, — покачал головой генерал.

— Нет! — возмутился Дразус.

— Из-за неё Ты стал слабыми, — сказал Майлс.

— Нет!

Я посмотрел на Дразуса Рэнциуса. Я была всего лишь нагой рабыней закованной в цепи. Как я могла сделать такого мужчину слабым?

— Доказательства ясны, — объявил Майлс из Аргентума обращаясь к Убару Клавдию, членам высокого совета, другим в комнате. — Я так считаю.

Затем он указал на меня.

— Смотрите на неё, вот та, кто была Татрикс Корцируса!

Это восклицание Майлса было встречено бурными аплодисментами всех в зале. Кроме Дразуса Рэнциуса, который, сжав кулаки недовольно отвернулся.

— Это не её выбрал слин, — вдруг вмешался Хассан.

— Верно! — воскликнул Дразус Рэнциус, вновь поворачиваясь к Майлсу.

— Я могу говорить? — поинтересовался Лигуриус.

— Говорите, — позволил Клавдий. — Я ожидал некоторые затруднения относительно слинов.

— Прежде всего, мы должны вспомнить, что слин просто идёт на запах. Конечно, они точно распознают запахи, но формально, они не знают за чьим запахом они следуют. Например, слин всегда узнает запах своего хозяина, но, будучи животным, он не знает, является ли тот, скажем, крестьянином или Убаром. Действительно, многие слины, всегда отзовутся на свои собственные клички, но совершенно никак не отреагируют на имена своих хозяев. Уверен, что все отлично поняли, что я имел в виду. Вот и давайте предположим, что мы хотим, чтобы слин определил местонахождение кого-то, скажем, Татрикс. Мы же не просим слина искать Татрикс. Мы даем слину что-то, что, предположительно, имеет её запах, и затем слин следует именно за этим запахом, точно так же, как он пошёл бы на запах дикого тарска или рыжего табука. Значит главный вопрос — дали ли слину правильный запах. Напомню, награда составляла полторы тысячи золотых — огромные деньги. Мы можем предположить возможность, что в случае, когда на кону стоит такая сумма, что любая женщина, довольно похожая на Татрикс, могла бы быть выбрана, с качества добычи в подставной охоте. Было бы не трудно, тем или иным способом, поставить слинов на её след. Лоскут одежды носившейся женщиной, какое-либо постельное бельё, или даже просто запах свежего следа. И в результате невиновная женщина оказывается захваченной и, представленной в таком месте как это, с требованием награды.

Клавдий — Убар Аргентума, повернулся к Хассану.

— Кажется Ваша честь как охотника, была поставлена под сомнение, — заметил он.

Все взгляды в зале устремились к Хассану.

— Я не склонен раздражаться по подобным мелочам, — усмехнулся Хассан. — Я — бизнесмен, а не воин. Я признаю право Клавдия и высокого совета потребовать гарантий в этом вопросе. Полностью согласен, что это является их обязанностью — защита Аргентум от обмана и мошенничества. Большая часть того, что Лигуриус, бывший первый министр Корцируса, поведал Вам, верна. Я имею в виду его слова о слинах, и особенностях их использования. Это всем известные факты. Таким образом, основным вопросом, остаётся вопрос подлинности предметов, использованных, для того чтобы дать слинам оригинальный запах. Когда я был в Корцирусе, и я получил от Менициуса, Администратора Корцируса, одежды, которые носила Татрикс. Мы разделили их на два пакета, и каждый опечатали печатью Корцируса. Я также получил письмо, подтверждающее это, подписанное Менициусом, подтверждённое печатью Корцируса. Один из этих пакетов я вскрыл в Аре, и использовал, чтобы определить местонахождение и захватить прежнюю Татрикс Корцируса.

— Ту, которую, как Вы утверждаете, является прежней Татрикс, — поправил его Лигуриус.

— Да, — не стал спорить Хассан.

— Значит у Вас, в Вашей собственности, всё ещё находится второй невскрытый пакет, и письмо от Менициуса, Администратора Корцируса? — уточнил Клавдий у Хассана.

— Я ожидал, что в случае с такой суммой, эти вопросы вполне могли возникнуть, — пожал плечами Хассан. — Поэтому подстраховался. Ответ — да.

Хассан действительно был профессиональным охотником. Я уже слышала имя «Менициус» когда-то прежде, но никак не могла вспомнить где и когда. Кем бы он ни был прежде, очевидно теперь он стал Администратором Корцируса.

Клавдий пристально посмотрел на Хассана.

— Я готов предоставить их Вам, — сказал Хассан, вставая.

— У меня, также, есть одежда из Корцируса, — заявил Лигуриус, — и это — подлинная одежда, которую носила настоящая Татрикс Корцируса.

— В таком случае, будьте любезны предоставить её нам в качестве доказательства, — велел Клавдий.

— Я скоро вернусь, — сказал Лигуриус, направляясь к дверям.

— Приведите охранных слинов и принесите мяса, — приказал Клавдий одному из гвардейцев, находившихся в зале.

Через несколько енов Хассан и Лигуриус вернулись в зал, а спустя несколько мгновений вслед за ними ловчие ввели двух слинов. Рабыни и танцовщицы вжались в стены, стараясь казаться маленькими и незаметными. Кому как не им знать, что таких животных используют для охоты на беглых рабынь.

Я, тоже, в ужасе отпрянула и сжалась, загремев цепями. Ведь я тоже была рабыней.

— Как Вы можете заметить, — указал Хассан Клавдию и высокому совету, — печать на этом пакете не нарушена. А вот и письмо от Менициуса.

Свиток и пакет внимательно исследовали, уделяя особое внимание целости печатей, после чего их сломал лично Клавдий и вручил одежду одному из егерей. Двое солдат тут же подошли и присев у нас с Шейлой за спинами крепко взяли нас за плечи. Теперь мы не смогли бы даже думать о том, чтобы сдвинуться с наших мест. Я увидела, как один из егерей, сунул одежду под морду одному из гибких шестилапых животных.

Часто для управления слином у хозяина имеются определенные голосовые сигналы, соответствующие земным командам: «Куси», «Ищи», «Стой», «Фу», и тому подобным. Такие голосовые сигналы важны, когда зверь идёт по следу и не смотрит на своего хозяина. Причём у каждого хозяина эти сигналы свои, чтобы гарантировать от того, что любой желающий сможет спустить слина в атаку или отозвать его назад. Таким образом, сигналы, на которые животное отзывается, являются присущими только ему. Хотя, вообще-то они не уникальны, но они привязаны к конкретным мужчинам и животным. Например, если где-то имеются несколько слинов и несколько егерей, то мужчины, вероятно, будут знать все сигналы, к которым приучены данные животные. Таким образом, любой из слинов может оказаться в подчинении любого из вовлечённых дрессировщиков или егерей. Обычно эти сигналы, записываются где-нибудь, чтобы в случае гибели ловчего, или смены им места работы, или чего-либо подобного, животное не пришлось бы убивать.

Внезапно животное, с трудом удерживаемое на его цепном поводке, рванулось к нам. Мы с Шейлой я в ужасе закричали, пытаясь отстраниться. Я почувствовала касание тела животного, проскочившего мимо меня, его маслянистого меха, упругих мускулов и скрытых под ними рёбер. Шейла дико забрыкалась, в своих цепях, но, сдерживаемая гвардейцем не сдвинулась ни на дюйм. Она лишь запрокинула голову, и закрыв глаза, рыдала и верещала, умоляя мужчин о милосердии. Взбешенный слин пытался дотянуться до Шейлы. Его острые когти царапали каменный пол. Ему не хватило совсем чуть-чуть. Егеря успели остановить эту сверкающую глазами машину убийства, когда его длинным, устрашающим, белым, изогнутым, блестящим клыкам, оставалось всего лишь пара дюймов до горла порабощенной красавицы.

Прозвучала отрывистая команда, и слин отступил, тут же подхватывая брошенное ему мясо. Шейла, остекленевшими от пережитого ужаса глазами, сквозь упавшие на лицо волосы, оцепенело, уставилась на животное. Солдат всё ещё держал её за плечи. Думаю, не делай он этого, женщина уже свалилась бы на пол, не в силах держаться вертикально. Насколько же беспомощны мы, перед мужчинами. Какую же безграничную власть они имеют над нами!

— Конечно же, одежда, по которой слин узнал запах женщины стоящей справа от меня, могла быть напитана её запахом в любое время, — заявил Лигуриус. — Например, это, можно было сделать, упаковав на ночь ткань в мешок вместе ней, пока женщину везли в Аргентум. Однако у меня здесь есть ещё одежды, которые являются настоящими платьями прежней Татрикс Корцируса. Я при Вас ломаю печать на нём. Ну что? Вы видите? Она уже съежилась и отпрянула. Она знает, что по этой одежде будет точно и неоспоримо идентифицирована как прежняя настоящая Татрикс Корцируса!

Я в ужасе смотрела, как Лигуриус, один за другим швырял предметы одежды, ловчему второго слина.

Одним из них было короткое, желтое, шёлковое, домашнее платье, которое я особенно любила. Это был первый предмет одежды, который я вообще надела на Горе.

— Вон то платье, — заметил Майлс из Аргентума, указывая на алое платье, с жёлтым, плетеным поясом, — кажется, то самое, в котором она прятала свои соблазнительные формы в день моей аудитории перед ней, когда я передавал ноту протеста.

— Оно самое, — заверил его Лигуриус.

Также я заметила там одежды, которые были похожи на те, что я надевала в театр, где мы с Дразусом Рэнциусом смотрели музыкальную драму, и носила позже на стенах Корцируса.

— Конечно, Вы не можете не узнать этот предмет одежды? — спросил Лигуриус, демонстрируя фиолетовое платье с золотой окантовкой и золотым же поясом.

— Да, — кивнул Майлс. — Это те самые одежды, в которых она была пленена, когда мы вошли во дворец в день взятия Корцируса.

— Вами, — уточнил Лигуриус.

— Да, мной, — улыбнулся генерал.

— Но, кажется, она не носила его долго, не так ли? — спросил Лигуриус.

— Нет, — усмехнулся Майлс, поддержанный весёлым смехом из-за столов.

У меня не было ни малейших сомнений, что все эти предметы одежды были подлинными. Последнее платье, например, несомненно, было тем самым, что было сорвано с меня в тронном зале Корцируса, прежде, чем меня уже нагую и закованную поволокли наружу, во внутренний двор, где уже ждала золотая клетка.

Вот значит, о каких одеждах, вывезенных контрабандой из Корцируса, говорил мне Лигуриус тронном зале Аргентума, прежде, чем запихнуть меня в золотой мешок, из которого я была спасена Дразусом Рэнциусом. Вероятно, он немало заплатил за то, чтобы получить их.

Последними к слину полетели предметы моего нательного белья, которое носилось ближе всего к моему телу.

Я была немало смущена тем, что их выставили на всеобщее обозрение. Теперь, став рабыней, я буду благодарна, если мне позволят носить их даже на публике. Но прежде, когда я их носила, они были предметами одежды свободной женщины и, увидев их теперь, я на миг вспомнила, что когда-то была свободной, и краска стыда залила моё лицо. Немногие из свободных женщин горят желанием выставить на показ перед мужчинами предметы своей интимной одежды.

Затем я увидела слина, другого слина, засунувшего свою морду глубоко в груду некогда моих одежд. До меня донеслись даже звуки его сопения. Егерь схватив в охапку предметы моего нижнего белья и сунул их прямо под нос зверя, а тот, к моему ужасу, фыркая и рыча зарылся в самую их глубину. Несомненно, мой интимный запах, был там наиболее силён.

Я попыталась сжаться, и ещё сильнее отстраниться от страшного зверя, Но руки солдата присевшего позади меня, не позволили мне, даже пошевелиться. А через мгновение слин метнулся вперёд, и я, закрыв глаза и закричав, почувствовала горячее дыхание животного на моей груди. Казалось, я была окружена его рычанием.

Звуки царапанья и проскальзывания его когтей по полу, скрежет и звяканье звеньев его цепи, то ослабевавшей, то натягивавшейся от его рывков в отчаянных попытках дотянуться до моего горла, казалось, звучали прямо в моих ушах. В этих звуках слились его сила, его нетерпение, его жажда крови. Прямо перед моим лицом послышалось клацанье его челюстей. Что если ловчий неверно оценит расстояние? Что если он не удержит животное? Что, если цепь не выдержит?

Я осторожно открыла глаза, как раз в тот момент, когда слин сделал очередной выпад в мою сторону. В моей памяти навечно отпечаталась его ощеренная пасть, клыки, длинный тёмный язык, сверкающие глаза, решимость, преданность, мощь и рвение настоящего убийцы. Я запрокинула голову и отчаянно закричала:

— Пощадите! Умоляю о милосердии, моих владельцев!

Я орала, испуганная рабыня, обращаясь ко всем сразу, в панике, как если бы они могли быть моими законными владельцами.

Послышалась команда, и слин успокоился, набросившись на кусок мяса, прилетевший ему под ноги. Меня трясло от пережитого потрясения. Не держи меня солдат за руки, я, скорее всего уже упала бы в обморок. Дразус Рэнциус бросил на меня презрительный взгляд. Меня это даже не задело. Я была слабой девушкой, и рабыней, а не воином как он.

— Теперь Вы все видите, — усмехнулся Лигуриус, — кто был настоящей Татрикс Корцируса.

— Получилось, что обе женщины, — задумался Клавдий, — были идентифицированы таковыми, одна по вещам, предъявленным Хассаном, а вторая в силу тех, которыми снабдили нас Вы.

— Ну, так исследуйте печати, — торжествующе предложил Лигуриус. — Проверьте, которые являются оттисками настоящей печати Корцируса!

Сломанные печати передали Клавдию, который положил их на стол перед собой, и его тут же окружили члены высшего совета.

— Печать, снятая с пакета Лигуриуса, является оттиском печати Корцируса, — признал Убар.

— Этого не может быть, — заявил Хассан.

— Возможно, Вам дадут пару анов, на то, чтобы покинуть Аргентум, — бросил ему Лигуриус.

— У меня ещё есть письмо от Менициуса! — напомнил Хассан.

— И оно, тоже, несомненно, будет нести ту же самую печать, что была на пакете, — язвительно произнёс Лигуриус.

— Да, — кивнул Хассан.

— У меня, тоже, есть такое письмо, но только подлинное, — заявил Лигуриус. И в нём перечень и подтверждение подлинности предметов одежды, которые я Вам предоставил. Моё письмо подписано Менициусом и отмечено настоящей печатью Корцируса.

Он вытянул из складок своих одежд и продемонстрировал свиток, обернутый лентой. Лента и край свитка, были залиты расплавленным воском, имеющим оттиск соответствующей печати.

Оттиск исследовали в первую очередь.

— Это — печать Корцируса, — огласил свой вердикт Клавдий.

Затем не менее скрупулёзно было прочитано и проверено само письмо.

— Описание соответствует предметам одежды, представленным Лигуриусом, — объявил один из членов высшего совета.

— А кем подписано письмо? — спросил Лигуриус.

— Подпись Менициуса, — признал один из членов совета, отрываясь от текста и смотря на Лигуриуса.

— А вот я так не думаю, — послышался чей-то голос, и все глаза устремились в дальний конец комнаты.

Гость, скрывавшийся под капюшоном и прежде никак себя не проявлявший, наконец, встал со своего места.

— И кто посмел противоречить мне в этом? — поинтересовался Лигуриус.

— Я думаю, что кое-кто в этом зале меня знает, — сказал гость, двумя руками откидывая свой капюшон на спину. — Некоторые из Вас присутствовали при моём вступлении в должность Администратора Корцируса.

— Менициус! — закричали сразу несколько мужчин.

Лигуриус отпрянул.

— Дорогой мой Лигуриус, — обратился к нему Менициус, — Твой сторонник в Корцирусе уже находится в заключении. И он успел во всём признаться. Соответственно, я счёл, что это могло бы представлять интерес для собравшихся здесь, и рискнул прибыть в Аргентум инкогнито. Я сделал это по бумагам второстепенного чиновника посольства.

Надо ли говорить насколько же поражена я была! Ведь, оказалось, что неизвестный до настоящего времени гость, был мне знаком. Мы сталкивались с ним прежде. Тогда его называли Менициус из касты кузнецов. Он был тем самым мужчиной, жизнь которого я спасла, когда он так яростно высказался против правления Татрикс, в тот далёкий день, когда в сиянии парадной процессии меня вместе с Лигуриусом, в паланкине, проносили по улицам Корцируса. Несомненно, Дразус Рэнциус, который перехватил кузнеца, у самого паланкина, хорошо помнил и его, и его храбрость, и его неприятие правления Татрикс.

— Честно говоря, мне было интересно узнать, что именно Ты был лидером сопротивления режиму Татрикс, — сказал Менициус обращаясь к Лигуриусу. — Признаться, сам — то я думал, что эта честь принадлежала мне.

Лигуриус беспокойно заозирался вокруг, и отступил на пару шагов назад.

— Я бы посоветовал Вам, заковать этого человека кандалы, — предложил Менициус Убару Аргентума.

— Сделать так, — приказал Клавдий гвардейцам.

Двое из них метнулись к Лигуриусу, и уже через мгновение его запястья были скованы у него за спиной.

— Печати на пакете и письме переданных Хассаном подлинные, — заверил Менициус. — Однако, вполне естественно, что они Вам пока незнакомы, потому что, это оттиски с новой печати Корцируса. Сразу после свержения режима Татрикс выяснилось, что старая печать пропала. Мы тогда решили, что, скорее всего её прихватил с собой Лигуриус, скрываясь из города. Теперь это уже очевидно. Вот поэтому, а также в ознаменование провозглашения нового правления в Корцирусе, было решено заменить печать.

Лигуриус, закованный в кандалы, хмуро смотрел себе под ноги.

Менициус обошёл вокруг столов, и остановился передо мной и Шейлой. Мы, как и положено рабыням, согнулись в поклоне, касаясь лбом пол.

— Поднимите головы, рабыни, — приказал мужчина.

Мы обе послушно выпрямились.

— Вот мы и встретились снова, — сказал Менициус мне.

— Да, Господин, — ответила я.

— Кто Ты? — спросил он.

— Мой господин — Майлс из Аргентума. Он назвал меня Шейлой.

— Ты хорошо выглядишь в рабских цепях, Шейла, — отметил Менициус.

— Спасибо, Господин.

— Кто Ты? — спросил он, уже повернувшись к Шейле.

— Мой господин — Хассан из Касры, — торопливо заговорила она. — Он назвал меня Шейлой.

— Ты тоже хорошо смотришься в цепях, рабыня Шейла, — сказал он.

— Спасибо, Господин.

Затем он вытащил из-под одежды пакет и, открыв, продемонстрировал всем его мягкое шёлковое содержимое.

Шейла отпрянула, вздрогнув так, что зазвенели её цепи.

— А вот ещё кое-что из одежды, доставленной Корцируса, — усмехнулся он. — Мы нашли их среди прочего имущества Татрикс Корцируса, собранного в её комнатах во дворце.

Он повернулся, чтобы взглянуть на Шейлу.

— Подозреваю, Тебе они знакомы, не так ли? — поинтересовался Менициус. — Признавай уже, ничтожество!

— Всмотритесь в особенности этих вещичек, — обратился он к залу. — По своему стилю, это, несомненно, предметы одежды рабыни. Это можно сказать по их лёгкости, мягкости и тонкости. Но надо признать, что есть и кое-какие отличия. Например, прошу заметить, что здесь есть закрытие интимных мест. Это, конечно, было бы необычно в одежде, которую мог бы позволить гореанский рабовладелец своей невольнице. Всё это — элементы одежды варварок, — объяснил Менициус.

Предметы нижнего белья, столь привычные для женщин Земли, мужчины начали рассматривать, передавать друг другу, обсуждая между собой, отпуская едкие комментарии, сопровождаемые взрывами хохота. Я и правда никогда раньше не думала о том, насколько женственными они были и как подходили рабыням. Ну кто, кроме рабыни позволил бы таким очаровательным, тонким, шёлковым вещам коснуться их тел?

— Некоторые из девушек варваров, как почти все мы знаем, прибывают на Гор одетыми, если конечно им изредка позволяют сохранить их одежду, или кое-какие части одежды, вроде тех, что Вы сейчас смогли рассмотреть, но лишь для того, чтобы сорвать их, с выставленных на торги варварок.

Последние слова Менициуса были встречены одобрительным гулом из-за столов. Существует такое известное гореанское высказывание, что только дурак покупает одетую женщину.

— Но, с другой стороны, Татрикс Корцируса, хотя и варварке, очевидно, разрешили оставить эти вещи. Так же ей оставили её свободу. Лишь недавно это упущенье исправил Хассан из Касры.

Мужчины за столами посмотрели друг на друга.

— До некоторых из Вас, — продолжил Менициус, — возможно доходили, пугающие слухи, что на Горе и не только на нём, появились силы бросившие вызов могуществу самих Царствующих Жрецов, издревле правивших Гором.

Мужчины озадаченно, а некоторые, даже испуганно уставились на оратора. Самой мне иногда казалось вполне вероятным, что Царствующие Жрецы были мифическими существами. Конечно, имелись туманные слухи, что бывали случаи, когда они, так или иначе, вмешивались в дела Гора. С другой стороны, и мне это тоже было ясно, что должна была существовать какая-то сила, противостоящая тем, кто похитил меня и доставил на Гор. Тем, кто как минимум, имел возможностью пересекать космос. И уж конечно, не гореанам, с их мечами и копьями, было сопротивляться им. Все усилия положенные ими на сохранение тайны их существования и могущества, предлагали наличие у них ещё более мощного противника. И этим противником, я была вынуждена предположить, за неимением лучшего варианта, могли бы оказаться именно Царствующие Жрецы.

— У меня нет сомнений, — заявил Менициус, — что, эти силы смогли задействовать в своих целях своё богатство, а также и варварских агентов, не обладающих гореанской верностью к нашему миру, и выполняющих за них всю грязную работу. Впрочем, уверен и среди рождённых Горе, им нетрудно было бы отыскать людей, за большие деньги готовых трудиться ради претворения в жизнь их целей. Чем ещё за исключением такого могущества, можно объяснить то, что варварка, такая как Шейла, прежняя Татрикс Корцируса, смогла прийти к власти в городе, таком как Корцирус?

А ещё, у меня есть подозрения, что истинной причиной нападения на шахты Аргентума было не насыщение казны Корцируса, и так вполне преуспевающего города, а необходимость пополнить экономические ресурсы этих самых врагов Царствующих Жрецов. Возможно, видя сомнительность успеха вторжения извне, они решили ниспровергнуть наш мир город городом, или сформировать союз городов, который мог бы стать доминирующими среди наших государств. Этого можно достичь, по-видимому, без нарушения закона об оружии и не выходя из рамок технологических ограничений, наложенных на гореан Царствующими Жрецами, из каких-то их нам неясных побуждений.

Мужчины с ненавистью смотрели на опустившую голову и дрожащую Шейлу.

— Как бы нелепо не звучали мои слова, — продолжил Менициус, — они имеют под собой основание. У меня есть как минимум два доказательства моим утверждениям. Во-первых, на полях, за стенами Корцируса, среди травы и кустарника периодически находят выжженные пятна, окружённые глубокими, геометрически правильно расположенными вмятинами в грунте. Складывается впечатление как будто там сидело нечто имеющее высокую температуры и массу, возможно похожее на гигантское раскалённое стальное насекомое или огненную механическую птицу. И, во-вторых, прямо с самом дворце, в подземной комнате, мы обнаружили запахи, отпечатки лап и следы пребывания какого-то огромного неизвестного животного, которое, очевидно, время от времени, проживало там. По свежести следов можно предположить, что оно покинуло то помещение, незадолго до падения города.

Лигуриус не осмеливался оторвать взгляд от пола.

— Лигуриус? — окликнул его Клавдий.

— Я ничего не знаю об этом, — пожал плечами Лигуриус.

— Ну что, мы проверим, кому из них принадлежали эти тряпки? — поинтересовался Менициус, поднимая сжатые в кулаке мелкие предметы нижнего белья земных женщин.

— Да, да, — раздались мужские голоса из разных концов комнаты.

— Пожалуйста, не надо, Господин! — закричала Шейла, мгновенно прикусив язык, съёжившись и прижимая голову к полу. До меня сразу дошло, что она заговорила без разрешения. Солдат, стоявший позади неё, взглянув на Хассана и увидев его кивок, отвесил ей затрещину тыльной стороной ладони, и особо не церемонясь, вернул в прежнее положение. Менициус, тем временем, бросил клубок предметов нижнего белья одному из егерей, а уже тот сунул их под нос слина. Через мгновение зверь уже клацал своими острыми клыками в нескольких дюймах от лица отчаянно верещавшей Шейлы, беспощадно удерживаемой неподвижно на коленях, гвардейцем, стоявшим за её спиной.

— Опознание проведено, — огласил Клавдий, и жестом руки, повелел егерю успокоить слина. Тихое сигнальное слово, и только что бесившийся зверь внезапно отступил. Дрессирован он был превосходно, и больше ничего не напоминало, что ещё недавно он рвался вперёд, и стегал себя по бокам своим гибким длинным хвостом. Лишь его язык, освобождая тело животного от перегрева, вызванного его активностью, далеко вывалился изо рта и истекал слюной, капавшей на плитки пола. Я также заметила, что его лапы оставляют влажные следы. Тело слина устроено так, что излишек тепла в значительной степени отводится через его рот и потом через кожистые подушки его лап. Рядом с мордой зверя упал приличный кусок мяса.

Шейла, наконец отпущенная солдатом, изо всех сил пыталась держаться вертикально. Женщина, запрокинув голову, тряслась от рыданий, и задыхалась не в силах протолкнуть воздух в лёгкие. Казалось, что она вот-вот упадёт в обморок. Мне оставалось только вздохнуть от облегчения, что это она, я не я, оказалась объектом этой второй идентификации. Не смотря на всё со мной произошедшее, я чувствовала к ней жалость. Теперь, она, как и я, была всего лишь рабыней. Мало того, что на Горе есть рабовладельцы, здесь ещё водятся слины. А нам остаётся только стараться доставлять им удовольствие и делать то, что нам приказывают.

— Могу я говорить, Господин? — спросила Шейла обращаясь к Хассану.

— Молчи! — зашипел на неё Лигуриус.

— Ты можешь говорить, — разрешил Хассан своей рабыне.

— Я признаюсь во всём, — заговорила она. — Это я была настоящей Татрикс Корцируса! Женщина рядом со мной невиновна. Её доставили на Гор в качестве ничего не понимающей дурочки, выбранной из-за её сходства со мной, чтобы служить моим двойником на случай, краха наших планов. У неё никогда не было даже толики истинной власти, за исключением тех случаев, когда надо было выступать в качестве наряженной куклы. Это мы, опять же в наших целях, с удовольствием её предоставляли. Все преступления, что здесь огласили, являются моими, точнее являются таковыми для свободной женщины, которой я некогда была. Вам нет необходимости, сажать на кол нас обеих. Именно я, и только я одна являюсь той, кого Вы ищете. Я была захвачена в Аре Хассаном из Касры, который теперь является моим владельцем. Награда полторы тысячи золотых монет, таким образом, его по закону. Теперь я готова, как рабыня, быть переданной Клавдию — Убару Аргентума, и высшему совету Аргентума, дабы предстать перед их судом.

— Дура! — отчаянно заорал на неё Лигуриус. — Дура!

Бывший первый министр задергался в своих наручниках, но они, как и полагается, держали его крепко.

Я поражённо уставилась на Шейлу, почти не веря своим ушам. Она сама признала свою личность. Теперь я была оправданной рабыней, по крайней мере, от обвинения в её преступлений, таких как мелочность, гордыня, эгоизм и жестокость меня освободили. За подобные преступления, на Горе для женщины существует только одно наказание — порабощение.

— Я перед Вами, я раздета, и я в цепях. Я, та кто некогда была Шейлой — Татрикс Корцируса, Вашим врагом, — заявила она. — Я стою теперь Вами, и Вы можете сделать со мной всё что захотите.

— Дура! — опять закричал на неё Лигуриус.

— Что Ты можешь сказать по поводу предположений Менициуса, — спросил Клавдий, — тех, которые имеют касательство к делам всего мира, и отношениям Царствующих Жрецов и их противников.

— Они обоснованны, Господин, — признала она.

— Молчи! — простонал Лигуриус.

— Говори, — приказал Клавдий.

— Будь осторожен, Клавдий, — предостерег Убара один из мужчин. — Вначале подумай, следует ли простым смертным расследовать такие вопросы.

— Прежде чем задавать такие вопросы, лучше взвесить дважды, а лучше трижды, стоит ли лезть в дела, касающиеся второго, а то и третьего круга знаний, — поддержал его другой.

— Я — мужчина, — ответил им третий. — Я не признаю никаких различий между кругами знаний. Знание — едино. Это только те кто знает — разные.

— Мы не Посвященные, — сказал ещё кто-то. — Наш статус, престиж и средства к существованию не зависят от увековечивания невежества и, распространения суеверий.

— Ересь! — закричал на последнего какой-то мужчина.

— Я выясняю правду так, как считаю нужным, — горячился некий активный юноша. — Я — свободный мужчина.

— Это, и наш мир, тоже, — поддержал его человек постарше.

— Конечно, вполне допустимо исследовать такие вопросы, — сказал другой, — но делать это мы должны с осмотрительностью и уважением.

— Я думаю, — наконец заговорил Клавдий, — в этих вопросах и наши страхи, и наше благородная, воинственная суета неуместна. Я уверен, что богам, не требуется серебро Аргентума, и им не нужны огненные корабли для того, чтобы преодолеть длинные, тёмные пути между мирами. Боги, я уверяю Вас не оставляют следов в подземных комнатах, и не оставляют в земле глубоких ран. Можно не сомневаться, что те о ком мы говорим, также как и мы едят, и точно также истекают кровью.

— Выходит, что мы не имеем в виду Царствующих Жрецов, — облегчённо заметил один из мужчин.

— Кто может знать природу Царствующих Жрецов? — вздохнул его сосед. — Некоторые даже утверждают, что у них вообще нет никакой формы, и они просто существуют вокруг нас.

— Большинство полагает, что о них никто и ничего не знает, кроме того, что они реальны.

— Да, ладно Вам, конечно же, они похожи на нас, только больше и сильнее.

— Давайте, уже прекратим тратить время на бесполезные предположения и дискуссии, — предложил кто-то из высшего совета.

— Говори, — решительно приказал Клавдий Шейле.

— В этом деле вовлечены два мира, Господин, — начала она, — Гор, и мир под названием Земля.

— Лживая рабыня! — сразу перебил её один из мужчин в зале. — Земля — это миф! Это не более чем сказка. Её не существует.

— Простите меня, Господин, но уверяю Вас, Земля реальна. Я с Земли, как и рабыня, справа от меня.

Мужчина пристально посмотрел на меня, видимо ожидая подтверждения.

— Да, Господин, — прошептал я.

— То, что Земля существует, относится к знаниям второго круга, — пояснил мужчине, человек в тунике носящей цвета касты Строителей, одной из высших каст Гора.

— Мне тоже это преподавали, — кивнул его товарищ в тунике такой же расцветки сидевший рядом с ним. — Ты думаешь, это действительно — правда?

— Полагаю, что так, — сказал первый мужчина.

Исторически сложилось так, что на Горе знания дозированы и люди из разных каст получают разное образование. Знания первого круга, считаются достаточными для низших каст. Высшим кастам доступны знания второго уровня. Наличие третьего круга, лишь предполагается, и по всеобщему убеждению, этими знаниями обладают лишь Царствующие Жрецы. Однако различия, между уровнями знаний не имеют тенденции быть искусственно замороженными. Например, в то время как, второй круг знаний, является обязательным для высших каст, он вовсе не запрещён и для представителей низших. Из знаний на Горе никто не делает тайн или ревниво охраняемых секретов. Гореанские библиотеки, как столы на турнирах Каиссы, открыты для мужчин всех каст.

— Гор, и планета под названием Земля, — наконец смогла продолжить свой рассказ Шейла, — являются призами в борьбе титанических по своему могуществу сил. С одной стороны, это те, кого Вы называете Царствующими Жрецами, а с другой те, о ком Вы думаете как о «других», те о ком мы могли бы подумать, увидев их, как о неких монстрах.

— И как выглядят эти животные? — спросил Клавдий.

— Я никогда не видела ни одного из них, — ответила женщина.

— Лигуриус? — окликнул мужчину Убар.

— Я не хочу говорить об этом, — угрюмо сказал тот.

— Продолжай, — велел Клавдий Шейле.

— И Царствующие Жрецы, и их противники обладают мощным оружием и владеют космическими кораблями, — сказала она. — Периодически, насколько я понимаю довольно редко, раз в несколько поколений, эти силы вовлекаются в столкновения. В такие моменты часты перестрелки и боестолкновения небольших групп. Но пока дело не дошло дальше разведки боем, ибо ни одна сила неспособна получить подавляющего преимущества. На мой взгляд, во многих отношениях Царствующие Жрецы являются более терпимыми существами и менее агрессивными, более склонными обороняться, чем нападать. Например, они не против существования на Горе местной колонии этих тварей, монстров, оставшихся на планете и вернувшихся к состоянию дикости. Царствующие Жрецы лишь контролируют соблюдение ими законов касающихся ограничений по оружию и технологиям. И ещё не позволяют им присоединиться к животным, оставшимся в своих стальных мирах в космосе, возможно, чтобы не дать преимуществ какой-либо из групп в их постоянных междоусобицах. Монстры, это — всего лишь моё предположение, к настоящему времени так и не смогли выйти на уровень, при котором смогли бы завоевать Гор прямым вторжением. Теперь они пытаются, получить власть на этой планете ведением подрывной деятельностями, заключающейся во вмешательстве в политику и дела городов, и раскачивание ситуации в мире людей. Возможно, они планируют, таким образом подготовить путь к возможному полномасштабному вторжению, которое могли бы встретить с распростёртыми объятиями и поддержать многие города, или даже целые союзы городов расположенных в стратегически важных точках планеты. В этих вопроса я знаю немногим больше того, что входило в круг моих собственных обязанностей. Благодаря богатствам монстров и влиянию Лигуриуса, первого министра Корцируса, я была приведена к власти в Корцирусе, а потом с их поддержкой и влиянием, и с поддержкой Лигуриуса, я начала править. Вскоре, мне это понравилось, и я полюбила трон. Проверив свои возможности, я сочла что моя власть реальна. Это меня обрадовало. Я стала честолюбивой, и попыталась расширить сферу влияния Корцируса и, в частности заполучить, если возможно, для моего собственного богатства, шахты Аргентума. В этом вопросе я вышла за рамки дозволенного. Лигуриус, даже не смотря на то, что не одобрял моих намерений, по крайней мере, первоначально, поддержал мои действия перед нашими покровителями и защитив меня от них, убедил их принять мои предложения. Лигуриус был без ума от меня. Это я склонила его к своим планам. Я играла на его чувствах, и эмоциях. Я воспользовалась его отношением ко мне, и заставила его плясать подобно марионетке по моему желанию. Я лишила мужчину его лидерства и мужества.

Я с интересом посмотрела на Лигуриуса. Лицо мужчины, смотревшего сверху вниз на Шейлу, теперь ставшую рабыней другого человека, потемнело от гнева.

— Мои планы, что и говорить, были рискованны, — признала она. — Но, я был ценным агентом, поэтому через Лигуриуса, я заказала монстрам, найти для меня двойника. Девушку нашли и доставили. Сейчас он она перед Вами, справа от меня, рабыня, в ошейнике насколько я понимаю принадлежащем Майлсу из Аргентума. Прибыв на Гор, она была приучена думать, что она является Шейлой — Татрикс Корцируса. Со временем, она уже и сама привыкла думать о себе именно так. Некоторые знали как Татрикс меня, но большинство, именно её воспринимали таковой. То, что фактически нас было двое, было тщательно охраняемой тайной, известной лишь горстке самых доверенных приверженцев. Но, по крайней мере, в одном вопросе в мы серьезно просчитались. Мы не ожидали, что Ар выполнит свои обязательства согласно договору с Аргентумом, и рискнёт вступить в войну с альянсом, возглавляемым Косом, одним из членов которого был и Корцирус. Но вышло так, что Ар на деле поддержал Аргентум и, а Кос нас лишь на словах. Потерпевшие поражение в войне и перед лицом вспыхнувшего восстания в собственном городе, мы с Лигуриусом и с несколькими другими, бежали. Рабыня справа от меня она, доставленная на Гор в качестве моего двойника, была оставлена сидеть на троне, чтобы моим врагам было на ком сорвать свой гнев. Как Вы знаете, ей удалось бежать, а широкая, интенсивная и долгая облава, предпринятая Аргентумом, не позволила скрыться и нам. В конечном итоге, нас поймали обеих. Теперь и я, бывшая Татрикс и она, мой двойник, мы обе не более, чем рабыни, стоящие на коленях перед Вами, беспомощные в ваших цепях.

Сказав это Шейла склонила голову.

— Продолжай, рабыня, — приказал Клавдий.

Женщина подняла голову, удивлённо посмотрев на Убара.

— Вы можете подвергнуть меня пыткам, Господин, но, к сожалению, я знаю немногим больше, того что я уже Вам рассказала, — попыталась она развести руками, но кандалы ей этого не позволили. — Монстры держат нас в неведение, относительно своих планов, для того чтобы, в случае захвата в плен, мы не могли открыть их секретов, стратегии и замыслов. Остальное, что я Вам не рассказала, это детали, которые, боюсь, для Вас будут неинтересны и бессмысленны, ибо касаются появлений их агентов на Земле, моей с ними встречи, вербовки и тому подобного.

— Исходя из того, что есть люди, работающие на монстров, можно предположить, что могли бы быть и люди связанные с Царствующими Жрецами, — задумчиво проговорил Клавдий.

— Да, Господин, — она прошептала.

— Ты знаешь места на Горе, где, можно было бы найти таких людей? — спросил Клавдий у Шейлы.

— Есть несколько таких мест, Господин, — ответила она.

— Назови хотя бы одно такое место, — потребовал Клавдий.

Женщина побледнела от страха. Она повернулась к Хассану, своему господину, но от одного взгляда мужчины у неё испарились все колебания. Ей нечего было ожидать от него, ни мягкости, ни милосердия.

— Дом Самоса, в Порт-Каре, — тихо прошептала она.

Клавдий вначале бросил взгляд на Менициуса, а потом пристально посмотрел на Лигуриуса.

— Я предпочитаю не комментировать эти вопросы, — гордо выпрямляясь, ответил тот.

От его фигуры веяло гордостью и силой. Это был мужчина, как мне казалось, который мог бы стать подходящим господином рабыне живущей в сердце почти любой женщины. Я отдавала себе отчёт в том, что много раз в его присутствии чувствовала беспомощное возбуждение и страх той рабыни. Шейла избегала встречаться с его глазами. Она больше не была Татрикс. Теперь она была ничем, всего лишь раздетой и закованной в цепи рабыней.

— Несомненно, пытки могли бы вынудить Тебя пересмотреть своё решение, — заметил Менициус.

— Верно, — согласился Лигуриус. — Но только готов ли Аргентум ради этого пожертвовать своей честью?

Клавдий смотрел на Лигуриуса.

— Клавдий? — растерянно спросил Менициус.

— Лигуриус прав, — подтвердил Клавдий, — он прибыл к нам как свободный человек, по собственному желанию. Мы гарантировали ему неприкосновенность в Аргентуме, и обещали безопасный выход за стены города.

— Но он же делал всё возможное, чтобы направить наше расследование по ложному пути, лжесвидетельствовал, и подделал улики, — послышался возмущённый голос.

— Лживая тварь! — поддержал его второй голос.

— На кол его! — закричал какой-то мужчина.

— На кол! — послышались крики со всех сторон.

Мужчины вскакивали с мест, размахивали руками, горячились, грозя кулаками Лигуриусу. Один только бывший первый министр Корцируса спокойно стоял и улыбнулся. Он уже чувствовал себя победителем. Какой мелочью была бы его смерть по сравнению с пятном бесчестья на гербе Аргентума. Честь целого города бала гарантией его свободы.

— Уведите бывшего первого министра Корцируса с наших глаз, — приказал Клавдий, — чтобы он не соблазнял меня подвергнуть опасности поручительство моего города. Пусть снимут с него кандалы, как только он окажется в своих покоях, и держат его там под арестом.

Два гвардейца подхватили Лигуриуса за руки.

— Мы должны тщательно расследовать внезапно открывшиеся обстоятельства, — объяснил Клавдий Лигуриусу, — и сделать соответствующие выводы. Возможно, что у нас может возникнуть потребность в Вас для дальнейшего расследования, и Ваши свидетельства на слушаниях, аналогичных сегодняшнему. В любом случае Вы останетесь здесь, пока наше расследование не будет завершено. Тогда, и только тогда, слово Аргентума будет соблюдено. Такова наша воля.

— Это полностью соответствует нашим договорённостям, — надменно ответил Лигуриус. — Я подчиняюсь Вашему решению также охотно, как если бы был вынужден соблюдать его по необходимости.

— А давайте будем расследовать тысячу лет! — весело крикнул кто-то.

— Это не метод Аргентума, — улыбнулся Клавдий.

По жесту Клавдия солдаты повели Лигуриуса из зала.

— Вы возражаете, Менициус, друг мой? — поинтересовался Клавдий.

— Я не знал о гарантиях, предоставленных Аргентумом, — сказал Менициус. — Конечно, при этих обстоятельствах, у Вас практически нет простора для маневра.

— В некотором смысле, я даже чувствую к нему жалость, — признался Клавдий, глядя в след Лигуриусу. — Он, сильный мужчина, безжалостный и влиятельный, гордый и властный, позволил женщине сделать из себя простофилю, и плясать под её дудку.

— Давайте сюда ту рабыню, — велел Клавдий, указав на Шейлу, и захныкавшую женщину вздёрнули на ноги и с бряканьем цепей подтащили и швырнули на колени перед Убаром.

— Эта женщина, — ткнул пальцем Клавдий в Шейлу, — была, согласно свидетельствам и доказательствам, письменным и устным, признана прежней Татрикс Корцируса. И, в конечном счете, сей факт был признан, даже ей самой.

Он сверху вниз посмотрел на Шейлу, и спросил:

— Кто схватил Тебя и доставил сюда, рабыня?

— Хассан из Касры, Господин, — ответила она.

— Таким образом, награда однозначно принадлежит Хассану из Касры, — провозгласил Клавдий, — Принесите и передайте ему деньги!

Один из офицеров покинул зал. А Хассан обойдя столы вышел вперёд и встал подле своей коленопреклонённой рабыни. Через несколько инов в зал возвратился офицер, внеся на плече тяжелый, туго набитый мешок. Этот мешок, который должен был весить как минимум фунтов девяносто — сто, он довольно мягко опустил на пол перед столом.

— В этом мешке, — объявил Клавдий, — скрупулёзно посчитанные, находятся полторы тысячи золотых статериев Аргентума, отчеканенных монетным двором, Убара. Но ради своей уверенности в этом вопросе, Вы можете потребовать проверки.

Хассан задумчиво посмотрел вниз на Шейлу.

— Желаете ли, чтобы сюда принесли весы? — поинтересовался Клавдий. — Мы не посчитаем это оскорблением. Если какое-либо несоответствие будет выявлено, возможно, допущенное по невнимательности, то мы это сразу урегулируем.

— Нет, — отмахнулся Хассан. — Нет нужды тащить сюда все эти гири, рычаги, цепи и чаши.

— В таком случае, примите заслуженную награду, — заявил Клавдий. — Вы действительно заслужили её.

— А что ждёт эту женщину? — поинтересовался Хассан, указав на Шейлу.

— Кол для неё уже давно установлен не стене, — пожал плечами Клавдий. — И, наверное, уже заждался её.

— Полторы тысячи золотых монет, — усмехнулся Хассан. — Мне кажется это многовато за простую рабыню.

— Но это же Вы сами, насколько я это знаю, — улыбнулся Клавдий, — стали тем, кто заключил её шею в стальное кольцо, и вскоре после этого, раскалённым железом, превратил её в рабыню.

— Ну, да, кажется, я припоминаю что-то подобное, — улыбнулся Хассан, и вновь мазнув взглядом по фигуре Шейлы, спросил её: — Ты — на самом деле рабыня?

— Да, мой Господин, — ответила она, — и только Вы знаете, на сколько я рабыня.

Я был взволнована тем, что она сказала это. Каждая женщина, в самой глубине её сердца, мечтает найти мужчину, которому она должна будет служить. Мужчину, который выведет на свет глубоко скрытую в ней рабыню, мужчину, который бескомпромиссно согнет беспомощную её к своему желанию. Очевидно, в Хассане Шейла нашла именно такого мужчину.

— Ты готова к передаче Клавдию и высшему совету? — спросил Хассан.

— Да, Господин, — сказала она. — Я прошу только, разрешить мне в последний раз поцеловать Ваши ноги, чтобы выразить этим уважение и почтение, а также, мою благодарность за радость, которую Вы подарили мне за эти несколько дней, что я Вам принадлежала. Они были самыми драгоценными в моей жизни.

И она нежно поцеловала его ноги, демонстрируя почтение и любовь мужчине, который сделал её рабыней. На мои глаза навернулись слезы.

А Хассан засмеялся, и его смех был подобен рёву дикого зверя. Шейла, пораженная его реакцией, удивлённо подняла на него свои глаза.

— Ты что, действительно решила, что я притащил Тебя сюда, — смеялся охотник, вытирая выступившие слёзы, — чтобы передать Клавдию и совету?

— Конечно, Господин, — признала Шейла.

— Вот уж, нет! — сквозь смех проговорил он.

По залу прокатились возгласы удивления.

— Ты ещё поцелуешь мои ноги полторы тысячи раз, мой сладкий багаж, — пообещал Хассан, — по крайней мере, по одному поцелую за каждой золотой что Ты мне будешь стоить!

— Да, Господин, — пораженно крикнула она, упираясь головой в пол.

— Эта женщина была Татрикс Корцируса, не так ли? — усмехнулся мужчина.

— Да, — согласился изумлённый Клавдий. — Это было установлено, и даже подтверждено её собственными добровольным признанием.

— И, таким образом, я заслужил награду, полностью и безусловно, если бы только я захотел этого? — спросил Хассан.

— Конечно, — озадаченно признал Клавдий.

— И это всё, чего я хотел, — заявил охотник. — Действительно, это — всё, что я когда-либо хотел получить.

— Не понимаю, — развёл руками Клавдий.

— Много лет назад, я впервые услышал о Татрикс Корцируса, её властности, её легендарной гордости и красоте. Меня заинтриговала эта женщина. И вдруг к удивлению всех она пропала. И никто не смог найти её. Мне было любопытно узнать, на что это будет походить, иметь такую женщину в моём ошейнике, светлокожую, золотоволосую Татрикс с севера, заставить её ползать передо мной, кричать и отдаваться, сделать её женщиной принадлежащей мужчине, — объяснил Хассан.

Я смотрела на Шейлу, плачущую от счастья у его ног, и непрерывно целующую их.

— Я люблю Вас, Господин, — сквозь слёзы повторяла она.

— Так что, захватив её, я сделал её моей рабыней, и только моей, — заявил Хассан из Касры.

— Получается, у Вас никогда не было намерений, передать её нам? — спросил один из членов высшего совета.

— Нет, — ответил охотник. — Имей я такое намерение, я не стал бы лишать её девственности и порабощать её.

— И у Вас никогда не возникало никаких сомнения по этому поводу? — поинтересовался тот же мужчина.

— Даже будь у меня любые сомнения, — улыбнулся Хассан, — они исчезли в тот момент, когда я увидел её, и понял, что теперь я буду держать её своей собственной рабыней.

— Но зачем же, в таком случае, Вы притащили её сюда? — удивлённо спросил член совета.

— Чтобы Вы смогли увидеть её униженную и беспомощную, ну и для моей собственной славы, — усмехнулся Охотник на рабынь.

— Ну, что ж, наверное, приятно видеть бывшую Татрикс Корцируса своей униженной рабыней, — с усмешкой признал мужчина.

— Это точно, — согласился Хассан.

— А что, если мы отберём её у Вас? — вдруг спросил его мужчина.

— Вы не станете этого делать, — уверенно сказал Хассан. — Это уже будет воровством.

— А как быть с её преступлениями? — не отставал член совета.

— То были преступления свободной женщины, — отмахнулся Хассан. — А она больше не таковой не является. Теперь она всего лишь рабыня, со всеми вытекающими для неё последствиями.

— Я люблю Вас, мой Господин, — искренне шептала рабыня, прижимаясь щекой к его ноге.

— Шейла, — окликнул её Хассан.

— Да, Господин, — отозвалась она, с нетерпеньем поднимая голову.

— Ты можешь продолжить выражать своё почтение мне в моих покоях, — улыбнулся он.

— Да, Господин, — сказала она, поднимаясь на ноги, и кротко опуская голову.

— Уведите её в мои апартаменты, — сказал Хассан солдату, который держал её на цепи, — и прикуйте цепью к рабскому кольцу в ногах моей кровати.

Солдат, прежде чем повиноваться, взглянул на Клавдия, и лишь дождавшись его жеста, скомандовал:

— Пошла, рабыня!

— Да, Господин, — с готовностью произнесла она, и в его сопровождении покинула зал.

— Это был интересный вечер, — сказал Хассан, и подняв руку открытой ладонью к собранию, произнёс: — Желаю Вам всего хорошего!

— Мы тоже, желаем Вам всего хорошего, Охотник, — ответил Клавдий.

— Слава, Хассану! — крикнул один из мужчин.

— Слава, Хассану! — поддержали его остальные.

Мужчины, вскочив из-за всех столов, аплодисментами приветствовали Хассана, который подняв руки, и махая ими в благодарность за устроенную овацию, покинул зал. Я думаю, что он торопился начать обучение своей рабыни.

Остальные мужчины, вслед за Хассаном, парами и тройками, начали расходиться. А передо мной остановился Менициус. Он протянул ко мне свои руки, и я поняв его без слов, подняла свои закованные в кандалы запястья. Он взяв мои руки и перевернув их, осмотрел аккуратные стальные кольца, соединявшие мои запястья.

— Да, будь у меня мои инструменты, — усмехнулся он, — и эти браслеты свалились бы с твоих рук уже через ен.

Я пораженно смотрела на него. Конечно, я помнила, что он был из касты кузнецов.

— Но без ключа, или моей помощи, Ты абсолютно беспомощна в них, не так ли? — поинтересовался он.

— Да, Господин, — признала я.

Менициус улыбнулся. И тут меня осенило.

— Вы! — воскликнула я. — Это же Вы были там, это Вы освободили меня в лагере Майлса из Аргентума!

— Однажды, ты спасла мою жизнь в Корцирусе, — пожал он плечами. — Мне показалось, что будет правильным, если я сделаю для Тебя то, что было в моих силах, и взамен предоставлю Тебе небольшой шанс на спасение.

— Но как Вы смогли попасть в лагерь? — удивлённо спросила я. — И кажется, Вас было двое.

Значит, тот другой должен был, иметь определённое влияние. Ему должны были доверять в воинском лагере. И этот мужчина должен был быть весьма высокопоставленным.

Я заметила, как хитро смотрел на меня Дразус Рэнциус.

— Вы! — прошептала я. — Это были Вы!

— Возможно, — уклончиво ответил он.

— Но Вы же офицер Ара, — удивилась я. — Как Вы могли сделать это?

Он бросил на меня гневный взгляд.

— К тому времени я успел хорошо изучить Тебя, — пояснил он. — И не смотря на твою мелочность, слабости, недостатки, а порой и жестокость, я не поверил, что Ты была повинна в преступлениях Татрикс Корцируса. В Тебе не было таких способностей. Таким образом, освобождая Тебя, я не освобождал Татрикс Корцируса. Скорее я попытался предотвратить судебную ошибку, и помог в спасении невиновной женщины. В каком-то смысле мой поступок, можно было бы даже расценивать, как выполнение служебных обязанностей.

— Но ведь Вы не знали наверняка, — заметила я, — ни того, что я не была Татрикс, ни того, что я не была виновной в этих преступлениях. Более того, в Корцирусе, Вы даже опознали меня, именно, как Татрикс!

Мне показалось, что его лицо покрылось облаком гнева, но остановиться я уже не смогла.

— Возможно, Ваши побуждения были сложнее, — продолжила я, — и глубже, и болезненнее и мучительнее. Не в вашей компетенции было определять мою виновность или невиновность. Это было задачей Клавдия — Убара Аргентума, и высшего совета. Никоим образом не стали бы Вы рисковать Вашей званием офицера Ара, Вашим будущим, Вашей честью, Вашей жизнью, ради того, что в тот момент, могло бы быть, в лучшем случае не более чем расплывчатым шансом.

Кажется, он в тот момент он мог бы испепелить меня яростью пылавшей в его взгляде. Мое сердце чуть не выпрыгнуло из меня от радости.

— Вы любите меня! — со счастливой улыбкой прошептала я. — Вы любите меня!

На мгновение я испугалась, что он вот-вот ударит меня. Но он не сделал этого, возможно, потому что я была рабыней другого мужчины.

— Я люблю Вас, Господин! — крикнула я. — Я полюбила Вас с того самого раза, когда я впервые увидела Вас!

Он, дикими глазами уставился на меня, но потом насмешливо бросил:

— Лживая рабыня!

— Нет, Господин! — возразила я. — Я люблю Вас! Я, правда, люблю Вас! Люблю всем сердцем!

— И что здесь происходит? — поинтересовался подошедший Майлс из Аргентума.

— Ничего, — зло бросил Дразус Рэнциус, глядя на улыбающегося Менициуса.

Майлс взял ключ от моих кандалов у гвардейца, державшего цепи, и освободил меня от этих строгих препон, столь подходящих для заключения в них таких женщин как я, то есть рабынь.

— Рабыня!

— Да, мой Господин.

— Ступай в помещение для моих женщин, — скомандовал он.

— Да, мой Господин, — отозвалась я и, глотая слезы, побежала в барак его рабынь.

34. Лигуриусу служат две рабыни

Я расслабленно лежала нагой на кровати Лигуриуса во дворце Аргентума. Его прикосновения уже не раз низвергали меня в состояние трепещущей рабыни.

— Вино, — скомандовал мужчина.

— Да, Господин.

Я, с трудом перевернувшись и скатившись с постели, дотянулась до маленького низкого столика стоявшего подле кровати и поднесла ему стоя на коленях с опущенной головой, перед этим поцеловав, кубок вина. Он отпил немного вина Ка-ла-на производства винокурен Ара, и возвратил кубок мне. Снова поцеловав кубок, я вернула его на столик. Небрежным жестом он указал, что я могу вновь занять место в его постели. Это была последняя ночь, которую Лигуриус, должен был провести в Аргентуме.

Уже утром он должен был получить разрешение на то, чтобы безопасно покинуть город. А мне приказали служить ему этой ночью, в соответствии с традиционным гостеприимством гореанских рабовладельцев. Я знала, что будет ещё одна девушка, которую также должны прислать ему для ночных утех, но понятия не имела, кем она могла бы быть.

Вскоре в дверь постучали.

— Встань на колени, и держись за свои лодыжки, — приказал он.

Я так и сделала, и была беспомощно связана его желанием.

Лигуриус, подойдя к двери, распахнул её. За дверью стояла рабыня. Нагая, с руками за спиной. На шеё женщины висели плеть и ключ, несомненно, от её наручников. За её спиной возвышались два гвардейца, нёсших караул у двери. Очевидно, рабыня покорно пришла к двери сама, как и я незадолго до неё. Лигуриус махнул рукой, показывая, что она может войти, что она и сделала, вздрогнув, когда дверь с тяжёлым стуком захлопнулась позади неё.

Мужчина освободил её от кандалов, и небрежно отбросив цепи и ключ в сторону, снял плеть с её шеи. Он пристально смотрел на неё. Их взгляды встретились. В комнате повисла долгая напряжённая тишина.

— На колени, рабыня, — наконец приказал Лигуриус, определяя отношения между ними.

— Да, Господин.

— Разве так становились женщины передо мной на колени? — спросил он.

— Простите меня, Господин, — произнесла она, и прижав ладони к полу опустила голову между ними.

— Подними голову, — приказал он. — Целуй плеть. Ещё раз, и медленнее!

— Да, Господин.

— Теперь оближи и снова поцелуй её, — велел Лигуриус.

— Да, Господин, — прошептала женщина.

Тогда он отшвырнул плеть от себя, и она, проскользив по гладкому кафелю, остановилась у двери.

— Принеси, — скомандовал он.

Девушка, на четвереньках, подойдя к запертой двери, изящно изогнулась и, закусив плеть зубами, подняла её с пола. Так с плетью, ремни которой волочились по полу, в её зубах, склонив голову, она приползла в центр комнаты.

— На колени, в позу рабыни для удовольствий.

Она встала на колени, опираясь ягодицами на пятки, широко разведя ноги, выпрямив спину, отведя плечи назад, втянув живот, подняв голову и положив руки на бёдра. Рукоять плети всё ещё была зажата в её зубах.

— Плеть, — скомандовал Лигуриус.

Она, вытянула шею в его сторону, как бы предлагая ему плеть, и открыла рот, едва он взял рукоять. Едва расставшись с плетью, женщина выпрямилась, возвращаясь в изящное и красивое положение гореанской рабыни для удовольствий.

Он встряхнул ремни плети и позволил им свисать прямо перед её глазами.

От такого зрелища глаза её расширились, и она с трудом сглотнула.

— Лицом туда, — показал Лигуриус, и когда женщина повернулась всем тело на девяносто градусов влево, скомандовал: — На живот!

Она перетекла на живот, сложив руки рядом с головой. Лигуриус тем временем немного изменил своё положение, оказавшись теперь слева и немного позади неё. Он был правшой.

Женщина задрожала. Он смотрел вниз на неё.

Стоя на коленях, сжимая пальцами свои щиколотки, я тоже смотрела на заклеймённую женщину, лежавшую на полу. Внезапно моё тело покрылось капельками пота.

Шейла, некогда бывшая Татрикс Корцируса, а ныне невольница, в рабской позе лежала у ног Лигуриуса, когда-то бывшего её первым министром. Когда-то она манипулировала им, и мучила его! Как умно она управляла им! Как коварно и ловко она использовала его отношение к ней!

Он аккуратно, почти нежно провёл ремнями плети, по её спине. Мужчина лишь слегка пощекотал её, но она уже захныкала. Я вспомнила её слова, сказанные вечером два дня назад, в праздничном зале. Шейла тогда сказала, что заставляла его танцевать подобно марионетке по её желанию, и что она лишила мужчину его лидерства и мужества.

— Кто Ты? — спросил он, убрав плеть от её тела.

— Рабыня, Господин, — ответила Шейла.

— И что ещё? — уточнил он.

— И ничего больше, Господин, — признала она.

В тот момент мне было интересно, сохранила ли она свою власть над ним. Но тут я увидела, что плеть качнулась назад, и в сторону. Он перехватил рукоять обеими руками. Это на Земле женщина может унизить, оскорбить и даже сломать мужчину безнаказанно. Однако здесь была не Земля, здесь был Гор. Плеть как будто замерла у верхней точке её дуги. Я ещё мгновение решала, сохранила ли она хоть каплю той власти над ним, что была у неё прежде, но увидев его глаза, я поняла, что этот период его жизни остался далеко позади.

Я вскрикнула и стремительно отвела глаза, в тот момент, когда плеть упала на её спину. Избиение продлилось всего несколько мгновений.

Когда я решилась взглянуть на неё снова, Шейла лежала на боку, всё её тело, пылало с алыми полосами. Она задыхалась от рыданий, и с ужасом смотрела на Лигуриуса, гореанского господина, при этом избегая и не смея встречаться с ним глазами. Наконец-то она, стала женщина, лежащей у ног мужчины, а он её полным владельцем. Наконец-то она заняла своё место предписанное ей природой.

— Ты хочешь продолжения порки? — поинтересовался он.

— Нет, Господин! — выдавила из себя Шейла.

— Надеюсь, Ты будешь служить как следует и отдаваться должным образом, — заметил он.

— Да, Господин!

Лигуриус резко повернулся лицом ко мне и бросил:

— Ты можешь сменить позу.

Мгновенно выпустив лодыжки, я соскользнула с его кровати, и чтобы встать на колени уже подле неё.

— Принеси меха с постели, и расстели их здесь на полу, — приказал он.

— Да, Господин, — отозвалась я, быстро выполняя его приказание.

Похоже, что решив использовать её для своего удовольствия, Лигуриус не собирается оказывать Шейле чести его постели.

— Поцелуй меха, — скомандовал он ей, — и заползай на них.

Едва он сделала это, как посыпались следующие команды:

— На спину, раскинь ноги, открой губы, подними руки ко мне.

Рабыня послушно, одну за другой выполняла его команды. Лишь несколько подправив её положение, несильными толчками ноги, он присел рядом с ней и, взяв её голову своими руками, подтащил к себе почти до сидячего положения и впился в её губы. Шейла могла лишь стонать и хныкать. Лишь полностью насладившись её губами, Лигуриус толкнул женщину на спину. На её губах появилась кровь. Она всхлипывала, напуганная его натиском. Подозреваю, что он ждал этого поцелуя в течение долгих лет.

Затем, терпеливо, но бескомпромиссно и властно, он воздал должное её красоте. Уже через какие-то мгновения, она превратилась в беспомощную рыдающую, возбуждённо умоляющую рабыню.

— Ты отвлекаешь меня, — строго сказал он.

— Пожалуйста, Господин, — задыхаясь умоляла она. — Пожалуйста!

Но он продолжал дразнить и мучить её, играя на её эмоциях и страстях. Шейла извивалась и выгибалась под его руками, молящая, беспомощная и возбуждённая дрессируемая и направляемая, как если бы она была рабыней пага-таверны или наёмной девкой, взятой на циновке в глухом переулке Аргентума.

— А Ты неплохо увлажнилась, — сообщил он ей.

— Спасибо, Господин, — простонала она. — Пожалуйста, Господин! Пожалуйста-а-а!

В это время я лежала на боку, у края мехов, совсем рядом с трепетавшей рабыней. Зачарованно наблюдая и изучая, что мужчина мог сотворить с той, кто теперь была не более, чем одной из моих сестер по неволе.

Когда, через некоторое время, мужчина, наконец, позволил Шейле, получить её рабское удовольствие полностью отдавая себя, в её неудержимом крике звучало всё её рабство, и подчинение мужчинам, особенно ему, тому, кто был господином её ночи.

Потом она расслабилась в его руках, мягкая и нежная, пораженная и покорённая рабыня. Мне подумалось, что месть, взятая им с неё, была изящной и завершённой. В его руках она не могла не почувствовать, что её неволя была окончательно подтверждена.

Лигуриус и Шейла в его руках, оба посмотрели на меня. Я сразу перекатилась на спину, втянула живот, слегка согнула ноги в коленях и вытянула пальцы ног, в общем, приняла перед ним настолько обольстительную позу, насколько это было возможно. Ведь я тоже, была рабыней отправленной в его распоряжение на эту ночь.

Но казалось, Лигуриуса совсем не заинтересовали мои старания, он лишь перевернулся на спину, и уставился в потолок.

— Я даже представить себе не могла, что Вы были таким мужчиной, — прошептала Шейла.

— Нет, — улыбнулся он, — это я не представлял, какой Ты была женщиной.

— Вы были грубы со мной, Господин, — улыбнулась она в ответ.

— А Ты что, возражаешь? — поинтересовался Лигуриус.

— Нет, — протянула она.

Тут, не выдержав, я подползла к нему, и нежно поцеловала его в бедро. Мне не хотелось бы оказаться забытой и покинутой.

— Пожалуй, меня можно считать везунчиком, — заметил Лигуриус, — Не каждому выпадает удача, быть обслуженными сразу двумя Татрикс.

— Двумя рабынями, Господин, — прыснув смехом поправила его Шейла.

Ещё дважды в течение той ночи он использовал её, и, неоднократно, он брал то одну, то другую из нас по очереди, иногда заставляя обоих, ублажать его и доставлять ему удовольствие. Уже под утро, когда Шейла уже обессиленная спала, Лигуриус взял меня снова, и я отдалась ему, задыхаясь в его объятиях, как рабыне положено отдаваться своему господину.

Потом мы просто расслабленно лежали в объятиях друг друга. Как же хорошо было чувствовать, что рядом со мной находится такой сильный мужчина, настоящий господин.

— Шейла станет для Хассана прекрасной рабыней, — заметил Лигуриус.

— Уж он проследит за этим, — улыбнулась я.

— И она любит его, — сказал он.

— От всего своего рабского сердца, — добавила я.

— И мне кажется, что он тоже любит её, — предположил мужчина.

— Я тоже так думаю, Господин, — кивнула я. — А Вы её любите?

— Нет, — почти не задумываясь, ответил Лигуриус. — Это было безумное и болезненное наваждение. Я уже излечился от него. Однако я сохраню в своём сердце, нежность к ней, впрочем, практически, как и к любой доставившей мне удовольствие рабыне.

— Значит, я могу надеяться, что у Вас останется немного нежности и по отношению ко мне.

— Да, — признал он, — к Тебе я также испытываю нежные чувства.

— Я могу говорить? — спросила я.

— Да, — разрешил Лигуриус.

— С тех пор как я была доставлена на Гор со стальным кольцом на лодыжке, прошло уже много времени, — сказала я.

— Да, — согласился он

Тот браслет был снят с меня в Корцирусе. Я подозревала, что с помощью такого нехитрого устройство, работорговцы, или те, кто были в союзе с монстрами настроенными против Царствующих Жрецов, отмечали женщин, похищенных ими на Земле для своих целей.

— И, насколько я понимаю, главной целью ради который я была сюда доставлена, было то, чтобы, на всякий случай, служить двойником Шейлы. Той, кто могла бы, особенно в случае срыва Ваших планов, послужить приманкой для Ваших врагов, той, кто могла бы отвлечь внимание от её истинного местонахождения, той, кто могла бы даже быть пойманной и казнённой вместо неё, чтобы у неё появился лишний шанс на спасение.

— Да, всё так, — признал Лигуриус, — именно так и было запланировано, и именно это и произошло бы с тобой, если бы Тебе не удалось сбежать из лагеря войск Аргентума.

— Вы расстроены, что мне удался тот побег, Господин? — спросила я.

— Нет, — ответил он, — не сбеги Ты тогда, и я всё ещё был бы не господином для этой женщины, а практически её рабом.

— Но если была главная цель, ради которой меня доставили на Гор, очевидно, что была ещё и другая, менее значительная цель, или цели, и я насколько я помню, Вы сами это мне говорили. Кстати, об этом же упоминали и те люди, что нашли меня на Земле и похитили.

— Да, конечно, и Ты сама сможешь легко понять, что это была за цель, стоит Тебе только повнимательнее вглядеться в своё отражение в зеркале. Присмотрись к себе, отметь красоту лица, интеллект и чувственность на нём запечатлённые, не забудь и о своей нежности и женственности, столь отличающим тебя от многих мужеподобных женщин, тех в ком оказалось слишком много мужских гормонов, и обрати внимание на привлекательность изгибов твоей фигуры, столь характерных для рабыни. Да, действительно, была ещё одна мелкая цель, для которой Тебя притащили на Гор. Та цель, о которой я уже намекнул Тебе, здесь, в тронном зале дворца Аргентума. Та цель, о которой Ты маленькая самка слина, очевидно хотела бы услышать в откровенных выражениях.

— О? — сделав невинное лицо, посмотрела я на него.

— Та цель, ради которой на Гор доставляют большинство земных женщин, — ответил он.

— И что это может быть за цель? — наивно поинтересовалась я.

— Та цель, которой теперь Ты, от кончиков волос до пальцев ног, столь отлично служишь, — усмехнулся Лигуриус.

— И какой же цели я служу? — не отставала я.

— Какой цели? — переспросил он. — А разве не очевидно? Ты должна была стать рабыней.

— Да, Господин — деланно вздохнула я, и поцеловала его.

Какое-то время мы полежали спокойно, в тишине. Думаю, у каждого из нас хватало своих мыслей.

— Господин, — наконец не выдержала я.

— Что, — отозвался Лигуриус.

— Я могу говорить снова? — спросила я.

— Да, — позволил он.

— И у Шейлы, и у меня теперь есть ошейники, — сказала я. — И мы должны идти туда, куда нас направит желание наших хозяев, их жест и их приказ. Но что же теперь делать Вам? Завтра Вы будете свободны. Что Вы собираетесь делать? Куда Вы пойдете?

— Далеко, — вздохнул Лигуриус. — А в действительности я и сам не знаю.

И вдруг он нежно поцеловал меня, и я столь же нежно ответила на его поцелуй.

Мы больше не говорили. И вскоре он заснул.

А я ещё какое-то время лежала и размышляла. Шейла теперь принадлежала Хассану, которого она любила. А я оказалась среди множества других женщин, бывших собственностью Майлса из Аргентума. Я восхищалась этим человеком, и я уважала и боялась его, и я не могла не отдаться ему, беспомощно и быстро, но я не любила его. На мои глаза навернулись слёзы.

Но через некоторое время, я успокоилась и заснула.

35. Прирождённая рабыня перед Дразусом Рэнциусом. Серебряный тарск

— Эй! — сердито крикнул Дразус Рэнциус, Паблиусу из дома Клиоменеса.

Я плотно прижимая к своему телу лоскут рабского шёлка, как будто он мог бы меня защитить, пятилась от воина. Я просто не могла сдержать своих рефлексов!

— Это — именно то, о чём я говорил Тебе ещё в Корцирусе, — довольно улыбнулся Паблиус.

— Да, — нехотя признал Дразус Рэнциус, и вложил серебряный тарск в руку Паблиуса.

— Не покидай нас, прекрасная рабыня, — бросил мне Паблиус.

— Да, Господин, — ответила я, опускаясь на колени на широкой ступени перед возвышением на котором был установлен стол, в обеденном зале дворца Аргентума.

— Это было не разумно держать пари против работорговца в подобном вопросе, — усмехнулся Паблиус. — Уж мы-то можем рассмотреть это с первого взгляда.

— Тогда я думал, что, по крайней мере, она отличалась, — признался Дразус Рэнциус.

— Она слишком здорова, слишком переполнена жизненной энергией, слишком возбуждающе выглядит, чтобы быть другой, — пожал плечами Паблиус.

Я стояла на коленях на широкой ступеньке, смущенно придерживая шелк, слегка прикрывавший моё тело. На этой же самой ступеньке, и на полу ниже её, и на поверхности самого возвышения, перед длинным, низким столом, меня несколько енов назад заставили извиваться под музыку, а потом приказали замереть с полусогнутыми коленями, и держа руки прижатыми к затылку. Вот в этот момент они и приказали проходившему мимо солдату, испытать меня. Я дернулась и чуть не закричала от его прикосновения. А мужчина лишь расхохотавшись, понюхал свою руку.

— Ты прав, — признал Дразус Рэнциус, обращаясь к Паблиусу. — Рабыня, да ещё и прирождённая.

— Это точно, — ответил Паблиус.

Я раздражённо опустила голову, и принялась изучать рисунок на ковре, постеленном на ступеньке. Конечно же, я и без их напоминания знала, что была прирождённой рабыней, поняв это ещё несколько месяцев назад. Женщине нетрудно узнать это. Понимание своей сущности может быть ясно показано ей самыми разными способами, например, снами и фантазиями, внезапными желаниями, страстями и потребностями. Но одно дело, когда женщины сама знает о своём внутреннем рабстве, и конечно, и совсем другое, когда это выставляется на всеобщее обозрение.

— Видишь? — засмеялся Паблиус, — разве я не об этом Тебе говорил?

— Да, — уже добродушно признал Дразус Рэнциус.

Я смотрела себе под ноги, глотая слёзы, испытанная прирожденная рабыня. Как же низко я пала в глазах Дразуса Рэнциуса!

— Я могу уйти, Господа? — с надеждой спросила я.

— Нет, — отрезал Паблиус. — Продолжай служить нам, Шейла.

— Да, Господин, — вздохнула я, вставая и снова приступая к своим обязанностям.

Я продолжала прислуживать мужчинам, принося им еду и напитки, делая вид, как будто ничего не произошло. А произошло то, что началось ещё в то время, когда я была свободной женщиной, и Дразус Рэнциус организовал для меня экскурсию в работорговый дом Клиоменеса. Там в кабинете Паблиуса то предложил Дразусу пари, в тот самый момент, когда я стояла на коленях на полу в пятне солнечного света. И мой телохранитель, столь неосторожно, принял его.

— Пирожные, Господа? — предложила я, становясь на колени подле них, протягивая поднос в их сторону.

— Да, — согласился Дразус.

— Давай, — сказал Паблиус.

Ни у Дразуса Рэнциуса, ни у Паблиуса в Аргентуме не было собственных рабынь. Майлсом из Аргентума гостеприимно предложил нас со Сьюзан им в пользование. Лёгким движением пальца Паблиус отослал меня от их стола, и вернувшись к служебному столу я поставила на него поднос с крохотными пирожными.

Тем временем уже Сьюзан приблизилась к гостям.

— Чёрное вино, Господа? — спросила рабыня, имея в виду кофе, на что и Дразус Рэнциус, и Паблиус ответили согласием.

Сьюзан, повернувшись ко мне и щёлкнув пальцами, позвала:

— Шейла!

— Да, Госпожа, — отозвалась я, уже поднимая сосуд с чёрным вином с чаши, наполненной нагретым песком.

Сосуд я установила на поднос, среди крошечных чашечек, чайничка со сливками и сахарницы, плошек со специями, салфеток и ложек. Аккуратно подхватив поднос, с горячим парящим чёрным вином, я устремилась к столу, и поставила его там. Сьюзан, как «первая рабыня», выяснила, кому, с чем подать кофе и принялась отмерять и смешивать ингредиенты, мне же, как «второй рабыне», досталось разливать напиток. Позже я, возвратив поднос на служебный столу, а сосуд с чёрным вином на нагретый песок, присоединилась к Сьюзан, уже стоящей там на коленях.

— Когда придёт время подавать ликёры, — сказала мне Сьюзан, — На Тебе те, что из Ара и с Коса, я на мне из Турии.

— Да, Госпожа, — кивнула я.

Ликёры Турии обычно ценятся, как лучшие, но мне кажется, что всё в значительной степени зависит от вкуса каждого человека. Ликёры, производимые на Косе, или в Аре, да и в определенных других городах, как минимум не хуже. Лично у меня не было сомнений, что Дразус Рэнциус из Ара, как и Паблиус, по крайней мере, некогда бывший гражданином Ара, предпочтёт таковые из их собственного города. Я заподозрила, что Сьюзан зная о моих чувствах к Дразусу, решила сделать мне одолжение, поручая мне подавать ликёр, который почти наверняка должен был бы выбрать именно он. Но, с другой стороны, неужели она не знает, что я едва могла стоять перед ним от стыда, после того как всего несколько енов назад, показывала ему то, что являюсь прирождённой рабыней!

— Ты больше не свободная женщина, — зашептала мне Сьюзан. — Заруби себе на носу, что мужчины смотрят на тебя именно с этой стороны. И держи колени разведёнными!

— Да, Госпожа.

Хотя Сьюзан была моложе и меньше меня, но она, имея старшинство надо мной среди женщин Майлса из Аргентума, имела полное право командовать мной, как своей рабыней. Мне в свою очередь не оставалось ничего, кроме как повиноваться ей, как если бы я принадлежала ей, как если бы она была моей Госпожой. Такими способами рабовладельцы поддерживают порядок среди своих рабынь. Подобные методы находятся в полном соответствии с совершенством гореанской дисциплины.

А мужчины всё никак не призывали нас подавать ликёры. Зато ещё дважды, оны беседуя и прикладываясь к своим чашкам, требовали от нас чёрного вина, и оба раза две рабыни, Сьюзан и Шейла, обслуживали их.

Уже вечерело, но мужчины, отпустив музыкантов, тем не менее, продолжили свою неторопливую беседу, сопровождая её крепким кофе.

— Ты чего плачешь? — обеспокоенно спросила меня Сьюзан.

— Так, ничего, пустяки, — отмахнулась я.

Я дышала с трудом, отчаянно сдерживая рыдания, и стараясь поскорее смахивать слёзы с глаз уголком рабского шёлка, надеясь, что никто не заметит этого. Перед мужчиной, которого я любила, я оказалась раздетой не только внешне, но была обнажена моя душа. То, что прежде я искренне пыталась скрыть от него, единственного среди всех других мужчин, вдруг было продемонстрировано ему во всей своей неприглядности. Моя тайна была раскрыта перед ним. То, что скрывалось в самой глубине моего сердца, было небрежно вскрыто и выложено перед ним, для его рассмотрения. Я была публично исследована, перед мужчиной, которого я любила, чтобы показать ему каким совершенным ничтожеством я оказалась. Ему прилюдно доказали, что я была прирождённой рабыней!

— Кажется, они готовы к подаче ликёров, — прошептала Сьюзан.

Мы принесли их на двух маленьких подносах.

— Ликёры, Господа? — предложила Сьюзан.

— Ликёры, Господа? — эхом повторила я.

— Да, — кивнул Дразус Рэнциус.

— Пожалуй, да, — сказал Паблиус.

Паблиус, к моему удивлению, указал на бутылку из Турии.

— Ликёры из Турии признаны лучшими, — улыбаясь, сказал он Дразусу, как будто даже извиняющимся тоном.

— Возможно, — несколько натянуто улыбнулся Дразус Рэнциус, — но я предпочитаю напиток из Ара.

— В обсуждении ликёров, — сказал Паблиус, — патриотизм неуместен.

— А я никогда и не смешивал объективность с гордостью за свой город, — ответил Дразус Рэнциус.

— Возможно, — протянул Паблиус. — Но Ты также был уверен, что эта Женщина не была прирождённой рабыней.

— Это верно, — засмеялся Дразус.

Старалась не смотреть в сторону Дразуса Рэнциуса, я разглядывала стол. На глаза мне попался серебряный тарск, маслянисто поблёскивавший на столе около Паблиуса. Монета казалась очень большой и увесистой. Когда на неё падал свет, то на её поверхности как будто вспыхивали лучики, а на столе под ней возникала тёмная, похожая на полумесяц тень. Работорговец почему-то ещё не убрал в кошель, свой законный выигрыш.

— Смотри на меня, рабыня, — приказал Дразус Рэнциус.

С огромным трудом, как непомерно тяжёлую ношу, я подняла голову, и встретилась с его пристальным взглядом. Не в силах выдержать этот ещё более тяжёлый взгляд, чем моя голова, я вновь уставилась на серебряный тарск. Мне было невыносимо стыдно смотреть в его глаза.

— Я был неправ относительно Тебя, — признал он.

— Да, Господин, — прошептала я.

— Ты — действительно прирождённая рабыня, — сказал Дразус, — и это бесспорно.

— Да, Господин, — ответила я, проглотив слёзы.

Я всё никак не могла оторвать глаз от монеты. Дразус Рэнциус принял пари, и сделал ставку на меня. Он проиграл пари, и потерял ставку. А я, похоже, потеряла его.

— Вы можете уйти, рабыни, — разрешил нам Паблиус.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила его Сьюзан.

— Спасибо, Господин, — повторила я за ней, и повернувшись, поскорее выбежала из комнаты, из последних сил сдерживаясь, чтобы не зарыдать при них. За моей спиной слышался смех Паблиуса, громкий, раскатистый смех. Кажется, он был очень доволен собой. Несомненно, ему было чему радоваться. Он выиграл свое пари.

36. Покои моего господина

Меня смеющуюся и спотыкающуюся впихнули в холл перед Дразусом Рэнциус. В тот момент, из того, что хоть как то можно было считать одеждой, на мне был только ошейник, замкнутый на моей шее.

Я предшествовала ему, подгоняемая толчками и оплеухами к его покоям, и при этом смеялась от радости. Хотя, казалось, он совсем не собирался особо нежничать со мной, и был явно рассержен.

— На живот! — прорычал он свою первую команду едва мы подошли к двери, ведущей в его комнату.

Уже мгновение спустя после того как я прижалась животом к прохладному полу, я почувствовала, что мои руки оказались скрещены у меня за спиной и туго связаны. Ещё через ин его сильные руки скрестили мои лодыжки и затянули на них петлю. Потом верёвка начала ложиться виток за витком, и, в конце концов, я почувствовала рывок затянувший узел. Беспомощная, связанная его верёвками лежала я у его ног. Он злым пинком распахнул дверь комнаты, и подхватив меня с пола одной рукой, как если бы я ничего не весила, перебросил меня через плечо. В таком положении, словно свою пленницу или рабыню, Дразус Рэнциус перенёс меня через порог. Внутри комнаты уложив меня на пол в ногах кровати, под самым рабским кольцом, он вернулся к двери, и запер её. Лишь после этого Дразус вновь подошёл ко мне, и встал рядом, свысока смотря на меня лежащую у его ног.

Сегодня, ранним утром, меня послали совершенно голую, даже без обязательного ошейника, во внутренний двор, чтобы я смогла попрощаться со своими подругами, рабынями для праздников, которых как раз увозили в Ар. То немногое время, что осталось им до отъезда мы с ними общались, целовались на прощанье, и обливались слезами. Самыми близкими подругами среди них были Клодия, Кристэль и Тупа, расставаться с которыми было особенно тяжело. Я с грустью наблюдал как они одна за другой, нагие, с закованными в кандалы лодыжками, забираясь в фургон, нанизывали свои цепи на открытый центральный стержень, и рассаживались по своим местам. Сколько раз уже я сама точно так же загружалась в подобный кузов на пути к различным местам назначения, обычно в самом Аре.

— А что это Ты сегодня раздета, — услышала я знакомый голос.

— Господин, — только и смогла проговорить я.

Голос принадлежал Дразусу Рэнциусу. Я так и стояла замерев посреди двора. Разрешения повернуться мне не давали.

— А куда делся твой ошейник? — поинтересовался мужчина.

— Я не знаю, Господин, — честно ответила я, сама не понимая произошедшего. — Его сняли с меня этим утром.

— Почему? — спросил Дразус Рэнциус.

— Я, правда, не знаю, Господин, — вздохнула я. — Но предполагаю, что его должны заменить на другой.

— А вот это верное предположение, — сказал он так и держась у меня за спиной, и не давая мне разрешения повернуться.

— Господин? — растерянно спросила я.

— На Тебя действительно собираются надеть новый ошейник, — пояснил он.

— Господин?!

— Он у меня как раз с собой, — усмехнулся Дразус Рэнциус.

— Господин? — удивлённо переспросила я.

Наконец, он появился передо мной, и продемонстрировал мне пока ещё открытый ошейник, изящный, тонкий, и несгибаемо стальной.

— Прочти, что здесь написано, — указывая на маленькие красивые знаки, выгравированные на поверхности металла.

— Я не умею читать, Господин, — призналась я. — Меня этому никогда не учили.

— Замечательно, — раздраженно сказал он. — Оказывается, Ты неграмотная рабыня!

— Некоторые мужчины считают, что именно такие рабыни — самые лучшие, — ответила я, с досадой на саму себя.

Конечно, я не был неграмотна в английском языке, это касалось только гореанского. Меня не стали учить читать в Корцирусе, скорее всего, чтобы держать меня подальше от политики, пребывая в неведении относительно состояния дел в городе. Впрочем, в своей неграмотности я не была одинока, ибо большинство рабынь на Горе также являются неграмотными, сохраняются в таковом состоянии совершенно сознательно. Такую рабыню, например, вполне можно использовать, для доставки сообщений, которое она не сможет прочитать, даже если оно касается её самой. Весьма распространено, когда рабынь используют для доставки сообщений, пешком с руками, закованными за спиной в наручники. Обычно, сообщение упаковывается в кожаный тубус, привязанный к шеё такой почтовой рабыни. Конечно, учитывая наручники на руках, при таком способе можно использовать и грамотную девушку, всё равно она не сможет до него дотянуться.

Есть мужчины, которые полагают, что, если женщину научить читать и писать, особенно уже после того, как она стала рабыней, чего доброго она может задуматься, и решить, что она важна. Впрочем, это заблуждение можно быстро выбить из неё плетью.

Тем не менее, в большинстве случаев грамотность повышает ценность рабыни, и обычно может добавить несколько медных тарсков её стоимости.

— Ты кажешься расстроенной, — заметил Дразус Рэнциус.

— Да, — призналась я.

— И почему же хотелось бы знать?

— Мой собственный господин даже не счел нужным лично заменить мой ошейник, — пояснила я.

— Понятно, — кивнул он.

— Что это за ошейник, — поинтересовалась я, — ошейник посудомоечной девки, или кухонной рабыни?

Я никак не могла выдавить из себя горького осадка, оставшегося после вчерашнего вечера.

— Ни тот, ни другой, — усмехнулся Дразус Рэнциус, — но, возможно, в некотором смысле, и оба они, впрочем, в него будут включены и многие из других видов рабства тоже.

— Я уже ничего не понимаю, — признала я.

— И что именно оказалось столь трудным для твоего понимания?

— Неужели Майлс из Аргентума приказал Вам, чтобы заменить мой ошейник?

— Нет, — ответил он с усмешкой.

Я опасливо коснулась нового ошейника, не ожидая от него ничего хорошего.

— Я не понимаю, — прошептала я.

Я жутко боялась за Дразуса Рэнциус. Я боялся, что он совершил какое-то преступление.

— Я не нуждаюсь в его приказах, — пояснил он.

— Но почему?

— Прежде всего, потому что это — мой ошейник, — ответил Дразус Рэнциус.

— Ваш! — вскрикнула я, чуть не подпрыгивая.

— Ну да, — кивнул он. — Вчера вечером я купил Тебя.

Едва он произнёс эти слова, как свет вокруг меня внезапно погас. Я просто провалилась в глубокий обморок, раскинувшись голой на мостовой внутреннего двора дворца Аргентума, прямо у ног держащего ошейник моего нового господина.

Очевидно, мне ненадолго была позволена роскошь бессознательного состояния. Очнулась я, уже удерживаемая в сидящем положении, от того что моя голова болтается из стороны в сторону, от взрывавшихся на моём лице хлёстких пощёчин, сначала прилетавших по одной щеке ладонью, а потом по другой уже тыльной стороной тяжёлой мужской руки. Гореанские мужчины редко бывают снисходительны к своим рабыням. Наконец, придя в себя, я смогла встать на колени и взглянуть на своего господина, Дразуса Рэнциуса из Ара.

— В мои покои, и быстро, рабыня, — сердито прорычал он.

— Да, Господин! — с искренней радостью закричала я.

Я торопливо шагала впереди своего господина к его покоям. Но, похоже, всё же, недостаточно быстро с точки зрения самого Дразуса Рэнциуса, шедшего позади меня, и похожего на сердитого, нетерпеливого и ворчливого гиганта. Мне казалось, что ему уже не терпится дождаться момента, когда он сможет остаться со мной наедине. Множество раз за эту прогулку в мою спину прилетели его толчки и тычки. Дважды он даже пнул меня. Но это же не было моей виной, что я женщина, и мои ноги значительно короче его! А потом у его двери, мне было приказано лечь на живот. Я была связана по рукам и ногам, и внесена в комнату, на его плече, как и положено беспомощной рабыне.

И вот теперь, он возвышался надо мной. Я отчаянно, но совершенно бесполезно подёргала связанными руками и ногами. Связал он меня отлично. Дверь была заперта. Я была всего лишь рабыней оставшейся наедине с своим господином. Причём совершенно беспомощной рабыней.

Дразус немного отошёл назад, и я смогла рассмотреть его лицо. Его ничего не выражавшее лицо.

— Накажите меня! — крикнула я. — Я люблю Вас! Покажите мне, что я теперь принадлежу Вам!

Но мужчина сделал ещё шаг назад.

— Я умоляю о Вашей плети, Господин, — простонала я.

Мое сердце переполняла радость и любовь к нему. Но он молчал, а лицо его оставалось совершенно бесстрастным.

— Позвольте мне встать на колени перед Вами, — сказала я, — и просить быть выпоротой Вашей рабской плетью.

Дразус Рэнциус молча, не шевелясь, стоял на месте.

— Выпорите меня! Прошу Вас! Я люблю Вас! Я люблю Вас!

— Рабыня, — презрительно усмехнулся он.

— Да, Господин, — признала я.

— К тому же прирождённая рабыня, — сердито добавил он.

— Да, Господин, — всхлипнула я.

— А ведь прежде я не знал, что Ты была прирождённой рабыней.

— Но Вы уже знали это, когда приобретали меня, — напомнила я. — Вы узнали это прошлой ночью.

— Да, — кивнул он.

— И, тем не менее, Вы купили меня! — воскликнула я.

— Да, — согласился Дразус.

— Я люблю Вас! — радостно крикнула я.

— Ты — прирождённая рабыня, — зло бросил он мне. — Твоя любовь ничего не стоит.

— Зато она реальна, — заверила я его.

— Интересно, — протянул он.

— Вы заплатили за меня, — заметила я. — А значит, Вы хотели этого.

— Возможно, — уклончиво ответил Дразус.

— Господин?

— Возможно, я купил Тебя не ради твоей любви, а из-за ненависти, — пояснил он.

— Я не понимаю Вас, Господин, — призналась я.

— Ты принесла мне много боли и печали, — напомнил он, — особенно, когда ещё была свободной женщиной в Корцирусе.

— Мне очень жаль, Господин, — честно призналась я.

— И как Ты уже сама знаешь, — сказал он, — теперь Ты моя рабыня.

— Так или иначе, я сожалею о своём прошлом отношении к Вам.

— Возможно, что моим намерением было оскорбить Тебя, унизить и раздавить Тебя, надругаться, своими руками научить Тебя страху, страданию и боли!

— Вы можете сделать со мной всё, что захотите, — улыбнулась я. — Я — Ваша рабыня.

— Интересно, понравится ли Тебе, — принялся размышлять Дразус, — жить в ошейнике, ненавидя самой и ненавидимой мной, совершенно беспомощной, и знающей, что должна абсолютно повиноваться мне, служить мне, любыми способами, со всем совершенством.

— Во мне нет ненависти к Вам, — рассмеялась я. — И Вам нет нужды сомневаться в моём повиновении и качестве моего служения. Ведь я — рабыня, Вы всегда можете исправить их. К тому же, я с нетерпением жду возможности начать служить Вам, и вовсе не потому, что этого требует надетый на меня ошейник, я от всего своего сердца.

— Возможно, я всё-таки должен унизить и опозорить Тебя, — заметил он.

— Чем больше Вы будете унижать меня, Господин, тем больше я буду любить Вас.

— Надеюсь, Ты ещё не забыла как мучила меня в Корцирусе! — напомнил он, сердито глядя на меня.

— Я была жестокой и мелочной, — признала я.

— Ты принесла мне тогда много страданий.

— Мне жаль, — улыбнулась я.

Признаться, я не была сильно расстроена, узнав о его тогдашних мучениях.

— Но в действительности, Ты же не сожалеешь об этом, не так ли? — с ядовитой улыбкой на губах поинтересовался Дразус Рэнциус.

— Говоря по правде, нет, — признала я, пытаясь пожать плечами, что не очень получилось, из-за верёвок на руках.

— И почему же? — спросил мужчина.

— Да потому, что я — женщина, — огрызнулась я.

— Значит, женщинам нравится насмехаться над мужчинами, и мучить их желанием, — заметил он.

— Некоторым женщины, и иногда, — ответила я.

— Но Тебе это нравится, — заявил он.

— Да! — с вызовом отозвалась я, переворачиваясь на спину и пытаясь приподняться, опираясь на локти. — Мне — да!

— Ну, что ж, я так и думал, — кивнул он.

— Это, весьма лестно для женщины, — объяснила я, — почувствовать, что в её власти пробудить желание мужчины!

— Несомненно, — раздражённо согласился он.

— Мне только жаль, что тогда я не знала, насколько важна я была для Вас в то время, — усмехнулась я. — Это сделало бы игру намного интересней!

— Понятно, я учту это, — сказал Дразус.

— И даже сейчас, мне было приятно узнать, — сказала я, — насколько я потревожила Вас тогда. Благодарю Вас, за признание в этом!

— Так, значит, Тебе радостно, — спокойным тоном проговорил он, пожалуй, даже слишком спокойным.

— Да, я рада, что у меня получилось сделать Вас несчастным! — призналась я, сердито. — Я рада, что заставила Вас потеть и смущаться, когда была для Вас недостижима!

Что и говорить, я и правда была рада этому!

В Корцирусе, хотя и будучи отчаянно увлечённым мною, он сопротивлялся моим чарам, и это безумно расстраивало меня. И как следствие этого сопротивления, во мне разгорелось желание отомстить ему по-женски. У меня были тысячи способов для того, чтобы помучить его, такие как, томные взгляды, казалось бы, ничего не значащие слова, улыбки, как бы случайные жесты и движения, небрежная близость, кажущееся безразличие. Много раз замечая, как в ответ на мои действия в Дразусе вспыхивало пламя страсти, я, надменно, опускала его с небес на землю, охлаждая его своей надменностью и иронией.

— Но те дни остались в прошлом, не так ли? — заметил Дразус.

— Да, Господин.

Я с трудом проглотили вязкую слюну. Я внезапно вспомнила, что лежу перед ним, нагая и крепко связанная по рукам и ногам, абсолютно беспомощная перед его силой и властью.

— И кое-что теперь изменилось для Тебя, не так ли? — спросил он.

— Да, Господин, — признала я неизбежное.

Что и говорить, теперь я была его рабыней. И наименьшее недовольство, что девушка вызывает у своего владельца, может быть отпечатано на её коже. А я теперь как раз и была в полном его распоряжении. Теперь уже я сама должна быть готовой по щелчку его пальцев, по небрежному взгляду, полностью ублажить его и выполнить его любые приказы.

— На колени, — скомандовал Дразус Рэнциус.

— Да, Господин, — отозвалась я, принимаясь извиваться и дёргаться.

Это оказалось непростым делом, встать на колени, со связанными за спиной руками, да ещё и со скрещенными щиколотками. Он даже не сделал попытки помочь мне. Наконец мне это удалось, и я замерла перед ним. Он стоял от меня в нескольких шагах, скрестив руки на груди.

— Ты хорошо смотришься на коленях и связанная как рабыня, — сказал он.

— Спасибо, Господин.

Мне вспомнился Корцирус, где я сидела над ним на троне в роли Татрикс. Теперь уже он возвышался над своей связанной, голой рабыней.

— Кажется, для Тебя пришло время расплаты, — бросил он.

— Делайте со мной всё что пожелаете, — ответила я. — Я Ваша.

— Даже не сомневайся, именно это я и сделаю, — усмехнулся он.

— Да, Господин, — опустила я свою голову.

— Как же я презираю Тебя! — вдруг крикнул Дразус Рэнциус.

— Да, Господин.

— Ты чрезвычайно красива, — сказал он.

— Спасибо, Господин.

— Ты боишься меня?

— Да, — кивнула я.

— Но Ты не кажешься испуганной, — заметил Дразус Рэнциус.

— Я не думаю, что Вы — относитесь к мужчинам, которые покупают женщин, ради того, чтобы причинять им боль, — пояснила я.

— Но ведь Ты не можешь знать этого наверняка, — усмехнулся он.

— Конечно, нет, но я могу надеяться, — сказала я.

Это почти как с замужеством. Ведь большинство женщин, до вступления в брак, действительно почти не знают мужчину, за которого они выходят замуж. Окончательно они узнают его, только спустя некоторое время совместного проживания. Естественно, что женщина, вступая в такие отношения, испытывает некоторый трепет. Также, только многократно страшнее, это происходит и с рабыней. Ведь своего нового владельца, того, у которого будет полная власть над ней, она, скорее всего не будет знать совершенно. Этого человека, она, вполне вероятно, до своего приобретения даже не никогда в глаза не видела. Окружит ли он её своей любовью и заботой, будет оберегать и лелеять её как сокровище, или будет обращаться как с животным и кормить дождём и снегом. Она понятия не имеет, что её ждёт. Всё что она может сделать, это изо всех сил стараться понравиться ему. Она — его собственность, и ей остаётся только надеяться на лучшее.

— Что-то Ты не кажешься мне убеждённой, — прищурился Дразус.

— Так и есть, — улыбнулась я.

— Возможно, подходящая порка могла бы убедить Тебя, — задумался мужчина.

— Возможно, — согласилась я, продолжая улыбаться.

— Ты, правда, уверена, что Тебя никогда не накажут? — удивился он.

— Нет, Господин, — ответила я. — Я знаю, что я — рабыня. Я знаю, что являюсь объектом приложения Вашей плети.

Он опустил руки и бросив на меня полный ярости взгляд проговорил:

— Но как же Ты прекрасна, как совершенно прекрасна, и как соблазнительна и восхитительна!

— И я — Ваша, и Вы можете делать со мной всё, что захотите, — добавила я.

— И как Ты меня бесишь! — закричал Дразус, внезапно, сжав кулаки.

Он отвернулся от меня. Я молчала не понимая его реакции. Подёргав немного руками, я в который раз убедилась, что связана была на славу. Дразус подойдя к окну своей комнаты, и уставился в него, опираясь ладонями в подоконник.

— Я помню, Корцирус, — сказал он, с горечью.

— Я, тоже, помню Корцирус, — сказала я, но с удовольствием.

— Шлюха, — прошипел мужчина, не оборачиваясь.

— Да, Господин, — не стала спорить я.

— Есть кое-что, за что я должен Тебе отомстить, — раздражённо заявил он. — И конечно, я имею полное право сделать это.

— Да, Господин, — улыбнулась я.

Я любила Дразуса Рэнциуса.

Он резко отвернулся от окна, и, сердито, принялся рассматривать меня.

— Давайте подумаем вдвоём, — предложила я. — Возможно, вместе мы сможем придумать определенное и подходящее взыскание, или назначить такую службу для той высокомерной шлюхи Шейлы, которая окажется хорошим наказанием за её глупость.

— Кажется, Ты пытаешься избежать моего гнева, — заметил Дразус.

— Возможно, — улыбнулась я.

Он устало прислонился к стене около окна, не отрывая от меня своих задумчивых глаз.

— Конечно, не стоит винить девушку за то, что она надеялась сделать это, — улыбнулась я.

— Пожалуй, не стоит, — согласился Дразус.

— Ой! — воскликнула я. — Как же я могла забыть! Я же больше не Шейла, не так ли? Вы сменили на мне ошейник.

Я посмотрела на Дразуса Рэнциуса и спросила:

— У меня теперь нет имени, ведь так?

— Нет, — кивнул он.

— В таком случае, могу я поинтересоваться, собирается ли господин как-то назвать меня? — осторожно спросила я.

— Назову, если мне того захочется, — ответил мой господин. — Или не назову, тоже если мне так захочется.

— Да, Господин, — покорно отозвалась я.

— Я — дурак, — вдруг заявил он.

— Пожалуй, мне будет разумнее промолчать, — заметила я. — Если я соглашусь, то меня обвинят в том, что признала своего господина дураком. А если я не соглашаюсь, то обвинят, по крайней мере, в том, что противоречила ему.

— Я — дурак! — несчастно повторил Дразус Рэнциус.

— Я так не думаю, Господин, — постаралась успокоить его я, — но, конечно, я — всего лишь рабыня, и очевидно моё мнение можно не учитывать.

— Я должен продать Тебя, — заявил он.

— Вы можете сделать со мной, всё что пожелаете, — сказала я.

Однако я не боялась, что он вот так возьмёт и продаст мне. Во мне была уверенность, что не ради этого он купил меня.

— Ты ведь действительно не боишься меня, не так ли? — спросил Дразус.

— В конечном счёте, нет, — призналась я.

— Почему?

— Я должна говорить? — уточнила я.

— Нет, — сердито отмахнулся Дразус, устало отворачиваясь к окну, и уставясь вдаль. — Это не обязательно.

— Господин? — наконец, не выдержав повисшего молчания, окликнула я.

Он снова повернулся лицом ко мне.

— Ты — красивая и сложная женщина, — сказал он.

— Я — простая рабыня, — поправила я его, — игрушка мужчин, безделушка для их удовольствий.

— Простая или сложная, Ты — рабыня, — пожал он плечами. — И в этом уже нет никаких сомнений.

— Ваша рабыня, — добавила я.

— И зачем я Тебя купил? — простонал Дразус.

— Я могу назвать несколько причин, — предложила я.

— Ты хочешь поиздеваться надо мной? — зло спросил он.

— Я поддразниваю Вас, — признала я. — Но у меня и в мыслях не было издеваться над Вами.

— Я жажду Тебя, — внезапно признался он, с горечью в голосе.

— Я знаю, — сказала я.

— Но Ты всего лишь рабыня!

— Да, Господин.

— Какой же я дурак! — закричал Дразус Рэнциус.

Я сочла за благо в этот раз промолчать.

— И это Ты сделала со мной это, — ткнул он в меня пальцем.

— Я? — воскликнула я, поражённая столь несправедливым обвинением.

— Да, — зло ощерился мужчина, — Ты, с твоим интеллектом, твоей красотой, уязвимостью, чувственностью, с твоими взглядами и движениями, с твоим искусством невольницы, коварством и хитростью рабыни, совершенством твоего рабства. Это Ты сделала невозможным не желать Тебя, не жаждать. Это Ты вынудила меня совершенно иррационально хотеть Тебя, нуждаться в Тебе, и на грани безумия, стремиться сделать Тебя своей собственностью!

Я, связанная его руками, молча, стояла перед ним на коленях. В его словах и обвинениях действительно была правда, или, хотя бы часть правды. По крайней мере, я хотела надеяться, что это так и было. Я действительно, приложила все свои усилия, все навыки, которые мне преподали, пустила в ход все возможные методы обольщения, и дала волю своим инстинктам прирождённой рабыни, чтобы привлечь его внимание, чтобы соблазнить его. И не одна я так делала. Это обычная практика гореанских рабынь. Результатом такого натиска, конечно, в случае его успеха, будет то, что девушка станет рабыней выбранного ей мужчины. И, конечно, она согласна на любую месть с его стороны, лишь бы он был бы рад взять её.

Я отчаянно задёргалась в путах, и начала покрываться капельками пота. Я принадлежала ему. Кажется в тот момент, я впервые почувствовала подлинный страх.

— Ты обвела меня вокруг пальца, — прорычал Дразус. — Ты манипулировала мной!

— Простите меня, Господин, — склонила я голову.

— Ты в тайне наслаждаешься своей властью, рабыня! — заорал он на меня.

— Простите меня, Господин, — прошептала я.

— Даже вчера вечером, своими движениями на ступени, Ты заставила меня дико желать Тебя. Ты заставила меня жаждать сорвать с Тебя шёлк и придавить твоё тело своим, чтобы бескомпромиссно взять Тебя, как соблазнительную шлюху и рабыню, каковой Ты и являешься!

— Да, Господин, — шёпотом подтвердила я его подозрения.

— Я видел, как твоё тело задёргалось под рукой солдата! — сказал он обвиняюще.

— Но я ничего не могу поделать с этим! Это моя сущность! — отчаянно крикнула я, подняв к нему полные слёз глаза.

— Ты — рабыня! — крикнул Дразус Рэнциус.

— Да! — закричала я в ответ. — О-о-о, если бы Ты мог видеть, как чуть позже, моё тело дергалось в руках Майлса из Аргентума. Той ночью он вынудил меня три раза служить ему, и сделать это с превосходностью настоящей рабыни, и в третий раз, я извиваясь кричала ему как покорённая рабыня. А утром я целовала его ноги в благодарность!

— Рабыня, рабыня! — зарычал на меня Дразус.

— А разве Вы не заставляете женщин отреагировать точно также? — возмущённо спросила я. — Вспомните девушек в тавернах, девушек на циновках, девушек, брошенных к Вашим ногам, в качестве дара гостеприимства, в доме друзей?

— Да, — сердито признал он. — Я заставлял их унижаться и кричать!

— И почему, в таком случае, — поинтересовалась я, — Вы должны возражать, когда другие мужчины вынуждают меня реагировать на их прикосновения точно также?

Он пристально посмотрел на меня. И сколько же страсти и ярости бушевало в его взгляде.

— Чем я отличаюсь от других? — спросила я.

— Очевидно ничем, — признал он.

— И я тоже так думаю!

— Но они — рабыни, — заметил Дразус.

— Так, и я тоже! — напомнила я ему.

— Но я-то надеялся, что Ты могла оказаться чем-то большим! — вдруг крикнул он.

— Чем? — удивлённо спросила я.

— Свободной женщиной, — объяснил Дразус Рэнциус.

— Я уже была свободной женщиной, — сморщилась я. — Не стоит восхвалять их при мне!

— Ты, что решила плохо отозваться о свободных женщинах?

— Нет, — ответила я, — Но только потому, что не хочу оказаться под плетью!

Он впился в меня своим взглядом.

— Посмотрите на меня. Я раздетая и связанная перед Вами! Вы что, вправду предпочли бы, чтобы я была свободной женщиной?

— Нет, — признал мужчина, и моя кровь почти застыла в моих жилах.

— Вы уверены? — шепнула я.

— Да, — сердито ответил он.

— И это потому, что я — в тысячу раз важнее любой свободной женщины, — объяснила я — для обоих, и для мужчины и, в моей душе и в моих чувствах, для меня самой.

— И кто же Ты, в таком случае? — поинтересовался мой господин.

— Я — рабыня, — просто ответила я.

Дразус угрюмо смотрел себе под ноги

— Вы мужчины, ведёте себя странно, Вы берете свободных женщин в свободные партнёрши, но при этом мечтаете о рабынях. Вы даже мечтаете о свободной женщине как рабыне. Впрочем, я сомневаюсь, что любой гормонально здоровый мужчина не хочет нас как рабынь. Если он этого не хочет, то подозреваю, что у него что-то не в порядке с воображением. Неужели, Вы думали, что результатом Ваших размеров и силы, Вашей энергии и быстроты не станет Ваше господство? Неужели Вы решили, что всё это всего лишь некий пугающий, необъяснимый, статистический перекос? Разве Вы не можете разглядеть законов природы? Неужели это так трудно рассмотреть? Как, по-вашему, почему мужчины делают из нас рабынь, и надевают на нас ошейники? Да потому, что они хотят нас как рабынь. И почему Вы думаете, мы становимся такими превосходными рабынями? Да просто мы уже ими рождаемся.

— Но ведь, если я займу своё место согласно законам природы, — заметил он, — то, очевидно, Тебе придётся встать на своё.

— Кажется, что я уже там, Господин, — намекнула я, демонстративно подёргав верёвки.

Дразус Рэнциус с интересом смотрел на меня.

— Я нахожусь на своей ступени, — сказала я. — Осталось совсем немного, необходимо, чтобы и Вы поднялись на свою.

— У Тебя даже нет имени, — напомнил Дразус.

— Возможно, если это понравится Господину, он даст мне имя.

— Похоже, мне и правда стоит как-то назвать Тебя, — пробормотал он. — Несомненно, было бы удобнее приказывать и подзывать Тебя, если бы у Тебя было имя.

— Да, Господин, — поддакнула я.

Конечно, это имя было бы ничем иным как рабской кличкой. Такие имена, как и ошейники, рабыни носят вне зависимости от их желания. Некоторые рабовладельцы полагают, что такие клички, являются чем-то вроде голосового поводка. Произнесение клички, как внезапный рывок поводка, немедленно приковывает внимание рабыни к хозяину и его желаниям. В любом случае, рабское имя, и знание того, что это — именно рабская кличка глубоко впечатывается в сознание рабыни. Кроме того, конечно, это — единственное имя, которое у неё есть.

Он вновь отвернулся от меня.

— Вы всё ещё не решаетесь принять меня такой, какая я есть, полной рабыней, не так ли? — спросила я.

— Возможно, — проворчал Дразус Рэнциус.

— Если Вы желаете, — сказала я, — относитесь ко мне как презираемой закованной шлюхе. И Вы обнаружите, что я хорошо отвечу Вам в этой роли.

Он порывисто обернулся ко мне, и спросил:

— А Ты думаешь, что я Тебя не презираю? — поинтересовался Дразус.

— Господин? — вздрогнула я это его пронзительного взгляда.

— Я презираю Тебя, — сердито произнёс он, глядя в окно — за Корцирус, за твою бессмысленность, за твою мелочность и жестокость, за то, что Ты — это Ты, и за то, что Ты сделала со мной.

Я сжалась в своих путах.

— И за то, что Ты невыносимо красива, — добавил он, после паузы. — За то, что Ты мучительно желанна!

Я, молча, смотрела на него.

— Я — свободный мужчина! — сорвался он на крик. — Я воин!

— Вы хотите, чтобы я притворилась свободной женщиной? — спросила я. — Я могу сделать это для Вас. У меня огромный опыт, я делала это в течение многих лет. Время от времени я даже сама верила в это. Я могу снова это повторить! Прикажите мне, если Вы желаете притворства!

— Ты — рабыня, — отрезал мужчина. — И это — всё, что Ты есть. Не дразни меня.

— Простите меня, Господин.

— Изо дня в день, из ночи в ночь, я боролся со своими чувствами к Тебе. Я с головой погружался в свои обязанности. Я изнурял себя упражнениями на тренировках. Я даже искал утешения в тавернах, в руках других женщин. Я попрекал себя за свою глупость. Я ругал себя последними словами за свой идиотизм! Я корил себя за своё безумие! Но я не смог изгнать Тебя из своего ума! Когда-то зажжённый Тобой в моём сердце огонь страсти лишь жарче загорелся! А Ты даже не свободна!

— Да, — с внезапной злостью признала я. — Я действительно не свободна!

— Рабыня! — закричал он на меня.

— Да! — крикнула я в ответ. — Рабыня!

— Давай, торжествуй, рабыня, — прорычал Дразус Рэнциус, — Ты, своей хитростью, и своей коварной красотой, победила солдата и свободного мужчину.

— Ну, так накажите меня за это. Ведь я принадлежу Вам.

— Не волнуйся, — прошипел мужчина. — Ты ещё будешь наказана за Корцирус, и за твою дерзость. Но даже и теперь, когда Ты беспомощна в моих веревках, я нахожу Тебя невыносимо желанной и изысканно красивой.

— Спасибо, Господин, — прошептала я тихим голосом.

— Вы разрушаешь меня, — устало пробормотал Дразус. — Ты разрываешь моё сердце!

Я испуганно опустила голову.

— Ты превращаешь меня в раба! — вдруг крикнул он.

— Но, именно я — рабыня, — напомнила я.

— Я ненавижу Тебя! — отчаянно выкрикнул мужчина.

— Я так не думаю, — покачала я головой.

— Ты стала для меня тем же, чем была Шейла, та, что была настоящей Татрикс Корцируса, для Лигуриуса!

— Нет! — сказала я. — Между нами огромная разница!

— И в чём же? — потребовал Дразус Рэнциус ответа.

— В том, что я люблю Вас, — объяснила я.

— Коварная и хитрая рабыня! — усмехнулся мой хозяин.

— Я действительно люблю Вас! — крикнула я сквозь слёзы.

— Лукавая, очаровательная шлюха, — похвалил он. — Ты просто боишься за свою шкуру! Ты знаешь, что Ты теперь в моей власти. Ты боишься, что я сделаю с Тобой то, что Ты заслуживаешь, и просто скормлю Тебя слинам!

— Нет! — всхлипнула я.

— Давай, потей и трясись теперь от страха, сочная шлюха, — зло прошипел он. — Покричи о своей любви ко мне. Возможно, я проникнусь к Тебе милосердием, и соглашусь держать Тебя как самую низкую и дешевейшую рабыню на всём Горе!

— Но я, правда, люблю Вас! — заплакала я.

— Лживая рабыня! — заорал он, и одним прыжком пересёк комнату, и тыльной стороной ладони, жестоко, наотмашь ударил меня по щеке, сбивая с колен. Правым плечом я больно ударилась о каменный пол. Во рту появился привкус крови. Испуганная, связанная я лежала на полу, боясь даже пошевелиться или застонать. Это была всего лишь пощёчина, но мне показалось, что ещё немного, и моя голова, была бы просто оторвана. Я была охвачена ужасом. Прежде мне даже в голову не приходило, насколько он силён. А что, если бы он ударил меня по-настоящему? Только что он продемонстрировал, что я должна повиноваться ему со всем совершенством.

— На спину, — резко приказал Дразус Рэнциус, — колени поднять, пятки на полу.

Он заставил меня принять стандартное положение лежащей на спине пленницы.

— Ты хорошо смотришься у моих ног, шлюха, — бросил он.

— Спасибо, Господин, — с трудом выговорила я.

— Ты уже пересмотрела свои слова? Может, дальше будем говорить правду?

— Я люблю Вас, — прошептала я, задыхаясь от слёз.

— Лживая шлюха! — зашипел он, и зло пнул меня.

Удар был настолько силён, что меня, визжащую от боли, подбросило над полом. Можно не сомневаться, что в течение нескольких дней, на память о его неудовольствии у меня сохранится прекрасный синяк.

Перекатившись на бок, я потянулась головой к пнувшей меня ноге и прижалась к ней губами. Лишь после этого поцелуя, я вновь приняла прежнее положении. Дразус уже отвернулся от меня и подошел к единственному стулу, стоявшему в комнате, к церемониальному стулу, богато украшенному, с изогнутыми подлокотниками. Повернув голову на бок, сквозь слёзы я следила за ним. Он также, усевшись на стул и сложив руки на подлокотники, принялся разглядывать меня.

— Разве Ты не должна стоять на коленях, шлюха? — едко спросил он.

— Да, Господин, — отозвалась я, и снова принялась дёргаться, пытаясь принять вертикальное положение, лицом к нему.

Мужчина с интересом наблюдал за моими потугами. Вид у него был утомленный.

— Вот так рабыня завоёвывает воина, — усмехнулся Дразус Рэнциус.

— Именно я завоевана Вами, Господин, — постаралась объяснить ему я. — Не Вы, а я.

— Но Ты делаешь меня слабым, — устало пояснил мужчина.

— Развяжите меня, — я предложила, натянуто улыбаясь, — и я сделаю Вас сильными.

— Самка слина, — улыбнулся он в ответ.

— Да, Господин, — согласилась я.

Он угрюмо вперился взглядом в угол комнаты, погрузившись в свои мысли.

— Как интересно и странно развиваются события, — наконец снова заговорил он. — Я принимал Тебя за Татрикс, и моего врага. Потом, ради собственного удовольствия, со всем обилием женской жестокости, полагая, что я простой телохранитель, и не смогу ответить, Ты развлекалась со мной, заводя меня своей красотой, и мучая меня желанием. И вот всего несколько месяцев спустя, Ты оказалась в моей власти, уже в качестве моей голой, связанной рабыни.

Дразус медленно повернул голову ко мне, и внимательно осмотрел меня, медленно, полностью, убеляя пристальный интерес к каждому дюйму моего тела.

— Ты хорошо связана? — спросил он.

— Я — отлично связана, и абсолютно беспомощна, — ответила я. — Это сделал со мной мой господин, Дразус Рэнциус из Ара.

— Подходящий ответ, — кивнул он.

Я промолчала.

— Возможно, я оставлю Тебя, — сказал мой господин.

— Пожалуйста, Господи, сделайте так, — взмолилась я, ведь я действительно любила его.

— Если я оставлю Тебя, — продолжил Дразус, — Ты останешься рабыней. Ты понимаешь, что это означает для Тебя, моя дорогая?

— Да, Господин, — радостно ответила я.

Я прекрасно понимала, что буду содержаться в абсолютных рамках строжайшей гореанской рабской дисциплины. Я должна быть прекрасной для него всеми возможными способами. Я вздрогнула.

— Ты веришь, что так и будет? — спросил Дразус Рэнциус.

— Да, Господин.

— Это хорошо, — заметил он, — что Ты веришь.

— Да, Господин, — прошептал я.

— Кажется, Ты боишься, — усмехнулся мой хозяин.

— Да, Господин, — признала я.

— Но прежде, Ты не боялась.

— Нет, — согласилась я.

— А теперь?

— Теперь, да, Господин. Теперь я почувствовала то, что прежде не смогла, то, что Вы достаточно сильны, чтобы покорить меня, и ужасно наказать меня, если я что-то сделаю неправильно, или не полностью не удовлетворю Вас.

— Верь этому, — спокойно сказал Дразус Рэнциус.

— Я верю!

— Интересно, станешь ли Ты хорошей рабыней? — поинтересовался он.

— Я буду стараться изо всех сил, Господин, — пообещала я.

Его оценивающий взгляд вновь заскользил по моему телу. Я выпрямилась, насколько позволяли стягивающие мои руки и ноги верёвки. Насколько же изумительно должно быть для мужчины, подумала я, иметь такую ничем неограниченную власть над женщиной, иметь её настолько подчинённой своим желаниям, и настолько совершено связанной. И насколько же это изумительно оказалось также и для меня самой, осознавать себя настолько его собственностью, осознавать себя, используемой им нетерпеливо и страстно для своего удовольствия. И какая женщина не захочет такого мужчину, в тысячу раз более сильного чем она, такого, кому она должна подчиняться, кого она должна бояться, кого она должна любить?

Я смотрела на Дразуса Рэнциуса.

— Это отличается от того, что было в Корцируса, не так ли?

— Да, Господин, — признала я.

Он отвёл взгляд, по-видимому, снова потерявшись в своих мыслях.

— Я могу говорить? — решилась я отвлечь его.

— Да, — разрешил Дразус.

— Это действительно настолько трагично, испытывать привязанность к рабыне, даже самую незначительную? — обиженно спросила я.

— Ты уже и так достаточно натворила, — предупредил он. — Не стоит и дальше пытаться выставлять меня дураком.

Я промолчала, опасливо глядя на своего господина.

Дразус опустил голову, спрятав лицо в ладонях.

Насколько же болезненными, сложными и тонкими могут быть отношения между двумя людьми. Я попыталась понять, как я выглядела в его глазах. Казалось, он всё ещё видел меня, как если бы я до сих пор была свободной, и неуязвимой для наказаний женщиной, имевшей власть над ним, мучившей и презиравшей его, использовавшей его для своей забавы. Но, насколько я знала, я не сделала ничего такого, чтобы вызвать эти чувства, по крайней мере, до тех пор, пока он не отверг моих заигрываний. Что и говорить, там, в Корцирусе, я дала ему повод, чтобы считать меня презренной и мелочной. Но виной тому были глубоко вбитые в меня земные ценности, такие как, например, аморальная рациональность, и именно они, выйдя из меня, к его вполне понятному раздражению, привели к оскорблению его чести. Моя мелочность, моя неуважительность, которые я невольно выставила перед ним напоказ, относительно таких вещей как честь, достоинство, благородство, не прибавили ему уважения ко мне. Кроме того, оказалось, что он нашел меня, и я не смогла понять это полностью, безумно желанной. Это и привело к столь необычным и тонким отношениям между нами. И, несомненно, не малую роль в этом сыграли такие вещи, как его гордость и самосознание воина, его нежелание принять свою нежность ко мне, его страх перед чувствами и эмоциями, его завышенные требования в отношении своего поведения и образа жизни, столь свойственные его касте. Всё это привело его к полубезумному состоянию от накопившихся противоречий. И всё же, он вместе с Менициусом, рискнул своей жизнью и честью, освободив меня в лагере Майлса, и отчаянно пытался отстоять и защитить меня во время расследования проводимого Клавдием и высшим советом Аргентума. Это ли не свидетельство его глубокой привязанности ко мне? И при всём при этом, он рассматривал меня немногим более чем соблазнительную и коварную рабыню, ту, что даже не испытывая к нему никаких нежных чувств, сделает всё что угодно, чтобы защитить себя, и даже изобразит любовь к нему. Ну как мне объяснить ему, что я искренне люблю его?

В моей голове созрел смелый план. Я должна попытаться заставить его излечиться от ложной Шейлы, чтоб открыть путь к его сердцу бедной безымянной рабыне, которая так долго, и так сильно его любила.

— Освободите меня, — попросила я, сердито дёргая веревки.

Дразус Рэнциус, наконец, удивлённо посмотрел на меня, и сказал:

— Освободись сама.

— Сама я не могу! — признала я.

— И почему же Тебе захотелось освободиться? — заинтересовался он.

— Я не люблю Вас! — зло заявила я.

— Ну вот, наконец-то, Ты заговорила искренне, — усмехнулся он.

— Нет, я не просто не люблю Вас, — закричала я. — Да я ненавижу Вас! Я презираю Вас! Я презираю Вас как жалкого слабака! И всегда презирала!

Он улыбнулся.

— Мне уже надоело дурачить Вас, — заявила я. — А теперь, освободите меня, немедленно!

— Почему я должен освободить Тебя, — удивился Дразус.

— Да потому, что я — свободная женщина! — гордо крикнула я.

— А вот это неправда, — усмехнулся он. — Я видел, как Ты задергалась в руках солдата.

— Я ничего не могла поделать с собой, — пожала я плечами.

— Только прирождённая рабыня, не могла ничего поделать о собой, — заметил он.

— Я не желаю принадлежать Вам, — сказала я.

— У Тебя имеется прекрасная альтернатива, — пожал мужчина плечами. — Я думаю, что передать Тебя в департамент шахт будет хорошей идеей. Там, Ты голая и в ярме будешь до конца своей жизни носить воду.

— Нет! — закричала я.

— Ты просишь оставить Тебя в моём ошейнике? — уточнил он.

— Да, Господин, — прошептал я.

— Тогда мы позволим Тебе постоять в том же положении, не так ли?

— Да, Господин, — ответила я, ибо в мои планы не входила вероятность того, чтобы оказаться в шахтах.

Я стояла на коленях, связанная по рукам и ногам, и задумчиво смотрел на Дразуса Рэнциуса. А ведь он был всерьёз способен, вдруг поняла я, послать меня в шахту. Мне не хотелось бы, чтобы это произошло. Кроме того, присмотревшись к нему внимательнее, я внезапно разглядела в нём не только мужчину, которого я любила, но также, независимо от этого, и сильного и властного рабовладельца. Едва я поняла это, как неосторожно и рефлексивно, я дёрнулась в своих путах, пошевелив бёдрами. Я надеялась, что он этого не заметил.

— Что не так? — спросил мой хозяин.

— Ничего! — быстро ответила я, чувствуя жар рабыни разгоравшийся во мне.

Мне оставалось только надеяться, что он не заметит знаков моего внезапного возбуждения на моём теле, что он не почувствует моего запаха. Я замерла, изо всех сил пытаясь унять своё тело.

— Я могу говорить? — спросила я.

— Да, — разрешил Дразус.

— Я так поняла, что, Вы собираетесь оставить меня себе.

— По крайней мере, на какое-то время, — уклонился он от прямого ответа.

— Полагаю, что, по крайней мере, одной из целей моей покупки, состояла в том, чтобы пользоваться мной.

— Возможно.

— Я готова, — сказала я. — Начните мое рабство.

Он молча, посмотрел на меня.

— Вы видите ошейник на моей шее, — намекнула я. — Вы же знаете, что ошейник делает с женщиной!

Дразус улыбнулся.

— Я уже давно в собственности, — сказала я. — У меня было много владельцев, и они использовали меня именно так!

— Вот так мужчина осуществляют свою месть, — усмехнулся он. — У коварной красотки возникла нужда.

— Да! — сказала я.

— Говори яснее, — приказал он.

— Я нуждаюсь, — признала я.

— Ты более чем нуждаешься, — весело заметил Дразус.

— Вы можете верить или не верить, в мою любовь к Вам, — проговорила я, — но в моём возбуждении, в моей нужде, у вас не может быть никаких сомнений.

— Это точно, — согласился он. — Совершенно очевидно, что сейчас Ты — просто возбуждённая рабыня.

— Пожалуйста, — взмолилась я.

Дразус Рэнциус, встав со стула, и присев подле меня, не спеша, освободил меня от веревок.

— Не вздумай прикасаться, ни ко мне, ни к себе самой, — велел он.

— Да, Господин, — застонала я.

Моё тело уже пылало от страсти. Несколько мгновений мужчина потратил на то чтобы ещё раз полюбоваться на меня. Стоном я постаралась дать ему понять, что терпеть больше не в силах. И в следующий момент, Дразус подхватил меня на руки. Его рука нежно заскользила по моему телу исследуя самые интимные его уголки.

— Я люблю Вас! Люблю Вас! Люблю! — кричала я, дергаясь в руках господина, прижимаясь к нему, попыталась покрыть его своими поцелуями.

— Стоп, — приказал он. — На живот.

И я вновь оказалась на животе с руками по бокам головы, лицом в пол, перед его высоким стулом, на который мужчина не преминул усесться. Я приподнялась на руках, и дико, со страданием, обратилась к нему взглядом.

— Ты — сладострастная рабыня, — заметил Дразус.

Я смотрела на него дико, жалостливо, недоверчиво, безмолвно.

— Ты просишь прикосновения мужчины? — поинтересовался он.

— Да, — простонала я. — Да!

— Ну, так умоляй меня об этом, — усмехнулся Дразус Рэнциус.

— Я молю о Вашем прикосновении, — заплакала я. — Я умоляю Вас коснуться меня! Пожалуйста, Господин, дотроньтесь до меня! Я прошу этого!

— Правда? — уточнил он.

— Да, — простонала я. — Я правда жажду Вашего прикосновения, Господин! Я, правда, молю об этом! Пожалуйста, прикоснитесь ко мне, Господин! Пожалуйста! Пожалуйста-а-а-а!

— Нет, — отрезал Дразус Рэнциус.

Я обессилено растеклась по полу, рыдающая, беспомощная, вздрагивающая от своих потребностей.

— Вот так презираемая рабыня может быть отвергнута, — усмехнулся он, вновь вставая со стула.

Я почувствовала, что он встал около меня. Я делала всё возможное и невозможное, чтобы успокоить почти невыносимое пламя страсти, которое он зажёг во мне. Я, оторвав голову от пола, жалобно посмотрела на него, но Дразус, мой господин, вдруг рассмеялся, и отвернувшись от меня вышел вон их комнаты. Изумленная, покинутая, прикованная цепью к рабскому кольцу, я поднялась на колени. Я была рабыней, и мне оставалось только ждать его возвращения. Конечно, он господин, и не обязан говорить мне, куда он пошёл или когда вернётся.

— Надеюсь, Ты понимаешь, что, это — всего лишь символическое перевоплощение, и что оно никоим образом не ставит под сомнение твоё рабство? — спросил Дразус.

— Да, Господин.

— Например, — продолжил он, — за твоё обращение со мной в Корцирусе, и за различные оскорбления и придирки, Ты всё ещё должна ответить мне и моей плети.

— Да, Господин.

— Теперь Ты одета, полностью в одежды Татрикс, вплоть до тонких и деликатных предметов нательного белья, не так ли? — спросил меня Дразус Рэнциус.

— Да, — согласилась я.

— Кроме того под этой одеждой, — усмехнулся мужчина, — присутствуют те эксцентричные предметы нижнего белья с Земли, подобне тем, которые Ты, как варварка, несомненно прежде носила?

— Да, — кивнула я, признавая его правоту.

Эти предметы нижнего белья когда-то принадлежали Шейле, и были доставлены в Аргентум Менициусом для проведения опознания. Я предположила, что теперь, фактически, они могли бы считаться собственностью государства Аргентума. Уж во всяком случае, мне они не принадлежали точно. Что вообще могло бы мне принадлежать, если я сама была собственностью?

К счастью, наши с Шейлой фигуры были практически идентичны.

— Повернись, Татрикс, — скомандовал Дразус Рэнциус.

Я послушно повернулась вокруг своей оси, перед ним, сидящим на стуле. Он назвал меня «Татрикс», и теперь, это стало моей рабской кличкой. Мне не было дано права голоса в этом вопросе, и теперь я должна без сомнений отзываться на это слово.

— Неплохо, — отметил он. — Теперь пройдись взад — вперёд, медленнее.

Я покорно следовала его командам. Многое из тех одежд, что сейчас были на мне, когда-то принадлежали мне самой, и которые я носила прежде, в бытность мою двойником Татрикс. Дразус Рэнциус был доволен. Он отлично помнил меня в этом.

— Отлично. Ты можешь остановиться, — велел Дразус.

Я снова встала лицом к нему.

— Повернись-ка ещё раз, — скомандовал он. — Хорошо.

Я не была связана. Дразус даже снял с меня свой ошейник, висевший сейчас на подлокотнике стула. Впрочем, у меня не было сомнений относительно того, что я была рабыней, как и относительно того, чьей именно рабыней. Я отлично помнила, и как моё тело пометили клеймом, и кто именно за меня заплатил.

— Теперь раздевайся донага, медленно, — приказал Дразус Рэнциус. — Я собираюсь насладиться этим зрелищем.

Потянувшись к булавкам, на углу вуали, я, медленно, одну за другой отстегнула их, позволив полупрозрачной материи свисать оставшись на булавках с другой стороны. Потом пришла очередь капюшона, откинутого назад плавным движением обеих рук по голове, как бы зачёсывая назад волосы. Качнув головой, я поправила волосы. Теперь, уже с открытым лицом я посмотрела в глаза Дразусу Рэнциусу.

— Продолжай, — кивнул он.

Один за другим упали на пол предметы одежды Татрикс, и я осталась перед ним лишь в нижнем белье земного происхождения, в бюстгальтере и трусиках.

Дразус кивнул снова, и сбросив бюстгальтер в кучу одежды на полу, я выпрямилась перед ним.

— Превосходно, — прошептал мужчина.

Я встретилась с ним взглядом.

— Теперь сними последнее, — приказал Дразус.

Наклонившись, я провела ладонями по бёдрам. Через мгновение, уже стоя прямо, я сделала шаг назад, оставляя трусики лежать на полу перед собой. Я надеялась, что ему понравилось то, что он увидел, ведь всё это полностью принадлежало ему.

— Превосходно, — вдохнул господин. — Замечательно!

Я довольно улыбнулась, и в этот момент лицо Дразуса Рэнциуса словно окаменело и ожесточилось.

— На колени, — резко бросил он.

Я мгновенно опустилась на колени в положении рабыни для удовольствий. Я с трудом сглотнула, уже понимая, что в этот раз моей красоте, столь мучавшей его прежде, и столь же недоступной тогда, не будет предоставлено ни малейшего шанса, хоть в чём-то уменьшить совершенство его власти надо мной. Дразус Рэнциус встал и, подойдя к сундуку, стоявшему у стен, вынул оттуда скромную серую тунику, и швырнул её мне. Я поймала свою новую одежду на лету, на миг, прижав к телу, а развернув, радостно воскликнула:

— Вы сохранили её, Господин!

Я восхищенно засмеялась. Ведь это была та самая короткая серая рабская туника, без рукавов, в который я ходила по дому Клиоменеса в его сопровождении. Как же давно это было!

— Да, — усмехнулся Дразус, — оставил именно для такого случая, в ожидании, когда Ты станешь моей настоящей рабыней.

— Я люблю её! — призналась я.

Некоторым, я полагаю, этот скудный предмет одежды мог бы показаться постыдной тряпкой, непристойной и унизительной, но только не для меня! Я сочла эту тунику необыкновенно красивой, и не только из-за того, сколь прекрасно и чувственно, она демонстрировала и подчёркивала красоту линий женской фигуры, но и из-за воспоминаний с ней связанных, воспоминаний, бывших, по крайней мере, для меня просто драгоценными.

— Надень её, — приказал мне Дразус.

Всё ещё стоя на коленях, я, со счастливым видом, натянула тунику через голову, и разгладила её на теле.

— Ты так красива в ней, — заметил он, и скомандовал: — Встань.

Я вскочила, и одёрнула подол пониже на бёдра.

— Она довольно короткая, не так ли? — спросил хозяин, и вытащив нож, сказал: — Хотя, пожалуй, можно и покороче.

— Господин! — воскликнула я пытаясь протестовать, но Дразус, яростными взмахами ножа, отрезал от подола ленту, по крайней мере, в два хорта шириной.

Я, встревожено, взглянула вниз.

— Позже, подровняешь и подошьёшь кромку, — велел мужчина.

— Но если я подверну край, — заметила я, — туника окажется ещё короче.

— Я должен повторит свой приказ? — мягко поинтересовался Дразус.

— Нет, мой Господин!

Дразус Рэнциус сделал шаг назад, чтобы оценить полученный результат.

Я попыталась, конечно, натянуть вниз края туники, но, кажется, теперь я буду бояться наклонится. Срежь он ещё чуть-чуть, и мое клеймо, возможно, выглянет наружу!

— Встань прямо, — скомандовал он мне, и я выпрямила спину, держа руки по швам.

— Великолепное улучшение, — похвалил он сам себя. — Даже притом, что оно всё ещё немного длинновато, но, по крайней мере, теперь в пределах нормальной длины принятой для рабыни. Ну ладно, думаю, что пока сойдёт так. Хотя конечно, она немного велика, но уже приемлема для рабыни, даже вполне подходит для одной из них. Прежде, она больше подходила для свободной женщины, притворившейся рабыней.

— Повернись, — скомандовал он. — Да! Думаю, что теперь самое то! Или, по крайней мере, будет таковой, когда Ты, подрубив кромку, укоротишь её ещё немного.

Я знала, что должна привыкать в дальнейшем ходить именно в таких одеждах — рабских одеждах. Украдкой бросив взгляд в зеркало, к моему удовольствию, я заметила, что туника замечательно сидит на мне, выгодно облегая мои самые привлекательные выпуклости, между тем, подчёркивая и то, что под ней находится та, кем я была — рабыня.

— Ну что? Нравится Тебе? — поинтересовался Дразус Рэнциус.

— О, да! — признала я.

— Теперь Ты можешь снять её, — сказал он, — и снова встать передо мной на колени, как стояла раньше.

— Да, Господин, — сказал я, выполняя его приказ, пока господин возвращался к своему стулу.

— Несомненно, Ты догадываешься, что мои чувства к Тебе были чрезвычайно запутаны.

— Да, Господин, — согласилась я. — И если мне позволено будет говорить о таких вещах, то, по моему мнению, Вы превосходно поняли мою сущность в одних вопросах, и практически не поняли в других. Кроме того, мне кажется, что Вы хотели, чтобы я была, или ожидали, что я буду, тем, чем я не была и не могла быть.

— Поняла ли Ты то, что мы сделали только что? — спросил Дразус.

— Да, — кивнула я.

Для меня не составило труда понять смысл всего действа. Он посмотрел на меня как на Татрикс, потом увидел меня раздетой, и, в конце концов, снова в той самой тунике, которую я носила в доме Клиоменеса, и в комнате гостиницы Лизиаса, и которую он укоротил до длины подходящей для рабыни.

— Когда мы закончим это символическое перевоплощение, — пояснил он, — Ты, независимо от того, кем могла или не могла бы быть, станешь для меня и для самой себя, моей рабыней, в том виде, который я считаю подходящим.

— Да, Господин.

Конечно, я уже была его рабыней, полностью, и по закону, и в моём сердце. И я подозревала, что он, возможно, теперь и сам пришёл к пониманию этого, но пока ещё не был уверен в этом наверняка.

Соответственно, он решил не рисковать со мной, и провёл меня через весь процесс порабощения и обряды подчинения, в результате которых, независимо от того каковы могли бы быть мои природа, побуждения и намерения, я должна была ясно понять свой статус, согласно которому отныне я была полностью его рабыней, независимо от того была ли я коварной шлюхой или любящей женщиной.

— Сейчас с тобой будут сделаны три вещи, прозаично, одна за другой, — предупредил Дразус Рэнциус.

Озадаченная его словами, я, нетерпеливо, не сводила с него взгляда.

— На четвереньки, — скомандовал мужчина. — Голову вниз. Ползи сюда, к ножке стула.

Едва я оказалась там, он присел позади и слева от меня, и без церемоний надел на меня свой ошейник. Особой нежности я не почувствовала.

— На колени, ягодицами на пятки, руки вперёд, запястья скрестить, — сыпались его по-военному отрывистые команды.

Возмущённая и пораженная я смотрела на то на него, то на свои связанные одним концом длинной кожаной верёвки запястья.

— Встать, — приказал он, и потащил меня к стене.

Свободный конец верёвки был проброшен, сквозь кольцо, закреплённое в торце торчащей из стены балки, а затем сквозь ещё одно кольцо у её основания. Дразус Рэнциус натянул верёвку, и мои связанные запястья оказались у меня над головой. Конец верёвки мужчина закрепил на крюке, вмурованном в стену. Теперь я стояла, вытянувшись в струнку, у дальней стены комнаты, голая, в ошейнике, со связанными и поднятыми над головой руками.

— Господин, — всхлипнула я, — это не похоже на Вас! Где же Ваша привязанность ко мне?

— Не помню, чтобы я давал Тебе разрешение говорить, — усмехнулся он.

— Простите меня, Господин!

Я посмотрела вверх на свои связанные руки. Верёвка тёмной змеёй обвивалась вокруг них. Я отчаянно задергала руками, пытаясь вывернуть их из пут. Всё было бесполезно, не для того мой хозяин связывал меня, чтобы у меня был шанс освободиться. Внезапно, я почувствовала, как будто моё тело стало ещё более открытым, уязвимым и ранимым. Вывернув голову, я просмотрела через плечо. Я была в шоке. До меня с совершенной ясностью дошло, что я оказалась в положении для порки.

— Пожалуйста, Господин! — захныкала я.

— Целуй плеть, — приказал мой господин.

Я покорно, внезапно ставшими непослушными губами, прижалась к плети. Мне вспомнилось, как всего ан назад, я сама выпрашивала у него удар плетью для того, чтобы, к моей радости, почувствовать его власть надо мной. Я умоляла его подарить мне этот удар, чтобы через боль и восторг, в слезах и наслаждении испытать его господство надо мной, и узнать что отныне я его собственность. Однако то что происходило сейчас, оказалось очень отличающимся от того, чего хотелось мне. Я была поставлена на место, как если бы я была кем угодно, любой рабыней! Неужели я так мало значила для него? Неужели я так ничтожна?

Вдруг, за моей спиной, прежде чем я успела полностью подготовить себя к предстоящему, послышался свист пяти гибких безжалостных ремней. Моя спина взорвалась от боли. Я кричала, рыдала и дёргала раз за разом верёвку! Для меня не было секретом, что он ударил меня далеко не в полную силу. Тем не менее, мою спину, как будто обжигало пламенем. Такое впечатление, что ремни плети окружили меня со всех сторон, язвя и срывая с меня кожу.

— Хвати-и-ит! — взмолилась я, но добилась лишь того, что следующий удар оказался сильнее прежнего.

Я что, украла печенье? Или плохо прибралась в своей конуре? Неужели я плохо ублажила какого-то господина на мехах?

На мой спину обрушился ещё один жгучий удар.

— А-а-а! — содрогнулась я, и зарыдала ещё громче.

Последовали один за другим ещё два быстрых безжалостных удара. Дразус Рэнциус не особо заботился ни местом, на которое падали ремни плети, ни периодичностью ударов. Он даже не поддержал меня, когда отвязал верёвку от крюка, и я просто повалилась на колени на каменные плитки пола под кольцом. Я была на грани шока. Я знала, что он ни разу не ударил меня в полную силу и, в действительности мне досталось всего-то пять ударов. Это было практически ничем, по сравнению с настоящим наказанием плетью. Вот, если бы я на самом деле украла печенье, или сделала нечто не понравившееся, вот тогда, можно не сомневаться, мне досталось бы намного больше. Эта порка по своей сути была даже не предостережением, я не более чем информацией к размышлению. Тем не менее, я хорошо её прочувствовала. Теперь я на себе познала, что такое гореанская рабская плеть.

Нет такой женщины, которая единожды почувствовав её поцелуй на своей коже, когда-либо смогла бы забыть, что это такое. Если у меня и были какие-либо сомнения относительно разумности того, чтобы полностью удовлетворять своего господина, то эти удары, пусть всего пять и не в полную силу, рассеяли их. Это даже нельзя было назвать избиением, однако, их вполне хватило, чтобы дать мне понять, что значит находиться под плетью мужчины.

Дразус Рэнциус не дал мне даже мгновения, чтобы прийти в себя. Схватив меня за волосы, кричащую и заливающуюся слезами он быстро поволок меня в центр комнаты. Я еле успевала переставлять руки и ноги, чтобы не повалиться на пол. Рывком он поставил меня на колени, и лишь после этого выпустил мои волосы.

— Головой в пол, — скомандовал Дразус. — Руки прижать к затылку.

— Да, Господин, — простонала я.

Он оказался позади меня. Его ладони, скользнув под моими подмышками, удобно и плотно обхватив мои груди. Затем мужские руки двинулись назад, поглаживая мои бока. Я стояла на коленях, прижав голову к полу. Мои пальцы охватывали затылок. Мой шею опоясывала стальная полоса его ошейника, и мне нечего было даже мечтать, чтобы снять его. Я принадлежала ему. Мое тело горело, от ударов его плети, плети моего господина. Голова болела оттого, что он приволок меня на это место за волосы.

— Пожалуйста, Господин, — стонала я. — Только не так! Пожалуйста, не надо!

— Сладенькая рабыня, — отметил Дразус Рэнциус.

— Ой! — вскрикнула я. — О-о-ой!

— И у Тебя замечательная попка, — добавил он.

— О-о-ох! — застонала я.

— Ты можешь поблагодарить меня, — напомнил мужчина.

— Спасибо, Господин! — выдавила я сквозь всхлипы.

Я пыталась не шевелиться, хотя это было очень трудно.

— Пожалуйста, не поступайте со мной так. Пожалуйста, не обращайтесь со мной таким образом!

— Я буду делать с Тобой всё, что мне нравится, — отрезал он.

— Пожалуйста, не заставляйте меня больше отдаваться Вам так, пожалуйста! — взмолилась я. — Я люблю Вас!

— Ты можешь отдаваться или нет, как Тебе захочется, мне то что, — беззаботно засмеялся Дразус.

И снова застонала и дёрнулась.

— А ну не шевелиться, — приказал он.

— Пожалуйста-а-а!

— Ты — прирождённая рабыня, не так ли? — спросил Дразус.

— Да, Господин, — всхлипнула я. — Да, Господи-и-ин-ммм!

— Отлично — сказал он. — Ты можешь пошевелиться.

— Я прошу Вас, ещё-о-о! — сквозь рыдания взмолилась я.

— Замечательно, — сказал мой господин.

Спустя несколько мгновений, я лежала на животе. Я попыталась вызвать в себе негодование к Дразусу Рэнциусу, но потерпела неудачу. Повернувшись на бок, я посмотрела на него, снова сидевшего на своём стуле.

— Похоже, Ты уже готова вступить в своё рабство, — заметил он. — Твоё имя — Лита.

— Да, Господин, — ответила я.

Отныне я больше не была Татрикс. Теперь я буду отзываться на кличку Лита. Зато с этой кличкой у меня было связано множество воспоминаний. Меня просто трясло от любви к Дразусу Рэнциусу.

— Ты можешь подать мне вино, Лита, — сказал он.

— Да, Господин, — сказала я, поднимаясь с пола и морщась от боли.

Я стояла на коленях у ножки высокого стула, с любовью глядя на своего господина. Дразус Рэнциус небрежно держал в руке кубок вина. Он даже позволил мне пригубить из него, но с противоположенной стороны от того места где кубка касались его губы.

— Я знаю, что Вы не поверите мне, — не выдержав, заговорила я, — и я не хочу быть наказанной за то, что сказала это, но я люблю Вас.

— Теперь, когда Ты — моя рабыня, и на твоём горле мой ошейник, — усмехнулся Дразус, — это уже, так или иначе, не имеет никакого значения, не так ли?

— Я полагаю, что не имеет, — улыбнулась я. — Но я правда люблю Вас.

— Я думаю, что это вполне возможно, — пожал он плечами.

— Но, почему Вы сопротивлялись моим ухаживаниям в Корцирусе? — задала я давно мучивший меня вопрос.

— А разве Ты не играла со мной? — поинтересовался Дразус.

— Нет, — призналась я.

— Тому было много причин. Нас разделяла глубокая пропасть. Я полагал, что Ты — Татрикс, а я был простым солдатом. Кроме того я занял свою должность обманным путём. Ведь в действительности я служил Аргентуму и Ару, а вовсе не Корцирусу. Добавим сюда то, что хотя я с первого взгляда опознал и одной своей частью принял в Тебе рабыню, но другая моя часть сопротивлялась этому, ведь фактически, несмотря на свидетельство моих чувств, Ты была свободной женщиной. Таким образом, при тех обстоятельствах было важно, несмотря на мучившее меня противоречие, обращаться с Тобой с уважением и достоинством.

— Скорее Ты предпочёл бы обращаться со мной с помощью силы и господства, — улыбнулась я.

— Да, — не стал он спорить. — Также, не забывай, что определенная часть меня признавала, что Ты, скорее всего, была рабыней. Ну и как в таком случае, я, воин Ара, мог бы признаться самому себе, что у меня могли бы возникнуть некие чувства к рабыне? А ещё твоя мелочность, твоя жестокость и неискренность не позволяли мне самому принять подобные чувства. Я не хотел чувствовать себя дураком. Ведь я полагал, что столь надменная и могущественная Татрикс, смотрела на меня с брезгливостью и презрением. Стоит ли удивляться, что я мечтал увидеть Тебя в моем ошейнике, в моих цепях, и под моей плетью.

— Вы всё ещё страдаете от того, что я — рабыня? — спросила я.

— Нет, — усмехнулся Дразус Рэнциус.

— И даже то, что я прирождённая рабыня? — уточнила я.

— Нет, — ответил он.

— Но Вы проиграли серебряный тарск Паблиусу в пари по этому вопросу, — напомнила ему я.

— Это была ставка, которую, я, сам не отдавая себе в этом отчёта, надеялся потерять, — признался Дразус.

Я провела языком по его колену, медленно, с любовью, и с надеждой посмотрела в его глаза. Он наклонился и поставил кубок на пол, справа от стула.

— Ты — роскошная прирождённая рабыня, — взяв мою голову своими руками, большими, сильными руками, проговорил он.

— Простите меня, Господин.

— А я не возражаю, — улыбнулся он.

— Замечательно, — обрадовалась я.

— Фактически, это даже нравится мне, — признался он мне.

— Как хорошо, — прошептала я, наслаждаясь тем, что он держал мою голову в своих руками, пусть это и было похоже на то, как если бы он держал голову своей собаки.

— А есть ли мужчины испытывающие привязанность к своим рабыням, — поинтересовалась я, — ну хотя бы немного?

— Некоторые мужчины привязываются к ним намного больше, чем немного, — вздохнул Дразус.

— Даже к прирождённым рабыням?

— К ним — особенно, ведь они самые лучшие, — улыбнулся он.

— Рада услышать это.

— Впрочем, я полагаю, что в каждой женщине, если хорошо поискать, можно найти, прирождённую рабыню.

— Думаю, что Вы правы, Господин, — согласилась я.

И я почувствовала, как Дразус потянул меня к своим губам, наполовину затаскивая на стул. Потом, держа мою голову, не прекращая целовать, он повернулся, и я начала опускаться назад на колени, рядом со стулом. На этот раз мой господин присел передо мной, и затем, сквозь накатившее возбуждение, я почувствовала, что опрокинута на пол.

— Я люблю Вас, — зашептала я. — Я люблю Вас, мой Господин!

— Я сделала Вас слабыми? — поинтересовалась я, уже лёжа на мехах любви в ногах его кровати, с то время как он пристёгивал цепь к моему ошейнику.

— Нет, — ответил Дразус Рэнциус.

Изогнувшись, я дотянулась до него, и поцеловала, изысканно и интимно.

— Ай-и-и-и! — вскрикнул мужчина от неожиданности и удовольствия.

— Я вижу, что мой господин говорит правду, — улыбнулась я, на миг отрываясь от него.

— Самка слина! — прорычал он и, отбросив весело звякнувшую цепь, снова подмял меня под себя.

— Я буду для Вас сотней рабынь, — страстно шептала я ему в ухо, — тысячей!

— Ты будешь ими, — прошептал он. — Я прослежу.

— Несомненно, мой господин уже устал, — заметила я, — и должен отдохнуть. Я остановлюсь и подожду.

— Ещё нет! Не останавливайся! — велел мне Дразус.

— Очень хорошо, — протянула я.

— Ненасытная шлюха! — проворчал он. — Ты что, думаешь, что я из железа?

— Именно так мне и показалось, — улыбнулась я.

— Всё. Прекрати, — приказал мне Господин.

— Да, Господин, — засмеялась я, с большим для меня трудом и неохотой, выпуская мужчину из моих рук.

Как же он был красив. Я уютно расположилась головой на его бедре, не преминув поцеловать его в это самое бедро. Некоторое время я спокойно лежала там.

— Я больше не тревожу Вас, не так ли? — поинтересовалась я.

— Нет, — ответил Дразус.

— Наверное, теперь Вы хотели бы отдохнуть?

— Да, — вздохнул он, поглаживая рукой мои волосы.

— А не хотел бы господин, чтобы я помогла ему расслабиться?

— Было бы замечательно, — согласился он.

Я поднялась на колени.

Уже через несколько мгновений он возмущённо спросил:

— Это что, Твоя идея, вот так расслаблять мужчину?

Я рассмеялась, и нежно, с любовью продолжила свою работу.

— Очевидно, Тебя неплохо выдрессировали, — заметил он.

— Просто я не из тех женщин, которые уверены, что их роль в занятии любовью исполнена, стоит их положить на спину, — хитро улыбнулась я.

— Это точно, — сказал он.

Ну какой мужчина допустит в своей рабыне, невежество, инертность и заурядность присущие свободной женщины. О нет, рабыня должна служить изумительно и полностью. На меньшее рабовладельцы не согласны.

— А ещё, я — женщина многих талантов, — заверила я его.

— Несомненно-о-о! — полупростонал, полупрокричал Дразус Рэнциус.

— Я окончила школу, — сообщила я ему. — И теперь я — умелая рабыня для праздников. А ещё у меня большой опыт работы на ткацком станке.

— Изумительно-о-оммм, — задыхался мужчина.

— Мне уже можно остановиться? — лукаво поинтересовалась я.

— Только попробуй! — предупредил Дразус.

— Но я думала, что Вы хотели отдохнуть? — невинным голосом заметила я, и осеклась встретив его угрожающий взгляд.

— Пожалуй, я продолжу, — улыбнулась я. — Я же не хочу, чтобы Вы повторяли свои команды. Ведь это может отразиться на условиях моего содержания. А, кроме того, у меня нет никакого желания, испытать на себе Вашу плеть дважды за один день.

— Вот интересно, кто из нас господин, а кто рабыня, — задумался он.

— Вы — мой Господин, а я — Ваша рабыня, — ответила я. — И у меня в этом нет никаких сомнений.

— А Ты не хотела бы оседлать меня? — хитро спросил Дразус Рэнциус.

А с готовностью и страстью запрыгнула на него.

— Ну что, теперь Ты — Госпожа? — поинтересовался он.

— Всё что угодно моему Господину, — засмеялась я, внезапно, ощутив то, что могло бы быть эмоциями власти и удовольствия, которые женщина могла бы испытать, используя мужчину для своего наслаждения, прежде чем тот вернёт её в лоно законов природы, в её рабство.

— И Вы на самом деле разрешили бы мне это? — игриво спросила я Дразуса.

— Конечно, — кивнул он, — позже, мы сделаем это, но несколько по-другому.

— Да, Господин, — сказала я, несколько озадаченно.

И тогда, к моему изумлению и восхищению, я увидела как на моих глазах, он, выламываясь и напрягаясь, превратился подо мной в извивающегося от страсти раба. А затем, когда этого захотелось мне, я выжала его до последней капли.

Позже, днем, уже отдохнув и подкрепившись едой принесённой Дразусом, мы повторили этот опыт. Но на сей раз, господин посадил меня на себя уже лицом к своим ногами, а руки мне связал сзади, и таким способом, использовал меня. Так он снова хорошо продемонстрировал мне моё рабство.

Стоит упомянуть, что подобная поза весьма популярна среди гореанских рабовладельцев особенно если женщина повёрнута к мужчине передом и тот может видеть её лицо. Но её руки обычно связаны спереди или за спиной, или привязаны к её ошейнику, верёвками или, что наиболее безжалостно, «его желанием», той формой уз, когда женщина должна держать руки в указанном положении, как если бы они были связаны на самом деле, или, как вариант прижимать их к бёдрам или к затылку. И если она нарушит такое положение, то, конечно же, она подвергнется ужасному наказанию. Таким образом, рабыня должна, извиваться и корчиться на нём лежащем под ней пассивно, и непринужденно наблюдая за ней, и возможно развлекаясь её стараниями, чтобы, в конечном счете, впитать в себя его извержение.

Чуть позже Дразус преподал мне самой этот способ. Но он смилостивился надо мной, и привязал мои руки к ошейнику настоящей верёвкой. И когда он закончил со мной, у меня не осталось никаких сомнений, не только в том, что я была рабыней, но и в том, что у этой позы, даже когда женщина сидит лицом вперёд, нет ничего общего с женским доминированием. Он просто вначале позволил мне испытать и почувствовать, на что это могло быть похоже, я затем вновь вернул меня к полной неволе.

— Господин, — позвала я.

— Да.

— Я много думала, и пришла к интересному выводу, — сказала я.

— Когда это Ты успела? — с весёлой улыбкой поинтересовался он.

— Я имела в виду в последние несколько енов, — смутилась я.

— И что Ты надумала? — спросил Дразус Рэнциус.

— Я познала свой ошейник, — призналась я.

— Это хорошо, — кивнул он.

— Вы отлично мне это преподали, Господин, — сказала я.

Дразус лишь пожал плечами. У гореан есть теория, что любой мужчина может преподать женщине её ошейник, и сделать это отлично.

— Но было ли так необходимо, — с опаской спросила я, — использовать меня ТАК, как это сделали Вы в первый раз, сразу после того, как познакомили меня с Вашей плетью?

— Как именно ТАК? — уточнил Дразус Рэнциус.

— Господин! — попыталась запротестовать я, но поняв, что в его планы входило заставить меня говорить, смущённо выдавила из себя: — когда Вы заставили меня встать на колени с прижатой к полу головой.

— Нет, — признал мужчина. — Особой необходимости в этом не было.

— Тогда, почему Вы сделали это? — удивилась я.

— Это показалось мне забавным, — спокойно ответил Дразус.

— Значит, для Вас в этом было больше именно забавы, чем необходимости, — обиженно сказала я.

— Да, — не стал он отрицать, — но, также это весьма полезный и распространённый способ показать женщине, если она оказалась гордячкой, или пока не ясно поняла своё место, что она — рабыня.

— Понятно, — кивнула я. — Пожалуй, будет трудно забыть этот опыт.

— О-о-о? удивлённо протянул Дразус.

— Да, — с вызовом подтвердила я.

— Полагаю, Тебе было достаточно унизительно и стыдно, — усмехнулся он.

— Нет, — неожиданно для него ответила я. — Безусловно, это было поучительно, но, насколько я теперь разобралась в своих ощущениях, это было ещё и очень необычно и возбуждающе.

— Тебе что, это понравилось? — поражённо спросил Дразус Рэнциус.

— Несомненно, это привело в мой дом моё рабство, — тщательно подбирая слова, признала я.

— Надо думать, — согласился он. — Несомненно, было бы трудно даже представить себе, чтобы взять свободную женщину подобным способом.

— Мне это понравилось, — внезапно, призналась я, собравшись с духом.

— Это уже интересно, — отметил Дразус.

Животное! Можно подумать, что он не слышал, как я почти кричала ему о своём подчинении и удовольствии!

— А рабынь часто берут таким способом? — спросила я, как бы без особого интереса.

— Иногда, сказал он.

— А я могла бы ещё когда-нибудь, снова подвергнута подобному наказанию? — поинтересовалась я, уже не скрывая своей заинтересованности.

— Возможно, — уклончиво ответил Дразус, но поймав мой умоляющий взгляд, добавил: — Возможно, если Ты достаточно красиво об этом попросишь.

— Я постараюсь, — довольно улыбнулась я. — Я буду очень стараться!

— Ты помнишь ту позу? — хитро прищурившись, спросил он.

— Да, — уверенно ответила я.

— Опиши, — приказал он.

— Рабыня стоит на коленях, головой упираясь в пол, сложив руки на затылке, — без запинки проговорила я.

— Ты отлично запомнила то положение, — признал Дразус.

— Да, — улыбнулась я.

— А теперь продемонстрируй мне его, — приказал он.

— Да, Господин, — радостно вскрикнула я, поворачиваясь к нему спиной.

— Спасибо, Господин, — тихим голосом проворковала я, чуть позже, уже лёжа в его руках, благодаря за его прикосновения.

За окном уже вечерело. Дразус Рэнциус подойдя к двери, кликнул рабыню, потребовав принести нам еды. Потом мы вдвоём наслаждались ужином.

— О-о-оххх, — мягко простонала я. — Спасибо! Спасибо, Господин! Вы — мой хозяин! Вы — мой Господин! Спасибо. Спасибо, мой Господин!

Позже опять расслаблено лёжа в его объятиях, плотно прижатая к его телу, я не выдержала и окликнула Дразуса:

— Господин.

— Да? — с готовностью отозвался он.

— Я часто задавалась вопросом, в чём был смысл золотой клетки, и почему я, в тот момент принимаемая за Татрикс, была посажена в неё?

— Золото, это драгоценный металл, и предполагается, что он соответствует статусу свободной женщины, в особенности для такой высокопоставленной, как Татрикс. С другой стороны, клетка показывает, что она пленница, и в действительности, не многим лучше рабыни. Таким образом, посадив женщину в такую клетку, её выставили в истинном и законном свете.

— Понятно, — сказала я. — И скорее всего у золотого мешка подобное назначение.

— Да, — подтвердил Дразус Рэнциус.

— Но ведь Хассан же поработил Шейлу прежде, чем засунуть её в этот мешок, — напомнила я.

— Верно, — кивнул он, — и то, что она, уже простая рабыня всё же была помещена именно в такой мешок, должно было вызвать у неё острые чувства страха, произвола и оскорбления.

— Несомненно, — согласилась я.

— Это была изящная шутка со стороны Хассана, — добавил Дразус.

— И это тоже понятно, — улыбнулась я.

— Но, несомненно, также и то, — продолжил мой господин, — что это сослужило полезную службу в её продолжающейся дрессировке, как рабыни.

— Несомненно, — не могла не признать я.

— Но, несомненно, и то, — засмеялся он, — что это оказался весьма подходящий способ, для перевозки бывшей Татрикс в Аргентум, не так ли?

— Да, — вздрогнув от нахлынувших воспоминаний, признала я.

— Но я думаю, что теперь Тебе нечего бояться заключения в золотых клетках или золотых мешках, — заметил Дразус Рэнциус. — Твоей участью теперь будут клетки, сваренные из простых крепких серых железных прутьев, или глубокие, прошитые двойными швами, простые кожаные чёрные мешки, завязанные или запертые. Они прекрасно служат для транспортировки простых рабынь, к которым Ты теперь относишься.

— Да, Господин, — засмеялась я его шутке.

Конечно, нельзя не признать, что такие устройства были бы вполне достаточны, для обычной девушки, такой которой, я теперь была.

— Господин, — снова позвала я Дразуса.

— Да? — отозвался мужчина.

— А прочитайте надпись на моём ошейнике, — попросила я, — пожалуйста.

— Я же показал его Тебе прежде, — напомнил он. — Ты сама должна была прочитать это.

— Вы дразните меня, — обиженно надулась я. — Вы же знаете, что я не умею читать.

— Что, и даже свой ошейник? — весело поинтересовался Дразус.

— Нет, — расстроено вздохнула я.

— Хорошо, можешь не расстраиваться из-за этого, — постарался успокоить меня Дразус. — Тебе нет никакой необходимости быть в состоянии прочитать что написано на твоём ошейнике. Все, что для Тебя необходимо знать о нём, это то, что он заперт на твоём горле, что Ты не сможешь снять его, и что надпись на нём может быть прочитана свободными мужчинами.

— А Вы научите меня читать? — с надеждой спросила я.

— Такие навыки теперь для Тебя находятся далеко не на первом месте, — заметил он. — Например, Ты умеешь играть на калике?

— Нет, — признала я.

— Ты знаешь все упражнения и соблазнительные движения рабских танцев? — спросил Дразус Рэнциус.

— Далеко не все, — ответила я.

— Ну и зачем в таком случае Тебя нужно учить читать?

— Я могла бы шпионить за Вашей почтой, — пошутила я.

— Да, этого я не рассматривал, — оценив шутку, признал Дразус.

— Это может улучшить мою цену, — подсказала я.

— А вот это, скорее всего, верно, — согласился он.

— Многим мужчинам, — добавила я, — нравится иметь девушку, умеющую читать. Им доставляет больше удовольствия принимать службу от неё, чем от неграмотной рабыни.

— Я подумаю об этом, — наконец сдался мой хозяин.

— Спасибо, Господин, — благодарно сказала я.

В любом случае, буду я учиться читать или нет, было не моим делом. В конечном счёте, решение было за моим рабовладельцем. Со мной будет сделано всё, что он пожелает.

— И всё же, Господин, пожалуйста, скажите мне, что там на моём ошейнике, — заканючила я.

— Пятнышко пыли, — с улыбкой сказал Дразус Рэнциус, проведя по ошейнику пальцем. — Я уже его стёр.

— Ну, пожалуйста, — взмолилась я.

— Всё очень просто, — наконец, наигравшись, уступил он. — Там сказано: «Я собственность Дразуса Рэнциуса из Ара».

— Эта надпись говорит правду не только о моём юридическом статусе, — нежно поцеловав его, признала я, — но и правду моего сердца.

В ответ на моё признание и поцелуй, Дразус снова начал ласкать меня.

— Спасибо, Господин, — тяжело задышав, простонала я.

Я так не поняла, будет ли он учить меня читать. Но, уже через несколько мгновений, кротко и покорно я начала снова отдаваться его ласкам.

Немного отойдя от его натиска, я поднялась на одном локте, и разглядывая Дразуса Рэнциуса задала ещё один мучавший меня вопрос:

— А сколько Вы заплатили за меня?

— Это не важно, — отмахнулся он.

— Но мне же любопытно, Господин, — ласковым голоском попыталась подольститься я.

— Любопытство не подобает кейджере, — отрезал Дразус.

— Тем не менее, — улыбнулась я, — наше любопытство общеизвестно и бесспорно, иначе это высказывание не получило бы такое широкое распространение.

— Это точно, — со смехом признал он.

— И всё же я хочу знать, — не отставала я от него.

— Какая Тебе разница одна это была монета или две? — спросил Дразус.

— Я точно знаю, что больше, — сказал я.

— О-о-о? — удивлённо протянул он.

Я весело рассмеялась, а вот мой господин покраснел. Я уже знала, что могу праздновать победу!

— Вы заплатили за меня! — смеялась я. — Я знаею, что Вы заплатили! Ну же, чего я Вам стоила? Сколько на мне заработал Майлс из Аргентума!

— Я не помню, — нахмурившись ответил Дразус, пытаясь уйти от ответа.

— Майлс из Аргентума, — сквозь смех проговорила я, — когда увидел меня в Корцирусе, оценил меня в целый серебряный тарск! Но ведь он, тогда, видел меня полностью одетой, и одетой в полный комплект одежд Татрикс. Всё что он мог разглядеть, было моё лицо! О-о-о, если бы он увидел меня голой, он наверняка поднял свою оценку! А теперь предположите, что он увидел бы меня в позе подчинения или сделал бы так, чтобы я извивалась у его ног в рабских цепях! Предположите, что он провел бы меня через подробные рабские позы, или приказал бы мне принести ему плеть в зубах!

— Возможно, он согласился бы накинуть где-то один медный тарск к твоей цене, — прикинул Дразус. — Кто знает?

— Да Вы сами, — лукаво усмехаясь, сказала я. — Помнится в Корцирусе, Вы оценили меня аж от пятнадцати до двадцати медных тарсков.

— Тогда это казалось мне близким к истине, — пожал он плечами. — На обычном рынке, и при обычных условиях, конечно.

— Но я была необучена, — напомнила я, стараясь не засмеяться снова. — А впоследствии я прошла хорошую дрессировку.

— Да, — кивнул мой хозяин, — это верно. Полагаю, что в силу этого соображения было бы справедливо увеличить твою цену ещё приблизительно на один медный тарск.

— А теперь давайте предположим, что мужчина чрезвычайно жаждет получить именно эту женщину, — предложила я. — Предположим, что она была, по некоторым причинам, совершенно особенной для него. Возможно, она была жестока к нему. Возможно, он сильно желал её. Неужели он не мог бы испытать желания заплатить за неё, по крайней мере, немного больше, ради того чтобы заполучить её в свой ошейник?

— Полагаю, что это возможно, — раздражено, признал Дразус Рэнциус.

— Так сколько же Вы заплатили за меня? — продолжила выпытывать я.

— На самом деле это не имеет значения, не так ли? — спросил он.

— Я полагаю, что не имеет, — согласилась я, — но мне так хочется узнать это.

— Я не могу вспомнить, — проворчал Дразус, становясь мрачнее тучи.

— А вот Майлс из Аргентума, когда-то поверив в то что я была Татрикс Корцируса, и надо признать, что с его точки зрения, основания у него были серьезные, не пожадничал и заплатил за меня пятнадцать тарсков. Между прочим — пятнадцать серебряных тарсков!

— Вот идиот, — мрачно протянул Дразус Рэнциус, хватаясь за голову.

В этот момент я уже не выдержала и засмеялась.

— К счастью, он же Ваш друг, — успокоившись, заметила я, — и по этой причине с готовностью приму значительную потерю при моей перепродаже.

— Пятнадцать серебряных тарсков! Да я заплатил за Тебя ещё больше, — возмущённо признался Дразус Рэнциус.

Я захлопала в ладоши от удовольствия и радости, и на удачу крикнула:

— Я чувствую, что должно быть пятьдесят!

Сквозь выступившие от смеха слёзы я заметила, что лицо Дразуса почернело от гнева, но остановиться уже не смогла.

— Сколько Вы заплатили?! Ну, скажите же! За сколько Вы меня купили?!

— Больше чем двадцать тарсков, — сказал сердито он.

— Сколько! — требовала я ответа. — Сколько!

— Я заплатил за Тебя пятьдесят серебряных тарсков! — бешено крикнул Дразус Рэнциус.

— Пятьдесят! — радостно воскликнула я.

— Да! — прорычал Дразус в ярости.

— Изумительно! — захлопала я в ладоши и засмеялась. — Это просто замечательно!

Он бросил на меня хмурый свирепый взгляд.

— Уверена, что теперь я вошла в список самых худших инвестиций, которые мужчина когда-либо делал в девушку рабыню, — сквозь хохот выдавила я. — Теперь Вам придётся держать меня вечно. Вы никогда не сможете возместить такую потерю!

— Ай! — взвизгнула я, падая животом на меха любви.

Мои ноги от резкого рывка разлетелись в стороны. Я не успела даже глотнуть воздуха, взамен выбитого из лёгких, или вцепиться в меха руками, да я даже дёрнуться не успела, когда связанная без всяких церемоний, как рабыня, которой я собственно и была, уже оказалась придавлена мужским телом к полу и пронзена.

— Э нет, Тебе не стоит бояться, что я продам Тебя, — порычал Дразус мне прямо в ухо. — Я слишком долго ждал, этого момента. Лучше бойся того, что я Тебя не продам!

И я в который уже раз за этот день начала кричать и извиваться взятая моим Дразусом.

— И не беспокойся об экономическом аспекте этого вопроса, — хрипел мой господин. — Ты собираешься отработать цену моей покупки Тебя, не так ли?

— Да, — простонала я, — тысячу раз!

— И всё? — возмутился он.

— Тысячу тысяч раз! — задыхаясь прокричала.

— И все?

— И ещё, ещё, е-е-щ-ё — о-о-ох! — закричала я.

— Теперь двигайся так, как я Тебя направляю, — велел Дразус.

— Да, Господин. О-о-о! Да, Господи-и-нмм! Я люблю Вас! Я люблю Ва-ас! Я люблю — у-у Ва-а-ас! — стонала я. — Я очень люблю Вас, я могу умереть от любви к Вам.

Я снова почувствовала его жадные губы на моём теле. За окном наступали предрассветные сумерки. В Аргентуме было время раннего утра. Через несколько часов Дразус Рэнциус планировал выехать в Ар. Я буду сопровождать его, возможно даже в его цепях.

— Неужели Вы сделаете это со мной снова! — счастливо простонала я.

— Лежи спокойно, — шепнул он мне на ухо, и я снова растаяла мягкая, потерявшаяся и покорная в его руках, и вскоре Дразус подмял меня под себя, беспомощную рабыню в его ошейнике, и моё сознание закружилось как лист в водовороте, и улетело высоко за облака в экстазе и любви.

37. Послесловие

Я думаю, войны будут продолжаться. Кто сможет сказать, какие ножи готовятся покинуть ножны, какие в глубокой тайне планируются походы? Но как же далеки сейчас от меня эти вещи.

Ар так красив на закате!

Мне уже пора завершать это повествование. Моему господину не терпится увидеть меня в своей постели на мехах любви. Мне стоит поспешить к нему. Неповиновения он не потерпит!

Перевод Rancajo, Август 2015.

Content

Джон Норман
КЕЙДЖЕРА ГОРА

1. Студия

2. Ящик

3. Корцирус

4. Ночь в Корцирусе

5. Майлс из Аргентума и Дразус Рэнциус назначают мне цену как рабыне. Я получила больше свободы

6. Сирик

7. Наручники

8. Дом Клиоменеса. Комната в гостинице Лизиаса. Война

9. Решение о сборе информации о Корцирусе

10. Сбор информации. Дорога во дворец

11. Избитая Сьюзан. Разговор с Лигуриусом. Мне нечего бояться

12. Я сижу на троне. Ожидание в зале

13. Золотая Клетка. Разговор с Майлсом

14. Лагерь Майлса из Аргентума. Двое Мужчин

15. Сигнальный рельс

16. Дорога из Виктэль Ария в Венну

18. Поводок

19. Снова ящик

20. Камень из реки

21. Дорога

22. Попалась!

23. Цепь

24. Фабрика

25. Прощай фабрика!

26. В школу встают рано

27. Школа

28. Школа окончена

29. Хассан — Охотник на рабынь

30. Шейла — Татрикс Корцируса

31. Аргентум

32. Тронный зал

33. Расследование

34. Лигуриусу служат две рабыни

35. Прирождённая рабыня перед Дразусом Рэнциусом. Серебряный тарск

36. Покои моего господина

37. Послесловие