Анна Аркатова

Девочка

Клянусь, у меня ни до ни после не было подруг, которые бы перед каждым выходом из дома делали чистку лица. Чистку абсолютно чистого лица, выщипывание идеальных бровей и подновление свежайшего маникюра. Перед выходом. Перед каждым. Только Тима. Ноготки должны быть как жемчужинки, говорила Тима. Прищурившись, критически рассматривала педикюр, из-за которого пальчики на ногах напоминали перламутровые клавиши аккордеона. У Тимы высокие гладкие скулы и ресницы такие пушистые, что был риск не разлепить их при моргании.

Тима шила платья, вязала кофточки, в нечто неповторимое переделывала какую-то лабуду из секонд-хенда. Зонтиков у нее было штук восемь – к каждому наряду. Тима вышивала салфетки, обивала подзором простыни, а младенцы ее многочисленных подруг качали головами в хлопчатобумажных шапочках, связанных Тимой крючком. О том, чтобы просто так на скорую руку перекусить у Тимы – не было и речи. Даже на двадцать минут накрывался тематический стол – сервиз, цветочки, масленка, подставки для ножей, все дела. В холодильнике соответствующие заготовки – соусы, заправки, паштеты, рубленая зелень. При мне однажды с томленого болгарского перца каким-то хирургическим способом снималась миллиметровая кожура, и только потом он подвергался фаршированию. Я до сих пор в шоке. Помню Тимин серьезный конфликт с женой брата на тему, как подавать к столу огурцы – резать вдоль или отрезать только попки. Господи, неужели непонятно?

Понятно, что Тима держала дом. Даже если это была просто своя комната в родительских хоромах. И только гораздо позже. Гораздо позже… Но сначала вот.

Короче говоря, было ужасно обидно и несправедливо, что такой девушке бог отказал в материнстве. Не дал и все. И замолчал. Даже попыток себе не оставил. В Тимином секретере лежал диагноз, сбивший в ком все нужные для дела органы, и Тиме оставалось лететь по жизни на суррогатном топливе – хозяйство, внешность, кинотеатр «Октябрь».

Дело в том, что Тима выросла в краю, где вопрос замужества вставал на повестку дня в момент рождения младенца женского полу. И к совершеннолетию этот самый вопрос просто взмывал над судьбой, как Эльбрус. Чем бы ни занимались девушки в современной нам Кабарде, все выглядело глубоко факультативным по сравнению с основной повесткой дня. Повестка же эта была замешена на сложной ритуальной системе знакомств и родственной поруке в городе, где ничего ни от кого не скрыть. При этом, несмотря на строгий инструктаж, сюжеты бодрили интригами, в сравнении с которыми средневековые казались возней в песочнице.

Замужем Тима, разумеется, побывала, но это довольно грустная история. Юноша, рассекавший девичьи томления подержанным «БМВ», выглядел джигитом, а для Тимы им и был. Тиме всегда нравились законченные красавцы. И это понятно – у самой одни ямочки на щеках чего стоили! Ей едва исполнилось восемнадцать, когда она после свадьбы на двести человек уехала в кабардинский аул под Нальчик, повязала платок, чтобы с пользой проводить время на женской половине дома, как это принято на Кавказе. Родители мужа Тиму, может быть, и полюбили бы, но затор с ребенком тормозил их приязнь, они настороженно ждали, когда можно будет открыть шлюзы.

Перед этим мы с Тимой успели поступить – я в ГИТИС, Тима в Краснодарский универ. У меня буквально с первого дня врубился настоящий угар – просмотры, театры, ночные репетиции, безумные вечеринки в общаге. Тима писала мне письма. Одно и то же. «Эля, что мне делать, он на меня не смотрит». Я ей в ответ: «Тима, ты дура! Займись учебой, выпей, наконец, сходи на вечеринку». Тима отвечала: «Эля, думаю, я никогда не выйду замуж»… И так бесконечно. Ну в итоге нарисовалась эта «бэха», в которую Тима влетела, прихватив с собой документы из деканата. Фигли учиться, когда к тебе полноприводное счастье подогнали? И тут обнаружилась эта засада с бесплодием.

Тима знала, что просто в ее жизни не получится ничего – как не было просто у ее отца, матери, брата, женатого в третий раз на кандидате медицинских наук, нелюдимой врачихе-гинекологе, по иронии судьбы тоже отчего-то тянувшей с потомством. Знала и поэтому терпела все эти «подай-принеси», «не спорь со старшими», «в разговор не вмешивайся», «носи только ниже колен и только то, что муж подарит». За год Тима стала частью каменистого пейзажа – как орнамент ковров, которые друг за другом полагалось мыть во дворе теплой водой, а потом сушить на галерее. Научилась изо дня в день варить щипс или борщ в двадцатилитровом чане – а вдруг придут гости. Научилась, закусив губу, все это безжалостно выливать вечером – если все-таки никто не приходил – и вдохновенно утром заправлять в чан свежее. Но довольно часто гости все-таки были. Они приезжали к свекру, крупному свежему мужчине, молчаливому носителю родового знания. Такие же крупные осведомленные носители. Тогда их двор набивался табуном новеньких «Жигулей», задние стекла которых скорбно подпирали черные котелки – в окрестностях каждый день кто-нибудь рождался или умирал, и если радость не требовала дресс-кода, то соболезнование в этом смысле не должно было никого застать врасплох. Они ели то, что приготовили женщины, о существовании которых в доме они только догадывались, потом несколько часов играли в карты, потом, если жарко, шли к пруду и неподвижно сидели в нем, как стая кудрявых бегемотов. В это время Тима могла с грустью рассматривать свой маникюр, могла звонить подружкам, могла читать журнал, но Тима предпочитала писать мне письма о том, как ей повезло.

Джигит между тем вел себя как-то странно. Уезжал куда-то на своей машине. То возвращался, то нет. Тима сообразила – изменяет. А куда деваться? Кто ее теперь возьмет, когда и этот-то с трудом достался? Родители не комментировали семейную жизнь сына. Но однажды его привезли дружки совершенно обдолбанного. На следующий день свекровь, рыдая, призналась Тиме, что да, сын наркоман, вся надежда была на брак – но не случилось. Сам джигит пылко уговаривал Тиму остаться: сначала ее побил, потом изобразил самоубийство. Но тут Тима наконец-то включилась, вещички в чемодан покидала и на автобусе вернулась к родителям.

Я продолжала учиться, чего и Тиме желала. Та, выйдя, наконец, из траура по своей девственности, поступила на заочный. Пошла изучать библиотечное дело. Самое безопасное с точки зрения семьи занятие для женщины. Тимины письма, однако, содержания не изменили.

«Слушай, у нашей Натэлы свадьба и у Риты. Что ты посоветуешь?»

Я, конечно, пишу свое: «Тима, ты дура. Приезжай в Москву, посмотришь, как это все выглядит, в смысле настоящая жизнь!»

Но Тимина программа на провокации не поддавалась. Мы встречались на море во время каникул, обсуждали одноклассниц, их мужей, детей, объедались до потери сознания. Разговор клубился вокруг мужчин и перспектив знакомства. Тема бесплодия висела в воздухе нераспечатанной. Только однажды Тима сказала, что прошла очередное обследование – надежды нет.

Через пару лет, на последнем курсе я вышла замуж и осталась в Москве. Мы получили комнату в театральном общежитии – мой муж был актером. Я писала рецензии, на работу не ходила – сидела с двухлетней Алькой. И вот однажды звонит телефон в нашем благословенном общем коридоре. Тима. «Любовь моя, – говорит, – я завтра приеду пожить у тебя. Мне к врачам нужно». Я перепугалась, даже спрашивать не стала, что к чему, узнала поезд, снарядила мужа на вокзал встречать. И вот они стоят на пороге, Тима смущенно запахивает на животе пальто. Мама дорогая – беременная!

Он женат и вообще, ну ладно, не министр, но ты его знаешь. Кто? Руководящий работник. Очень ответственный человек. Кто?! Нет, не будем называть имени – ты умрешь. Мы год встречаемся, он квартиру снял. А что я могу сделать – у него дети, жена. Он, конечно, ничего не знает (Тима выпятила губку в направлении животика) – что я, дура? Я вообще не ожидала – ты же в курсе, я и предохраняться никогда не предохранялась. А потом – опа, думала дисфункция, как всегда, а ощущения странные. Ну, я даже к врачу не могу у нас сходить – ты представляешь, что в городе начнется.

– Как же ты, – заволновалась я, – ведь уже видно… Что же ты будешь делать?

– Как что? Ты меня не знаешь – я уже все сделала! – Тима самодовольно обвела ладошкой пупок.

– Что – все? – пересохло у меня во рту.

– Я… – Тима прелестно улыбнулась, засияв фирменными ямочками, – съездила к первому мужу. В аул.

– К джигиту? С ума сошла? Зачем? – выяснялось, что я действительно Тиму знала плохо.

– У нас договор с ним – я никому не говорю про его наркоту – ну разошлись и разошлись – а он… Короче, согласился, что он отец. Я пожила там три дня, как бы соскучилась, потом еще на недельку махнула, со свекрухой почеломкалась.

– Ну ты даешь – а если сдаст?

– Не сдаст. У нас такое не сдают.

Тиминым родителям, разумеется, была впарена легенда с мужем. В курсе только брат. Но он – могила.

И Тима залегла на нашем диване. На пять месяцев. При этом в городе все думали, что она в ауле у вновь обретенного супруга. Аулу же обломилась более правдоподобная версия – Тима на сохранении в городе. Я уже не помню, как они все сообщались при тогдашней телефонной связи и что там Тима плела. Но в какой-то момент она официально для всех перебралась в Москву. Я выдохнула. Кавказ замер в ожидании.

Вообще-то, Тима у нас уже была – приезжала, когда родилась Алька. Но только сейчас я вдруг поняла, на что решилась эта утратившая рассудок женщина, доверив священный для организма этап нашей сомнительной компании…. Вот представьте себе, стоим мы в коридоре коммунальной квартиры, которая на самом деле является театральным общежитием. Это самый центр Москвы. Но переулок тихий, приветливый. Дверь в кухню открыта. Хотя я сто раз говорила Саше Кубанову, чтобы он закрывал ее плотно, когда варит самогон. Саша Кубанов как раз закачивал второй прогон, заняв аппаратом разделочный столик. Из кухни Саша – он ходил в трусах – ни на минуту не отрывая глаз от кастрюли, как родную поприветствовал Тиму свободной от половника рукой. Надо сказать, что днем Саша Кубанов варил самогон, вечером играл в театре, а ночью – выпаривал мочу. Дело в том, что Саша Кубанов стремительно лысел. Ему не было еще тридцати. А он уже играл в париках и накладках, что было практически единственным предметом Сашиных переживаний. У Саши была завезенная из крымской деревни жена Таня. Год назад Саша отдыхал в Судаке, а осенью получил оттуда письмо: «Саша, я беременна». «Идиот, – спокойно сказал ему мой многоопытный муж, – кто ж в Крыму адреса оставляет?» И Саша женился. Таня оказалась помешанная на двух вещах – артистах и здоровом образе жизни. Несмотря на трогательное отсутствие даже среднего образования, Таня успешно осваивала позитивную жизненную практику. Она покупала какие-то тусклые медицинские брошюры и делала в них пометки разноцветными фломастерами. Все усилия Тани по оздоровлению себя и Саши привели к тому, что красивая Таня обрела идеально куртизанский вид, а Саша принялся удобрять лысину выпаренной мочой в надежде на волшебное оволошивание. Дневной самогон несколько заглушал запах ночных экспериментов. Но по общему мнению – не до конца. На уринотерапии согласие супругов заканчивалось. В остальном Саша как мог противоречил Таниным установкам. То есть по мере сил пил, ходил босиком в наш туалет и примерно раз в неделю Таню поколачивал. Мы ни разу не видели, чтобы он с Таней разговаривал. Они выходили на кухню, где она его кормила или молча, или плача. Если бы Саша с Таней жили в отдельной квартире, их сын Клим, первое слово сказавший в три года, не заговорил бы никогда. Правда, время от времени Саша выказывал прямо-таки летописную хозяйственность и в целях экономии не только варил самогон, но, например, держал на чердаке кур. Куры жили вместе с бойким петухом Леликом, который с четырех утра орал. Сосчитать стремительно размножающихся наседок Саша не мог, так как, отворяя дверцу чердака, он тут же получал по лысине тысячей одичавших хичкоковских клювов, и ему не оставалось ничего, кроме как зажмурившись, нащупать яйца и, бледному, расцарапанному, спуститься к нам. По-моему, куры большую часть времени голодали.

Итак, справа лысый Саша гонит первачок, слева воет Таня, а из большой комнаты, которую занимает наша семья, как раз выходит моя сердобольная дочь Аля. Она единственная, кто разделяет страдания несчастного петуха. Она берет его к себе и кормит кашей, которая остается от завтрака. Значит, выходит Аля с осоловевшим петухом на руках. За ней следом – я даже не заметила, как она тут оказалась, – наша соседка снизу, актриса детского тетра Наташа, у которой пропала собачка такса. Мы все видели, как убивалась по этой таксе Наташа. Видели и не могли ее утешить. Тогда мой муж подарил ей милую розовую крысу, какую Наташа полюбила со всей нерастраченной нежностью. Вот они стоят – Аля с петухом и Наташа с крысой на плече. Наташа гладит и гладит эту крыску по щетинистой попке, через раз пробегая длинными пальцами по веревочке хвоста. И наконец, как в хорошо прописанной мизансцене, открывается оставшаяся дверь – и в сторону ванной пробегает человек в противогазе. Это молодец Лагутин. Он ненавидит Кубанова за все – самогон, мочу, вонь и первые роли в репертуаре. Лагутин и нам предлагал по дешевке купить противогазы у знакомого военрука. В общем, еще и сейчас, я думаю, не поздно.

Весь этот карнавал не произвел на Тиму никакого впечатления. Проспиртованную кухню она сочла продезинфицированной и только спросила – куда это можно поставить. Имелось в виду то, что втащил за ней мой муж, – коробку синеньких, коробку помидоров, коробку персиков и что-то уже консервированное, что мы съели на седьмое ноября. Паек венчал ящик армянского коньяка. И надо ли говорить, что качество жизни значительной части труппы театра с появлением Тимы выросло в разы.

Более того, по мере того как увеличивался Тимин живот, непостижимым образом росло самосознание этой самой части, что в принципе противоречило ее творческим принципам. Окончательно перешедший на коньяк Кубанов задвинул аппарат, Лагутин перестал курить в комнате, в туалете появился коврик, а Танька вместо вытья круглосуточно зубрила монологи Джульетты. Это ей посоветовала Тима, после того как Кубанов в очередной раз Таньку вздул.

Дело в том, что Танечка вечером вышла за молоком на улицу Тверскую. Оделась она так. Коротенькая песцовая шубка, купленная по случаю у внезапно залетевшей актрисы Ленки Кашкун, черные колготки и сапоги до колен. Срезая обратный путь через подворотню в Леонтьевском, благочестивая молочница попала под плановую облаву на центровых проституток. В подворотне их оказалось четыре. Танька – пятая. Она кричала и трясла пакетом с молоком, но была безжалостно увезена в отделение. Отпустили ее в полночь, а в половине первого она уже прикладывала Сашин половник к посиневшей скуле. «Они ж меня как шлюху какую забрали! С молоком! Саша-а-а!» – рыдала Таня. На что Саша, уже охолонув после первого удара, спокойно сказал: «А ты шлюха и есть».

– Да ты ж актриса, – спокойно сказала Тима опухшей Таньке, занесшей молоток над еще плодоносящим самогонным аппаратом, – талант у тебя я чувствую. Что ты дурью маешься – у тебя театр через дорогу.

И Танькина крыша поехала в другую сторону.

Между тем беременность протекала тревожно. Тиму дважды укладывали в больницу, пока в роддоме на Миусах ее наконец не прокесарили (на всякий случай, досрочно), выложив на грудь вполне жизнеспособного потомка руководящего работника. Моя дочь получила в подарок золотую цепочку – традиционная благодарность кавказской родни первому, кто принесет добрую новость. То есть я набрала родительский номер, а Алька сказала «мальсик».

Мальсик, однако, требовал специального медицинского досмотра какое-то время, и Тима еще на пару месяцев переместилась с ним на первый этаж к Наташе, чья крыса к этому моменту благополучно сдохла, а нежность осталась.

На родине гуляли три дня. Наследника назвали Артуром. Приехал псевдопапаша из аула, сумел, вероятно, порадоваться так, что никто не заметил подвоха. Потом он незаметно растворился, и никто уже больше не жалел о незадавшемся семейном счастье.

Тиму материнство окрылило. Но с какой-то неожиданной стороны. Она вдруг вспомнила про свое высшее образование. Я-то думала, что сейчас самое время утонуть в пеленках и смесях, я уже ждала подробных описаний детских пузырей. И вот это я бы ей как раз простила – кто-кто, а она вытащила счастливый билет, второго такого, скорее всего, не будет. Вместо этого Тима, как будто всю жизнь только к этому и готовилась, выиграла конкурс по модернизации библиотеки местного института, собрала команду, добилась строительства, возглавила, естественно, эту самую библиотеку и вошла в ученый совет. Время серьезных решений совпало со звездным часом ее гардероба. Меняя юбки на брючки, жилеты на кардиганы, Тима выплывала из закрытых фондов в читальные залы, как звезда на небосклон. Составляла какие-то планы, звонила в архивы, готовила выставки. На ученых советах склоняла тщательно уложенную головку вправо и влево – и наконец этот ветерок подействовал на новенького доцента.

Доцент был совершенно не в Тимином вкусе, типичный ботан, который, однако, на первый же день рождения подарил ей горнолыжное обмундирование. Отпуск они провели на Домбае. Тиму с лыжами, а тем более на лыжах я не представляю до сих пор. Но спорить с мужчинами Тима не привыкла. Лыжи так лыжи.

Тем более что она в лучших традициях ждала предложения. Ждала и одновременно боялась его. Вопрос замужества хоть и был оттеснен карьерой, но с повестки дня, сами понимаете, не снимался ни на минуту. Более того, он все сильнее раскачивался косыми взглядами мамы с папой, живущих за стенкой, и суровой золовки, кандидата медицинских наук. Но если он захочет ребенка – а он захочет – что Тима скажет, что рекомендовали не рисковать?

Доцент, тем не менее, оказался не мальчик и знал цену таким встречам. Он был вдовцом. Артурчик ему нравился, у него самого была уже взрослая дочь, женщину он любил, о новых детях не задумывался. На свадьбе между тем Тиму рвало шампанским. Через неделю выяснилось, что она на третьем месяце.

Вот где грянул настоящий праздник! А бог-то – в смысле Аллах – не фраер! Доцент, исполненный гордости, резко преобразился, завел джинсы, кроссовки и кредит на автомобиль. Про Тиму я не говорю. Она ходила легко, хотя округлилась почти сразу. Все шло иначе, чем с Артурчиком, – ясно, созревала девочка. Молодые решили перебираться в свой дом, который еще предстояло построить. Но это обычное занятие на Кавказе. Люди тут жизнь кладут на строительство дома. А когда оно заканчивается – подкатывает время строить детям. Дома окормляют настоящим смыслом скудные биографические подробности, визируют подлинное существование человека на земле. Дома и дети. Дети и дома. Тима к тому времени уже была за рулем. Счастливая, курсировала между институтом и стройкой. Доцент готовился к защите докторской.

– Не смеши меня, – обхватывала живот Тима, когда я ей рассказывала анекдоты, – я сразу в тонусе!

А я представляла, как растягиваются в улыбке губехи ее крошки в животе.

В начале лета, когда планировались роды, я уехала в командировку и на какое-то время осталась без связи. Вернувшись, я обнаружила эсэмэс: девочка!

Я бросилась звонить подруге, но телефон не отвечал – ясное дело, до него ли на первых порах. Наконец, я дозвонилась Тиминому брату.

Девочка. Девочка. Девочка прожила три дня. Тима ее уже кормила. На четвертый день она просто перестала дышать. Говорят, такое бывает. Я хотела приехать, но он сказал не надо. Девочку похоронили. У нее ведь уже было имя. Элина. У нас с этим строго. А как Тима? Тимы на похоронах не было.

Она ответила на звонок осенью. Я все-таки нашла повод – решилась поздравить ее Артурчика с первым сентября. С чего начинать, я не знала.

– Как ты? – спросила я, неуклюже подбирая интонацию.

– Прекрасно, – услышала я знакомый голос – он у Тимы всегда был такой притушенный, как будто в рояле нажали тихую педаль. Голос как будто не изменился. Ага, у тебя всегда все прекрасно.

– Ну и хорошо, – пустилась подыгрывать я, – работаешь уже?

– Я в декрете, – как само собой сказала Тима недогадливым вроде меня.

Спятила. Мелькнула такая мысль. Надо было с доцентом связаться сначала или ехать уже самой.

…Тима из больницы не выходила. Ждала ребенка. Тима знала, что мать против. Муж ничего не сказал – пожал плечами. Но такие вещи ее уже не волновали. Обсуждать это она не собиралась. Она приготовилась провести в отделении месяц, полгода, год – сколько понадобится. Можно даже не вставая с постели.

Он появился к концу лета. Вернее, 28 августа. Кандидат медицинских наук сама дотошно проверила младенца. Повезло. Ребеночек абсолютно здоров. Мать – шестнадцатилетняя чеченка, отец кто-то из местных – на два года старше. Родных нет.

– Я в декрете, – как само собой сказала Тима, – у меня дочь.

Content

Анна Аркатова
Девочка