Агата Бариста

ТРИ КОРОЛЕВСКИХ СЛОВА

Посвящается любимой сказке детства — фильму «Три орешка для Золушки».

Спасибо!

* * *

Если женщина заявляет, что она ведьма, то она, конечно же, таковою не является. Потому что настоящая ведьма не признается в этом ни за что в жизни. Ключевое слово здесь — «в жизни». Поэтому, когда я буду вынуждена объяснять некоторые обстоятельства своей истории тем, что я ведьма, придется учитывать тот факт, что я мертвая ведьма.

Ну, не совсем-совсем мертвая, но почти.

Так что, думаю, мне можно.

И теперь, когда отмечена эта маленькая тонкость, я начну.

А нет, еще не все.

Я собираюсь рассказывать свою историю старой седой крысе, которую сначала хотела съесть. Вернее, не то чтобы хотела в смысле «страстно желала», но некоторое время действительно обдумывала такую вероятность. А теперь я буду повествовать гипотетическому обеду, как я дошла до жизни такой.

Или вернее будет сказать «до смерти такой»?

Забавно.

И забавно, что мне все еще может быть забавно.

Наверное, я из тех людей, с которыми до конца остается не надежда, а ирония…

Мы беседуем, сидя между двумя зелеными мусорными контейнерами. Мне сложно говорить — даже нателепатической анималингве, которая предполагает минимум физических усилий. Я смертельно устала, я хочу есть, пить и спать одновременно. Если бы не назойливое внимание крысы, я, наверное, прилегла бы на асфальт и скорей всего не встала бы уже никогда. Но крысе зачем-то надо знать всю мою подноготную, она толкает меня в грудь лапой с розовыми пальчиками, так похожими на человеческие, и командует:

— Не спи, ведьма Данимира, рассказывай. И торопись: если наши тебя заметят — полетят клочки по закоулочкам!

Голос у крысы хрипловато-шершавый, чуть надтреснутый, как у старой актрисы МХАТовской закалки, и манера произносить слова — тоже театральная, с четким проговариванием каждой буквы.

— Пусть полетят, — соглашаюсь я и собираюсь провалиться в заманчивое небытие.

Крыса коротко закатывает глаза — блестящие бузинные бусинки.

— О, святые отбросы! Соберись же! Тебя что-то держит на этой стороне, иначе бы ты никогда сюда не попала. — Она смотрит, не мигая, и задает вопрос: — Ради кого?

— Снежинка, — говорю я.

Нормальный человек сказал бы «ради себя» или «ради семьи». Или любви. Или мира во всем мире. Или назвал бы еще какой-либо более значимый якорь. Но здесь нет нормального человека, есть только я, поэтому повторяю:

— Ради Снежинки.

Несколько секунд крыса смотрит на меня молча. Затем повторяет:

— Не спи, ведьма, говори, и, может быть, я помогу тебе.

— Зачем?

Действительно не могу понять.

— Я должна убедиться.

— А если не убедишься? — на мгновение оживляюсь я. — Клочки по закоулочкам, да?

Пальчики с острыми коготками снова тянутся к моей груди. Теперь я замечаю мерцающую полоску — браслет из рунного серебра обхватывает тонкую косточку запястья.

Кое-что проясняется.

— Ты крысиная ведьма!

Крыса снова мечет вверх-вниз глаза-бусинки и скупо усмехается левой половиной морды:

— Не отвлекайся, рассказывай.

— Не могу… Мысли ушли… нет мыслей… совсем… — объясняю я.

Крысиная ведьма недовольно передергивает усами, но спокойно произносит:

— Ладно, уж так и быть, сюда смотри. — Она вытягивается столбиком, разводит лапы в стороны и замирает на несколько секунд, как дирижер, который готовится к увертюре. Я даже слышу, как где-то начинает выводить нежный щемящий мотив невидимая флейточка, которая торопится сказать свое слово перед тем, как грянут литавры, и скрипки, и медь.

Крыса принимается плести воздушный колдовской сейд. Один пасс, другой, третий, четвертый… седьмой… пятнадцатый… Хрустальная паутина разворачивается с сердцевины — постепенно, по ломаной спирали; разрастается, захватывая пространство, прошивая его радужными иглами.

Прозрачная роза распускает лепестки в ущелье между мусорными контейнерами. Несколько раз ловкие пальчики смыкаются в резком движении. Я знаю этот прием — он называется «степлер», мама часто его использует.

Слежу за ловкими отточенными движениями — и вскоре вижу, что тенета для концентрации внимания готовы.

Сеть дивно хороша. Она неуловимо посверкивает, колеблясь от энергетических потоков, которые, сплетясь по воле безупречной волшбы, удерживают друг друга в сложной четырехмерной структуре.

Я понимаю, что крысиная ведьма — большой мастер.

— Встречалась с твоей матерью в прошлом году. В Новгороде, на семинаре по сейду, — подтверждает мои догадки крыса. — Какая она, я знаю, теперь хочу посмотреть, какая ты. Не противься, я вытяну все сама, ты только слушай… Там, вдали…

Я вслушиваюсь. Мелодия соблазнительна, но еле слышна, почти неразличима, и я трогаюсь с места, чтобы приблизиться к ней.

Двигаюсь и чувствую, как расступается вязкая муть. Сначала легким пунктиром обозначаются контуры, они наполняются тенями и светом, превращаясь в живые картины; прошлое клубится облаками и наплывает на будущее, и в этом смешении проступают образы настоящего. Фразы возникают одна за другой, исчезают и снова появляются, будто черный коготок подцепил нитку, и клубок воспоминаний, разматываясь, катится по тисовому лабиринту в поисках выхода — то скрываясь за поворотами, то вновь оказываясь на виду.

1

Я появилась на свет в Петербурге, но выросла в небольшом северном поселке. Родители, сами родом с Кольского полуострова, вернулись на родину сразу после завершения учебы. Отцу, блестяще окончившему Горный институт, предложили должность инженер-мага на Оленегорском Опытном, а маме, выпускнице Смольного, нашлось место при заводской библиотеке, где в зачарованном спецотделе хранилось немало старинных книг и манускриптов.

Детство мое можно смело назвать счастливым. Отец был умен, силен и в полной мере соответствовал понятию «настоящий мужчина», мать — добра и красива. Эти определения не значат, что мама уступала отцу в сообразительности, просто ее ум со временем преобразовался в такую душевную легкость и теплоту, что душа, казалось, разливалась вокруг нее нежным сиянием.

Погодные чары, издавна наложенные на местность, где стоял поселок, смягчали суровый климат. Магический подземный Гольфстрим в этих местах образовывал петлю и подходил близко к поверхности. Невысокие синие горы, поросшие смешанным лесом, защитным кольцом окружали долину с трех сторон. В горах хранилось заповедное озеро с кристально чистой водой, водились косули, зайцы, белки и прочее незлобивое зверье. Зимы были щедрыми на снег, а короткое полярное лето здесь преображалось — было жарким, томным, неспешным и всегда медлило с уходом. Осенью я мысленно оглядывалась назад, и в памяти дни лета казались нескончаемыми: безмятежное белое солнце неподвижно висело между двумя пологими вершинами; таинственные токи земли, пробужденные и плененные заклинаниями, лениво обходили долину по кругу, навевая покой всем… и смутные мечты — возможно, мне одной.

Школа в Оленегорске была общая. Магически одаренных детей насчитывалось всего двенадцать человек. Открывать для них отдельное учебное заведение не имело смысла. Поскольку все мы были разного возраста, не получилось создать и отдельный класс. Две мои лучшие подружки-одноклассницы не замечали магию так же, как при безветренной погоде не ощущают воздух вокруг, и это ничуть не мешало нашей дружбе.

Курс обязательного магического минимума нам читали факультативно, а большему (при желании и под свою ответственность) могли научить родители. Империя не была в восторге от школьников, бегающих по улицам с волшебными палочками. Серьезным вещам начинали обучать только в высших учебных заведениях, и попадали туда далеко не все.

Пока в целях безопасности нам разрешали оживлять магию только в присутствии взрослых, которые должны были позаботиться о том, чтобы тайное оставалось тайным. Например, мама обучала меня азам волшбы только в помещении библиотечного спецхрана, куда посторонние не могли попасть никоим образом.

Надо сказать, что на моей памяти запрет был нарушен всего один раз, когда Коля Малыгин, сын Михаила Васильевича, термист-мага из оружейного цеха, не совладав с гневом, заклинанием поджег сухую березу за спортивным магазином.

Колька был талантлив. Береза пылала неопалимой купиной почти сутки, пока взрослые не справились с зачарованным пламенем.

Михаил Васильевич, тоже человек горячий — недаром он имел дело с огнем, — сначала хотел преподать паршивцу урок с помощью увесистого пука жгучей горной крапивы, но потом сообразил, что это будет непедагогично, поскольку продемонстрирует, что яблочко от яблони недалеко падает, поэтому попросту на полгода запретил сыну пользоваться компьютером. Коля на коленях умолял поменять компьютер на крапиву, но Михаил Васильевич почувствовал, что находится на верном пути, и на замену не согласился.

Малыгинская слабость аукнулась всем «особо одаренным». Нам пришлось по второму разу прослушать курс магического обществоведения. Присланный из Москвы ментор, специалист по подростковым правонарушениям, невыносимо нудным манером снова и снова напоминал, что Тихая Империя, в отличие от Адской Конфедерации, выбрала путь ассимиляции и интеграции, и этого пути мы должны придерживаться несмотря ни на что.

Нам еще раз напомнили, что чуть более трехсот лет назад в валлийском королевстве Гвинед произошел всемирный сбор магического сообщества. У подножия горы Сноудон раскинулся лагерь, и в течение семи исторических дней маги определяли будущее нашей планеты.

Вопрос, что называется, назрел.

В мире царил сверхъестественный хаос, волшебство применялось часто и грубо, порой по самым незначительным поводам. Население, доведенное до нервного срыва, ответило репрессиями и физическим уничтожением магически одаренных.

В результате недельных дебатов сообщество магов раскололось на две неравные части. Благоразумное большинство решило, что путь насильственного покорения человечества неэтичен и чреват всяческими кровавыми потрясениями. И кому, спрашивается, оно надо, когда кровавых потрясений у нас и так предостаточно, безо всякой магии.

Победили сторонники мягкого ухода в тень. Отныне волшебство для обычных людей оставалось только в сказках, мифах, на страницах книг и, позднее, на экране.

Все люди равны, но некоторые равнее… просто вы об этом никогда не узнаете.

Вскоре после Сноудонской встречи меньшинство, призывавшее к установлению колдовской диктатуры, все-таки попыталось эту самую диктатуру установить, но потерпело поражение. Папа говорил, что те события всегда напоминали ему гражданскую войну Севера и Юга — тот ее вариант, где проигравший Юг поднял из пыли поверженные знамена, забрал рабов, запасы хлопка, фамильное серебро, хлопнул дверью и гордо удалился осваивать соседние измерения.

Смутьяны, снобы, доминанты, короли азарта — они ушли, и каждый второй из ушедших был высшим ведьмаком, а каждый первый — хищником до мозга костей.

Еще папа говорил, что вместе с ними ушла злая, но дерзкая и горячая кровь. С легким таким сожалением говорил, как говорят о том, что отпуск закончился и пора выходить на работу, — вроде как жаль, но ничего с этим не поделаешь.

Так возникли Тихая Империя и Адская Конфедерация.

Порталы, ведущие в измерения под властью Конфедерации, были наглухо запечатаны, а новообразованная Тихая Империя, подобно лох-несскому ящеру, вильнула зубчатым хвостом и навсегда ушла в глубину.

Потребовались столетия, чтобы Империя превратилась в более-менее цивилизованную державу, объединяющую магов всей планеты. Теперь мы все, безусловно, были добропорядочными гражданами тех стран, где нам посчастливилось проживать. Мы платили налоги, мы соблюдали законы, и мы свели к минимуму поступление магии в немагический мир.

…Все это было уже пройдено, зачеты сданы, тетради с конспектами благополучно упрятаны подальше, но пылкий Колька подложил нам свинью.

Май.

Я сижу, подперев голову рукой, и с тоской наблюдаю, как солнечные зайчики мечутся по поверхности школьной доски — темно-зеленой, с мраморными меловыми разводами.

Кто-то играет на флейте. Почему-то мне кажется, что это неправильно. Флейта тут не к месту. Или флейта к месту, а я — нет. Но мне так досадно тратить время на повторение уже изученного, что я мысленно отмахиваюсь от чувства несуразности происходящего.

— Мы хранители, мы стражи! — вещает тем временем московский гость, лысоватый, зато с очень волосатыми руками Павел Викторович. — Мы стоим на границе и оберегаем невинных!

— Над пропастью во ржи, — вполголоса добавляет Илюша Одинцов, старшеклассник, который всегда садился рядом со мной на этих занятиях. Свой выбор Илюша объяснял тем, что я удивительно мало для девчонки говорю и правильно реагирую на его тонкий юмор. Спустя пару лет он стал добавлять, что и посмотреть на меня приятно, но это будет позже.

А сейчас я согласно хихикаю, разделяя ироническое отношение Илюши. Когда в доме собирались гости, папины сослуживцы с Завода или заезжие, за столом — под мамино домашнее вино из шикши — начинались жаркие споры обо всем на свете. Я, как и всякий порядочный ребенок, интенсивно грела уши, слоняясь поблизости, поэтому знала, что все обстоит далеко не так идиллически, как это обрисовывал столичный Павел Викторович.

Многие из тех, кто голосовал за мирный путь, не хотели афишировать наличие особых способностей, рассудив, что им и так будет неплохо. По сути, они не были такими уж гуманистами. Просто посчитали, что быть пастухом не так хлопотно, как волком. В немагическом мире волшебство — драгоценный товар, и Империя негласно, но весьма регулярно оказывала особые услуги тем, кто мог за это заплатить.

Нам, разумеется, излагалась официальная версия.

— И помните! Путь к хаосу может начаться с малого! Например, с бессмысленного поджигания деревьев! Это деяние только на первый взгляд кажется пустяковым…

И бла-бла-бла, и бла-бла-бла…

«Специально они, что ли, подбирают таких зануд?» — думаю я.

Мы сидим, уставившись в кривоватый, беспрестанно шевелящийся рот Павла Викторовича, и потихоньку соловеем.

Одинцов отрывает от тетрадного листка полоску бумаги, размашисто пишет: «Сегодня он поджег березу, а завтра магию продаст!», внизу изображает виселицу, на которой болтается человечек — ручки-ножки из палочек, и посылает записку Малыгину.

Тот читает и оглядывается на нас.

Мы синхронно показываем кулаки.

Колька покаянно роняет голову — догадывается, что над его головой сгущаются тучи.

Лекции мы были вынуждены прослушивать в течение двух месяцев по воскресеньям, с десяти утра и до полудня, и потеря этого золотого времени больно ударила по нашим свободолюбивым сердцам.

Мало того, занятия проходили под прикрытием хорового кружка. Проходящие мимо слышали, как из окон звучит «Имангра-озеро, чаша царей», исполняемая нестройными, но чистыми детскими голосами. Если бы некто любопытный все-таки заглянул в окно, то увидел бы, как в классе, где парты сдвинуты к стенам, полукругом стоят ученики и старательно разевают рты.

Позор на весь поселок.

Единственное, что нас утешает, — после отъезда психолога морок должен развеяться вместе с памятью о хоровом кружке.

«…Мирный саам и суровый помор к водам твоим приходили в ненастье…» — я вдруг начинаю различать слова песни, хотя морок предназначен для прохожих и должен быть слышен только на улице. Тем не менее я слышу пение, и кажется, будто я сижу на длинных качелях, чья-то сильная рука раскачивает меня… вверх… вниз… вверх… вниз… и флейта вторит словам про «красную нерку и жемчуг речной»…

— Шергина! — издалека слышу я. — Данимира!

Одинцов шепчет:

— Данька, проснись! — и толкает меня в бок.

Я подскакиваю с места.

— Повторите, что я сейчас говорил.

Первый раз за все время Павел Викторович обращается ко мне прямо. А я-то уж было начала верить, что чаша сия меня минует.

— Э-э-э… Мы оплот?..

Кое-что я все-таки слышала сквозь дрему. Про оплот точно что-то говорилось.

Павел Викторович внимательно на меня смотрит.

— Оплот чего? — Он с интересом наклоняет голову.

— Э-э-э… стабильности и прогресса?

— Именно так, Данимира, именно так. Но хотелось бы услышать, какими именно способами наша Империя добивается гармонии столь различных по своей сути явлений, каковыми являются стабильность и прогресс.

Слова московского гостя катятся по поверхности моего разума, как рассыпанные пластмассовые бусины. Но и я не лыком шита. Я подбираю слова Павла Викторовича, нанизываю их на нитку в другом порядке и произношу в ответ такую же гладкую речь.

«Съел?» — думаю я. Все учителя говорят мне, что я способная.

— Прекрасно, Данимира, прекрасно, — удовлетворенно произносит Павел Викторович. — А теперь расскажите нам, что вы думаете о поступке вашего товарища Николая Малыгина.

Внезапно я чувствую острый приступ гнева. Я ощущаю, что безмерно устала от этого бессмысленного времяпровождения и что тоже с удовольствием что-нибудь бы подожгла. Колька, конечно, дурак, но мои мысли — это мое личное дело.

— Сегодня он поджег березу, а завтра магию продаст? — цитирую я записку Одинцова и таращусь с честным выражением, хотя внутренне усмехаюсь.

Лицо у меня невинное и безмятежное, это я унаследовала от мамы. Только мама — на самом деле такая, светлейшая из ведьм, а насчет себя я не уверена.

Психолог задумчиво смотрит на меня, потом неожиданно усмехается и становится похожим на человека. Оказывается, кроме рта у Павла Викторовича есть глаза — серо-зеленые, с пушистыми ресницами и со смешливой искоркой на дне зрачков.

«Это ведь он специально нудятину разводил, — вдруг догадываюсь я. — Чтоб запомнили на всю жизнь».

— Такое развитие событий намного вероятнее, чем вам кажется, Данимира Андреевна, — все так же усмехаясь, сообщает Павел Викторович. Из-за этой усмешки фраза звучит так, будто он отвечает на мои невысказанные слова. Может, он чтец мыслей? Редкая способность даже среди магов, но ведь встречается же.

Не успеваю обдумать эту возможность, как замечаю, что фигура передо мной размывается, серо-зеленые глаза бледнеют, остаются лишь зрачки, которые превращаются в блестящие черные бусинки на серой вытянутой морде.

— Ты завязла, — строго говорит морда голосом Павла Викторовича. — У тебя мало времени, двигайся дальше.

Странно. Раньше мне казалось, что дополнительные уроки по обществоведению — не лучшим образом проведенное время, а теперь не хочется уходить.

Здесь скучно, но безопасно, а там, куда мне придется идти, скверно.

Но что-то толкает меня в грудь, и я с сожалением покидаю и это место, и это время.

Двигаться.

Мне надо двигаться, надо догнать ускользающее, невозможное, унесенное ветром…

А вообще преподаватели по всем предметам у нас были замечательные — Завод следил за этим. И училась я без проблем. Если честно, мне даже в голову не приходило, что можно добровольно отказаться познавать что-то новое. Так что школу я закончила с золотой медалью, без помощи каких-либо сверхъестественных сил.

Я, как и мама когда-то, не отказалась от инициации ведьмовского статуса, но, положа руку на сердце, сделала это в предвкушении дополнительного бытового комфорта и всяких мелких радостей волшебства — кому ж не понравится быстро находить потерянные вещи, уметь объясняться с животными, птицами и книгами; у ведьм никогда не пригорает еда и не вянут комнатные растения. И еще — вот оно, ради чего стоит быть ведьмой! — можно приказать одежде разгладиться самой.

Бытовую магию Империя тоже не одобряла, но, чего греха таить, по мелочи жульничали все. Бороться с этим было невозможно, и власти смотрели на это сквозь пальцы.

Отец и мать обладали яркими магическими индивидуальностями и щедро делились своими знаниями со мной. В результате я умела гораздо больше, чем положено несовершеннолетней особе. Тем не менее об Академии Государственной магии мне никогда не мечталось, потому что тогда в процессе учебы пришлось бы совершать достаточно неприятные поступки, к которым у меня не было никакой склонности. Да и после окончания Академии ведьмы были обязаны отработать длительный срок на императорской службе. А я хотела так же, как и мама, закончить библиотечный факультет Смольного института, найти свою библиотеку, пустить в ней корни и тихо-мирно жить в согласии с самой собой и окружающими.

Родители никогда не настаивали на моем продвижении по магической лестнице. Напротив, смеясь, отец говорил, что в наше время встретить скромную ведьму — это неслыханная удача, а уж он такой счастливец, что ему повезло дважды.

— Мы не скромные, мы ленивые, — отшучивалась мама. — Ты просто еще не видел, на что способны лентяи, если потыкать в них палочкой и заставить что-то делать. Да мы горы свернем, лишь бы нас оставили в покое.

Мама была не только сильной ведьмой, но и мастером сейда, однако так и осталась хранителем маленькой заводской библиотеки в нашей зачарованной долине. Я в полной мере унаследовала от нее отсутствие амбиций.

Правда, надо отметить, что на мамином попечении оказались такие своеобычные экземпляры, что с ними справился бы далеко не каждый библиотекарь. Маме было чем гордиться.

Когда мне исполнилось семнадцать, надо мной нависла угроза в виде Имперского Реестра. Всех, достигших магического совершеннолетия, подвергали официальному испытанию. Если испытуемый показывал высокий магический потенциал, его имя попадало в Реестр. Это означало автоматическое направление на экзамены в Академию, карьеру в госструктурах и существенно повышало шансы приблизиться ко двору Императора.

На самом деле нависшей угрозой Реестр воспринимала только я. Все остальные считали его звездной лотереей, где каждый билет — выигрышный. Инспектора из Отборочной комиссии встречали как посланца небес.

Снова слышу флейту, и снова солнечно.

Апрель.

У нас семейный совет.

— Девчонкам там вообще нечего делать, — заявляет отец. — У академичек вечно руки по локоть в жабьей крови. Девочки должны чем-нибудь красивым и милым заниматься. Стихи писать, цветы выращивать. Что там еще у нас есть красивого и милого? Ландшафтный дизайн, моделирование одежды, этот, как его, скрапбукинг, прости господи… А лучше всего детей растить.

— Котов лелеять, — поддакивает манул Лева, мамин фамильяр. Вообще-то его зовут Левиафан, но в нашей семье он быстро превратился в Леву или Левонтия — в зависимости от поведения фамильяра. Манул избрал местом своего обитания заводскую библиотеку, но иногда удостаивал визитами и наш дом. В гостиной для него поставлен небольшой диванчик, накрытый старым жаккардовым покрывалом с вытянутыми нитками, и сейчас он валяется на нем, свесив толстый хвост до самого пола.

— Ага. Крестиком вышивать — тоже хорошее занятие, — добавляет мама с серьезным лицом. И фыркает на папу: — Шовинист!

— Кто шовинист?! Я шовинист?! — Отец озадаченно чешет подбородок сквозь курчавую рыжую бороду. Потом вздыхает: — Ах, да… совсем забыл… да, я шовинист. Но чертовски обаятельный шовинист, и за это вы должны мне все прощать. Данька, поступай в университет, на физмат.

— Пап, ты чего? — таращу я глаза. — Я физику и математику, конечно, знаю, но не особо люблю… это совершенно другая магия, не моя. И кем я работать-то буду? Сумасшедшим ученым?

— Какое «работать», ребенок? — веселится папа. — Там будет полно вумных мужиков, они тебя с руками оторвут. Замуж выйдешь, и пожалуйста: ландшафтный дизайн, скрапбукинг… моих вумных внуков воспитывать будешь.

— И котов, — добавляет Лева. — Моих внуков, они тоже не дураки будут.

Мама начинает сердиться.

— Андрей! Левонтий! Прекратите хохмить, не сбивайте ребенка с толку! Данечка, не слушай этих шутов гороховых, детка. Ты должна сама решить, куда тебе хочется поступать.

Папа вскидывает руки в примиряющем жесте.

— Все-все-все! Светлейшая Илария сердится, я в ужасе умолкаю.

Папа, согнувшись в почтительном поклоне, целует маме кончики пальцев.

Я отвожу глаза. Взгляды, которыми обмениваются родители, явно предназначены только для двоих. Однажды я попросила маму рассказать, как они с отцом познакомились, и мама отчего-то смутилась и погрустнела. Она вскользь обмолвилась, что «все было не так просто», что они с папой прошли долгий и сложный путь, и начало их отношений было омрачено какими-то темными обстоятельствами, в которые меня еще рано посвящать. Мне пришлось удовольствоваться обещанием, что мы вернемся к этой теме, когда я стану постарше.

Не представляю, что за тайны могут быть у моих родителей. По-моему, они до сих пор влюблены друг в друга, как в молодости…

Впрочем, мое романтическое воображение давно уже состряпало мелодраматическую историю, где юная мама «другому отдана» и собирается быть «век ему верна», но тут появляется отец (на белом коне, а как же!), и — после трагической сцены расставания с прежним женихом — мама падает в папины объятия. Ничего более темного я себе представить не могла.

…Откуда-то издалека доносится смешок, и шершавый голосок произносит:

— Вперед, ведьма Данимира, продолжай, а тайны никуда не денутся, сколько ни есть — все твои.

Я двигаюсь дальше.

— Мам, пап, — говорю я. — Если честно, то пусть у меня лучше руки по локоть в книгах будут, чем в жабьей крови. Я хочу быть библиотекарем, как мама. Ну не рождена я для доблести, для подвигов, для славы.

Мама с облегчением улыбается.

— Ну и слава богу! А то…

Папа кидает маме взгляд, который я бы назвала предостерегающим.

— В противном случае, зайка, для тебя учеба в Академии стала бы сущим наказанием, — поспешно говорит мама, но мне кажется, что она имела в виду что-то другое.

— Да знаю я. Поэтому и не хочу. А вот почему мне иногда кажется, что в нашем шкафу, как у каждой порядочной семьи, прячется парочка скелетов? — спрашиваю я саму себя вслух. — Это, наверное, потому что мои родители переглядываются, как адские шпионы из комиксов!

— А как жыш! — таращит глаза папа. — Как жыш без скелетов, доча? Мы тебе обязательно их покажем. Но только когда ты морально окрепнешь. А сейчас еще рано. Ты у нас пока нежная незабудка у лесного ручья. Вот и сиди пока у ручья и крепни. А мы еще скелетов поднакопим. А то стыдоба и позорище — что такое жалкая парочка скелетов для уважающего себя семейства?

Если бы кто-нибудь посторонний увидел, как отец общается с домочадцами, то, наверное, решил бы, что видит перед собой клоуна на досуге. И крепко бы ошибся. Дурачился он только с нами. Я бывала с папой на Заводе, и там отец превращался в другого человека — жесткого в общении, скупого на слова. И, в отличие от нас с мамой, честолюбием папа не был обделен. Сначала он перешел на должность главного инженер-мага (для непосвященных дополнение «маг», разумеется, отсутствовало), а спустя несколько лет владелец Завода, олигарх Владислав Ладыженский, назначил отца полновластным директором Оленегорского Опытного. Ладыженский постоянно проживал в Мадриде, при дворе Императора, и вел там, по слухам, рассеянный образ жизни. Его решение поразило умудренных опытом старцев из Министерства магической обороны, к которому был приписан Завод. Министерство желало видеть на этой должности кого-нибудь седовласого и маститого.

До папы дошли слухи, что старцы неуважительно цыкали зубом и называли его, тридцатипятилетнего бородатого мужчину, «мальчишкой в коротких штанишках».

На свое первое заседание в Министерстве отец из принципа заявился в шортах.

— Они, как только увидели мои ноги, так сразу и попадали в обморок через одного. Я думаю, это от восхищения. Были поражены неземной красотой моих нижних конечностей, — с невозмутимым лицом рассказывал папа. — Оставшиеся в сознании немедленно согласились со всеми предложениями по модернизации Завода. — И укоризненно добавил: — А ты, Данька, из джинсов не вылезаешь. Ой, напрасно!

В дальнейшем отец руководил Заводом столь успешно, что цыканье постепенно сошло на нет, а Ладыженский подтвердил аксиому, что олигархами просто так не становятся.

В середине июня мне исполнилось семнадцать, и к нам в дом прибыл инспектор Отборочной комиссии. Перед испытанием мама заварила в большом глиняном кувшине чай из сбора с оленьей травой. Этот настой, приготовленный по старинному фамильному рецепту, обладал способностью на время ослаблять магические способности. Рецепт передала маме ее свекровь, моя бабушка по папиной линии. Она не получила в свое время высшего магического образования и всю жизнь прожила в деревне, но обладала несомненным талантом травницы. Как рассказывала мама, за ее настоями приезжали даже из соседних Финляндии и Норвегии.

Мне так не хотелось попадать в Реестр, что я могучим усилием воли осушила чуть ли не весь кувшин.

Мама тоже выпила кружку за компанию.

— Это чтоб было понятно, в кого ты такая слабенькая. А то папа у нас сама знаешь — орел! А я — так, библиотекарша, мне достаточно алфавит знать, чтобы правильно книжки расставлять.

Когда я вышла в гостиную, мне казалось, что все слышат, как плещутся во мне зеленые травяные волны — где-то в районе подбородка.

Инспектор оказался желтолицым крючконосым дядькой, сильно в возрасте, с холодным бесцветным взглядом и безразличным выражением лица. После небольшой светской беседы он слегка оттаял — оказалось, инспектор тоже закончил Горный, только значительно раньше. Отец предложил ему отобедать чем бог послал, инспектор любезно согласился. Дорога в наш поселок была долгой, и предложение отца оказалось кстати.

За обедом мужчины перемыли кости профессуре родного института и каким-то обнаружившимся совместным знакомым. Мы с мамой сидели и помалкивали, в мужские беседы не встревали и под столом держали друг друга за руку.

Я боролась с желанием булькнуть.

Наконец со светской частью было покончено, настало время испытания. Мама вывела меня на середину гостиной. Чувствовала я себя при этом неловко. За последние годы мой организм стремительно пошел в рост. Иногда, глядя в зеркало, я в сердцах обзывала себя «гадким цапленком». Теперь я не знала, куда деть руки и ноги, казавшиеся слишком длинными.

Инспектор приступил к делу, разом посуровев. С крепко сжатыми губами и нахмуренными бровями он активировал магический жезл и, переключая его на разные режимы, несколько раз прошелся вокруг меня. После каждого полного круга он останавливался и записывал показания в талмуд, на кожаной коричневой обложке которого красовались семь красных круглых печатей.

Вся процедура должна была занять не более получаса, мне же эти минуты показались вечностью.

После измерения уровня особых способностей инспектор еще крепче сжал губы и сочувственно посмотрел на отца, потом мельком взглянул на бледную от волнения маму. Мне показалось, что я без труда могла расшифровать его взгляды. Мол, как же так, у такого талантливого мага родилась эдакая бездарность; наверное, в мать пошла, пустышка.

Отец в ответ изобразил печальную физиономию, и я чуть не испортила все, издав нервный смешок. Инспектор вздрогнул, все человеческое вновь стерлось с его лица. Он перевел жезл в режим измерения магической амбициозности. Я внутренне расслабилась. Тут для низких результатов мне не требовалось ничего принимать. Я честно и искренне не желала участия в гонках по вертикали. И действительно, жезл изобразил какую-то вялую попытку засветиться, после чего угас и признаков жизни более не подавал.

Тест с жезлом оказался последним, теперь инспектор должен был объявить о том, что Реестра и Академии мне не видать как своих ушей. Я уставилась в пол и приготовилась пустить фальшивую горючую слезу по случаю этого прискорбного факта.

Вместо этого начало происходить нечто странное.

Инспектор уставился на свой жезл.

Время вдруг будто застыло, и все милые летние отзвуки, наполнявшие нашу гостиную, исчезли, утонули в ватном коконе: замолк веселый птичий щебет, летевший в распахнутое окно гостиной, утих шелест молодой листвы; белая полупрозрачная штора, качнувшаяся в сторону, так и не опустилась обратно, мертво застыв под неестественным углом.

Инспектор медленно, как бы против своей воли, протянул руку и пропустил светлые струи моих волос сквозь темные пальцы.

Я изумленно покосилась на эту руку, потом подняла взгляд. С лица инспектора смотрели невообразимо живые, с расширенными зрачками, мерцающие как драгоценные камни глаза, и в них плескалась такая горечь, что сердце вдруг тронул холодок какого-то тяжелого предчувствия.

Вид у императорского посланника стал, признаться, несколько безумным.

— Как жаль… ах, как жаль… — хрипло бормотал он, как во сне перебирая мои волосы.

Несмотря на то что все происходящее мне очень не нравилось, я стояла смирно, агнцем на заклании, потому что от неожиданности никак не могла собраться и взять в толк, входит ли происходящее в ритуал отбора в Реестр, или же что-то пошло не по плану. И только когда сухие жесткие пальцы так же медленно прошлись по моей скуле и подбородку, я не выдержала и, мотнув головой, сделала шаг назад.

И сразу все закончилось. Кокон рассыпался, вернулись звуки, заколыхались занавеси. Инспектор отпрыгнул от меня, как черт от ладана. На его обтянутых пергаментом скулах проступили два красных пятна. Он схватился за книжку с семью печатями, что-то косо черканул там и захлопнул тетрадь. Потом металлическим голосом зачитал стандартное извещение о том, что я не прошла испытание и отныне могу считаться среднестатистической единицей, не представляющей для Империи особого интереса.

Как я после поняла, последняя странная часть испытания оказалась сокрыта для всех. Родители ничего не заметили. Подул магический ветер, время сложилось как театральный занавес, и в его складках исчезло несколько минут реальности.

Отец, продолжая следовать плану, печальным голосом сказал:

— Мы крайне сожалеем, что дочь оказалась настолько обделенной магической силой. Придется найти учебное заведение поскромнее.

Инспектор посмотрел на пол, посмотрел на потолок — куда угодно, только не на нас.

Потом, будто на что-то решаясь, остро взглянул на отца и буркнул:

— Она не подошла не поэтому.

Некоторое время он еще побуравил отца многозначительным взглядом, затем прозвучало невнятное прощание. Быстрым шагом посланник направился к выходу.

Отец, нахмурившись, смотрел ему вслед.

Вечером мы, три жулика, обведшие вокруг пальца Империю и лично Государя Императора, отмечали мое избавление от Реестра.

Вначале пирушка выходила вовсе не такая беззаботная, как предполагалось. Отец был рассеян и задумчив. Глядя на него, тревожилась и мама. К середине ужина папа встряхнулся, произнес досадливо: «Да ну его в болото… волков бояться — в лес не ходить», — вышел и вернулся с запотевшей бутылкой шампанского.

Шампанское я пробовала в первый раз, и оно мне ужасно понравилось. Вино было ледяным, бледно-розовым, пузырьки веселящего газа тоненькими извилистыми жемчужными ниточками поднимались к поверхности… Нам все-таки удалось развеселиться, и этот вечер запомнился мне как один из самых чудесных. Впереди была свобода, горизонт был безоблачен, а странное поведение имперского чиновника я внятно описать не могла. Чего ему там могло быть «так жаль»? Может, по каким-то неведомым причинам он решил, что я могла бы попасть в Реестр, и был страшно потрясен, когда оказалось, что кандидатка в магическом смысле тупа как пробка?.. Интуитивно я чувствовала, что моя теория шатка, но зато она давала хоть какое-то объяснение. Поэтому я отправила воспоминания об этом происшествии в дальние закоулки памяти и не стала никому ничего рассказывать.

— Ах ты, глупенькая божья коровка, — комментирует чей-то скрипучий голос. — Это он ведь смерть твою увидел.

— Почему же он не предупредил папу? — вяло возмущаюсь я.

— Семь магических печатей налагаются на тетрадь, и последняя, восьмая, — на язык квалификатора. Он ничего не мог сказать. Тебе самой бы не молчать… Да что уж теперь, что не сделано — то не сделано, двигайся дальше, ведьма Данимира.

Мелодия снова зовет меня, и я послушно ускользаю вслед за ней.

На следующий день отец начал обучать меня боевой магии.

— На всякий случай. Мало ли что, — туманно прокомментировал свое решение папа. — Всего предугадать нельзя, но вот соломки подстелить, — он подмигнул, — можно. Я тебе покажу несколько фокусов-покусов… из разных областей магии… кое-что, между прочим, будет адскими штучками, поэтому предупреждаю: своими знаниями ты ни с кем не делишься.

— За кого ты меня принимаешь, пап? — обиделась я. — Я не трепло!

Папа виновато вздохнул.

— Да знаю, знаю. Ты у нас, Данимира Андреевна, кремень и вообще девушка разумная. Это я так, напомнил в целях профилактики.

За месяц, оставшийся до моего отъезда в Петербург, многому научиться было невозможно, но отец показал мне несколько действенных приемов, а я все быстро схватывала. Во всяком случае, теперь мне не надо было носить в сумочке баллончик, ведь заклинания могут оказаться посильнее жгучего перца.

Летние деньки пролетели быстро, и вскоре я уехала поступать в Смольный институт.

2

Еще до поступления отец купил мне небольшую квартиру на Петроградском острове, в Малом переулке неподалеку от Тучкова моста.

— Может, еще ничего не выйдет. Вдруг я провалюсь? Но если все будет хорошо, то я хотела бы жить в общежитии, как все нормальные студенты, — заявила я, узнав об этом. — Там весело. Я читала. И смотрела.

— Поверь, дорогая, — мягко сказала мама, — жить в общежитии далеко не так привлекательно, как тебе кажется. Я одно время жила в общежитии, пока мы с Андреем квартиру не сняли. И мне не понравилось. Нет, терпимо, конечно, но один общий душ в конце коридора чего стоит! И потом, ведьмы… они же разные. Иногда, знаешь ли, такие попадаются… Была одна там такая, «с Ростова»… — Мама передернула плечами. Было видно, что ведьма «с Ростова» связана у нее с самыми неприятными воспоминаниями. — А что касается поступления, то тут, детка, я совершенно в тебе уверена.

Мама подумала и осторожно добавила:

— Я даже думаю, что тебе не стоит показывать все свои знания и умения. Все-таки мы с папой, обучая тебя, иногда увлекались. Возможно, кое-что было… э-э-э… несвоевременным…

— И ты туда же. Мам, я не хвастливая, — заверила я ее.

— Это я так, на всякий случай решила напомнить. На хвастовство, знаешь ли, любого может повести. А про общежитие, серьезно, лучше не думай. Ты у нас девочка домашняя, тебе там будет тяжело.

Я все равно продолжала упираться и требовать равноправия. Вслух я этого не произносила, но в памяти всплывали завлекательные сценки из телевизионного сериала «Общага», который я иногда посматривала, когда ужинала на кухне. Каждый день в общаге был до краев заполнен веселыми приключениями и романтическими историями. Мне очень хотелось вести такой же образ жизни.

Тогда мама напомнила, что в общежитии запрещено содержать домашних животных, и для кошек исключения не делалось. Если какая-нибудь ведьма не желала расставаться со своим фамильяром, то ей следовало поместить его в приют для магических животных при институте.

Приют был обустроен вполне цивилизованно, даже с некоторым шиком, но представить мою милую Снежинку день-деньской просиживающей в клетке, пусть даже и очень просторной, я не смогла и сдалась.

Снежинка была чистокровной кошечкой-британочкой, с белоснежной плюшевой шубкой, круглой хорошенькой мордочкой и яркими, вечно удивленными оранжевыми глазами. Я сама выбрала ее в знаменитом на всю страну питомнике «Верный фамильяр». Туда меня привезли родители, но сами в питомник не пошли, даже на территорию въезжать не стали, а припарковались на стоянке у ворот и остались ждать меня в машине.

Мама сказала:

— Мы с тобой не пойдем, Данечка, чтобы не сбить настройку. Не волнуйся и не торопись, выбирай хорошенько. Если возникнут вопросы — не стесняйся, обращайся к Марлене Павловне.

Марлена Павловна — хозяйка питомника, элегантная, ухоженная, похожая на кинозвезду прошлого века, — стояла за воротами и поджидала меня. Она была одета в серый брючный костюм и держала в откинутой руке незажженную сигарету, вставленную в тонкий костяной мундштук.

— И помни: это на всю жизнь, — добавил папа. — Подумай как следует. Выбери себе какого-нибудь такого… крутого пацана… рыжего, с разодранным ухом, — не пожалеешь!

Мы с мамой развеселились, глядя на папу, — на его волосы с отчетливой рыжиной, на мочку левого уха, почти раздвоенную старым шрамом.

Когда я вошла в вольер, я все еще улыбалась.

Стая разноцветных котят бросилась мне под ноги, телепатически пища: «Выбери меня, ведьма Данимира, выбери меня!»

— Ты им понравилась, — заметила Марлена Павловна. — Запрыгали, завертелись, разбойники!

Котята кружились у ног, выгибая спинки и привставая на задние лапки. Каждый норовил дотронуться до меня, чтобы я почувствовала его силу и магический потенциал. Я растерялась — они были хороши, каждый по-своему, — хитрые рыжие, отважные полосатые, загадочные черные, забавные пятнистые. Мне хотелось схватить в охапку всех сразу и обниматься с ними, пока не наступит смерть от передозировки эндорфинами. А потом я увидела толстенького беленького котенка — единственного белого из всех, который предпринимал отчаянные попытки проникнуть в эту писклявую толпу, но всякий раз его выкидывали обратно. После очередной неудачной попытки белый котенок шлепался на задик и сидел в стороне, изумленно глядя на собратьев, словно не понимал, как можно быть такими. Потом он собирался с духом и предпринимал очередную попытку.

Словом, это был не особо удалой и не самый ловкий котенок. Марлена Павловна даже пыталась отговорить меня. Белый окрас слыл неподходящим для фамильяров и считался чуть ли не браком. К тому же, как я потом узнала, Снежинка провалила предварительное тестирование — никак не могла сосредоточиться, все время отвлекалась. Такой котенок мог нанести урон репутации «Верного фамильяра». Снежинку должны были лишить магических способностей с формулировкой «за чрезмерное легкомыслие» и продать как обычную кошку.

Но тут я уперлась.

Только этот котенок.

В общем-то, нельзя сказать, что я поступила здраво, сразу же остановив свой выбор на Снежинке. Наверное, среди этих котят были более одаренные, да и считалось, что ведьме лучше заводить кота, а не кошку.

Но я выбрала сердцем, полюбив Снежинку с первого взгляда.

Чтобы разом прекратить бесполезные уговоры, я сделала осторожный шаг, нагнулась, подхватила белоснежный комочек и прижала его к себе. Котенок распластался у меня на груди, как морская звездочка, и громко затарахтел. Процесс привязки фамильяра к ведьме-хозяйке начался сразу же.

Марлена Павловна приподняла тонко выщипанные брови.

— Ну и скорость! Первый раз такое вижу… Может, еще выйдет из кошурки порядочный фамильяр.

Когда я появилась перед родителями, папа сказал, не спрашивая, а скорее утвердительно:

— Небось девчонку выбрала.

— Смотри, как она на Даню похожа, тоже белая и пушистая, — сказала мама. — Хорошо, что Лева мой в библиотеке живет. А то лишился бы сна и покоя.

Я представила себе зверскую рожу манула Левы, лишившегося сна и покоя, и покрепче прижала к себе Снежинку.

— Да уж! Лева пока пусть держится подальше.

— О господи, еще одна блондинка в доме! — папа закатил глаза в притворном ужасе. — А бедные, бедные рыжие котяры остаются, значица, в пролете… — и он горестно всхлипнул.

— Ну, один рыжий котяра в пролете явно не остался, — мурлыкнула мама, запуская пальцы в папину шевелюру.

Нет, не представляю, что там за сложности могли быть у этих двоих…

— У тебя самой сложности, не находишь? — осведомляется хриплый голосок, доносящийся непонятно откуда. — Иди дальше.

Флейта настойчиво тянет меня за собой, но мне так хочется остаться!

— Дальше! — требует голос, и я подчиняюсь.

Конечно, никаких приютов.

— Ладно, — говорю я маме. — Ради Снежинки я могу пожить хоть в «Астории».

— Ну что ты, детка, — улыбается она в ответ. — Мы никогда не поступили бы с тобой так жестоко.

…Флейта торопит, и я покидаю место, где судьба свела Снежинку со мной, доверчивой дурочкой, погубившей себя и своего фамильяра.

Мое новое жилище располагалось под самой крышей, на последнем, четвертом этаже неказистого серого здания. Зато дом напротив был очень красив — особняк с фасадом цвета старой розы, весь в белых картушах, завитушках, пилястрах и прочих украшательствах, и им можно было любоваться из окон просторной комнаты.

Кроме самой комнаты, все в квартире было миниатюрное — тесная прихожая, такой же маленький санузел, в котором даже не поместилась ванна — вместо нее встроили душевую кабину. Наверное, эта квартира когда-то была частью больших апартаментов, но потом кто-то предприимчивый произвел перепланировку, чтобы получилось отдельное жилище, оборудованное собственным входом и удобствами.

У игрушечной кухоньки был такой же игрушечный балкончик, на котором от прежних жильцов осталась табуретка, заляпанная краской, и пара цветочных горшков. В горшках самостоятельно взошли и даже бодро зацвели желтыми крестиками какие-то сорные травы, выглядевшие, впрочем, довольно мило. Я решила их оставить. В конце концов, они поселились здесь раньше меня.

— Планировка не очень удобная. Но это хорошее место. Здесь внизу, под фундаментом, находится природный источник магии, — извиняясь, объяснил свой выбор папа. — Хотелось бы, конечно, устроить тебя пониже — чем ближе к источнику, тем лучше, — но продавалась только эта квартира. Мы с Ларой поработаем и настроим тебя на источник. Сможешь воспользоваться этой силой, если… э-э-э… почувствуешь слабость.

— Почувствую слабость? — переспросила я.

— Ну мало ли, — неопределенно ответил папа. — Можешь заболеть, например. Это тебе не Оленегорск. Тут, в большом городе, все друг у друга на головах сидят. Бациллы так и шастают. Одно метро чего стоит. Один человек чихнул — десять с гриппом свалилось. Не дай бог, конечно, но на всякий случай помни — у тебя есть источник. И я заговорю вход в подъезд. Желающий тебе зла не сможет переступить порог. Не приглашай войти дурных людей — и они не войдут.

Я хмыкнула.

— Да кому я нужна, чтобы желать мне зла?

Папа неопределенно повел плечами и повторил:

— На всякий случай.

— А еще неподалеку Тучков мост, — добавила мама. — Это тоже замечательно.

— И что Тучков мост?

— Ну как же! Мост через текучую воду. Будут неприятности, настроение плохое, хандра-печаль — медленно перейди по нему на Васильевский остров, может помочь. Только торопиться нельзя — иди медленно и глядя на воду. Если неприятности будут конкретные — гляди на воду, уходящую под мост. Если просто хандра на пустом месте — смотри на то, как вода выходит из-под моста.

— Надеюсь, у меня не будет конкретных неприятностей. А на пустом месте я вообще не грущу.

— А если перейдешь дважды, — добавил папа, — с Петроградской на Васильевский, потом сразу обратно, только по другой стороне, не по той же самой, то враги потеряют твой след. Не навсегда, но на некоторое время точно.

— Хороший мост, чтобы сбить со следа, — подтвердила мама.

Я моргнула.

Посмотрела на родителей.

Лица у них были абсолютно серьезные.

— Хороший мост, чтобы сбить со следа?

— Ну да. Очень хороший. Там под водой не просто источник. Там портал. Наткнулись в середине прошлого века, когда строили мост. Портал запечатан, но что-то, видно, просачивается, — пояснила мама. — Лучше тебе знать. На всякий случай.

Тогда я мельком подумала, что в последнее время мама и папа постоянно поминают «всякий случай». Потом я представила, что у меня есть дочь, которую придется оставить одну-одинешеньку в чужом городе, и поняла, что мне тоже было бы страшно.

Родители провели в подвале дома мудреный и не особо приятный ритуал, во время которого мне пришлось пожертвовать примерно с коньячную рюмку своей крови. Кровь быстро впиталась в песок, покрывавший пол подвала, не оставив следа, и ранка на запястье затянулась так же быстро. Папа обрадовался и сказал, что это очень хорошо — настройка прошла успешно.

Еще отец пообещал через год, на восемнадцатилетие, подарить мне машину. А пока велел привыкать к ритму большого города, ближе к весне устроиться на курсы вождения, чтобы сдать на права, а также походить по салонам и автомобильным сайтам и определиться с моделью авто. Водить я и так умела, но здешних дорог побаивалась. Наш поселок находился в отдалении от цивилизации, без машины было никуда, и водить учили с подросткового возраста. Но жизнь в Оленегорске текла размеренно и тихо, все прекрасно знали друг друга. Доброжелательность и предупредительность автовладельцев были нормой. Здесь же все оказалось не так. Я даже решила повременить с покупкой велосипеда. Мне действительно требовалось привыкнуть к большому городу.

Потом отец уехал — дела призывали его на Завод, а мама осталась до моего поступления — она взяла отпуск на это время. Мы успели несколько раз погулять по обожаемому Эрмитажу и по старому городу, посетили несколько театральных постановок, посидели в любимых заведениях и открыли для себя новые, не менее занятные. Неподалеку от моего нового жилища обнаружился грузинский ресторанчик, где готовили вкуснейшие хачапури, — там мы отметили мое успешное поступление в Смольный.

Поступить оказалось несложно. Особенно легко прошел экзамен по магическому обществоведению, на котором я изрядно повеселилась. Я практически без подготовки отбарабанила попурри из речей незабвенного Павла Викторовича, в точности копируя даже его интонации, и, разумеется, получила твердую пятерку.

Впрочем, я и остальные предметы сдала на «отлично».

На следующий день после последнего экзамена уехала и мама. На прощание она взяла с меня страшную клятву, что я буду есть горячее минимум два раза в сутки, не забывая про витамины и продукты, содержащие кальций, и буду звонить домой хотя бы раз в три дня. А в идеале звонить надо было три раза в день, сразу же после приема здоровой и полезной пищи.

— Мам, я не дам себе засохнуть, не волнуйся. Я уже большая.

— Ага, — сказала мама. — Помню я себя в твои годы. Однажды месяц на китайской лапше из пакетов сидела. Не хотела на общую кухню выходить. Кожу себе испортила и волосы. Потом полгода в магической вуали ходила, пока в норму не пришла.

Я с сомнением посмотрела на маму. Кожа у нее была сияющей и полупрозрачной, идеально прямые белоснежные волосы струились шелковым водопадом, ярко-зеленые глаза искрились из-под ровных соболиных бровей.

Мамино изображение можно было смело помещать в книжку про Снежную королеву. Она просто не могла выглядеть ужасно. Никогда и ни при каких обстоятельствах.

А я, хоть и была, как все говорили, копией матери, раскраску унаследовала от папы — серый цвет глаз и бежевые крапинки веснушек. Мои светлые волосы имели папин рыжеватый оттенок и вились крутыми кольцами. Приходилось прибегать к помощи круглой щетки и фена (а в дождливую погоду — и к изрядной толике магии), чтобы они становились прямыми. Мучилась я с волосами страшно. Помню, в двенадцать лет в сердцах обкромсала сама себя хозяйственными ножницами и тут же превратилась в сущий одуванчик — пушистый шар на тонкой ножке. Больше я таких экспериментов не проводила.

Я вздохнула.

— Я другая, мам. Я себе китайскую лапшу позволить не могу. Волосы у меня папины, веснушки у меня папины, глазки у меня тоже папины…

— Чем тебе не нравятся папины глазки? — изумилась мама.

— Прекрасные глазки. Я ими хорошо вижу. Но они серые.

Мама засмеялась.

— Они серебристо-голубые!

— Это они на папе серебристо-голубые, — мрачно сказала я. — А на мне серые.

Мама снова засмеялась.

— Ну-ну, не буду убеждать, что ты у нас красотуля. Видимо, надо, чтобы тебе об этом сказал кто-то другой.

— Видимо, этот «кто-то» будет очень добрым человеком. Но я не унываю, мам. Все-таки камнями в меня на улице не бросаются и на здоровье я не жалуюсь.

Тут мама откинулась на спинку дивана и захохотала так, что Снежинка, спавшая у меня на коленях, подняла голову и недовольно мявкнула. Отсмеявшись, мама сказала, что обычно к таким словам добавляют «…и пенсия у меня хорошая».

Когда мама уехала, я немного загрустила, хотя и сама настояла на том, чтобы провести время, оставшееся до начала учебного года, в Петербурге.

Близких знакомых у меня в городе пока не было.

На вступительных экзаменах я успела подружиться с чудесной Женей Журавлевой. Женька была родом с Урала и, как и я, жила в поселке, образовавшемся при магическом производстве. На почве схожести жизненных обстоятельств мы обе сразу же почувствовали несомненную духовную общность. Женька, личность практическая, крепко стоящая на земле, казалась взрослее меня. Она сразу приняла меня под крыло. Но до сентября она укатила на малую родину, и мне оставалось только ждать начала занятий.

Родители, конечно, снабдили меня телефонами и адресами своих знакомых, но это был запасной вариант на тот случай, если бы вдруг возникли некие непредвиденные обстоятельства.

Оленегорские подружки тоже покинули долину, но отправились в другие города. Оля Шубина поступила в Петрозаводскую консерваторию и уже выложила на своей страничке в сети фотографии, где она, счастливая, широко улыбаясь, сидит на скамье у входа в консерваторию в обнимку со знаменитым памятником — бронзовым Глазуновым. Марина Петренко уехала в Мурманск, успешно сдала экзамены и поступила на факультет логистики мурманского филиала «Макаровки».

Общались мы в основном по вечерам в интернете, переписка немного скрашивала мое петербургское одиночество, но все-таки это было не то. Прежде я никогда не жила совсем одна и поэтому чувствовала себя немного потерявшейся во времени и пространстве.

Погода в том августе стояла великолепная — золото на голубом в обрамлении зеленого. С утра я покидала дом и пускалась в странствия. Я исходила свой остров вдоль и поперек, изучила каждую улочку, каждый переулок, каждый двор, заросший лопухами. (Лопухи беззаботно произрастали на кучах битых кирпичей и прочего строительного мусора. Эти кучи почему-то украшали каждый второй двор, в который меня заносили ноги.)

Несколько раз я прошлась и по Тучкову мосту — просто так, без особых причин. Мне и в самом деле показалось, будто я что-то почувствовала. Будто бы там, под мостом, под сверкающей сеткой волн, под холодной зеленоватой толщей, наполовину зарывшись в песок, лежит кто-то могучий, но плененный — космический кит, пригвожденный к месту магическим гарпуном; лежит, и ворочается, и вздыхает, и грезит снами о невероятных просторах, которые не видал никто из живущих на этой земле.

«Бедолага», — думала я каждый раз, шагая по мосту.

Из-за повышенной чувствительности к магии мне всегда чудилось, что реальность вокруг меня неясна и размыта. Воображать нечто, возможно, несуществующее было легко. Я по собственной прихоти наполняла окружающее пространство призраками и фантазиями.

Порою со мной пытались познакомиться на улице или в кафе — видимо, что-то в моем облике говорило о праздношатании и массе свободного времени, — но в этом мне не так везло, как с погодой. Молодые люди попадались какие-то неинтересные, цель знакомства была до зевоты предсказуема, и общение начинало тяготить меня уже через полчаса. Вскоре я изобрела собственный метод тестирования поклонников. Когда очередной новый знакомец начинал плавно подводить нашу беседу к тому, что неплохо было бы отправиться к нему домой, или на квартиру к другу, или еще под какую-нибудь крышу с четырьмя стенами с целью познакомиться поближе, я с радостной улыбкой предлагала:

— А давай лучше в Эрмитаж!

Я была бы искренне рада обрести друга, с которым можно было бы посещать Эрмитаж и прочие интересные места. А там бы уж стало видно, превратится дружба во что-то большее или нет. Не понимаю почему, но абсолютно нормальное и достаточно интересное — с моей точки зрения — предложение почти всегда действовало на парней как приглашение посетить общественный туалет на Московском вокзале.

— Куда??! — переспрашивали они с ужасом, и сквозь дружелюбные улыбки начинало проступать недоумение пополам с раздражением.

— Тогда в Этнографический, — выдвигала я альтернативу. — Туда сейчас привезли чудесную коллекцию бумерангов из Австралийского музея.

Однажды меня бросили в кафе расплачиваться за свой и чужой кофе с пирожными, как раз после упоминания чего-то в этом роде.

Этот случай заставил меня призадуматься.

Леха Абрикосов — так он назвался, — галантно извинившись, вышел на несколько минут в туалет, да так и не вернулся. Происшествие не отразилось на моем финансовом положении — у меня было достаточно средств, чтобы скупить все запасы провизии, имевшиеся в заведении.

Но смутные сомнения посетили мою душу.

Бумеранги ведь действительно меня интересовали. Буквально каждый предмет на той выставке был магически зачарован, и каждое заклятие отличалось уникальным почерком. В силу изолированности Австралийского континента магия там пошла по совершенно другой колее, и прослеживать оригинальные пути мышления австралийских ведьмаков стало бы сущим наслаждением.

Леха Абрикосов магом не был, и для него сущим наслаждением являлось, видимо, кое-что совсем другое. Что такого интересного он смог бы увидеть в куске старого дерева или кости? Не лучше ли было помалкивать и познакомиться с ним поближе под крышей с четырьмя стенами?

Я сожалела о его бегстве, потому что Леха мне понравился. Он был невысок, но обладал ладной фигурой, симпатичной жизнерадостной физиономией и, что меня привлекло больше всего, неплохим чувством юмора.

Абрикосов представился профессиональным фотографом. Во всяком случае, он вручил мне визитку, на которой было вытиснено серебром: «Алексей Абрикосов, свадьбы и ню». Его камера действительно выглядела внушительно — массивная, с длинным объективом, на который было наложено грамотно сработанное гармонизирующее заклинание. Леха азартно запечатлевал меня в разнообразных ракурсах, тут же демонстрируя отснятые кадры. Он был подвижен как ртутный шарик. Несколько раз даже укладывался на асфальт, чтобы лучше запечатлеть мои ноги, с которыми, как он клялся, я легко сделаю карьеру фотомодели в Париже.

Видимо, он ничего не знал о зачарованном объективе и о том, что с такой камерой и болотная жаба выйдет на фото царевной. На дисплее я наблюдала совершенно незнакомую девушку, более взрослую, более красивую и более уверенную в себе, чем та, кем я была на самом деле.

Особенно должна была помочь моей карьере фотосессия в обнаженном виде. Леха усиленно внедрял эту мысль в мое сознание. Надо же было определить, подойду ли я для демонстрации моделей нижнего белья «Victoria’s Secret».

Леха был уверен, что подойду, но проверить все же было надо.

Я в свою очередь уверяла Леху, что проверять не надо — и так понятно, что не подойду.

Наши препирательства были так забавны, что я устала смеяться.

Никто не смешил меня так, как этот маленький фотограф. Разве что отец. Я скучала по дому, и, видимо, в этом заключалась причина того, что я смотрела на остроумного Леху более благосклонным взглядом, нежели на остальных. По крайней мере, с ним было не скучно.

В отличие от своих оленегорских подружек, я в свои семнадцать все еще не продвинулась дальше поцелуев и подросткового петтинга, но благодаря интернету прекрасно представляла себе процесс более близкого знакомства. Никакого страха или стеснения я не испытывала, просто хотелось начать с тем, кто не был бы мне безразличен.

И вот, когда мне попался вроде бы приятный малый, я затюкала его Эрмитажем, бумерангами и прочими заумными штучками, причем до такой степени, что он сбежал.

Да, и, кажется, один раз в подтверждение своих мыслей я процитировала Бродского.

Молодец, Даня! Может, именно Бродский Леху и добил?

Мне очень хотелось поделиться своими сомнениями с более опытными в этом плане подругами. Несколько раз я принималась писать сообщение Оле и Марине, но на экране монитора слова превращались в невнятный косноязычный лепет. Слава большого писателя мне явно не грозила.

Затевать междугородний телефонный разговор на такую тему мне тоже показалось неловким.

Несколько дней я то и дело возвращалась в мыслях к этому вопросу, пока как-то вечером неожиданно не услышала голос в голове:

— Тут и думать нечего.

Я вздрогнула, не сразу сообразив, что слышу анималингву Снежинки, которая валялась на диване кверху пузом и увлеченно ловила невидимую миру муху.

Снежинке недавно исполнилось пять лет, и, как взрослый фамильяр, она теперь могла подключаться к всемирной телепатической сети фамильяров — Катнету. Совокупная житейская мудрость фамильяров была беспредельна. Иметь фамильяра для ведьмы было то же самое, что иметь личную поисковую систему вроде «Гугла», с поправкой на то, что это был «Гугл», кровно заинтересованный в счастье и благополучии именно этой ведьмы.

Я села рядом.

— В смысле?

— Ты все время думаешь про этого Леху Абрикосова. А тут и думать нечего. — Снежинка лениво перевернулась на бок и продолжила скучным голосом: — Леха — обычный негодяй, и ничего больше. Кстати, что это за имя такое — Леха Абрикосов? — Она подергала левым ухом — это означало у нее иронию. — Наверняка наврал. Негодяй, как есть негодяй.

С тех пор как Снежинку приняли во всемирное сообщество фамильяров, ее кидало в крайности. По натуре она была легкомысленна и беспечна, но тот факт, что в начале жизни ее чуть было не лишили магической сущности, оставил жестокий шрам на поверхности нежной кошачьей души. Снежке очень хотелось доказать миру свою профессиональную состоятельность и стать настоящим фамильяром. Она то и дело ныряла в Катнет, подолгу там зависала, а затем, выныривая, вдруг начинала разговаривать как изрядно пожившая и от этого несколько зачерствевшая душой женщина.

Первоначально меня брала оторопь от ее тона, но мама объяснила, что это у Снежинки начальная эйфория от повышения статуса и что вскоре это пройдет, а пока придется потерпеть.

Я пожала плечами.

— Вообще-то он дал мне визитку. «Алексей Абрикосов, свадьбы и ню».

— Визитку! — Снежка фыркнула. — Если я дам тебе визитку, где будет написано, что я «Дита фон Тиз, стриптиз и песнопения», ты тоже поверишь?

— Не спорю, имя у него немного странное, зато звучное. Возможно, это псевдоним, знаешь, как у Раневской или Вольтера. Иногда люди искусства уже и не помнят, как их называли при рождении. Должно быть, смена имени их бодрит и освежает. А насчет негодяя — это еще неизвестно. Просто я напугала Леху своей манерой общаться.

Снежинка поднялась, села, сложила передние лапки вместе, обвила их хвостом и уставилась на меня ярко-оранжевыми глазами.

— Ведьма Данимира! — строго сказала она. — Он завел девочку-студентку в ресторан, поел-попил за ее счет и смылся, не прощаясь. Кто он, по-твоему, после этого?

— Да ладно, — махнула я рукой. — Ты же знаешь, я не обеднела.

— Да, но он-то этого не знал! Ты уж меня извини, хозяйка, но по тебе не скажешь. Посмотри на себя — рубашонка клетчатая, шортики джинсовые, тапочки эти вечные на резиновом ходу… Ведьма Данимира, пора на шпильки переходить.

— Тапочки удобные, я в них счастлива. Не представляю, как люди передвигаются на шпильках. Некоторые даже бегают — я сама видела. Мне на эти ходули смотреть страшно, не то что самой надеть. И потом, я и так высокая, а на каблуках стану еще выше. А насчет Лехи… Ну не знаю, не знаю…

— А я думаю, что знаешь. Представь, что этот Леха сбежал не от тебя, а от твоей подружки. От Ольги. Или от Маришки.

— Какой негодяй! — вскричала я тут же. — Гад ползучий!

— Ага, — довольно муркнула Снежинка. — Оказывается, мы всё прекрасно и сами понимаем. У тебя проблемы с самооценкой, хозяйка. Такое часто бывает с книжными девочками, но это пройдет со временем — когда тебе надоест попадать впросак. А пока ты можешь представлять на своем месте дорогого тебе человека. Так тебе легче будет разобраться, что такое хорошо и что такое плохо. А то ишь! Девочка ему Бродского почитала, и поэтому Вася Помидоров теперь у нас страдалец.

— Снежка! Во-первых, не Вася Помидоров, а Леха Абрикосов, во-вторых, да не читала я ему Бродского. Ты так говоришь, как будто я на табуретку влезала и оттуда декламировала. Так просто, к слову пришлось, совсем чуть-чуть. Стали говорить, что лето жаркое, даже слишком, все слегка замучились. Ну, вот я и вспомнила: «Я не то что схожу с ума, но устал за лето. За рубашкой в комод полезешь, и день потерян. Поскорей бы, что ли, пришла зима и занесла все это — города, человеков, но для начала — зелень». Вот и все. Но и четырех строчек хватило, чтобы от меня сбежали.

— Это твой Бродский написал? — заинтересованно спросила Снежинка, не обращая внимания на мое самобичевание. — Молодец, он, наверное, в прошлой жизни котом был. Иногда так устаешь в этой шубе, а солнце все светит и светит… Жа-арко… И все такое зеленое-презеленое… В жару сразу хочется чего-то черно-белого, начинаешь завидовать обычным котам. Если встретишь Бродского, передай ему, что он хороший поэт.

— Я не встречу его, Снежечка, он уже умер.

— Ну, тогда он сейчас кот, наверное, — рассудила Снежинка. — За хорошие стихи. Может быть, даже чей-то фамильяр. Я бы с радостью с ним познакомилась.

Я подумала и согласилась, что да, я бы тоже с радостью познакомилась. Хотя мне и непонятно, почему это Бродский за свои стихи должен стать именно котом.

Снежинка посмотрела на меня с укоризной.

— Сама подумай, хозяйка. Разве ты встречала хоть одну собаку, которая писала бы стихи?

Женская логика все-таки ничто по сравнению с кошачьей, подумала я.

— Нет, не встречала. Хотя, честно говоря, я и котов таких не встречала.

Снежинка возвела к потолку оранжевые очи, на ее белоснежной мордочке появилось мечтательное выражение.

— Встречала. Левиафан пишет стихи.

— Лева?! Наш Лева?

Матерый манул Левиафан при виде Снежинки совершенно терял голову и пытался изображать юного котеночка. От его игривых скачков и пробежек в буфете подпрыгивала посуда и звенели хрустальные подвески на качающейся люстре в гостиной. Теперь выяснилось, что он еще и стихи для Снежинки сочиняет.

— А я и не знала.

— Он пишет стихи только для меня, — довольно мурлыкнула Снежинка. — И только мне читает.

— Лева — мужчина видный, но суровый, не каждому душу раскроет. Счастливая ты, Снежка.

— Да, я такая, — не стала скромничать кошечка. — Лева говорит, что я неповторимая, как настоящая снежинка. И еще что я похожа на Мэрилин Монро. Кстати, это правда, что каждая снежинка уникальна? А кто это придумал и зачем это надо?

На тот момент Снежка забыла о своем новом статусе, и ее мысли принялись по-прежнему с легкостью переходить от предмета к предмету.

Мне все-таки хотелось вернуться к волнующему меня вопросу.

— Снежинки и вправду все разные, а почему так, я не знаю. Снежечка, ты мне лучше скажи… — Я смущенно потупилась, но потом продолжила: — А я случайно не зануда? Ну, знаешь, вроде мальчишки не любят таких… Я учусь слишком хорошо и слишком много знаю… таких заучками зовут.

— Тебя в Оленегорске так называли? — удивилась Снежинка. — Никогда не слышала.

— Нет, в нашей школе все нормально было, мне кажется, меня все любили. Но в больших городах все по-другому — я в телевизоре видела, в сериале «Заучка и Хулиган», который по утрам повторяют. Ты же знаешь, я всегда телевизор на кухне включаю, пока завтрак готовлю…

— Завтрак?.. — задумчиво сказала Снежка. — Может, мне съесть чего-нибудь?

— Я имела в виду, что, может быть, я… э-э-э… зануда?

— Всем бы такими занудами быть, — небрежно бросила Снежинка. — Рыбки? Или сметанки ложечку? Или все-таки рыбки?.. Пожалуй, я бы съела корюшки… совсем чуть-чуть, пару штучек…

— Не сезон. Только в консервах, а консервы тебе нельзя. Я тебе лучше сметаны дам, ты вот только на мой вопрос ответь… На самом деле ведь меня волнует не частный случай с Лехой Абрикосовым, арт-фотографом, бог ему судья, а философский вопрос в глобальном масштабе… с высоты птичьего полета, так сказать.

— Я, конечно, не парень, но мне тоже иногда от тебя сбежать хочется, ведьма Данимира. Выражайся проще. А то ты пока к сути дела подойдешь, сметана прокиснет.

— Проще? Пожалуйста. Ждать ли мне принца на белом коне или…

— Жди.

Снежинка снова повалилась на спину и продолжила ловить невидимую муху.

Я подождала некоторое время, наблюдая за ее игрой, потом разочарованно спросила:

— И это все?

— А что ты хотела услышать?

— Что-нибудь еще. Хотелось бы развернутого ответа.

Снежинка перестала помавать лапками в воздухе, аккуратно сложила их на груди и повернула круглую мордочку в мою сторону.

— Ну что ты как маленькая, хозяйка? Ты же ведьма. Ведьминскую сущность в мешке не утаить. Ты все равно не сможешь без своих бумерангов, и звонких цитат, и без Эрмитажа, и всего такого прочего. Зачем тебе связываться с тем, кто не хочет ведьму? Сейчас, подожди, — она зажмурилась, и я поняла, что Снежинка подключилась к планетарной мудрости. Вскоре она приоткрыла глаза: — Вот, подходяще. С любимым нужно говорить на одном языке.

Я хихикнула.

— А если я полюблю китайца?

— Тебе разве не хотелось бы услышать Бродского на китайском?

— Э-э-э… Понятия не имею… А как ты думаешь, Снежечка, я… это… ну, в общем, если я буду такой переборчивой… — я набрала воздуха и произнесла страшное: — А я случайно не останусь старой девой?

Я очень боялась остаться старой девой.

Снежка снова подергала ухом.

— Ты — не останешься.

Снежинка снова замолчала, но мне хотелось, чтобы она окончательно развеяла мои сомнения.

— А вдруг?

Я, конечно, втайне ожидала, что Снежка повторит мамины слова про то, какая я красотуля, но вместо рассказов о том, какая я прекрасная, Снежка вдруг сказала:

— А если и останешься, тоже ничего страшного. Зато ведьмы-девственницы самые сильные. Вот я, например, решила сохранить свою Силу полностью. — И добавила довольным голосом: — Лева плакал.

— Но я не хочу Силы такой ценой, — надулась я. — Я хочу, чтоб все было как у мамы: и Сила, и папа.

— Учиться тебе надо срочно, хозяйка, — сказала Снежка недовольно. — По-моему, это от безделья тебе всякая ерунда в голову лезет. Тебя родители учиться направили, все условия создали, квартиру купили, денег надавали… умницей-разумницей тебя считают, доверяют… А ты о чем думаешь? Не отдать ли свою девственность — ведьмино сокровище — Васе Помидорову?

Мне стало стыдно.

Конечно же, тут Снежка была кругом права. Из-за того, что дни в конце лета выдались одинаково ласковыми, безветренными, приторно теплыми, и даже редкие дожди шли только по ночам, а к утру от ночной влаги не оставалось и следа, мне начинало казаться, что я застряла в каком-то сладком безвременье. Бесцельные странствия привели меня в состояние духовной невесомости. Иногда я чувствовала себя пчелой, которая отведала сладкого, но уже забродившего виноградного сока и теперь, потеряв все ориентиры, летит навстречу гибельной неизвестности.

Как тут было избежать глупых мыслей?

Но все проходит; прошли и эти беззаботные дни ожидания.

Наступил сентябрь, в остудившемся воздухе горьковато запахло осенью. Я подставила лицо первым свежим ветрам, и они вымели из головы пустое, возвратив мне цельность и ясность рассудка.

Мне так надоело безделье, что в институт я бежала вприпрыжку, размахивая рюкзачком и широко улыбаясь незнакомым встречным.

Студенческое бытие оказалось прекрасным. Я снова встретилась с Женей Журавлевой, обзавелась и другими приятельницами. Жизнь, безусловно, налаживалась.

Правда, немного разочаровала учеба. Пока все, что нам преподавали, было мне хорошо известно, но мама, которой я пожаловалась по телефону, утешила меня.

— Не все же, как ты, выросли при библиотеке с магическим хранилищем, — сказала она. — Какой-то вводный курс необходим другим. В первое полугодие тебе действительно иногда может быть скучновато. Потерпи, Данечка, когда пойдут спецпредметы и начнутся практические занятия, станет гораздо интереснее, вот увидишь. А уж на втором курсе вообще сказочно. Наша группа на зимнюю практику в Тарту ездила, на целых два месяца. Прекрасные воспоминания. Там, в подвалах университета, такой спецхран — закачаешься! Не знаю, куда пошлют вас, но уверена, скучать не придется.

Мамино воодушевление передалось и мне. Я со смирением повторяла основы и ждала наступления лучших времен.

Но в холодном промозглом ноябре в мою жизнь вошли Мартин и его ковен, и мне уже было не суждено перейти на второй курс.

Никаких поездок.

Никаких волшебных фолиантов.

Ни-че-го.

Больше я не хочу вспоминать. Я хочу, чтобы стало темно и тихо, как этого и желал Мартин. И еще я больше не хочу никогда слышать этого имени — Мартин.

Я чувствую сильный толчок в грудь, чувствую боль, картинки из прошлого стремительно скручиваются в сумасшедший пестрый клубок, и этот клубок взрывается ослепительной вспышкой.

Я часто моргаю, и, когда зрение проясняется, передо мной возникает надпись, белая на зеленом: «Для твердых бытовых отходов», и какие-то цифры — служебный шифр коммунальщиков. Потом я вижу растянутую между стен хрустально-радужную паутину и седую крысиную морду с внимательным взглядом.

— Дело ведь в нем, в Мартине? — спрашивает крыса. — Из-за него ты оказалась здесь?

— Да… — Я киваю и чувствую, как мое тело сотрясает крупная дрожь, которую не остановить.

— Трясись, не трясись, а рассказать придется, — безжалостно заключает крыса. — Рассказывай. И вспоминай хорошенько, это самая важная часть твоей истории.

Я снова киваю, но жалобно говорю:

— Я многое не могу объяснить. Я до сих пор не понимаю…

— Рассказывай как помнишь, все остальное — потом. Отпусти память по водам, мне надо узнать твою душу.

— Вы же не дьявол? — спрашиваю я со слабой улыбкой. Вроде как в шутку.

Крыса ухмыляется довольно:

— Ты мне льстишь, деточка. Я всего лишь старая нянька. Смотри на сеть и продолжай.

Старая нянька. Какое странное определение. Но об этом я подумаю завтра. Если оно настанет.

Я не хочу смотреть на сеть и продолжать. Мне даже начинает нравиться, как меня колошматит. Дрожь покоряет меня, темнота зазывает в свою безмятежность, но бесцеремонная старуха снова больно толкает меня жесткими пальцами.

— Ведьма Данимира! Смотри на сеть!

Я открываю глаза.

Паутина вибрирует, вступает в резонанс с дрожью моего тела и постепенно замедляет колебания. Я, подчиняясь ее ритму, успокаиваюсь и снова становлюсь способной мыслить и даже чему-то сопротивляться.

— Я продолжу, но не могла бы ты перестать постоянно тыкать меня в грудь? — протестую я. — У меня уже все болит от этого тыканья!

Горло крысиной ведьмы издает какой-то печальный скрипучий звук.

— Дурочка, это я ведь тебе сердце завожу. Я ж говорю, у тебя мало времени. Сосредоточься и рассказывай, не буду тебя перебивать.

Надо же. Мне заводят сердце. Скверно звучит.

Я соскребаю по дальним закоулкам последние остатки разума и рассказываю.

3

Минута, когда я впервые увидела Мартина, впилась в память отравленным жалом. Наверное, есть у людей чувство (не знаю уж, каким по счету оно является), которое ведает предвидением, и некие судьбоносные моменты, хоть мы об этом еще и не подозреваем, запечатлеваются гораздо ярче остальных.

За окном стоял ноябрь, сырой, мрачный, со сгибающимися от северо-западного ветра оголенными деревьями, с низкими свинцовыми тучами и бесконечными дождями вместо долгожданного снега.

Мы с Женей Журавлевой сидели на скамье в рекреации, в которой сходились несколько длинных коридоров. Я читала Женькин конспект по переплетной магии. Предыдущее занятие я пропустила, потому что несколько дней просидела дома из-за намечающейся простуды, и теперь наверстывала упущенное.

То ли какой-то звук на другом конце коридора, то ли что-то еще заставило меня оторваться от чтения. Я подняла голову, и передо мной предстало зрелище — именно это слово пришло мне тогда на ум. Они шли, как шла бы в небе пятерка боевых истребителей на военном параде, — один самолет на корпус впереди и по два сопровождающих с каждой стороны.

Впереди двигался высокий золотоволосый парень в длинном, темном, каком-то готическом плаще, вокруг него вихрями клубилась энергия движения. Его длинные вьющиеся волосы развевались, полы плаща тоже развевались, и четыре брюнетки, синхронно шагающие позади, казались его черными крыльями. Это было похоже на начало высокобюджетного блокбастера, где на фоне титров в замедленной съемке шествуют главные герои, и с первых кадров становится ясно, кто в конце концов надерет задницу всем злодеям.

Я, как под гипнозом, не могла оторвать глаз от этой удивительной пятерки, которая так красиво и слаженно вышагивала по коридору.

— Челюсть подбери, Данька, — тихо, почти на ухо сказала мне Журавлева.

Я проглотила слюну и поспешно закрыла рот.

— А кто это? — так же тихо спросила я.

— Ты что, их никогда не видела? Шергина, ты меня поражаешь. Выползай хоть иногда из-под камня! Это же наша звезда, Мартин. И его свита… тоже звезды, институтского масштаба.

Широко известны в узких кругах, вспомнила я распространенную шутку.

Слова «его свита» и «звезды» Женя произнесла с ярко выраженной неприязнью. Брюнетки позади Мартина явно не пользовались симпатией моей подруги. Впрочем, мне показалось, что и сам Мартин Журавлевой не нравится тоже.

— А почему Мартин? — неопределенно спросила я, но подружка меня поняла.

— Потому что из Прибалтики, из Риги, что ли… На практику к нам приехал, по обмену. Диплом пишет. Что-то там про влияние магически заряженных шрифтов на популяцию говорящих летучих мышей. Или на популяцию говорящих пингвинов… или еще на какую-то говорящую популяцию. В общем, он в нашем спецхране сидит, зачарованные шрифты изучает.

Старшая сестра Женьки, Лена, училась на последнем курсе нашего факультета, и в связи с этим обстоятельством подруга являлась просто неоценимым кладезем информации. Она уверенно держала руку на пульсе студенческой жизни.

— А… эти? — Я опять спросила невнятно, но Женька снова меня поняла.

— А эти наши, тоже библиотечные, с пятого курса… — Она скривила губы. — Ходят за ним хвостом…

Великолепная пятерка приблизилась, и мы замолчали. На повороте, который они выполнили так же слаженно и четко, одна из девушек, шедшая по правую руку от Мартина, повернула точеный смуглый профиль, приподняла бархатные ресницы и искоса взглянула на нас. Мне даже показалось, что она посмотрела именно на меня — с каким-то странным интересом. Но этот взгляд длился долю секунды; затем красавица отвернула равнодушное лицо и прошествовала дальше, оставив после себя легкий сухой аромат дорогих духов.

Когда пятерка скрылась за поворотом и можно было считать, что они уже вне зоны слышимости, Женя прокомментировала:

— Вот эта, что по правую руку шла и по сторонам зыркала, — Ксения Михайловская, из Москвы. У нее отец — какая-то крутая шишка в министерстве.

— Странно… — сказала я. — Обычно москвичи у себя учатся. Если вообще не в лондонах или нью-йорках.

Питерский Смольный институт был почтенным старинным заведением, с традициями и прекрасной учебной базой, но готовил он, положа руку на сердце, мелкую сошку — учителей, библиотекарей, архивариусов, регистраторов и тому подобных специалистов. Сюда приезжали поступать юные ведьмы со всей провинциальной России, но чиновные москвичи в наш институт не рвались, после него карьера не светила и в тайны мадридского двора не посвящали.

— А это ее папаша сюда сослал, так говорят. В наказание за что-то.

— А за что? — с любопытством спросила я.

Журавлева пожала плечами.

— Понятия не имею. Никто не знает.

Да уж, подумала я, если сестры Журавлевы не знают, то и правда никто не знает.

— Такая красивая… — сказала я искренне. Перед глазами все еще стояло дивное шествие. Я добавила: — Они все такие красивые…

Женька скептически фыркнула.

— Ага. Красивые. Как кобры.

Я засмеялась, вспомнив скользящий шаг и покачивающиеся в такт головы.

— Ну да, есть что-то…

— Что-то! — Подруга снова фыркнула. — Кобры как есть. Слава богу, что они на последнем курсе и скоро исчезнут из нашего института как страшный сон.

— А что так мрачно?

Женя замялась. Потом заговорила, снова почти шепотом.

— Ты знаешь мою сестру, Ленку. Она с ними учится. Так вот она говорит, что если Ксюша и компания на тебя косо посмотрят, то лучше сразу взять академический отпуск или перевестись в саратовский филиал. Здоровее будешь. Одна девочка с первого курса отказалась им стол в столовой уступить, так на следующий день ногу сломала. Сложный перелом с каким-то жутким смещением. На всю жизнь хромой останется.

— Если всем ноги ломать, кто тебе не угодил, так ног не напасешься, — возразила я. — Представь себе: вот идут они одни здоровые, а вокруг все загипсованные, на скамеечках сидят. Картина маслом, да?

Женька поневоле заулыбалась.

— Вот. А ты говоришь. С той девочкой из столовой, наверное, совпало просто.

— Ага, — сказала Женя. — Совпало. — Она оглянулась по сторонам и тихо сказала: — Есть некоторые люди, которые считают, что у них… ковен.

Нервная оглядка Жени меня удивила. Она была крепкой уральской девчонкой, очень спокойной, трезвомыслящей и далеко не пугливой.

— Ковен? Они что, зарегистрировались? — Это был глупый, но закономерный вопрос, поскольку по законам Тихой Империи любой ковен, даже тот, что создавался для успешного проведения апрельского субботника, обязан был сначала получить одобрение имперских властей и подлежал регистрации в органах магического учета.

— Естественно, нет. Эти некоторые люди считают, что у них черный ковен.

— Черный ковен?!

Я округлила глаза.

Такое объединение магически одаренных находилось под запретом, поскольку использование крови христианских младенцев, не санкционированное свыше оживление упокоенных мертвецов и тому подобные аморальные акты колдовства еще со Сноудонской встречи считались в нашей Империи неприемлемыми.

— Ну да, — подтвердила Женя. — Некоторые люди случайно слышали, как Гелька Ливанова с Анькой Гориченковой…

— Это кто? — Подруга постоянно забывала, что в отличие от нее я не знаю весь институт по именам и фамилиям.

Женька досадливо пояснила:

— Они только что мимо нас проходили, с Мартином вместе. Ливанова по левую руку шла, а Гориченкова за ней. Шергина, ты как из тайги только что вышла. Весь институт их знает, одна ты не знаешь.

— И как я раньше жила без этой ценной информации, известной каждому культурному человеку? — съязвила я.

— Теперь ты, слава богу, в курсе, — ничуть не смутилась Женька и продолжила: — Так вот, Гелька с Анькой обсуждали кое-что. Будто бы они этим летом на Волковском кладбище Тургенева поднимали.

Я снова вытаращила глаза.

— На Литераторских мостках? Ивана Сергеевича? Того самого?

— Угу. Ивана Сергеевича, того самого. Мартин им рассказал, как это сделать, они недолго думая и подняли. За «Муму» Тургенева ругали — типа, слишком добрый рассказ получился. Было бы гораздо лучше, если Герасим утопил бы Муму, потом взял топор, порубил в капусту помещицу и всю челядь заодно, а потом пошел и утопился в том же месте, где он упокоил свою собачку. Они сказали Тургеневу, что Чак Паланик лучше бы «Муму» написал. И еще спрашивали, было у него «это самое» с Полиной Виардо или не было.

— Безобразие какое! — возмутилась я. — Нельзя так делать, у мертвых есть право на покой! Тем более такой писатель, такой человек… мало, что ли, он в жизни с этой Виардо настрадался? — Потом я не выдержала и все-таки спросила: — И чего Тургенев сказал? Было или не было у него с Виардо?

Женька хохотнула.

— Чего, чего… А ты как думаешь? Послал их по матушке куда подальше. Говорят, ругался как настоящий гений словесности — используя все богатство великого и могучего русского языка. Они и половины таких слов отродясь не слышали, но общий смысл уловили прекрасно.

— Смешно, конечно… Но все же жуть какая, — я поежилась. — А почему их не наказали? За некромантию по головке не гладят.

— Дань, ну что ты как маленькая. Их же за руку никто не поймал, Тургенев с жалобой не обращался. Тот, кто слышал, тоже помалкивать будет. Поди докажи, что они это делали. А как известно: не пойман — не вор.

— Ну, тогда это все еще может быть и неправда, — с непонятным для самой себя облегчением произнесла я. — Может, они просто фантазировали. Вообще, это на анекдот какой-то похоже. Может, это просто домыслы твоих «некоторых людей» — ну, про черный ковен.

Женя вздохнула.

— Поверь, девочка моя, это очень верные домыслы. Мы будем держаться от них подальше, и будет нам счастье. Я и тебе-то сказала, только чтобы предупредить. Потому что ты, Даня, вроде умная-умная, а иногда такой наив выдаешь, как пятилетняя просто. У тебя же небо всегда синее, а солнце желтое. И кстати, обрати внимание, какой у них состав. Четыре девушки и один парень.

На «наив» я не обиделась — водилось за мной такое, — а вместо этого задумалась. Действительно, идеальный состав для черного ковена: четыре ведьмы на четыре угла звездной пентаграммы и ведьмак на вершину звезды. Но мне почему-то очень не хотелось верить, что такое возможно. Это же реальная жизнь, а не фильм ужасов.

— Может, совпадение? Мы в Оленегорске однажды в поход так ходили — Илюша Одинцов и нас, девчонок, четверо. Случайно получилось, другие не смогли, а мы все-таки решили пойти. Ничего так, весело было. В смысле, нам, девчонкам, было весело. Одинцова-то мы, конечно, зверски замучили, как фашисты партизана. И, заметь, никакого ковена.

Женька мрачно хмыкнула.

— Ага. Снова совпадение. Дань, я тебя предупредила. Увидишь Мартина и компанию — перейди на другую сторону улицы. И вообще выбрось их из головы.

— Да никто, собственно, и не собирался бежать за ними с предложениями нежной дружбы или драться за столик в столовой. — Я пожала плечами. — Просто они такие… яркие. Колоритные. Картинки из аниме. Как же не перемыть им кости-то, Жень? И вообще у нас институт девчачий, мальчишек — раз-два, и обчелся. А тут этот Мартин, звезда прибалтийская…

Я вспомнила развевающиеся золотистые волосы, голубые глаза, устремленные вдаль, и нежные губы — улыбавшиеся, будто в предвкушении невероятной встречи. Чего греха таить, «явление Мартина народу» произвело на меня большое впечатление.

— Давай закругляться с разговорами, нам на занятия пора. — Журавлева встала. — И кстати, чтоб ты не слишком увлекалась аниме: некоторые люди считают, что он спит со всеми четырьмя.

Криво усмехнувшись, она добавила:

— Одновременно.

— Высокие отношения… — только и смогла промямлить я.

— Ну чего ты хотела? Так и положено в черном ковене, для укрепления магической связи. У них же там половина ритуалов на сексе держится. Кончай хлопать глазами, вставай, пошли.

До аудитории, где через пару минут должны были начаться занятия, мы шли молча и больше к этому разговору не возвращались.

Однако взбудораженное подсознание подкинуло мне подарочек — в наступившей ночи мне привиделся Мартин. Он лежал, раскинувшись на смятом темном атласе пурпурно-винного цвета, неподвижный, совершенно обнаженный, золотистые волосы рассыпаны в странном порядке, образуя солнечный ореол вокруг головы. Его ковен был с ним. Четыре черноволосые девушки, тоже обнаженные, напротив, непрерывно передвигались — то свивая смуглые тела, то развивая их, то почти полностью скрывая Мартина, то открывая его. Все это походило на клубок змей, празднующих свою змеиную свадьбу, а самым страшным было то, что ледяные глаза Мартина смотрели прямо на меня, и я могла поклясться, что он видит меня в реальности. На его губах по-прежнему гуляла предвкушающая улыбка. Мартин медленно поднял руку и беззвучно поманил меня пальцем. Я почувствовала, что против воли начинаю приближаться к темному ложу, и застонала от ужаса.

Спасла меня Снежинка.

Она услышала стон и разбудила меня.

— Ты мычала, — сообщила она, сидя на моем животе. — Плохой сон?

— Фу, ужас какой, — сказала я, слушая, как бешено колотится сердце в груди. — Ужас, какой дурацкий сон! Спасибо тебе, Снежечка, что разбудила меня. Ты просто спасла меня.

— Что тебе снилось?

Я подумала и сказала:

— Змеи. Мне снились змеи.

Снежка замолчала ненадолго — подключилась к своему Катнету. Потом заявила авторитетно:

— Это к измене или предательству. Или к назначению индийским посланником. Ты должна быть настороже, ведьма Данимира. Навряд ли тебя пошлют в Индию. Хотя все в этой жизни бывает…

Я пробормотала:

— Потом догонят и еще раз пошлют… Буду, буду настороже. А пока пойду-ка я лучше водички попью. И валерьянки приму капель двести.

— Мне тоже, мне тоже, — обрадовалась Снежинка и, вскочив с места, принялась топтаться по мне, выпуская когти.

— А тебе нельзя, — строго сказала я.

Снежка возмутилась.

— Но я же спасла тебя от змей!

— Снежа! Огромное тебе спасибо, Родина тебя не забудет. Но ты ведь, если валериану хотя бы понюхаешь, до утра по ковру валяться будешь и песни свои кошачьи петь. А мне на занятия рано вставать.

Попив водички и вернувшись в постель, я попыталась было заснуть, но быстро выяснилось, что спать при свете у меня не получается, а заставить себя выключить лампу я тоже не могла — покой не приходил.

В итоге я снова вскочила, вернулась на кухню и заварила себе чай с мелиссой. Потом в сердцах вскрыла плитку шоколада и взяла в постель «Грозовой перевал», чтобы чужие страсти и переживания отвлекли меня от своих собственных.

Несколько листочков, отщипнутых от сушеной веточки мелиссы, я закатала в шарик из шоколадной фольги и выдала в качестве игрушки Снежинке. Подарок моему фамильяру понравился, и она полночи неутомимо гоняла его по углам.

Читала я в результате до утра, слопала весь шоколад и приползла на занятия невыспавшаяся и злая. Злилась я прежде всего на себя и на свою девичью впечатлительность. Женьке, которая заметила, что я сегодня не в форме, я не рассказала ничего, отговорившись банальной бессонницей.

Да и что я ей могла сказать? Что вчера я увидела привлекательного внешне студента, и этой же ночью он приснился мне в эротическом сне? Наверное, смешливая Журавлева тут же вспомнила бы дедушку Фрейда и старый анекдот на тему «жениться Вам надобно, барин».

Нет уж, такие подробности я не собиралась предавать гласности.

Через некоторое время я успокоилась и вспоминала этот сон уже в юмористических тонах — удивлялась, почему в постели с Мартином не было еще и Ивана Сергеевича Тургенева с Чаком Палаником и Полиной Виардо.

Старшая Журавлева уже третий год по вечерам подрабатывала баристой в кофейне, которую держал хозяин-маг. Семья Журавлевых была небогата, и дополнительный доход стал не лишним.

Вскоре выпал случай, и Лена предложила освободившееся место официантки младшей сестренке. Я в деньгах не нуждалась, но тоже пошла поработать за компанию. Чтобы оставалось время на учебу, мы разделили с Женькой одну вакансию на двоих.

На три-четыре вечера в неделю я превращалась в официантку, и эта игра в Золушку увлекала меня чрезвычайно. Мне нравилось все: и само расположение «Кофейного Рая» — неподалеку от Невского проспекта, и то, что в стильном и уютном помещении было два этажа, и что наверх ведет красивая деревянная лестница с фигурно выточенными балясинами и широкими перилами; нравилось туго повязывать вокруг талии длинный, до щиколоток, коричневый холщовый фартук, нравилось встречать улыбкой новых посетителей и приветствовать завсегдатаев каким-нибудь приятным презентом — круассаном с еще горячей клубничной начинкой или рассыпчатым песочным сердечком в ореховой посыпке.

Это была настоящая взрослая жизнь — вечерняя, сияющая в холодной осенней мгле электрическими огнями, пахнущая свежесмолотой арабикой и теплой выпечкой, наполненная человеческим гомоном и звуками джаза, лившимися из динамиков. Взрослая жизнь — с поправкой на то, что я могла в любую минуту вернуться в детство.

При устройстве на работу, правда, произошел непонятный эпизод.

В назначенный вечер мы с Женькой подъехали в кафе, где нам предстояло трудиться. Лена встретила нас и повела на второй этаж, в кабинет хозяина, чтобы представить своих протеже. Роберт Ашотович, конечно, никогда не стал бы связываться с несовершеннолетними, но ему в качестве сотрудниц были нужны именно ведьмы. Основная масса посетителей кафе происходила из магического сообщества, и всегда находился кто-то, желающий прикурить от собственного пальца или раствориться в воздухе при виде внушительного счета.

Роберт Ашотович замаялся реставрировать картину мироустройства в головах обычных граждан и с некоторых пор подбирал персонал только среди магически одаренных.

Разумеется, любая ведьма могла найти более серьезную работу, да еще и Роберт Ашотович был, прямо скажем, скуповат. Но приличные чаевые скрашивали неказистый оклад, и студентки-магички на такую работу соглашались.

Хозяин кофейни был грузным мужчиной с яркими серебряными нитями в густых черных волосах. Он встретил нас, сидя за рабочим столом, и поначалу мне показалось, что Роберт Ашотович дремлет.

Глаза у него были полуприкрыты, а дыхание — сипло, как у спящего астматика. В процессе разговора Роберт Ашотович вдруг проснулся и начал кидать на меня изучающие взгляды. И чем дольше длился разговор, тем продолжительнее становились эти взгляды. Вид у Роберта Ашотовича стал крайне заинтересованный, но в интересе хозяина «Кофейного Рая» я не почувствовала чего-либо непристойного. Он вел себя скорее как энтомолог, заприметивший у себя на подоконнике букашку неизвестного науке вида.

Черносливовые глаза заиграли, над тройным подбородком появился намек на улыбку.

Когда основные формальности были улажены, Роберт Ашотович сгреб наши документы и скрылся в задней комнате, чтобы сделать с них ксерокопии.

Лена тут же шепнула усне на ухо:

— Имей в виду, у Робика жена и пятеро детей.

Я скорчила печальную рожицу и пробормотала в ответ:

— Ну вот, так всегда, а я-то размечталась!

На прощание Роберт Ашотович совершил то самое, странное. Когда аудиенция подошла к концу, меня попросили задержаться. Девчонки вышли, а хозяин принялся расспрашивать меня о месте, откуда я приехала, о семье (я отвечала сдержанно, как всегда: выросла в рабочем поселке, мама — библиотекарь, папа на заводе работает), а под конец вдруг, будто бы на что-то решившись, кивнул на мою руку:

— Позволите?

Сомневаясь — правильно ли я его поняла? — я медленно подняла руку, и Роберт Ашотович почтительно припал к моим пальцам, тихо, еле слышно просопев над ними:

— Светлейшая… — и поднял на меня глаза.

Создавалось впечатление, что он ожидает какой-то определенной реакции.

На «Христос воскресе» положено отвечать «воистину воскресе», на «будь готов» — «всегда готов», а что положено отвечать на «Светлейшую» — я не знала. Когда такое проделывал папа, мама обычно выдергивала у него руку и заливалась веселым смехом. Я всегда считала, что это личная прибаутка родителей, глубинный смысл которой доступен лишь им двоим.

Как выяснилось, не только им.

Заливаться веселым смехом мне что-то не хотелось, никакой особой светлости я в себе не ощущала, поэтому осторожно забрала свою конечность, неловко бормотнув в ответ: «Э-э-э… Большое спасибо, Ашот Робертович…»

Хозяин кофейни распрямился, заново изучил мое недоумевающее лицо и, видимо, сделал для себя какие-то выводы.

— Всего доброго, Данимира Андреевна, — ровно произнес он и замолчал, сложив руки на животе. Круглые веки прикрылись — он приготовился снова заснуть.

Я поняла, что представление окончено, и покинула кабинет.

Лена с Женькой уже спустились вниз и ожидали меня за столиком у окна. У нас был запланирован веселый праздник живота по случаю начала трудовой жизни, и сестры склонили русые головы над широкими листами книги в солидном кожаном переплете — изучали меню. Когда я подошла, они оторвались от увлекательного занятия и накинулись на меня, требуя подробностей.

— Он просто предупредил, чтоб я не надевала на работу такую короткую юбку, как сейчас, — ляпнула я первое, что пришло в голову.

Врать я никогда не умела. Отговорка была глупа. Юбка на мне была не такая уж короткая — намного выше колена, но все же вполне в рамках приличия.

— Что это с Робиком? Он что, с ума сошел? Короткая юбка — это же наше все, это двойные чаевые! — возмутилась Лена. — Сейчас я ему выскажу! — и она, развернувшись, помчалась наверх — так стремительно, что я не успела ее остановить.

Вернулась Лена озадаченной.

Женька была в нетерпении.

— Ну?

— Даня, признавайся, что ты сделала с нашим хозяином? Он называл тебя по отчеству. Он сказал, что Данимира Андреевна вольна приходить на работу в чем хочет. Хоть без юбки вообще. Честное слово, так и сказал, — сообщила Лена. — И хихикнул как умалишенный. Что все это значит?

— Не думаю, что когда-нибудь воспользуюсь этой привилегией, — отшутилась я, как бы не слыша вопроса.

Я не знала ответа, поэтому поспешно перевела стрелки:

— Ух ты, а меню здесь какое красивое! Просто произведение искусства, а не меню! А что тут есть со взбитыми сливками? И с клубникой?

Сестры Журавлевы поняли, что большего от меня не добьются, и щекотливый вопрос был закрыт, по крайней мере на время.

Через полчаса, отправляя в рот клубничину, подхваченную с белоснежной сливочной вершины, я случайно подняла глаза и застыла, не донеся лакомый кусочек до рта. На галерее второго этажа стояла группа людей и с интересом наблюдала, как я предаюсь греху чревоугодия. Там было двое молодых людей — необыкновенно похожих друг на друга, скорее всего, близнецы, рядом стояли две девушки — одна нашего возраста, другая подросток, и еще была женщина с роскошными волосами цвета темной вишни, с младенцем на руках. На меня глазели все, включая младенца.

— Кто эти люди? — спросила я, поперхнувшись.

Лена посмотрела вверх.

— А, это Артур Робертович, Гамлет Робертович, Анжелика Робертовна, Луиза Робертовна и Мари Гаспаровна с малолетним Кристианом, само собой, Робертовичем.

— А что это они делают?

— Как что? Пришли на тебя посмотреть.

— Зачем?

Лена мстительно усмехнулась.

— Ну как же! Ты же что-то сделала с их любимым отцом и мужем. Хотят посмотреть на злодейку.

— Я его съела. Вот так, — сказала я и отправила красную ягоду в рот. — А потом выплюнула уже совершенно другим.

— Не показывай! — поспешно сказала Женька.

Мы переглянулись и покатились со смеху.

Странности витали вокруг меня, как комары, — назойливо, но не причиняя особого вреда. Легче было не обращать внимания, чем придавать этому большое значение.

Первое время с непривычки мои бедные ноги гудели как высоковольтные провода. Я уставала так, что после рабочей смены падала в постель замертво, но и незнакомая ранее усталость мне тоже нравилась.

Зато больше никаких эротических кошмаров.

Да-а, барин, посмеивалась я про себя, не жениться Вам надобно, а на работу устроиться. Пахать, пахать и еще раз пахать!

Неоднократно после того памятного явления я снова видела Мартина в коридорах института, то одного, то с компанией, но ничего зловещего ни в нем, ни в его подружках не замечала. Вели они себя вполне адекватно, на людей с пеной у рта не бросались, хотя вид у девушек по-прежнему был надменно-отстраненный.

Один раз я столкнулась с Мартином в подвале институтского спецхрана. Он внезапно появился из-за стеллажа, и я почти налетела на него по инерции. Мартин вежливо поддержал меня за локоть, потом отстранился, коротко взглянул на меня, извинился — с легким наклоном головы — и спокойно направился дальше по своим делам. Я успела заметить, что говорит он действительно с едва различимым акцентом, который показался мне ужасно милым. Золотисто-рыжие волосы Мартина в тот день были аккуратно причесаны и собраны в хвост, одет он был в джинсы и белую толстовку с красной английской надписью «Born to be free».

Словом, он выглядел типичным студентом, и я подивилась своему первому странному впечатлению.

С чего это Мартин показался мне чуть ли не Люцифером?

У него были манеры хорошо воспитанного рижанина и славное, даже несколько мальчишеское лицо. Он напоминал мне кого-то из голливудской братии, но поскольку знатоком кинематографа я не являлась, имя актера так и не проявилось в памяти.

И с чего Женькины «некоторые люди» (я была уверена, что под «некоторыми людьми» подразумевалась ее старшая сестра) решили, что прибалтийский гость не чурается темной магии?

Немного поразмыслив, я решила, что все дело — в четырех подружках, постоянно крутившихся вокруг Мартина. Выражение горделивой спеси, не покидавшее их ни на минуту, могло вызвать раздражение в ком угодно. Одевались они то в черную обтягивающую кожу, то в длинные, развевающиеся на ходу одеяния — тоже темных тонов, длинные волосы были всегда распущены по плечам.

По моему разумению, девочки играли в крутых ведьм так же, как я играла в официантку.

Очень может быть, что они сами и поддерживали те мутные слухи, что окружали их зловещим ореолом. Мне казалось, что если бы подружки Мартина родились парнями, то, наверное, стали бы кем-то вроде байкеров. Одевались бы в куртки с заклепками, туго повязывали бы на бритые черепа красные банданы и носились бы по городу колонной, эпатируя прохожих оглушительным ревом стальных коней.

Есть же такие люди, которым непременно нужно доказать свою значимость с помощью внешних атрибутов. Это было так понятно: мое собственное стремление стать как можно более незаметной происходило из того же источника — из неуверенности в себе. Просто мы двигались по противоположным векторам.

Впрочем, размышления по поводу институтских достопримечательностей скользили по обочине моего сознания. Жизнь была прекрасна и удивительна — и обещала стать еще прекрасней и удивительней.

На новогодний институтский бал традиционно приглашались студенты из других магических учебных заведений. Все-таки Смольный был традиционно девчоночьим институтом, и без притока тестостерона со стороны бал мог стать только пародией на самого себя.

Женька на этом балу познакомилась с начинающим художником, учившимся в «Репинке». Егор обладал магическими способностями, но не инициировался и учился, не используя свой особый дар. Я видела его картины, они были чудо как хороши. В них жила магия совершенно другого порядка — великая магия человеческого таланта, и этого было достаточно.

Женя и Егор быстро пришли к полному взаимопониманию, и их нежная дружба буквально через месяц перешла на следующую ступень. Подружка переехала к Егору, и некоторое время ребята пытались утаить шило в мешке — скрыть свое сожительство от всевидящего ока старшей Журавлевой. Я, как посвященная в тайну, тоже немножко поиграла в разведчика во вражеском тылу, но долго это не продлилось. Секрет вскоре был раскрыт, не помню даже, кто раскололся первым. Лена ужасно ругалась, обзывала Женьку малолетней маньячкой, грозилась наябедничать родителям и увезти ее на Урал, к бабушке с дедушкой, постоянно проживавшим на лесной пасеке. Потом, познакомившись поближе с Егором, она сменила гнев на милость, но взяла с парочки торжественную клятву не участвовать в улучшении демографической ситуации в стране — по крайней мере в ближайшее время.

Клятва была принесена, и солнце вновь засияло над нашими головами.

Глядя на чужое счастье, я немного ему завидовала. На том зимнем балу я тоже обзавелась поклонниками. Их было трое, но поскольку я была равнодушна ко всем трем, то и встречалась, флиртовала и целовалась со всеми тремя. Все это проделывалось от скуки. Молодые люди, ухаживавшие за мной, были и хороши собой, и вроде неглупы, но я по-прежнему не чувствовала в их присутствии ничего особенного. Бабочки в животе не порхали, колени не подкашивались.

Я приставала к Женьке с вопросом, не пора ли мне посетить психотерапевта. Со специализацией на сексопатологии.

— Я иногда как подумаю, так мне страшно становится, — с серьезным лицом отвечала Женька.

— Чего тебе страшно становится?

— Мне кажется, Даня, когда ты наконец влюбишься по-настоящему, это будет такой ураган, который сметет тех несчастных, кто рядом окажется, с лица земли. Мне уже заранее хочется блиндаж вырыть.

— Мне бы влюбиться, — ныла я. — А уж там я об окружающих позабочусь. И чем тебе плохо? Будешь со своим Егором в темном уютном блиндажике, хорошо тебе будет…

— Ты на нас с Егорычем не заглядывайся, — отвечала рассудительная Женька. — Нам повезло случайно, как в лотерее. Шли себе, шли, никого не трогали, и вдруг сверху — бац! — любовь. Как кирпич. А тебя тоже где-то кто-то ждет. Кто-то особенный, кому ты предназначена. Ты лучше прекращай троим мужикам одновременно голову морочить. Вот они узнают друг про друга, и такая деревенская свадьба начнется — мордобитие, слезы, пьяные песни под гармошку…

— Не начнется, — беспечно говорила я. — Это вообще ничего не значит. Подумаешь, целовались-обнимались. Подумаешь, цветы-конфеты дарили. Я ведь замуж за них выйти не обещала.

— А это их волновать не будет, поверь, — зловеще предрекла подруга. — Скандалище выйдет грандиозный. — И уже другим, смущенным тоном она добавила: — Кстати, о свадьбе… Мы тут с Егорычем решили… Летом мне восемнадцать исполнится, можно будет заявление подать, а в конце августа и свадьбу сыграем.

— А-а-а-а! — завопила я. — Чур, я буду нести фату!

— Ты чего, Даня? Фату маленькие дети обычно несут. Знаешь, такие трогательные карапузы в нарядных платьицах и костюмчиках.

— Тогда я буду идти впереди вас маленькими шажочками и из корзиночки лепестки бросать — направо и налево!

— Дань, ты только не расстраивайся, но это тоже обычно трогательные карапузы делают.

— Жень, это ты не расстраивайся. Мне кажется, физически я сильнее трогательных карапузов и смогу отнять у них и фату, и корзиночку.

Мы веселились вовсю и строили радужные планы на будущее.

В конце марта, в тот день, когда в небе над Петербургом появилась комета Финлея, пролетающая в опасной близости от Земли, Женька сняла с карточки всю свою наличность и потратила деньги в магазине оптики на дорогущий телескоп. Чек — измочаленный, смятый в комочек, — нашли у нее в кармане после. С этим телескопом она поднялась на последний этаж семиэтажки, где они с Егором снимали квартиру, и вылезла на крышу.

Снег уже подтаивал, кровля была скользкой; Женька не удержалась и, проехавшись как по горке, упала с края крыши вниз.

Злосчастный телескоп лежал, разбитый, в нескольких метрах от ее изломанного тела.

4

От неминуемой гибели Женю спасли ветви деревьев и Егор, в этот момент заходивший во двор. Егор был необученным и неинициированным магом. Рванувшись к падающей фигуре, он сумел только чуть-чуть затормозить падение.

Полученные Женей травмы были тяжелейшими, и она провалилась в бездонную кому.

Ни меня, ни Егора в палату не пустили. Только сестру и родителей, которые примчались с Урала.

Состоялся нерадостный разговор с врачами, которые высказывались осторожно и весьма обтекаемо, но некоторые пессимистичные намеки в их речи Журавлевы уловили.

Военно-медицинская академия, где лежала Женя, была бы, наверное, лучшим местом, куда мог попасть пациент с такими травмами, но не для ведьмы.

Для магов имелся другой вариант.

В специальном реанимационном автомобиле, который въехал прямо в чрево транспортного самолета, Женю переправили в Екатеринбург, где поместили в частный госпиталь. Это закрытое и нерекламируемое заведение, располагавшееся в пригороде, — одно из многих по всей планете, — принадлежало Тихой Империи и содержалось на взносы, которые регулярно делали все члены магического сообщества. Здесь оказывали специфическую медицинскую помощь пострадавшим магам. Длительное содержание пациента в магическом поле было делом дорогостоящим даже при наличии страховки, но завод, на котором работали Женины родители, взял на себя большую часть расходов.

Лена Журавлева оформила академический отпуск, получила расчет в «Кофейном Рае» и уехала на Урал.

— Устроилась в госпиталь, — рассказала она мне в аэропорту. — Буду там с другими магами поле поддерживать, а в свободное время рядом с Женькой сидеть. Врачи сказали, с ней разговаривать надо. Буду ей песни петь, сказки рассказывать, за руку держать — что угодно, лишь бы она в себя пришла.

Мы обнялись на прощание.

Я не выдержала и заплакала.

— Ничего, Даня, все будет хорошо. Мы, Журавлевы, живучие. — Лена улыбнулась мне, но глаза у нее были грустными. — Ты себя береги, видишь, какие дела непонятные делаются…

— Я приеду летом к вам, — пообещала я. — Как только экзамены сдам, так сразу и приеду. Тоже буду песни петь и сказки рассказывать. А может, к тому времени Женька проснется уже…

— Дай-то бог, — вздохнула Лена.

Это было первое настоящее несчастье, вошедшее в мою безоблачную доселе жизнь. Невероятная нелепость произошедшего не давала мне шансов примириться с действительностью. Только теперь я поняла, какими мелкими и незначительными были те неприятности, которые я раньше принимала за серьезные проблемы.

Я сразу же, коротко и безвозвратно, порвала со всеми тремя поклонниками. Как будто кто-то протер пыльное зеркало чистой ветошью, и в нем сразу же проступила вся глупость и жестокость моего поведения. Конечно же, при расставании я просила прощения и, конечно же, прощения не получила. Мне пришлось выслушать немало горьких и неприятных слов, но, как бы то ни было, три греха скатились с моей души.

Наверное, в эти печальные дни я была не особо контактна да и, наверное, не слишком приятна в общении, потому что остальные институтские приятельницы незаметно отошли в сторону, а я сама не стремилась заполнить образовавшуюся пустоту. Мне не нравилось, что все, недолго подивившись трагедии и поахав в виртуальных обсуждениях, вернулись к прежнему беззаботному существованию.

Умом я понимала, что так и должно быть — никто не обязан вечно ходить в трауре, тем более по однокурснице, — но сердце не пожелало это принять.

Какая-то странная неврастения завладела мной. Мне было тяжело поддерживать прежние отношения, и в то же время я стала как никогда бояться одиночества.

Я постаралась занять работой все вечера, взяв на себя Женькины смены. Это немедленно отразилось на успеваемости. Впервые в жизни я начала заваливать учебу, хотя все наши преподаватели в основном относились ко мне лояльно и сочувственно.

Почти каждый день в кофейню приходил Егор. Он заказывал чашку кофе и сидел над ней — сгорбившись, молча, не пригубив ни капли — весь вечер.

Затем он провожал меня до дома. С единственной целью — поговорить о Женьке.

— Зачем, зачем она полезла на эту чертову крышу с этим чертовым телескопом в обнимку? — спрашивал он меня в который раз. — Она тебе что-нибудь говорила?

— Я понятия ни о чем не имела. Не понимаю, как могла эта дурацкая комета заинтересовать Женьку до такой степени, чтобы потратить такие деньги и полезть на крышу. Помню, что вроде да, болтали об этом как-то, но вскользь и давным-давно, когда проклятую комету только обнаружили. Тогда весь интернет об этом трубил. Как же, очередной конец света. Ну, поговорили и забыли. А с тобой она это обсуждала?

— Я даже не помню! — в отчаянии восклицал Егор. — Может, и говорили, а может, и нет. Но в последнее время — точно нет. И вообще странно, чтобы Женька потратила кучу денег на ненужную вещь. Она никогда, никогда не интересовалась астрономией до такой степени, зачем же она полезла на крышу?

Меня никак не оставляла в покое еще одна деталь. Кассовый чек из магазина оптики, смятый в комочек. Женя ведь была очень практична. У нее даже было заведено несколько подходящих коробок из «Икеи», куда складывались мелкие документы, рассортированные по видам: квитанции, чеки, гарантийные талоны. Когда мы перевозили Женькины пожитки из общежития на квартиру к Егору, мы также захватили с собой упаковки из-под электрического чайника и от утюга — только потому, что у этих приборов еще не кончился гарантийный срок. Как же она могла так наплевательски отнестись к финансовому документу на солидную сумму?

Я то и дело представляла себе, как Женька едет домой со злосчастным прибором и мнет, мнет, мнет в кармане чек на покупку. Было что-то в этой картине такое, от чего у меня по коже бежал озноб.

Я даже съездила в тот магазин оптики, чтобы поговорить с продавцом, оформлявшим злополучную покупку. Но выяснилось, что тот сотрудник накануне уволился и покинул город, не оставив нового адреса.

А вскоре и Егор пришел в кофейню в последний раз.

— Я отчислился, — хмуро сообщил он. — Перевожусь в Москву, в Академию Госмагии. Начну с нуля. Меня еще в семнадцать лет туда записали, но я рисовать хотел, поэтому и не стал поступать.

— А как же ты увернулся? — Я вспомнила свой кувшин с чаем из оленьей травы.

— У меня дядька в Мадриде служит. Он связи поднял и «отмазал» меня.

— А зачем же ты теперь?.. — спросила я, уже догадываясь зачем.

— Если бы я в свое время не отказался от изучения магии, я бы мог спасти Женю. А мазня моя никому помочь не сможет. Может быть, это судьба меня наказала — за дезертирство.

— Наверное, ты прав, — сказала я. — Сама недавно думала, что надо было в Академию идти, на медицинский. С моим уровнем меня куда хочешь приняли бы. А я тоже дезертировала. Но ты-то, ты художник от Бога, знай, что картины твои чудесные. Не бросай это дело. Ты же сможешь рисовать просто так, для души?

— Не знаю. Может, когда-нибудь и смогу, — помолчав, вяло отозвался Егор. — Сейчас не хочется. Ничего не хочется. Я дела улажу и к Жене на лето уеду. Увидимся. — И с этими словами он исчез из моей жизни тоже.

Я осталась совсем одна.

Снежинка, как всякий фамильяр, остро чувствовала подавленное настроение хозяйки и большей частью спала, свернувшись в клубочек. Я была глубоко благодарна ей за то, что она не приставала ко мне с соболезнованиями и не знакомила меня с оптимистичными историями из Катнета, как делала обычно, когда я была не в духе из-за каких-то пустяков.

Я наконец-то взяла себя в руки и смогла рассказать маме о несчастье с Женькой. Раньше мне до такой степени не хотелось говорить об этом, что, когда мама передавала приветы Жене, я бодро отвечала: «Ага, передам». А Женька в это время уже лежала в гипсовом коконе, опутанная проводами и трубками, с мертвым белым лицом, недвижимая и безмолвная.

Мама ужаснулась известию, но с отчаяньем в голосе торопливо сказала, что никак не может приехать ко мне в Петербург.

— Прости меня, Данечка, прости, но мне сейчас обязательно надо быть в Оленегорске. Как только все разрешится, я сразу же примчусь. Нам давно уже надо повидаться.

— Проблемы в библиотеке?

Мамины слова удивили меня.

Я знала всех маминых подопечных в спецхране. Фолианты ей достались сложные, в большинстве из них заключалась скорее темная магия, чем светлая, но мама уже давно нашла общий язык даже с самыми сложными объектами, и в Оленегорском хранилище уже несколько лет царили тишь да гладь.

Мама немного замялась.

— Нет, Дань, у папы… сложности. Ничего серьезного, но ему нужна моя помощь. Продержись немного, зайка, скоро увидимся.

Ничего себе «ничего серьезного», подумала я. Что же это за сложности, если папе нужна мамина магическая помощь? То, что мама нужна папе именно как ведьма, я поняла по тому факту, что она не бросила сразу все дела и не прилетела утешать меня и отвлекать от грустных дум.

Только проблемы на Заводе могли удержать маму в Оленегорске. Неполадки в особом цеху могли быть такими, что вся долина имела шанс взлететь на воздух. Производство магического оружия — непростой и опасный процесс.

И, конечно же, я никак не могла узнать подробности — не телефонный был разговор. И не интернетный. Предприятие хоть и находилось в частных руках, но служило интересам Империи, выполняло государственные заказы и по сути дела было засекреченным.

Умение держать язык за зубами относительно папиной работы прививали мне с детства.

На прощание мама попросила меня не замыкаться в себе и побольше общаться с людьми.

Я, придав голосу убедительности, произнесла:

— Мам, не беспокойся, со мной все будет в порядке. Жизнь продолжается, я знаю.

— Общение лечит, — сказала мама. — Даже если тебе поначалу тяжело будет, все равно, Данечка, разговаривай с людьми — хоть бы и через силу, прошу тебя.

— У меня много друзей, — сказала я уверенным тоном. — Все в порядке.

Первый раз я соврала маме. Ничего не было в порядке.

Я разогнала всех, кто мог бы вывести меня из болезненного состояния.

Маленький уютный мирок разрушился, я в прострации сидела на развалинах и не желала их покидать.

Истаяли черные кружева последнего снега, и на улицы Петербурга пришло весеннее тепло. Даже городской воздух, к грубым запахам которого я долго привыкала, стал будто бы нежнее и мягче. Легкая желтая дымка плыла среди деревьев, и с каждым солнечным днем она становилась зеленей и гуще.

В восьмом часу утра, в первый день майских праздников я сидела за столиком «Кофейного Рая» в ожидании посетителей, а пока никого не было, пользовалась свободным временем и читала учебник магической латыни, взятый в институтской библиотеке.

В столь ранний час в зале кофейни находились лишь я и новый бариста Эдик, занявший место Лены. Эдик тоже был студентом-магом. Он, нацепив наушники и поставив ноутбук на нижний прилавок стойки, самозабвенно сражался в какой-то шибко волнительной компьютерной игре. Со стороны барной стойки периодически доносилось «Ах, ты ж!..», «Ох, ты ж!..» и «Нате вам, получайте, гады!».

На кухне гремела противнями наша стряпуха, Нина Семеновна, по залу плыл приятный аромат свежей выпечки, восклицания были слегка невнятны и перемежались чавканьем — первая пара пирожков уже исчезала в ненасытном Эдике.

Из колонок звучал негромкий джаз с прозрачными трелями верхних фортепианных нот. Нотки легкомысленно стремились к небу, но их уравновешивал рассудительный басок контрабаса.

Утреннее солнышко заглядывало в каждый уголок кофейни, и я с удовлетворением отмечала, что стыдиться нам нечего: темные доски пола сияли, клетчатые скатерти были свежими. На каждом столе стояла вазочка с цветком, и заклинание неувядания было выполнено аккуратно и надежно — я сама накладывала его позавчера. Куда ни посмотришь — ни пылинки, ни соринки. Мне вспомнился рассказ Хемингуэя, где один старик приходил в кафе и подолгу там сидел, потому что там было «чисто и светло».

Эта вещь так и называлась — «Там, где чисто, светло», и у нас было в точности так.

Учебник мне попался старенький, апатичный, и библиотекарь Лина Давыдовна, выдавая его, даже извинилась.

— Прости, Данюша, что подсовываю тебе такой… — она покосилась на книгу и продолжила, — …раритет, но уж кто-кто, а ты с ним справишься.

Поначалу буквы были бледными, местами даже совсем исчезали. Но я пошептала учебнику ласковые слова, погладила по потрепанной обложке, осторожно расправила заломленные уголки страниц и устроила книгу так, чтобы раскрытые страницы смогли погреться в утренних лучах. Постепенно от поглаживаний и воркований мой старикашечка оттаял, взбодрился и даже помог с объяснениями в одном сложном правиле. Красивый старинный шрифт стал четче, а на пустых доселе страницах обнаружились недурные гравюрки.

Вот и славно, мастерство не пропьешь, довольно подумала я, поглаживая хрупкие листы. Впервые за последнее время я почувствовала что-то вроде спокойствия.

Сердечная боль нерешительно качнулась и сделала шаг назад.

Тонко прозвенел колокольчик. Какая-то ранняя пташка уже впорхнула в наше заведение в поисках кофеина и хорошего настроения.

Раньше, принимая заказ у посетителя, я, в отличие от своих коллег, никогда ничего не записывала. Это была моя фишка, невинное хвастовство идеальной памятью. После несчастья вдруг обнаружилось, что слова перестали послушно укладываться в аккуратные стопочки, а вместо этого разбредались в разные стороны, как стадо непокорных коз. Пришлось завести блокнот, такой же, как у остальных официанток.

В этот день мне впервые захотелось вновь испытать свою память.

Не доставая блокнота, я подошла к посетителю, занявшему место у окна.

Блондин в голубом пуловере, повесив джинсовую куртку на вешалку и пристроив объемистый рюкзак на соседнем стуле, изучал меню.

— Доброе утро, — поздоровалась я. — Может быть, сразу кофе? Сегодня у нас до десяти утра…

Он поднял голову, и я запнулась.

Это был тот самый Мартин из нашего института. Прибалтийская звезда, о которой ходило столько невероятных слухов.

Голубоглазый, золотоволосый, потрясающий.

— Привет! Действительно, давайте сразу кофе. — Улыбаясь, он спросил, с этим своим невероятным акцентом: — И что мне будет за то, что я пришел раньше всех?

— Двадцатипроцентная скидка на эспрессо и капучино. До десяти утра, — несколько скованно ответила я.

Дружелюбный, но пристальный взгляд голубых глаз слегка смущал меня. К тому же вдруг вспомнились Женькины предупреждения.

Но не могла же я отказать посетителю в обслуживании из-за мутных слухов — мол, ходят тут всякие, а потом Тургеневы из могил пропадают.

— Пусть будет капучино — сто лет не пил. И кружка пусть будет огромной, — продолжил Мартин, по-прежнему улыбаясь. — У вас есть огромные кружки?

— Разумеется. Есть огромные стандартные… — я показала на стойку, где, подвешенная к держателям, сверкала белоснежная посуда. — А есть и такие… — Я повернулась в другую сторону и указала ему на старый буфет, притулившийся рядом с барной стойкой.

Там, за застекленными дверцами, стояли кружки, чашки, бокалы — разнообразнейших размеров, цветов и форм.

— Что предпочтете? Стандарт или индивидуальность?

— Только отсюда! — Он кивнул на буфет. — Я и сам большая индивидуальность.

Не сомневаюсь, подумала я.

— Тогда выбирайте. Но только не с верхней полки.

— А что на верхней полке?

— Там чашки постоянных посетителей. У каждого своя. Это у нас бонус такой, для тех, кого мы давно знаем.

— М-м-м… Я тоже хочу такой бонус, — мечтательно сказал Мартин, но смотрел он при этом не на буфет, а на меня. И что-то такое было в его взгляде, отчего мне померещилось: не про чашки он говорит.

Сердце вдруг екнуло, и руки задрожали.

Так, Даня, кончай дурить, строго приказала я себе. Как ты ему кофе подавать собираешься, трясущимися-то руками?

Я подсобралась и вежливо улыбнулась краешками губ.

— Это еще надо заслужить.

Пусть тоже подумает, про чашки ли я говорю.

Мартин сделался подчеркнуто серьезен.

— Я заслужу, — торжественно пообещал он, приложив руку к сердцу.

Его глаза смеялись.

Потрясающие глаза.

Глупое сердце снова трепыхнулось.

— Дерзайте, — сказала я безразлично. — Но давайте вернемся к капучино. Выбирайте свою огромную кружку. Любую. Но не советую брать вон ту, самую большую.

— Потому что она больше похожа на ведро?

— Потому что ведро капучино в нашем «Рае» обойдется вам в целое состояние.

— А как же двадцатипроцентная скидка до десяти утра? — с комичной наивностью приподнял брови Мартин.

— Не поможет, — я зловеще понизила голос.

Мартин понимающе хмыкнул.

— Тогда я хочу вон ту, с Венецией. Она классная.

— Согласна. Мне тоже нравится.

Еще бы не нравилась. Я сама привезла ее из Италии несколько лет назад, когда мы с мамой летали туда на весенних каникулах. Когда Лена придумала эту фишку с личными кружками, мне тоже захотелось внести свою лепту. Я поскребла по сусекам, наткнулась на этот сувенир и отнесла его сюда. Посуды у меня и так было больше, чем нужно, и к тому же хотелось знать, кто выберет мою кружку.

Вот и узнала. Кто бы мог подумать.

Я достала кружку из буфета и передала Эдику заказ. Потом отнесла готовый кофе Мартину.

Тот снова углубился в меню.

— Я жду друзей, — заметил он. — Мы договорились здесь встретиться.

Вспышкой в мозгу мелькнула картина: Мартин, распростертый на постели, и девицы рядом с ним. Знаем, каких друзей ты ждешь, подумала я, и настроение сразу почему-то испортилось. Мой голос стал холоден, как вчерашняя зола.

— Превосходно. Ваши друзья — наши друзья. Если они успеют до десяти утра, то тоже получат двадцатипроцентную скидку.

Некоторое время Мартин смотрел на меня озадаченно, потом вдруг нерешительно произнес:

— Послушай, Данимира… ничего, что я на «ты»?..

— Да пожалуйста, — я лихорадочно пыталась понять, откуда он знает мое имя. Потом вспомнила про бейдж, приколотый к фартуку, и обозвала себя идиоткой.

— Ты извини, но мне твое лицо кажется знакомым. Мы не могли где-то уже встречаться?

Надо же. Не думала, что он мог меня запомнить.

— Я учусь в Смольном институте, — кратко пояснила я.

— Точно! А я-то голову сломал, все думал, откуда я тебя знаю! — Мартин засиял. — Ты та самая красавица, которую я чуть не зашиб в подвале!

Несмотря на явное преувеличение, «красавица» мне понравилась.

— Хорошая зрительная память, — сказала я потеплевшим голосом.

— Не только зрительная. Я ведь и имя твое откуда-то помню. Редкое имя. И красивое, как и его хозяйка.

А говорят, прибалты медлительные, мелькнуло в голове. Что-то не похоже. Тут у нас скорее римлянин. Veni, vidi, vici.

Впрочем, этот прямолинейный комплимент, вместо того чтобы добавить мне смущения, странным образом успокоил меня. Если бы ты знал, дружок, подумала я, сколько раз за год девушка с моим именем может слышать такие слова. Должно быть, банальности интернациональны.

Мартин хотел еще что-то добавить, но тут зазвенел колокольчик у входа, и в зале появились Мартиновы подружки.

Насколько же их поведение отличалось от того, что я привыкла наблюдать в стенах института! Невероятная вещь: они смеялись! Да и одеты были во что-то разноцветное и жизнерадостное, отчего напоминали теперь не черный ковен, а стайку колибри.

Мартин помахал им, и они подошли к нам.

Каждая приложилась символическим поцелуем к щеке Мартина.

Я зорко следила за поцелуями — меня разбирало любопытство.

Выглядело все вполне невинно.

Девушки разместились за столом.

— Пойду принесу еще меню, — сказала я.

— Подожди, — Мартин встал и удержал меня за руку. Пальцы у него были сухие, теплые и сильные. — Это Данимира, — представил меня он. — Она тоже учится в Смольном, вы должны ее помнить. Я, представьте, чуть голову не сломал: лицо вроде знакомое, а почему знакомое — вспомнить не могу. А это Ксения, Ангелина, Анна и Людмила.

— О-о-о… — протянула вдруг московская красавица Ксения. — Я вспомнила… Это же твоя подруга недавно с крыши упала?

Я немедленно ощетинилась и хотела ответить, что это не их дело, но внезапно увидела на лицах, обращенных ко мне, сочувствие и жалость, и удержала резкие слова, готовые сорваться с языка.

— Такой ужас, — тихо сказала Ксения. — Сестра твоей подруги с нами учится. Мы все были в шоке.

— Как жаль! Такая молоденькая! — сказала Анна.

— Бедная, бедная, — сказала Людмила.

Я почувствовала, что еще немного — и выступят слезы.

— Ей бы еще жить и жить, — сказала Ангелина и шмыгнула носом.

Прозвучало фальшиво.

— Вообще-то Женя еще жива, — сказала я, высвободила руку, развернулась и пошла за еще одним меню.

Позади раздались укоризненные возгласы и шиканье — Ангелине пеняли на недостаток такта.

Какая-то эта Геля неприятная, думалось мне. И, кстати, я заметила на ней магическую вуаль. Да такую мощную, что если бы эта вуаль была макияжем, то получилось бы похоже на театральный грим — нарочито яркий и грубый. Не то чтобы я могла осуждать Ангелину за это — я и сама сегодня, торопясь на работу, привела в порядок волосы с помощью магии. Но все же такое интенсивное наложение волшбы на внешность невольно показалось мне вульгарным. Тут же я вспомнила мамин рассказ о том, как она в юности была вынуждена использовать такие же уловки, и устыдилась своей темной стороны.

Аппетит у пятерки был хороший, несколько раз я курсировала туда-сюда и заставила тарелками весь стол. К этому времени зашло еще несколько посетителей, и освободилась я не скоро.

Когда я наконец вернулась на свое место, то увидела, что страницы учебника пусты. Раньше текст был бледным, а теперь и вовсе исчез, будто его корова языком слизнула.

— Ну-ну, будет капризничать… — укоризненно сказала я и положила ладони на раскрытые листы.

Под ладонями зажгло.

Я отдернула руки и с изумлением увидела, что там, где я прикасалась к бумаге, проступили маленькие огненные буковки. Сначала буковки носились по пустой поверхности хаотически, напоминая потревоженных муравьев, но потом замедлились, сгруппировались и выстроились в слова.

«Fuge, tace, late», — многократно повторялось на странице.

Беги, умолкни, затаись…

«Беги, беги, беги, беги, беги…» — кричали мне огненные червячки, корчившиеся от собственного жара.

Бумага начала тлеть, я поспешно захлопнула учебник.

Сбрендил совсем мой старичок, грустно подумала я. А ведь сперва казалось, что прослужит еще не один десяток лет… Не надо было оставлять его открытым на солнце. Наверное, перегрелся. Ну, ничего, может, отдохнет и еще придет в норму.

Мимоходом я поразмыслила, не связано ли то, что сейчас произошло, с появлением в «Кофейном Рае» Мартина и его подружек. Кто их знает, маловероятно, но вдруг они и вправду балуются запретной магией? Но уж кто-кто, а я совершенно не собиралась переходить им дорогу. Я человек мирный, неконфликтный и в случае возникновения каких-либо разногласий всегда готова пойти на уступки. Единственная вещь, которая могла подставить меня под угрозу, — это то обстоятельство, что кровь ведьмы-девственницы была весьма распространенным ингредиентом для черных ритуалов. Но и тут я не видела опасности. Если я не ошибалась в прочтении ауры, в случае нужды у них под рукой был свой донор в лице неприятной Ангелины.

На самых задворках сознания пряталась еще одна мысль, пока скромная и не позволяющая себе вылезти вперед. Мне почему-то показалось, что Мартину моя девственная кровь даром не сдалась.

Или действительно показалось?

Об этом я, согласно классическому правилу, решила подумать завтра.

— Кхм-кхм… — раздалось прямо над ухом, и я вздрогнула. — Напугал? — спросил Мартин, обнаруживаясь за левым плечом.

— Немного. Я просто задумалась.

— У меня к тебе дело. Ты завтра не занята?

Не знаю, что бы я ответила, если бы располагала временем поразмыслить, но на вопрос, заданный внезапно и в лоб, я не могла ответить ничего, кроме правды.

— Нет, не занята.

— Отлично! Мы завтра в Петергоф собрались, поехали с нами.

Сказать, что я удивилась, — не сказать ничего.

Я посмотрела на стол у окна. Мартиновы подружки следили за нами с несколько тревожным выражением лиц.

— А ты уверен, что твоя девушка… э-э-э… твои девушки… в общем, ты уверен, что все этого хотят?

Мартин усмехнулся.

— Они не мои девушки, и они очень этого хотят. Они считают, тебе надо больше общаться.

Мама говорила то же самое.

— Даже не знаю… А разве фонтаны уже работают?

— Еще нет, но это не имеет никакого значения. В этом, собственно, и есть суть завтрашнего мероприятия. Петергоф без фонтанов.

Звучало неплохо.

Более чем неплохо.

Скорбь день за днем подтачивала мою цельность, а в этом предложении был шанс сдвинуть тягостный ракурс с мертвой точки.

Я снова нерешительно взглянула на свиту.

Ксения помахала мне и улыбнулась. Этот простой жест решил все. В конце концов, надо быть честной с самой собой — меня тянуло к этой необычной компании. Как вышло так, что они оказались вместе? Почему вне стен института они совсем другие? И, конечно же, больше всего меня волновал вопрос, какого рода отношения связывают их с Мартином.

Загадка из загадок покачивалась перед моим носом в виде сочной морковки, заставляя продвигаться вперед.

— Я поеду.

— Отлично, — снова сказал Мартин. — Тогда встречаемся на Балтийском вокзале в центре зала в шесть утра.

— Шесть утра?! — вскрикнула я раненой птицей. Имя этой птице было сова. В свой выходной я намеревалась хорошенько выспаться и поваляться в кровати.

Мартин засмеялся.

— Ты с таким ужасом это сказала… Бедняжка. Но электричка на Ораниенбаум отходит в шесть пятнадцать.

— Но зачем в такую рань?

— Ехать почти час, потом идти в Александрию — тоже время займет.

Идти в Александрию… Что за фраза… Перед внутренним взором предстала фантасмагорическая картинка: мы, закутанные в бедуинские одежды, цепочкой бредем по слепящим бескрайним пескам Египта…

— Это парк такой в Петергофе, — развеял пустынный пейзаж Мартин. — Никогда там не была?

— Нет. Мы с мамой, когда приезжали в Петербург, больше по городу гуляли. Как-то так получалось. Вообще мы много где бывали, но всего не успеть.

Мартин помолчал, разглядывая меня, потом спросил:

— Ты очень дружна с матерью?

Что за странный вопрос… Разве может быть иначе?

— Конечно.

С каким-то еле заметным напряжением Мартин снова спросил:

— Она красива, добра, умна? Чего в ней больше?

Эти вопросы были еще странней предыдущего и совсем мне не понравились.

— Она моя мать, — сказала я и обхватила себя за плечи.

Не надо было соглашаться.

Судя по тому, что Мартин сменил тему, он умел читать язык жестов.

— Завтра на Петергоф опустится великолепный туман. Но он продержится часов до девяти, надо успеть. Будет красиво, но холодно, оденься потеплее.

Я нехотя кивнула, все еще прикидывая, не стоит ли мне завтра в срочном порядке захворать.

— Почему ты так уверен в тумане? Ты же знаешь, как говорят: есть ложь, грязная ложь и синоптика.

— По-моему, не синоптика, а статистика. А туман… Это будет не простой туман. Люда у нас погодница. Она туманная ведьма.

— О-о-о… — Я сразу же передумала болеть. — А можно будет посмотреть, как она это делает? Люда не будет против?

Мартин усмехнулся.

— Я попрошу — и она не будет против.

Не могу сказать, что мне понравился самодовольный оттенок этого утверждения, но очень хотелось понаблюдать за работой туманной ведьмы. Вмешательство в гармонию погодных стихий тоже запрещалось законом, и, в принципе, я была с этим согласна. Но ведь утренний туман на берегу Финского залива в начале мая — не такое уж противоречащее реальности явление.

Всего лишь маленький кусочек старинного парка, закутанный в седые меха…

Искушение оказалось слишком сильным, чтобы ему можно было воспротивиться. Я снова отмахнулась от неприятного чувства.

На следующий день ни свет ни заря я оказалась под сводами Балтийского вокзала.

Ровно в шесть пятнадцать электричка тронулась с места, и за окнами начали сменяться дорожные пейзажи. Колеса мерно постукивали. Меня усадили между Гелей и Аней. Напротив расположился Мартин, слева от него Люда вставила в уши «капельки» плеера и мрачным невидящим взглядом уставилась в окно — наверное, готовилась к ритуалу.

Интересно, что слушают, собираясь проделать прореху в ткани мироздания? Вагнера? «Раммштайн»? Нежных перуанских индейцев?

Ксения, как обычно, заняла место по правую руку от Мартина. Как стало заметно впоследствии, она настолько часто оказывалась справа от Мартина, что это нельзя было назвать случайностью.

Я, не поднимая глаз, долго разглядывала обувь Ксении. Классные ботиночки, между прочим, я бы от таких тоже не отказалась… Из темно-синей замши, аккуратно отстроченные толстенными нитками, как-то необычно и стильно зашнурованные, на белоснежной подошве… Даже удивительно, как такая белизна могла сохраниться… магия, наверное…

Когда выносить чужие взгляды стало более невозможным, я подняла глаза.

Они все улыбались мне: погодница Люда — отрешенно, словно бы тому, кого она видела сквозь меня, Ксения — ласково, Мартин — победительно и с легким бездумным весельем, как, должно быть, улыбаются над стреноженным мустангом или застреленным оленем.

От этого веселья мне вновь стало не по себе, и, наверное, некая смута отобразилась на моем лице, потому что Мартин перестал улыбаться, взял мои холодные руки в свои теплые и произнес:

— Все будет хорошо.

Я пожала плечами и беспечно ответила:

— Знаю.

5

Туман в Александрии стал незабываемым. Он появлялся в виде двух тонких струй, вытекавших прямо из раскрытых ладоней туманной ведьмы.

В центре заросшей поляны высился мраморный, в старческих пятнах и трещинах постамент. Статуя, для которой постамент был когда-то изготовлен, сгинула во времени, и теперь на нем, широко раскинув руки, стояла Люда — с распущенными волосами, в длинной хламиде, которую она достала из рюкзака… только смотрела она не на Рио-де-Жанейро, а в небо. Сизо-белые струи ненадолго поднимались вверх, затем опадали и слоями стелились по сырой земле; не сразу, но через несколько минут они начинали растворяться, превращаясь в привычную глазу утреннюю дымку. Эта первоначальная неоднородность и слоистость выдавала искусственное происхождение тумана, но я все равно впечатлилась.

Все были со мной ласковы и приветливы, даже Ангелина.

Укоряя себя за слабоволие, я все-таки заглянула под ее магическую вуаль. В колдовской среде такой поступок считается неприличным — все равно что заглянуть даме под юбку. К собственному прискорбию, я никогда не приближалась к совершенству, а такой порок, как любопытство, и вовсе поработил меня с младенчества.

Ничего особенного под вуалью не обнаружилось, хотя я была готова ко всему — к отсутствию глаза или носа, к чудовищному шраму или проваленному рту. Ну да, черты лица у Ангелины не обладали ни правильностью, ни особым изяществом, однако располагались на нужных местах и присутствовали в полном объеме.

И все же мне показалось, что я понимаю, к чему эта маскировка.

Обычно свет души, пробиваясь изнутри, накладывает на лицо человека чары, связующие черты лица между собой, и если душа сильна, то на деле сумма оказывается существеннее, чем теоретически могли бы дать слагаемые. У Ангелины же глаза, рот, нос, скулы, подбородок существовали будто отдельно друг от друга. Как будто нечему было объединить их в единое целое, и там поселилась пустота. Обнаружив подобную пустоту, я невольно подумала о душевной болезни и содрогнулась. Некоторое время мне было страшно смотреть на Ангелину даже в вуали. Так тебе и надо, любопытная Варвара, отругала я себя. Не хочешь видеть неприятное — не лезь туда, куда тебя не приглашают.

И вообще Ангелину стоило не пугаться, а пожалеть.

Можно подумать, она добровольно захотела родиться такой.

Популярная теория гласит, что все люди равны, но это не относится к подъемным, выдаваемым нам судьбой при рождении. Действительно уравнять людей можно только в сердце — этому правилу научила меня мама. Поэтому я строго-настрого запретила себе вспоминать истинное лицо Гели и постаралась привыкнуть к ее искусственному облику.

Тем более что виделись мы теперь часто.

После Александрии Мартин и его подруги то и дело приглашали меня на разные удивительные мероприятия. Они будто демонстрировали свои возможности, показывая: вот мы можем так, а можем и эдак. Меня обволакивали заманчивыми фокусами, головокружительными трюками — как шелковым коконом, с каждой встречей наматывая все новые и новые нити.

Иной раз казалось, что старшие ведьмы играют со мной как с новой куклой или с котенком — милым, но несмышленым. В их отношении иногда проявлялось что-то снисходительное.

Ксения как-то увидела меня после дождя. Накануне я работала допоздна, а утром умудрилась почти проспать начало занятий. Выскочив из дома в спешке, я оставила зонт на тумбочке в прихожей, хотя и успела услышать по радио предупреждение о надвигающемся шторме.

Небесная вода бесцеремонно обрушилась на меня, стоило мне покинуть вестибюль метро. Как это обычно случается, общественный транспорт в то утро решил поиграть в динозавров и вымер как вид. Автомобили в ореоле брызг пролетали мимо на третьей космической скорости, и несколько кварталов мне пришлось пробежать под проливным дождем. В вестибюль института я ворвалась как степной сайгак, но все равно опоздала к началу пары. Раздосадованная, запыхавшаяся, промокшая до нитки, я поплелась в институтскую столовую, где и встретилась с Ксенией, которая сочувственно поцокала языком, прищурилась, замысловато щелкнула пальцами и сотворила изящное заклинание деликатной сушки.

Приятное тепло охватило все мое тело, от одежды повалил легкий парок, а когда Ксения еще раз щелкнула пальцами, мокрая коса вдруг расплелась сама собою. Заклинание разглаживания, наложенное впопыхах этим ужасным утром, соскользнуло на пол как шелковый платок. Кудрявые от природы волосы немедленно показали свой норов и раскинулись по плечам крутыми завитками.

Ксения долго разглядывала меня удивленным и веселым взглядом.

— О! Да ты у нас настоящий Барашек! — произнесла она наконец, протянула руку и ласково погладила по кудрям.

С ее легкой руки и остальные ведьмы Мартина стали звать меня Барашком. Не могу сказать, что это прозвище пришлось мне по нраву, но я побоялась выглядеть обидчивым ребенком, ведь новые знакомые были гораздо старше — приходилось соответствовать их уровню. Только сам Мартин никогда не использовал новое прозвище, и я находила в том признак безусловного благородства его души.

Отношения с Мартином складывались не совсем предсказуемо. С одной стороны, он оказывал достаточно традиционные знаки особого внимания, с другой стороны, проделывал это столь непринужденно, столь изящно, что иногда я призадумывалась, не воображается ли мне то, чего нет на самом деле. Как знать, может, такими произрастают хорошие манеры на берегах Балтийского моря? В то же время он на меня смотрел. И вовсе не так, как на своих верных ведьм. Как сказала бы Ангелина, он на меня пялился. Я постоянно встречалась с его взглядом — заинтересованным и в то же время напряженным… иногда даже каким-то несчастливым. Будто он производил в уме некие сложные подсчеты, а они никак не сходились, чем мучили его изрядно.

Это сбивало меня с толку. Будущих кавалеров я всегда определяла в мгновение ока именно по зависающему взгляду, длящемуся чуть дольше положенного. Но все они при том выглядели вполне довольными жизнью, никого прежде не тяготило общение со мной.

Должно быть, думала я, все дело в разнице в возрасте. Мартин намного старше, и откуда мне знать, что у него на уме. Народная молва в лице институтских девчонок гласила, что старшекурсников интересует лишь одно, то самое, и что эпоха невинных прогулок под луной канула для них в Лету вместе с юношеством золотым.

Иногда мне казалось, что молва не ошибается, а иногда Мартин меня удивлял.

— Мне хотелось бы пригласить тебя куда-нибудь на чашечку кофе, — сказал он как-то. — Но, учитывая обстоятельства, тебя это вряд ли прельстит.

Возможно, это был давно ожидаемый ход конем, но я предпочла засмеяться.

— Да уж. Лучший кофе в городе все равно готовят там, где я работаю. Ты, конечно, можешь пригласить меня в «Кофейный Рай», но не стану врать, что буду в восторге.

— Хорошо, попробуем зайти с другого конца. Может быть, ты сама выберешь место нашей встречи?

Помедлив, я уточнила, со значением:

— Встречи с тобой одним?

— Да, с одним. — И, подпустив в голос бархата, он добавил: — Мне хочется побыть с тобой наедине, без компании.

Ага, сказала я себе и немедленно отозвалась:

— Тогда приглашаю тебя в Эрмитаж. Там сейчас выставка Сикорски.

Аарон Сикорски был восходящей звездой магических инсталляций: для обычных людей его экспрессивные и экстравагантные творения выглядели взрывом на пункте приема металлического лома; маги же могли лицезреть, как несколько раз в день из груды холодно блестящих обломков вырываются, простирают руки к небу и снова опадают невероятные создания — металл жил чувствами и погибал на глазах у изумленной публики. Зрелище было захватывающим и, безусловно, высокохудожественным, хотя, на мой вкус, чересчур трагическим.

Мартин развел руками.

— Если я признаюсь, что не являюсь страстным поклонником Сикорски, я сильно упаду в твоих глазах?

Я пожала плечами.

— Да нет, не особо. Значит, в Эрмитаж мы не пойдем. Куда тогда?

Про себя я вздохнула, но вздохнула легко. Когда-то ведь надо начинать взрослую жизнь, без девчоночьих выдумок. Значит, четыре стены и крыша над головой.

Но Мартин возразил:

— Обязательно пойдем. Если хочешь, даже посмотрим на твоего Сикорски. Только вначале заглянем в Египетский зал, я хочу показать тебе одну интересную штуку.

Сикорски не мой, а в Египетском зале я знаю все интересные штуки, самонадеянно подумала я. Существовала многолетняя договоренность между Эрмитажем и Смольным институтом, и у нашей группы уже состоялось несколько ночных занятий в Египетском зале.

— Магические цепи на статуе Сохмет? — спросила я наугад.

— Не-а.

— Заклинание вечного восхищения на бюсте седьмой Нефертари? Просроченное, кстати.

— Видел, что просроченное. Но… не-а.

— Хм… Там был еще глиняный вотивный сосуд в виде птицы… птица такая смешная — толстая, как бройлер с птицефабрики. Мне показалось, что в нем хранилось что-то совершенно неподходящее, вроде приворотного зелья… Может, и не приворотное, но какое-то непростое, влияющее на волю человека — точно. Ты про это говоришь?

— Не гадай. Такому в институтах не учат. Твои преподаватели и понятия не имеют. Интересно, сможешь ли ты увидеть…

Я не увидела. Вернее, увидела, но только после того, как Мартин подвел меня к скромной витрине, стоявшей в углу.

За стеклом стояло несколько ушебти из дерева и камня. Предполагалось, что эти миниатюрные слуги будут сопровождать египтянина в загробной жизни. Египтянин будет возлежать на чем-нибудь мягком, а ушебти будут за него пахать, сеять, молотить и все такое. Но ушебти были просто фигурками. Ленивых египтян за чертой поджидало страшное разочарование — посуду им придется мыть самим.

— Ну? Видишь?

К крайней моей досаде, ничего такого уж интересного я не видела. Разве что ушебти, стоявший по центру, сразу же привлекал внимание — он был выточен из очень красивого зеленовато-белого оникса и отлично отполирован — наверное, его извлекли из гробницы богача.

Расписываться в собственной беспомощности не хотелось. Все-таки я немножко гордилась тем, что я способная.

— Погоди…

Я выдохнула, сосредоточилась и стала осматривать витрину.

Ушебти из оникса, ушебти из стеатита, расписные деревянные ушебти — все со скрещенными руками, с серьезными спокойными лицами… маленькие куколки, готовы к вечному труду во благо хозяина.

Я присмотрелась к ушебти из черного базальта, который стоял на подставке второго ряда. Мне показалось, что едва заметное магическое марево начало окутывать темную статуэтку. Из-за этого чуть заметного колебания воздуха скуластое личико будто недобро заухмылялось. К груди ушебти прижимал короткое копьецо.

Приблизившись вплотную к витрине, я еще раз прошлась взглядом по всем экспонатам. Потом вернулась к темному ушебти.

— Вот этот? — Я указала на темного ушебти. — Может быть, я ошибаюсь, но он какой-то другой, не такой, как остальные.

Мартин посмотрел на меня в некотором раздумье.

— Хм… Молодец, Данимира. Не думал, что ты заметишь.

Да-а?.. Не думал? А зачем тогда спрашивал? Понятно, чтобы хвост павлиний распустить. На триста шестьдесят градусов. Как ни странно, от этой мысли я ощутила эмоциональный подъем. Пусть, пусть распускает хвост; значит, я ему нравлюсь…

Эти соображения оборвались, когда Мартин вдруг плавным движением скользнул мне за спину и, встав позади почти вплотную, взял меня за обе руки. От неожиданности я шарахнулась было, но Мартин меня удержал — как стальными оковами.

Он склонил голову и шепнул:

— Тихо, тихо, не бойся… — Его мягкие губы скользили по моему уху, и мне почудилось, что от жаркого дыхания ухо сейчас расплавится и тонкой струйкой воска скользнет по плечу, а потом скатится на мраморный пол. — Не дергайся, так надо. Я передам тебе немного силы, иначе ты не увидишь по-настоящему…

Он повернул мои руки ладонями вверх, его большие пальцы легли на запястья, как будто он приготовился слушать мой пульс.

— Тихо, тихо, не дергайся, — приговаривал Мартин, ритмично поглаживая голубые жилки, просвечивавшие сквозь тонкую кожу, а я уже не понимала, от чего так колотится сердце: то ли оттого, что чужая сила толчками вливается в мою кровь, то ли оттого, что стоящий сзади мужчина губами касается моих волос.

Через некоторое время — не могу даже сказать какое — Мартин произнес:

— Теперь ты готова, смотри.

К своему стыду, мне потребовалось некоторое усилие, чтобы разогнать розовый флер и понять, о какой, собственно, готовности он говорит.

Черная фигурка за стеклом шевельнулась. Ушебти подвигал подбородком туда-сюда. Затем покрутил головой, разминая шейные позвонки.

— Он живой? — шепотом спросила я.

— Не совсем. Он — другой. — Мартин по-прежнему стоял сзади; теперь он выпустил мои руки, но взамен обнял за талию, крепко прижимая к себе, и отвечал, склоненный, куда-то мне в волосы.

Я впала в оцепенение. Одна часть меня наблюдала за происходящим на витрине, другая ничего не ощущала, кроме жаркого чужого дыхания.

Ушебти приподнял одну ногу, потопал ею, потом потопал другой. Это смотрелось забавно. Он был ну прямо как персонаж из мультика студии «Пиксар», но тут человечек обнаружил нас с Мартином. Рубиновые угольки засветились в его глазницах, и сходство с мультяшкой уменьшилось.

Мартин оторвал руку от моей талии, вытянул ее вперед и поманил человечка пальцем. При виде этого жеста какое-то неприятное воспоминание мелькнуло в моем затуманенном мозгу, но тут же исчезло, потому что ушебти вдруг разбежался и прыгнул прямо на витринное стекло.

Я тихонько вскрикнула, отшатнувшись, а Мартин довольно засмеялся.

— Не бойся, он знает, кто его хозяин.

Когда человечек проносился сквозь преграду, стекло покрылось волнами — как поверхность пруда, куда упал камень, — но не разбилось.

Ушебти мягко приземлился у наших ног. Потом он встал на колени, положил перед собой копье и пал ниц.

— И что все это значит?

— Это охотник за умершими. Те, — он кивнул на витрину, — просто бесполезные куски камня и дерева. Ни черта не могут. А этот красавчик — другой. Он настоящий. Один крутой египетский колдун использовал его для загробной мести нерадивым должникам.

— Кошмар какой. И что он делает с нерадивым должником?

— Не знаю… может, глаза копьем выкалывает, а может, еще что. Пока не в курсе, я недавно его поймал.

Лица Мартина не было видно, а по интонациям я никак не могла понять, шутит он или говорит серьезно.

— И как тебе это удалось?

— Ну, я тоже немножко охотник.

— А зачем ты его поймал?

— Просто потому, что я смог это сделать. Ты же не думаешь, что такое может каждый?.. Знаешь, как здорово сделать то, что другие не могут? И потом, вдруг за кем-то должок будет… пригодится…

Я мягко, но решительно высвободилась из рук Мартина, чтобы посмотреть на него.

Конечно, он смеялся. Голубые глаза искрились весельем. У меня отлегло от сердца. Если не видеть славной мальчишеской улыбки, шутки Мартина могли производить зловещее впечатление. Преследовать человека после смерти — как это низко! Не был колдун, создавший такую куклу, «крутым». По-моему, он был изрядной сволочью.

Черный человечек продолжал неподвижно лежать, склоняясь к ногам Мартина, и я присела на корточки, предварительно оглядевшись по сторонам. Никто даже не смотрел в наш угол. Наверное, Мартин отвел всем глаза, он был мастер на такие штуки.

— А как ты думаешь, его можно потрогать?

— Можно, если я прикажу.

Мартин произнес длинную гортанную фразу на незнакомом языке. Звучание было невероятным. Я никогда не слышала подобного сочетания звуков и даже примерно не смогла предположить, к какой группе языков этот относится.

Древнеегипетский?

Ушебти вскинулся, легко поднялся с пола и подбежал ко мне. Задрав круглую голову, он рассматривал меня, а я — его.

Рубиновые угольки тлели, по широкоскулому лицу пробегали тени, вокруг ушебти по-прежнему ощущалась дрожь воздуха.

Я протянула человечку ладонь, и он вдруг обхватил пальцы, уткнувшись в них носом.

— Ой, холодный какой! — Я засмеялась. — Смотри, что он делает!

— Он запоминает твой запах.

— Зачем?

— Такова его природа. Он охотник.

Я нахмурилась и пошевелила пальцами, но ушебти вцепился в них сильнее.

— Знаешь что? А пусть он кого-нибудь другого запоминает. Скажи ему, чтоб отпустил меня. Я никому ничего не должна. И тебе тоже.

— Это сейчас, — как бы невзначай заметил Мартин, но, пока я подбирала достойный ответ, снова произнес несколько незнакомых слов повелительным тоном.

Ушебти отпустил мои пальцы. Он вернулся к копью, поднял его, прижал к груди и взмыл в воздух. Точно так же, без какого-либо ущерба он прошел сквозь стекло, очутился на прежнем месте и застыл. Рубиновые огоньки угасли, злое личико потеряло подвижность.

— Напугал он тебя? — спросил Мартин.

Лукавить мне не захотелось.

— Но это же не он. Это ты меня пугаешь. Иногда у тебя получается.

— Прости меня… Признаюсь в хвастовстве. Но ведь я это сделал! Никто не понял, что это за штука, один я. И я подчинил его. Разве тебе не интересно?

— Было интересно. Но…

Продолжения не последовало, потому что я никак не могла сформулировать четко, в чем же заключается «но». Может быть, в том, что я начинала понимать, насколько Мартин сильный колдун — немного странно для студента-библиотечника. Или в том, что мне начинало чудиться двойное дно в этом человеке с ослепительной улыбкой и веселыми глазами. А больше всего меня смущало то обстоятельство, что, когда Мартин стоял позади меня и касался губами моих волос, мне было наплевать на все «но» на свете.

Как ни в чем не бывало Мартин спросил:

— Ну что, теперь к Сикорски?

Однако после его прикосновений в душе царил полный хаос, и никакие инсталляции в мире сквозь него не пробились бы.

Не в коня корм, поняла я и решительно сказала:

— Нет уж. Хватит с меня на сегодня инферно. Пойдем лучше просто погуляем.

И мы покинули Эрмитаж и весь вечер бродили по городу. Мартин будто бы сделал шаг назад. Он вел себя как добрый приятель, задавал мне тысячу вопросов о моих пристрастиях, с интересом выслушивал ответы, комментировал их какими-то забавными историями, рассказывал анекдоты, читал стихи и вообще вел себя просто и мило как никогда. Прогулка напоминала затишье перед боем, и я была благодарна Мартину за эту передышку.

Белые ночи уже входили в силу, поэтому, когда мы подошли к дому в Малом переулке, смеркалось, но было все еще светло.

У входа мы остановились и посмотрели друг на друга.

— Я провожу тебя до квартиры, ты позволишь? — спросил Мартин.

— Ты пьешь кофе на ночь? — ответила я вопросом на вопрос.

— Еще как! — сказал Мартин.

Больше не было сказано ни слова. Я взяла его за руку и ввела в свой дом.

Мы молча поднимались по узкой лестнице. Ступени заканчивались одновременно слишком быстро и слишком медленно. Хоть бы Снежинка догадалась на кухню уйти, отстраненно подумала я на втором этаже. Если она останется в комнате — например, спрячется под диваном, — я буду чувствовать себя не в своей тарелке, подумала я на третьем. Впрочем, мне все равно, решила я, поднявшись на последний, четвертый этаж.

У дверей квартиры Мартин взял меня за плечи, развернул к себе и обнял. В полумраке его глаза сияли синим нетерпением, руки скользили по моей спине по-хозяйски уверенно.

— Кофе — это слишком долго, Данимира, — пробормотал он и нагнулся, чтобы поцеловать меня.

Я прикрыла глаза и поэтому не уловила, что в точности произошло.

Вспышка была такой яркой, что я увидела её сквозь веки. Раздался какой-то треск, как будто рвали тугую материю, объятия Мартина исчезли, и, когда я открыла глаза, он стоял у противоположной стены, ошеломленный и разъяренный. Поза у него была такая, как будто его в эту стену хорошенько впечатали. Золотые волосы приподнялись как наэлектризованные.

Я застыла столбом. Глупым, ничего не понимающим соляным столбом. Рот у меня приоткрылся, но слов не было.

Мартин искривил губы и выдал длинное многосложное ругательство на древнеегипетском. Может, и не на древнеегипетском, но это был тот самый язык, на котором он отдавал приказы ушебти. И это точно было ругательством.

Потом он отлепился от стены и пошел на меня.

Я продолжала стоять в ступоре.

Мартин приблизился и навис надо мною.

— Ты что творишь? — спрашивал он со спокойным интересом, но почему-то сразу стало ясно, что Мартин в бешенстве. — Ты же была не против?

Я кивнула.

— Я тебе противен?

Я в испуге помотала головой.

— Тогда как прикажешь это все понимать?

— Это не я. — Дар речи наконец вернулся ко мне. — Честное слово.

Мартин внимательно вглядывался в мои расширенные глаза.

— Данимира, ты ведь у нас правдивая девочка?

Никогда не считала себя праведницей, но сейчас было не до диспутов о человеческой природе. Я послушно изобразила плечами жест, который подтверждал: «Да, я правдивая девочка».

— Ты ведь хочешь… быть со мной?

Я кивнула.

— Скажи это вслух, пожалуйста.

— Хочу… хочу быть с тобой… — сказала я с запинкой.

— Тогда… — Мартин слабо улыбнулся. — Попытка номер два… — Он снова потянулся ко мне.

Едва он коснулся моих губ, все повторилось. Неведомая сила вновь отшвырнула Мартина от меня, я вновь услышала древнеегипетский… судя по всему, еще более древний и еще более египетский.

— Что же это такое? — в смятении воскликнула я. — Это не я, честное слово! Я не знаю, что это было!

— Я уже понял. — Мартин оторвался от стены, поморщившись, потрогал правое плечо, потом с такой же болезненной гримасой завел руку за спину. — Черт, приложило-то меня как…

— Прости меня, прости… — залепетала я.

Мартин сказал — с какой-то усталой безнадежностью:

— Да не за что тебя прощать. Просто у тебя слишком здоровые инстинкты… Очень жаль. Очень. Правда.

Фразу про инстинкты я не поняла и с надеждой спросила:

— И что же нам теперь делать?

Честно говоря, я ждала, что Мартин — обычно такой уверенный в себе, полный таинственных сил, — сию же минуту, как фокусник, вынет из шляпы объяснение произошедшему и тотчас найдет решение, и все снова будет прекрасно.

Но Мартин оставался холоден и хмур.

— Думаю, мне надо уйти. Я сейчас понял, что кофе на ночь может быть очень вреден для здоровья. Спокойной ночи, Данимира. Иди спать.

Мартин начал спускаться по ступеням.

Его сухое «иди спать» царапнуло сердце.

«Ступай в монастырь, Офелия».

Я метнулась за ним.

— Мартин, стой!

Он остановился, повернулся и взглянул на меня снизу вверх.

— Все очень плохо, Данимира, — вымолвил он. — Дело дрянь.

Я остановила его, чтобы сказать о том, что не надо отчаиваться, что это недоразумение разъяснится и что мы будем вместе, несмотря ни на что, но, когда я услышала это, слова застряли у меня в горле.

В оцепенении я слушала звук его удаляющихся шагов и, только когда он был уже на полпути вниз, перегнулась через перила.

— Это сглаз… или еще какая гадость… подожди немного… — умоляюще лепетала я в черный пролет. — Я разберусь… Я все исправлю! Нам просто надо больше времени…

И тогда снизу, из темноты, до меня донеслись слова:

— А времени у нас нет, Данимира… совсем нет времени…

Хлопнула входная дверь, и наступила тишина.

Я опустилась на ступеньки и просидела, вцепившись в холодное железо ограждения, долгое время — без малейшей мысли. Потом внизу снова хлопнула входная дверь. Сердце в надежде вздрогнуло, но я услышала собачье повизгивание, энергичный цокот когтей по камню и поняла, что это Ирина Ивановна, соседка с третьего этажа, вернулась с прогулки со своей дворнягой Жулей.

Жизнерадостная Жуля могла меня учуять и рвануть со всех сил здороваться. И тогда мне бы пришлось вести светские беседы с общительной Ириной Ивановной, а сил не было никаких.

С усилием я встала и поплелась в квартиру.

В прихожей я рухнула на банкетку.

Снежинка вышла встречать меня с хвостом, поднятым трубой. Она соскучилась и была рада меня видеть.

— Снежа, ты нужна мне как фамильяр, — прошелестела я ей.

Мордочка Снежинки обрела деловитое выражение. Кошечка вспрыгнула на тумбочку, села, обвив хвостом лапки, и всем своим видом выразила полную готовность к несению службы.

— Посмотри на меня внимательно, Снежа. Нет ли на мне проклятия? Порчи, сглаза или чего-нибудь подобного? Может, венец безбрачия? Отворот какой-нибудь дурацкий? Или что там еще бывает… я в этом не разбираюсь. В общем, ищи чужое колдовство.

Снежинка нахмурилась.

— В прихожей диагностику не производят, — строго сказала она. — Это серьезная процедура. Нужно побольше пространства. Ступай в комнату, ведьма Данимира. Возьми стул, поставь его на середину комнаты, садись, а я погляжу.

Я села на стул.

— Что надо делать?

— Ничего. Сиди молча и думай о хорошем.

Горькая усмешка появилась на моих губах, но развивать тему дальше я не стала.

Снежинка принялась ходить вокруг меня, тереться об ноги, запрыгивать на колени, один раз обняла лапами за шею и застыла так на несколько минут. Потом спрыгнула и принялась вновь водить свои таинственные хороводы.

По окончании диагностики Снежинка сообщила, что сглаза на мне нет. Также нет никакой порчи и прочих колдовских пакостей.

— И венца этого ужасного нет?

— И венца безбрачия тоже нет. Да я бы и раньше заметила — и венец, и сглаз, и порчу… Ничего чужого на тебе нет.

— Но ведь что-то должно быть… Слушай, а что-нибудь такое… более серьезное… заговоренная кровь, например? Порча ауры? Или родовое проклятие? Что-то более тяжелое, чем порча? Ты на такое проверяла?

Тут Снежинка замялась.

— Есть проклятия, которые так просто не распознать. А я еще только учусь. И потом, если проклятие родовое, то оно чужой магией не выглядит — оно же свое, родное. Я могу проконсультироваться по Катнету, но мне кажется, тебе надо поговорить с родителями. Я один раз случайно услышала, что Андрей Сергеевич и Илария Александровна хотели рассказать что-то важное, но только после твоего восемнадцатилетия. Подробностей я не запомнила — маленькая тогда еще была. Может быть, то, что они хотят сообщить, имеет отношение к твоему вопросу… А что случилось? На тебе чужой запах, кстати, очень странный…

Мне снова стало больно.

— Не спрашивай меня ни о чем, Снежа. Я сейчас не могу об этом рассказывать.

До дня рождения оставалось около двух недель. Из-за последнего экзамена я должна была задержаться в Петербурге, но через пару дней уже могла бы уехать в Оленегорск. Оттуда я планировала отправиться в Екатеринбург и уже заказала билеты — и на поезд, и на самолет.

— Давай я сначала с родителями поговорю, тогда наверняка все прояснится. А пока я лучше про экзамены подумаю.

Смирение, думала я, стиснув зубы. Из всех искусств наиважнейшим для нас сейчас является искусство быть смирным.

День своего рождения я собиралась по-тихому провести дома. Если честно, то желания отмечать не было вообще, но накануне Снежинка рассказала, что Лева передал ей по Катнету стихи, написанные в честь моего восемнадцатилетия.

Я прониклась и затрепетала.

Было решено устроить скромную пирушку, во время которой Снежинка зачитает Левино творение, а я за это угощу ее запретными плодами — рыбными консервами и каплей валериановой настойки в блюдечке с водой.

Да, вредно.

Да, нельзя.

Но, как известно, если нельзя, но очень хочется, то можно. Бедная Снежка, должно быть, сильно устала от нерадостной весны, от невеселой хозяйки, от одиночества, на которое я ее обрекла, заблудившись в собственных переживаниях. Настало время исправлять ситуацию. Моего фамильяра надо было срочно приголубить и побаловать. Я пообещала Снежке, что этим вечером мы позволим себе больше, чем обычно.

— Мняум, шпроты! — облизываясь в предвкушении, простонала Снежинка, и адское пламя полыхнуло в ее оранжевых глазах.

— М-м-м, розовое шампанское! — облизнулась в свою очередь я, и, возможно, в моих глазах тоже что-то полыхнуло.

— Только чуть-чуть, в честь праздника, — смущенно пообещали мы друг другу.

Обрадованная кошечка снова начала гонять по углам тряпичную мышь, а я пошла искать в интернете инструкцию по открыванию бутылок с шипучкой. Я как-то слышала страшную историю про бешеную пробку, которая одним выстрелом разбила люстру и поставила невесте огроменный фингал под глазом — не помню уж, в каком порядке.

За вином и шпротами я решила съездить на Невский, в знаменитый «Елисеевский».

Пусть не будет гостей, не будет комплиментов и горы подарков, но можно же просто сделать этот день красивым.

Где-то в шкафу была припрятана новая, ни разу не стеленная льняная скатерть, украшенная роскошной широкой каймой с ирисами из «ришелье», в буфете скучал набор тарелок и бокалов из цветного стекла. У пригородных бабусь, торговавших у метро, можно было купить букет махровых пионов или изящных космей, а в магазине подарков на соседней с домом улочке продавались яркие ароматические свечи и прочие необходимые излишества.

Да, день рождения решительно начинал мне нравиться.

В автобусе, идущем на Невский проспект, я встала у окна на задней площадке и повернулась к салону спиной. Из-под автобуса выбегала и уносилась вдаль гипнотическая серая лента, я рассеянно следила за ее бегом и пыталась представить, что же там такое мог сочинить Левиафан. «Торжественная ода девице Данимире, написанная ко дню ее совершеннолетия, каковое вряд ли прибавит ей ума и хороших манер». «Одна девица честных правил…»

Хорошо, что никто не видел моего лица — от воображаемых версий рот сам по себе расползался в широкой улыбке.

Разумный совершеннолетний человек, каковым я начала считать себя с сегодняшнего утра, испарился, едва я переступила порог «Елисеевского». Сначала я долго фланировала вдоль прилавков, глазея на витрины, декорированные таким образом, что провизия становилась произведением искусства, потом посидела под гигантским ананасом в центре зала, где взяла себе молочный коктейль с ананасовым же мороженым. Когда коктейль подошел к концу, я с удовольствием похрюкала через трубочку, возя ею по дну высокого стакана. Затем я снова побродила по кондитерскому отделу и в результате не удержалась — набрала всего понемножку. И вовсе не потому, что так уж любила сладости, — они выглядели так мило, что сами по себе могли служить украшением стола.

Когда я вышла из дверей «Елисеевского», кто-то вдруг дернул меня за рукав.

— Барашек! — услышала я голос Ксении и, обернувшись, увидела всю компанию: Ксению, Люду, Аню и Ангелину. И Мартина, понятное дело, тоже.

Встреча была нежданной. Я уже настроилась на штиль со Снежинкой, а ведьмы Мартина обычно общались в стиле «буря и натиск». К тому же я совершенно не понимала, что про меня думает Мартин. Действительно ли он поверил, что я не отталкивала его?

Честно говоря, я и не хотела видеть его до разговора с родителями. Странности внезапно стали казаться мне опасными. А что, если я причиню ему реальный вред?

Я растерянно поздоровалась с ведьмами и, мысленно съежившись, бросила на Мартина виноватый взгляд.

Он изменился. Выглядел Мартин как человек, недавно перенесший тяжелейший грипп: впалые щеки, голубые полукружья под глазами, которые на осунувшемся лице стали казаться еще больше. Какой-то он стал… прозрачный… Болел? Не мог же он до такой степени переживать нашу размолвку… или мог? И как теперь себя вести?

Но тут Мартин улыбнулся — едва заметно, краешками губ… глаза его были грустны и серьезны, но ведь он мне улыбнулся!

У меня отлегло от сердца. Действительно, если бы он сердился, Ксения не стала бы меня окликать: при всем своем уме и шарме она слушалась Мартина как хорошо выдрессированная овчарка.

Может быть, робко подумала я, все еще можно исправить? То, что произошло две недели назад, — нелепица, бред, какое-то идиотское стечение обстоятельств… Неправда, что у нас нет времени. Мне просто нужна помощь родителей, и скоро все разрешится.

От этих мыслей меня отвлекла Аня, заглянувшая в один из пакетов.

— О! Барашек затарился шампанским! — весело воскликнула она. — А закусывать будет шпротами? Мадемуазель знает толк в извращениях! По какому случаю шикуем?

Мне ничего не оставалось делать, как признаться, что у меня день рождения.

— Вау! — завопили все, даже обычно молчаливая Люда.

— И сколько нам стукнуло?

— Восемнадцать.

Все снова закричали «вау!», и я, смущаясь, поспешила добавить:

— Но я не праздную. Только чуть-чуть шампанского — вечером, дома.

Теперь раздалось дружное «фу-у-у!».

— Ты сошла с ума, — прокомментировала мой лепет Ксения. — Встречать восемнадцать лет в одиночестве — как это глупо и бессмысленно!

Я хотела было возразить, что вовсе и не в одиночестве, но смолчала. Ни у кого из них не было фамильяра, вряд ли они смогли бы понять, как нам со Снежинкой хорошо вместе.

— Эх, где мои восемнадцать… — мечтательно протянула Аня, будто была глубокой старушенцией. Затем она окинула меня внимательным взглядом и с возмущением произнесла: — Нет, вы только посмотрите на нее! Наверняка она и вечером будет в таком же виде.

— А в каком таком виде?.. — пробормотала я. — Нормальный такой вид… Майка, джинсы — все почти новое… И чистое.

— И снова эти тапочки! — скривившись, сказала Ксения. — Барашек! Я ненавижу твои тапочки!

Дались им всем мои тапочки, подумала я, вспомнив, что Снежинка говорила мне то же самое.

Люда вдруг сказала:

— Ксюнь, ну сделай из Барашка человека, ты же можешь!

Все оценивающе посмотрели на меня. Мартин тоже посмотрел, и под его долгим взглядом я почувствовала себя как на раскаленной сковородке.

— Сегодня вечером Данимира должна быть самой красивой, — негромко произнес Мартин, и Ксения сразу же задумчиво прищурилась, как она обычно делала перед тем, как произвести какой-нибудь особо замысловатый колдовской пасс.

Я испугалась. В воображении немедленно нарисовалась живая картина, как на меня накидывают магическую вуаль, такую же яркую, как у Гели, и превращают в раскрашенную куклу.

— Я не хочу вуаль, — поспешила сообщить я. — Не надо, мне и так нормально!

Ангелина взглянула на меня с холодком, будто прочла мои мысли, а остальные ведьмы засмеялись.

Ксения, усмехаясь, обронила:

— Не дрожи, Барашек, обойдемся без вуали. Пойдешь с нами — и сегодняшним вечером будешь самая красивая.

Как захотел повелитель, мысленно продолжила я. Иногда рабское подчинение Ксении вызывало во мне ощутимое раздражение. Как будто она предложила Мартину свою идеальную внешность, свой яркий ум и, обнаружив, что ничего этого ему не надо, пыталась теперь привязать его к себе другими узами — жалкими, но липкими, которыми послушный раб привязывает к себе тщеславного господина.

Я пыталась убедить себя в том, что мне просто обидно за Ксению, умницу и красавицу, но в глубине души я знала, что это раздражение — не что иное, как ревность. И Мартин, и Ксения неоднократно и как бы невзначай пытались донести до меня мысль, что между ними нет ничего плотского, но мне постоянно мерещилось, что их связывает нечто большее, чем дружба.

Мартин молча отобрал у меня пакеты, чтобы уложить все в свой рюкзак. Когда он коснулся меня рукой, я напряглась, подсознательно ожидая электрического разряда, но ничего не произошло. Прикосновение как прикосновение. Теплое, сухое и, надо сказать, снова приятное. От этого чувствования мысли в голове пошли карусельным кругом. Ксюша и компания могли затащить меня хоть в ад — я думала о другом.

Тем временем Ксения и Анна подхватили меня под руки и повлекли за собой.

Мы пролетели пол-Невского (по дороге ведьмы выспрашивали меня о каких-то пустяках, я так же пустячно отвечала), свернули на другую улицу и потом свернули еще пару раз. В конце концов наш ход замедлился у некоего угрюмого с виду палаццо. Его первый этаж был облицован серыми, грубо обтесанными камнями, а гранитные ступени вели к высоким дверям. Двери эти выглядели чудно: глубоко утопленные в тело здания, они были совершенно неприметны со стороны, но при внимательном обозревании оказались воплощением респектабельной классики — тяжелые, дубовые, цвета старого янтаря, потемневшие от времени и петербургской непогоды. Витражная расстекловка была строга и в то же время изящна, массивные бронзовые ручки изображали бойких саламандр, навсегда застывших в стремлении вскарабкаться по вертикали. За стеклом маячила фигура — некто в фуражке и форме, похожей на адмиральскую.

На гладком фризе над дверьми блеснули тусклым золотом буквы: «Торговая галерея „Элизиум“».

Честно говоря, я была немного разочарована.

Магазин?..

Таинственное путешествие заканчивается в магазине?

Я только что была в одном из самых красивых магазинов города, меня трудно будет чем-либо удивить, да и вообще я не испытывала особой приязни к подобному времяпровождению. Дома, в Оленегорске, я заказывала одежду через интернет, а раз в год мама брала меня с собой в Милан. Там, в центре города, в небольшом живописном переулке, в кривом домишке с облупившимися стенами уже лет триста располагалась «Модная лавка Боттичелли», владельцем которой был мамин знакомый гном. В лавке нас провожали в затемненную демонстрационную комнату, усаживали в мягкие кресла, приносили нам чай или кока-колу со льдом и пирожные для меня. Затем длиннобородый сеньор Боттичелли щелкал пальцами, в центре комнаты возникала подсвеченная область, в которой и появлялись всевозможные наряды, вернее, их проекции. Искусство хозяина лавки славилось в магическом мире: проекции отличались реализмом, любую вещь можно было взять в руки и даже померить. Мама выбирала понравившуюся ей одежду — как правило, скромно выглядящую, но безукоризненного покроя, — а через пару недель в Оленегорск приходила посылка с покупками, теперь уже в материальном воплощении.

Однажды и я соблазнилась хорошенькими туфельками — бледно-розовыми, расшитыми бисерными звездочками, с маленькими жемчужными кисточками и с маленькими хрустальными каблучками. Под конец просмотра, когда мама уже все выбрала, они внезапно возникли в столбе света и медленно закружились, показывая себя со всех сторон. Вид у них был совсем сказочный и совсем непрактичный.

— Мама, это же бальные туфельки принцессы! — сказала я, задрожав от восторга. — Я знаю, что в Оленегорске их носить негде, но можно мы их купим просто так? Я буду иногда доставать их из шкафа и ходить по дому. На Новый год или Восьмое марта.

Сеньор Боттичелли поспешно выступил вперед и объяснил, прижав руку к груди, что это не продается, это подарок для дочери его постоянной клиентки, и на туфельки наложено заклинание «всегда впору».

Мама подарок приняла, но почему-то с сердитым видом. Она отозвала хозяина в сторону и что-то ему выговаривала несколько минут. Сеньор Боттичелли пожимал плечами с независимым видом, и было видно, что он с мамой не согласен.

Тем не менее подарок был принят, и чудесные туфельки отправились в Оленегорск. И почему я не взяла их в Петербург? Надо будет привезти и продемонстрировать всем, кто недоволен моими тапочками. Вот надену первого сентября в институт, пусть все умрут от зависти… И вообще, скептически продолжала думать я, раз уж речь пойдет всего-навсего об одежде… Неподалеку от того места, где мы встретились, располагался старый добрый Гостиный двор. Мы с мамой не были любительницами шопинга, но однажды зашли туда, как пони пробежали несколько раз по кругу и, как мне помнится, нашли то, что искали. Нам вовсе незачем было отправляться в поход — все равно везде продается одно и то же.

Тем временем кто-то подтолкнул меня в спину.

«Не робей, Барашек!» — шепнули мне на ухо. Я фыркнула про себя — никто и не робел! — ухватилась за бронзовое тельце саламандры — металл оказался теплым — и вошла внутрь.

6

Угрюмый дом оказался выдолбленным изнутри, как праздничная тыква.

Я остановилась и запрокинула голову.

Старые перекрытия были снесены напрочь, и продольный полупрозрачный купол крыши парил на немыслимой высоте. Хрустальные люстры из длиннейших, радужно сверкающих нитей спиральными каскадами ниспадали, появляясь словно бы из ниоткуда. Прозрачные витые колонны, полые изнутри, оказались лифтовыми шахтами — в них плавно скользили кабины, и человеческие фигурки в кабинах были совсем как игрушечные. Несколько разноуровневых площадок с пальмами, агавами и прочими экзотическими растениями парили в светлом пространстве летучими островами — поддерживающие их конструкции совсем не были заметны. Наверное, так выглядели висячие сады Семирамиды.

Белоснежные ленты эскалаторов неспешно ползли вверх мимо легких многоярусных колоннад, доставляя души покупателей в Валгаллу или Тлалокан.

Наверное, больше всего меня впечатлила внешняя невесомость многотонных конструкций, благодаря которой эфир внутри серого дома приобретал черты фэнтезийной нереальности.

Пахло в «Элизиуме» восхитительно. Призраки лабданума, османтуса, ветивера, жасмина, сандала и прочих драгоценных субстанций витали вокруг, перевиваясь в единый аромат, неопознаваемый, но смутно знакомый и от этого необыкновенно волнующий.

То же было и со звуками. Обрывки разнообразных мелодий, доносившихся со всех сторон, накладывались на морской шум людской речи, образуя музыку, каждая нота которой была безымянна и более неповторима.

Я стояла, невольно улыбаясь, очарованная открывшимся передо мной видом.

— Ну что, нравится? — насмешливо спросила Ксения.

— Очень! Но почему я никогда не бывала здесь раньше? Если бы я проходила мимо, мне бы даже в голову не пришло… Этот дом такой… такой солидный снаружи… я бы подумала, что здесь банк или контора серьезная.

— Господи! А где ты вообще была, кроме своей деревни? — с неожиданным возмущением сказала Геля. — В Русском музее и Кунсткамере? Для тебя институтские катакомбы — дом родной. А жизнь, — она обвела рукой перед собой, — настоящая жизнь, реальная, — она совсем другая.

Я смущенно поежилась. Где-то Геля была права: я искренне считала, что институтские катакомбы — лучшее, что случилось со мной в жизни, — но что поделать, если я уродилась такой?

— Каждому свое, — заметила примирительно Ксения, приобняв меня за плечи. — Зато Барашек у нас такой умненький-разумненький! Барашек будет хорошо учиться, а когда вырастет, то станет старшим библиотекарем и купит папе Карло новую куртку. А ты, ленивая Гелька, может, и вообще диплома не получишь, если Мартин тебе не поможет.

— Поэтому тебе придется выйти замуж за миллионера, — подхватила Аня, — и вести скучную примитивную жизнь миллионерской вдовы.

Геля польщенно хихикнула.

— Ваши слова да богу в уши!

Ведьмы захохотали, а я подумала, что мне заранее жаль того, кто по незнанию польстится на опасную обманку. Шутка про вдову звучала не совсем шуткой. Хорошо бы случилось так, чтоб Геле попался тот, чьи миллионы нажиты неправедно, бандит какой-нибудь или наркоторговец, — тогда хотя бы выйдет по справедливости.

— Может, пойдем уже? — нетерпеливо сказала Люда. Она обычно бывала неулыбчива, погружена в себя и сохраняла отрешенный вид и теперь. У меня даже возникло ощущение, что наш внезапный поход ей неприятен, поскольку оторвал от каких-то более важных дел. Так это было или нет, я не знала, но в любом случае я чувствовала с Людой какую-то общность, потому что предполагала: Люда не променяла бы свою погодную магию ни на какие миллионы.

— Действительно, что мы застряли здесь? У нас уйма дел, — подмигнула мне Ксения. — Будем из Барашка делать человека.

Дальнейшие несколько часов перевернули все мои представления о том, что должна носить хорошо одетая девушка.

— Я не ношу мужские кальсоны! — с возмущением сказала я, расправив и разглядев светло-серую тряпочку из шелковистого трикотажа, которую выдала мне Ксения. Потом я взглянула на ценник и пробормотала: — Не-ет, это не мужские кальсоны, они не могут столько стоить…

— А это что? — Два предмета, которые Аня протягивала мне, отдаленно напоминали обувь. Предположительно, они должны были быть босоножками. Толстая платформа, высокие острые каблуки, лаковые ремни — все это каких-то неземных, космических очертаний и неоново-розового цвета.

— Это «Джимми Чу», Барашек. Почти. Настоящего «Джимми Чу» здесь нет, но почти «Джимми Чу» найти можно.

Проговорив эту совершеннейшую абракадабру про неведомого «Джимми Чу», Ксения выдала мне короткую белую блузу, которая, казалось, состояла из одной гигантской, хитрым образом перекрученной оборки. Я в сомнении приняла блузу. Ее ткань оказалась нежной, кисейно-тонкой и при этом полупрозрачной.

— Просвечивать будет. Я не то чтобы сильно стесняюсь, но бессмысленная какая-то вещь. И даже живот не прикроет. Вообще ничего не прикроет, — сообщила я обществу свои выводы.

Общество дружно вздохнуло.

— Да кому нужен твой живот! — снисходительно поморщилась Ангелина.

Железная логика, подумала я. Мой живот никому не нужен, так давайте скорее его всем покажем.

Единственной вещью, которая не вызвала у меня отторжения, была элегантная шляпа-федора из пестрого — в «куриную лапку» — розово-белого твида, с тремя мягкими вмятинами, с лентой у основания тульи.

— Шляпу надену, а кальсоны — нет. И «Джимми Чу» не надену, упаду я с вашего «Джимми».

— Барашек! — понизила голос Ксения и сверкнула карими очами. — Шопингом занимаются для веселья и счастья. Поэтому ты немедленно, вот прямо сразу, не отходя от кассы, прекращаешь блеять и брыкаться и начинаешь вести себя как нормальная девушка. То есть радуешься, хлопаешь в ладоши и с удовольствием примеряешь все, что посоветуют тебе старшие товарищи по шопингу. Иди переодевайся, потом нам покажешься.

— Иди-иди, — сказала Аня. — И не сомневайся, Ксю у нас эксперт по шмоткам. Ты еще ей спасибо скажешь.

Посижу в примерочной, а потом скажу, что не подошло по размеру, быстренько созрел у меня хитроумный план. Но тут Мартин, который, едва мы зашли в стеклянный аквариум магазина, упал в кресло для посетителей, подал голос:

— Данимира, сделай, как Ксения говорит. Тебе понравится, гарантирую. А если нет — клянусь! — я съем эту шляпу.

Тон его речи был шутлив, и Мартин вроде улыбался, но что-то в выражении его лица заставляло думать, что у него болят зубы. Определенно, он был нездоров. Не наша ли последняя встреча являлась причиной этого нездоровья? Конечно, при таком направлении мыслей Мартину я отказать не смогла, наши отношения и так были подвешены на тонкой нити.

Испустив тяжелый вздох, я отправилась в примерочную.

— И косу распусти, — сказала мне вдогонку Ксения. — Школа закончилась, Барашек.

Продолжая страдальчески вздыхать, я облачилась в шутовской наряд, предложенный мне Ксенией. С блузой пришлось немного повозиться: Мебиус умер бы от зависти при виде этого швейного изделия, но, включив весь интеллект, отпущенный природой, мне удалось сообразить, какая часть должна находиться на фасаде, а какая — с тыла.

Затем с опаской путника, расстающегося с земной твердью и вступающего на шаткий веревочный мостик, я сняла тапочки и просунула ступни в неоновые ремни космической обуви. Со стороны каблуки выглядели пыточным приспособлением, но, как ни странно, ногам было удобно. Этого никак не могло быть, но было действительно удобно.

Я озадаченно потаращилась на волшебные босоножки, потом выпрямилась, с любопытством взглянула в зеркало и замерла.

Никогда не представляла, насколько одежда может изменить человека.

Это было похоже на колдовство.

То, что принималось мною за кальсоны, оказалось узкими и очень женственными брюками с легкими складками у пояса. Ноги, обтянутые серым шелком и вознесенные ввысь искусством таинственного Джимми Чу, казались бесконечно длинными. Белоснежная блуза Мебиуса прикрывала все, что должна была прикрывать, но, распахиваясь особенным образом, обнажала ключицы, отчего шея тоже казалась бесконечно длинной. Пришлось признать, что полоска голого загорелого живота смотрится в контексте образа логично и довольно-таки мило. Никогда бы не подумала, что подобный наряд может кого-либо украсить, но факт был налицо — девушка напротив словно сошла со страниц модного журнала. Недостатки, которые я с досадой наблюдала, когда раньше смотрелась в зеркало, — неловкая детская долговязость и чрезмерная длина рук и ног — внезапно чудесно преобразились на моих глазах. И, пожалуй, ни на ком другом эти странные вещи не смотрелись бы так хорошо, как на мне…

Задумчивым движением я распустила волосы, и снова Ксения оказалась права — стало еще лучше.

В качестве завершающего штриха я опустила на макушку федору, слегка надвинув ее на лицо.

Я буду счастлива, вдруг поняла я, разглядывая незнакомую красавицу в зеркальном стекле. Очень счастлива — такое пронзительное, такое ясное предчувствие не может не сбыться…

Теперь всегда буду носить шляпу… спать буду в шляпе и в «Джимми Чу». Ксения оказалась настоящей волшебницей. Как она вообще догадалась, что эти странные вещи можно носить и, главное, носить одновременно?

Мне вспомнился Леха Абрикосов. Вообще-то я считала Леху веселым шалопаем и искренне полагала его заманчивые речи пудрой для девичьих мозгов. Теперь стало понятно, что он имел в виду. Возможно, он и не шутил. Интересно, что там у него вышло на снимках? Надо будет поискать в интернете «Леху Абрикосова, свадьбы и ню» и выкупить фотографии того чудесного праздного, ничем не омраченного августа. Будем надеяться, что Леха их не удалил. Наверняка он не откажется от возможности подзаработать на нашей случайной фотосессии.

Я еще немного покрутилась перед зеркалом, а потом вышла на подиум… то есть я просто отодвинула шторку и покинула примерочную, но ощущения были такие, будто там, впереди, освещенные подмостки и сотни глаз в полутьме.

— Ну вот… как-то так… — сказала я, смущенно улыбаясь и разводя руками.

Раздались аплодисменты. Ведьмы хлопали мне, хотя, по большому счету, аплодировать надо было Ксении. Я сделала в ответ несколько шутливых книксенов.

Мартин не хлопал. Мартин меня изучал. Его серьезный и далеко не шутливый взгляд путешествовал по мне, как если бы Мартин осматривал невиданный доселе и богато изукрашенный собор. При других обстоятельствах меня бы это смутило. Но не теперь, когда я могла потерять его. Смотри, ответила я, не отводя глаз, игра стоит свеч? Видишь, какой я могу быть?

Когда все перестали хлопать, Мартин поднял ладони и произвел несколько ленивых громких хлопков.

— Браво, Данимира, браво, — похвалил он. — Но это только начало, не расслабляйся.

Да, подумала я, это только начало. Начало всего.

И мы отправились дальше кружить по «Элизиуму». По требованию ведьм я перемерила половину одежды, продававшейся здесь. Ксения производила один эстетический эксперимент за другим. Романтические платья в цветочек и рокерские косухи, строгие деловые костюмы и двойки, напоминавшие пижаму, короткие коктейльные платьица и мешковатые свитера — мне шло все. Как выяснилось, меня можно было обмотать тряпкой для мытья полов — и в этом наряде я все равно была бы хороша.

Первый раз в жизни я чувствовала себя по-настоящему красивой. Не симпатичной девчонкой, при виде которой парни начинают улыбаться, а женщиной, которой мужчины оборачиваются вслед с таким вот, как у Мартина, серьезным и пристальным взглядом.

К этому состоянию надо было еще привыкать и учиться с ним жить, а пока осознание собственной красоты пьянило меня не хуже шампанского. Выражалось это довольно просто — мне хотелось скупить весь «Элизиум» сразу.

Мартин постепенно обрастал пакетами. Я даже попыталась отнять парочку, но он не отдал.

И постоянно фоном присутствовала надежда: он не сможет отказаться от такой, как я. Съезжу в Оленегорск, там все разрешится. Надо будет позднее познакомить Мартина с родителями. Маме он точно сразу понравится. А вот отец — более сложный человек, да и Мартин, как мне кажется, тоже непрост. Но папа превыше всего ценит в человеке талант, он увидит, какой Мартин одаренный, и они найдут общий язык.

Где-то на последнем этаже, когда я уже начала подумывать, что, пожалуй, насытилась первым в моей жизни шопингом, мы остановились у витрины, где были выставлены вечерние платья. Салон «Мадам Трюмо». Корсеты, воздушные многослойные юбки в пол, блестки и стразы. Все было сказочной красоты, но немного не для этой жизни.

— Ну, это-то мне вряд ли когда-нибудь понадобится, — сказала я. — В таком виде только «Оскар» получать или Нобелевскую премию. Ни то, ни другое мне не грозит. И посмотрите, цены вообще не указаны. Наверное, меры предосторожности — чтоб штабеля из обморочных тел витрину не загораживали.

— А мы не будем покупать, — сказала Ксения. — Мы просто будем мерить и веселиться.

Тут я в первый раз почувствовала реальную усталость.

— Может, не будем заходить? Полюбуемся да и пойдем подобру-поздорову? Мне продавцов жалко. Здесь, наверное, редко покупают, а мы подадим им надежду.

Ксения загадочно усмехнулась.

— Нас здесь встретят как дорогих гостей.

— Барашек, тебе это просто необходимо, — проникновенно сказала Аня. — Ты уж прости, но платье, в котором ты была на новогоднем балу…

Я удивилась. Выходит, Аня помнит, в чем я была на институтском вечере? А ведь мы тогда не были знакомы… Неужели я так плохо выглядела? Мне стало обидно за мой новогодний наряд. Мы с Женей выбирали его вместе. Голубое трикотажное платье было недорогим, но симпатичным и вроде бы мне шло. Между прочим, на балу я у стенки не стояла.

— Мне б твои деньги, — сказала Геля. — Я б в том платье за картошкой не вышла. — В ее голосе прозвучала искренняя обида, что у нее нет моих денег. По-моему, Геля сильно преувеличивала платежеспособность нашей семьи. Мы, конечно, не бедствовали, но и для журнала «Форбс» не существовали.

Я прислушалась к миллиону остроумных ответов, вскипевших во мне в ту же секунду. Озвучивать нельзя было ни один из них.

Ладно. Последний рывок. И только ради того, чтобы Мартин еще раз убедился, что я могу быть красивой.

— Пойдемте, — решительно сказала я и первой вошла в салон.

Хозяйка салона желала, чтобы ее именовали так же, как и ее салон, — мадам Трюмо. Немного странно, но, может быть, удобно для бизнеса. Она была немолода, маленькая, сухонькая, стильная, несмотря на небольшой горбик. Гномья кровь, решила я. Вполне возможно, что к ее пятидесяти можно накинуть еще полсотни. При разговоре мадам мило грассировала, и это действительно звучало немного по-французски. Как оказалось, мадам Трюмо была знакома с Ксенией и встретила нас очень приветливо. Меня она осыпала комплиментами, сказав, что ей будет приятно подобрать достойное обрамление для юной северной жемчужины. Фраза была немного манерна, но в устах женщины, именующей себя «мадам Трюмо», прозвучала естественно.

Мне понравилось.

Вот вам, думала я. Слышали? Жемчужина, а не Барашек!

В качестве примерочной использовалась небольшая комната, вся в зеркалах и обставленная с королевским шиком.

С застежкой первого платья, выбранного, кстати, не Ксенией, а мадам Трюмо, мне справиться не удалось. Крючки располагались на спине, и после нескольких мучительных попыток я поняла, что самой мне платье не застегнуть.

Я приоткрыла дверь и позвала на помощь. К моему смущению, в примерочную проскользнула сама хозяйка салона. Видимо, Ксения, шикарная столичная штучка, да к тому же дочь особы, приближенной к мадридскому двору, действительно была здесь дорогим гостем. Я подумала, что надо будет спросить у папы, не знает ли он некоего Михайловского. Снова праздное любопытство, но мне стало интересно.

— Вы имеете красивые волосы, мадемуазель Данимира, — прощебетала мадам, ловко застегнув крючки на корсете. — Но стиль прелестной дикарки — это не для вечерних туалетов.

Я поразмыслила и решила, что обижаться не на что — волосы красивые, дикарка прелестная. Замечание было сделано безукоризненно.

Мадам усадила меня в кресло, быстро и ловко собрала пряди на макушке, закрутила и подколола их множеством шпилек, которые доставала из кармашка жакета. Получилось что-то объемное и стильно-небрежное, в духе шестидесятых годов прошлого века.

— Да, я не ошиблась, — с удовлетворением сказала мадам Трюмо. — Так хорошо. У вас, Данимира, удивительно несовременное лицо.

Я подняла на нее глаза в замешательстве.

— Это комплимент, — засмеялась она, потом как бы между прочим продолжила: — Простите за любопытство, а в каких отношениях вы с Ксенией?

Я ненадолго задумалась. Друзьями нас, пожалуй, было не назвать. Но сегодняшний чудесный день многое изменил. Я чувствовала, что мое сердце готово раскрыться. Да, они странные… и, пожалуй, немного циничнее, чем стоило бы. Но, как говорится, у каждого свои недостатки. Сегодня ведьмы Мартина уделили мне столько внимания и подарили чудесное ощущение будущего счастья, а это дорогого стоило.

— Мы недавно познакомились, но Ксения ко мне очень добра…

В зеркальном отражении лицо мадам Трюмо странно потемнело, будто доброта Ксении ей не нравилась.

— Нет, правда-правда, очень. Ну, вроде как она шефство надо мной взяла… все они: Анна, и Людмила… и Ангелина…

Особенно Ангелина, хмыкнула я про себя. Воспитывает во мне толерантность.

— А молодой человек?

— Мартин… а-а-а… так это… он тоже…

— Шефство взял? — невинно спросила горбунья.

— А-а… да, вроде того. И вообще мы сегодня встретились совершенно случайно.

Обсуждать мои взаимоотношения с Мартином я не собиралась ни с кем. В первую очередь потому что и сама не знала, что сказать. Ой, вы знаете, мы чуть было не стали любовниками, но выяснилось, что я бьюсь током, как неисправная проводка. Такая вот незадача, но я работаю над этим.

Мадам Трюмо сменила тему и защебетала о том, что перед своим следующим балом я обязательно должна посетить ее салон.

— Мы позовем месье Шифоньера. Он лучший стилист на всем северо-западе. К нему записываются за полгода. Он будет счастлив поработать с таким богатым материалом.

Я с уважением подумала о том, какой сказочный мир заполняет мысли мадам Трюмо: балы, приемы, светские рауты, благотворительные вечера… леди в бриллиантах, джентльмены в смокингах… А я даже в ночной клуб не пойду, где наша группа собиралась отмечать окончание первого учебного года, потому что в это время буду уже в Оленегорске. Впрочем, я так стремилась домой, что ни один бал в мире не удержал бы меня в Петербурге.

— Когда-нибудь — обязательно, — вежливо сказала я, вставая. — У вас прекрасные платья. И большое спасибо за прическу. У меня самой так никогда бы не получилось.

Мадам Трюмо всплеснула руками.

— Зачем же самой? Есть специалисты, и вы, мадемуазель Данимира, должны научиться пользоваться их услугами…

— Когда будет повод — непременно.

Я посмотрелась в зеркало. Облегающее платье цвета слоновой кости было расшито крошечными золотистыми стразами и посверкивало при каждом движении. Сзади подол был длиннее, и лежавшие на полу кружевные фестоны напоминали морскую пену. Я одновременно походила на кинодиву и на русалку.

Ну и куда в таком?

— Thank you! Thank you! — прошептала я с надрывом, раскланиваясь и прижимая к груди воображаемый «Оскар», потом смахнула воображаемые слезы.

Мадам Трюмо не разделяла моей иронии. Без тени улыбки она сказала:

— Женщина должна построить свою жизнь так, чтобы ей было куда выйти в вечернем туалете.

Я подумала и небрежным движением выкинула «Оскар» в кусты.

— Например, выйти за принца?

— Например, — все так же серьезно подтвердила мадам. — Этот способ, наверное, самый надежный.

— Наверное, — засмеялась я. — Но вы знаете, за всю свою жизнь не видела ни одного принца. Не попадалось. Видимо, номера наших троллейбусов не совпадают. Я пойду уже, покажусь? А то все, наверное, заждались.

— Конечно. — Она подошла к двери и распахнула ее. — Я сделала все, что смогла, — сказала она ведьмам и Мартину. — Встречайте свою принцессу.

И снова были аплодисменты, комплименты — и мимолетное удивление тому, как быстро привыкаешь ко всеобщему восхищению. Ни капли смущения я не испытывала, а напротив, принимала все как должное.

После пятой примерки я взмолилась:

— Все, не могу больше! Сил моих нет. Давайте на сегодня закончим. Домой хочу.

И все как-то сразу замолчали и выжидательно уставились на меня.

— Барашек, ты же не собираешься дома пить шампанское в одиночестве? — спросила наконец Ксения. — Это плохой признак даже в обычный день, а в день рождения и вовсе никуда не годится. Давай-ка мы составим тебе компанию.

Я была так благодарна и Мартину, и его ведьмам за этот чудесный день, так хотелось показать, как я ценю их дружеское участие… Со времени несчастья с Женькой никого в моем доме не было, а мне всегда нравилось принимать гостей.

Быстро прикинув, что в кладовке стоят мамины заготовки, холодильник полный, а в рюкзаке Мартина имеется большой пакет с пирожными, я решила, что, пожалуй, не ударю в грязь лицом.

Гулять так гулять.

— А давайте! Но шампанского у меня только одна бутылка.

— Ничего, заедем куда-нибудь и купим, — решила Ксения.

Она вызвала такси — две машины: в одной поехали ведьмы, в другой — я с Мартином.

Всю дорогу — очень короткую дорогу — я продремала на плече Мартина, а он держал меня за руку, и от этого пустяка я чувствовала себя счастливой, и весь мир лежал у меня в кармане.

О чем думал Мартин, пока такси мчалось по вечернему городу, я не знала, но, когда мы подъехали к дому, он разбудил меня, и я увидела его глаза близко-близко. Мне даже показалось, что он готов, наплевав на последствия, поцеловать меня.

— Не надо, — поспешно сказала я. — Я боюсь за тебя. Подожди немного, все изменится.

С вымученной усмешкой Мартин отстранился.

— Нет времени ждать. Пойдем, остальные уже здесь.

Перед входом в подъезд ведьмы остановились и стали доставать сигареты: они курили, все четверо. Дурная привычка, на мой взгляд, но я другим не указчик.

— У тебя, наверное, курить нельзя, а хочется со страшной силой, — пояснила Аня. — Постоим здесь, отравимся наконец-таки. — И добавила жалобно: — Хотя ноги гудят и даже спину ломит… Ужасно устала!

Ее слова меня смутили.

В нашей семье никто не курил, и я табачный дым не жаловала. Но некоторые из папиных друзей курили. Дымили как паровозы, чего уж там. Когда они приходили к нам в дом, то на улицу их никто не гнал. Включался на полную мощность кондиционер, а когда застолье заканчивалось, мама творила специальную антитабачную волшбу, которую сама и сочинила, и к утру комната полностью очищалась от последствий курения.

Обои у меня в квартире были такие светлые, такие чистые, и занавески тоже новенькие… и потолок со свежей побелкой… и пахло у меня в квартире приятно.

А кондиционера не было. Но не могу же я держать уставших гостей на пороге. Мне очень хотелось отблагодарить их за все. За один вечер ничего не случится. Была не была, решила я. Пусть курят в комнате, не прогонять же их на лестницу. Все равно буду сегодня созваниваться с родителями. Вот и спрошу у мамы, как избавиться от дыма. А пока окно в комнате открою и на кухне балкон, чтобы сквозняком вытягивало.

Я улыбнулась и пошире распахнула дверь в подъезд.

— Заходите. Можно у меня курить, переживу уж как-нибудь.

Ведьмы замолчали, переглянулись и снова посмотрели на меня. Они явно обрадовались. У всех четверых даже глаза блеснули какой-то зеленью.

— Ты нас приглашаешь? — довольным голосом проворковала Ксения. — Всех?

Нет, можно подумать, я кого-то на улице оставлю.

— Ну разумеется. — Я пожала плечами. — Заходите уж скорее все. Нам на последний этаж, и лифта нет. Но тут всего четыре этажа.

Мартин сделал широкий жест рукой:

— Дамы! После вас.

Ведьмы цепочкой проследовали в подъезд. За ними — я. За мною — нагруженный Мартин. Пока мы поднимались, я приуныла от непрошеных, но неизбежных воспоминаний. Еще недавно я шла по этой лестнице, наполненная радужным предвкушением, всерьез опасающаяся своей неопытности, но ведомая твердой решимостью… Наверное, и Мартин сейчас вспоминает тот вечер… Что же он думает про меня на самом деле? Только у дверей квартиры я встряхнулась и силой заставила себя думать о другом. Скоро я вернусь в Оленегорск, и все наладится. Все будет хорошо. А пока бессмысленно изводить себя горькими мыслями.

Я открыла входную дверь. Снежинка навстречу не вышла, но я не удивилась. На нее иногда нападала застенчивость при виде незнакомых людей. Она предпочитала сначала отсидеться в укромном месте, рассмотреть гостей, привыкнуть к ним и только потом неслышно появиться во всей красе — так, чтобы окружающие начали ахать и восторгаться ее белоснежной шубкой.

Снежинка должна была ведьмам понравиться, она всем нравилась.

А ведьмы ей? Это вопрос.

Девушек я проводила в комнату, а Мартина направила на кухню.

— Пакеты с одеждой в прихожей кинь — я чуть позже уберу, а съедобное на кухне на стол выложи. И шампанское открой, остальное — в холодильник.

В комнате я усадила ведьм на диван, расставила вместо пепельниц несколько пиал и предусмотрительно распахнула окно. В комнату вплыл летний городской воздух — смесь выхлопных дымов и чего-то нежного, сиреневого, цветущего где-то далеко, за три двора отсюда. Щемящее чувство тоски по дому сжало сердце, но я прогнала его. Не так плохо обстоят дела. Откуда ни возьмись образовался настоящий день рождения, с гостями и шампанским.

Мартин здесь, рядом…

Наверное, грех жаловаться.

Ксения, Аня и Люда с любопытством оглядывались по сторонам.

— А у тебя мило, Барашек, — сказала Аня. — Картинки такие прикольные.

— Да, симпатично, — сказала Ксения. — И картины действительно хороши.

Люда молча покивала, соглашаясь.

Одна только Ангелина, опустив глаза, внимательно рассматривала свои ногти и чему-то улыбалась. Эта улыбка вызвала у меня смутное недоумение. Я редко видела Ангелину чем-либо довольной, а вот сейчас она была очень, очень довольна. Хороший маникюр?

— Вы пока курите, не стесняйтесь, — сказала я гостьям, доставая из буфета цветные бокалы и большой серебряный поднос. — А я сейчас. Я быстренько.

На кухне Мартин уже сделал все, о чем его просили. Он стоял, опустив голову и сложив руки на груди, спиной к окну, и лицо его было в тени.

Преодолевая неловкость, я заговорила, постаравшись придать голосу шутливые интонации:

— Не стой здесь. Иди в комнату… тост пока можешь придумать. Цветистый, восточный. Про то, как высоко в небе парил горный орел, внизу бежала горная река, а потом неожиданно подвести к тому, что я умница-красавица и вообще молодец. А я сейчас все подготовлю, бокалы ополосну и приду.

Мартин качнулся, сделал шаг вперед и оказался рядом со мной.

Я вздрогнула: лицо у него было белое как снег, обычно голубые глаза потемнели, и в них сгустилась мутная болотная зелень.

— Данимира… — глухо пробормотал он. — Даня, Данечка…

Никогда раньше Мартин не называл меня так ласково, но вместо радости я ощутила тревогу.

— Ты выглядишь совсем больным… Что с тобой?

Мартин словно не слышал меня.

— Данечка, — снова пробормотал он. — Иди сюда, обними меня… — Его голос был странно жалобным.

— Нам нельзя… — начала было я, — чуть-чуть подожди… — Я хотела рассказать ему, какие надежды мною возлагаются на поездку в Оленегорск.

— Просто обними, — сквозь зубы сказал Мартин. Я посмотрела в больную муть его глаз и сделала, как он велел. Обняла его и положила голову ему на грудь, Мартин стиснул меня так, что мне стало трудно дышать, уткнулся мне в волосы, и мы застыли в этом объятии на долгое время.

Против ожидания, опять никакие бабочки в животе не порхали и вообще ничего такого я не испытывала, хотя в Эрмитаже от близости Мартина у меня подкашивались ноги. Нет, сейчас ощущения были совсем другие: мне просто было хорошо, как будто я обнималась с потерянным некогда другом. Будто я долго брела по ледяной заснеженной равнине, а теперь стою и отогреваюсь у очага. Казалось, что объятия Мартина — единственное надежное место во Вселенной, что мы с ним — единый организм, обладающий общей кровеносной системой, и что разлучить нас невозможно.

Потом он разомкнул руки и быстро отстранил меня, почти оттолкнув.

— Прости меня, — сказал Мартин так, как будто что-то мешало ему говорить. Потом резко втянул воздух через стиснутые зубы, выдохнул и повторил: — Прости.

На пороге он бросил через плечо:

— Не торопись. — И вышел.

Что это было сейчас? Что это за братско-сестринские объятия?

Я рывком распахнула балконную дверь, постояла, разглядывая свой маленький садик — в горшках, как обычно, цвела сорная трава, которую я не стала выпалывать и этой весной.

— Ничего, прорвемся, — сказала я диким цветикам. — Все будет хорошо.

Погруженная в свои мысли, я сполоснула бокалы, вытерла их полотенцем, аккуратно расставила по кругу на подносе. В центр водрузила открытую бутылку шампанского. Достала из холодильника гроздь красно-коричневого винограда, разделила ее и раскидала веточки по подносу в живописном беспорядке. Подумала и переложила по-другому. Добавила синих слив в сиреневой пыльце, лимонно-желтых яблок, отщипнула из букета несколько оранжевых соцветий и пристроила их к фруктам.

Композиция получилась яркой, нарядной и праздничной. Ключевое слово — праздничной. У меня день рожденья, я собираюсь его праздновать. Праздник-праздник. Только сначала придется преодолеть сопротивление Мартина и выпытать, что же с ним такое творится.

Я взяла поднос и понесла его в комнату, втайне надеясь, что сейчас я войду — и все заулыбаются, и похвалят мои дизайнерские поползновения, и мы выпьем шампанского, а потом я поскребу по сусекам, накрою стол и будет хорошо…

На пороге я застыла. Поднос в моих руках дрогнул, и бокалы тоненько прозвенели.

Овальный стол, стоявший прежде посередине, был отодвинут к стене, ковер скатан в трубу и тоже убран в сторону. На освободившемся месте появился начерченный на паркете большой меловой круг. По его внешней окружности горели свечи.

Черные свечи.

По внутренней окружности шли меловые строчки заклинаний, постепенно заворачивающиеся по спирали к центру. Сквозь них просвечивали контуры пятиконечной звезды. Письмена ближе к середине круга были написаны чем-то темным.

Кровью, скорее всего.

Потому что так всегда делают в ритуалах запретной магии, если собираются совершить человеческое жертвоприношение… а если кровавые строчки располагают в центре, то использовать собираются не только тело, но и душу.

Мартин стоял у вершины звезды, ведьмы — по бокам. На меня никто не смотрел. Ведьмы вполголоса бормотали заклинания, Мартин стоял молча, сосредоточенно уставившись в центр круга. С одного его запястья тягуче, как в замедленной съемке, сорвалась, сверкнув рубином, капля крови, и стало понятно, чьей кровью начертаны руны в центре круга.

Значит, ритуал, который они затеяли, будет совершен в пользу Мартина.

Вот, значит, за что я должна его простить.

А за такое прощают?

Я машинально поднесла руку к прическе, желая распустить волосы — с распущенными волосами колдовать было бы легче, а магия, если я правильно понимала происходящее, должна была мне сейчас понадобиться, — но прическа не желала разрушаться. Волосы будто склеились намертво. Я вспомнила говорливую мадам Трюмо и ее шпильки, которые она доставала из кармана жакета.

Я сделала все, что смогла, сказала она.

Вот как… с трудом начала понимать я — все было продумано заранее, все подстроено, и сегодняшняя случайная встреча была вовсе не случайна.

Вот, значит, что стояло за прозвищем «Барашек».

Жертвенный барашек.

Как просто. Мартин наконец решил свою задачу. Уравнение сошлось, и ответ оказался не в мою пользу.

7

Я попыталась шагнуть назад, но Ксения, не глядя, не переставая бормотать, произвела колдовской жест, и липкая паутина злой магии опутала мои ноги.

Тогда я швырнула поднос в центр круга, надеясь, что разлитое вино смоет часть надписей, но Ксения успела его перехватить. Накренившиеся бокалы и бутылка вернулись в вертикальное положение. Поднос плавно проплыл по воздуху и приземлился на комоде.

Ксения укоризненно покачала головой.

— Ну что же ты, Барашек, нам это шампанское еще пригодится.

Я волнообразно взмахнула освобожденной рукой — кисть сжата в кулак, отогнутый большой палец действует как нож. Папин прием помог, паутина распалась. Но не успела я этим воспользоваться, как Ксения снова сделала свой паучий жест. Я опять отбила ее заклинание, и мне удалось сделать шаг назад.

— Да помогите же мне, — воскликнула Ксения. — Она брыкается!

Ведьмы прекратили чтение заклинания и обратили свои взгляды на меня. Глаза у них светились тускло-зеленым, будто они залили в глазницы фосфорический раствор.

Объединив усилия, они все же стреножили меня, опутав сетью своей ворожбы.

От напряжения Ангелина начала терять контроль над вуалью. Вуаль шла волнами, отчего казалось, что ведьма уродливо, в какой-то нечеловеческой манере гримасничает. На какой-то момент маскировка и вовсе пропала, и я увидала настоящее Гелино лицо, источающее довольство и предвкушение. Она облизывала красные губы, как лакомка при виде пирожного. Умиротворение наконец связало ее черты между собой, и они обрели гармонию — ту, которой раньше были лишены.

Почему-то именно чудесное преображение Ангелины убедительнее всего показало, что сейчас меня будут убивать.

И сразу же стало спокойно.

Ум обрел ясность. Так со мной обычно бывало при сдаче экзаменов. И чем труднее был экзамен, тем быстрее начинал работать мозг.

Мне не вырваться, это свершившийся факт, мечтать о возвращении в прошлое для исправления ошибок бессмысленно. Так же бессмысленно, как и рыдать и молить о пощаде — никто в такой ситуации на попятный не пойдет. От одной ведьмы я еще смогла бы отбиться. Или — при удаче — от двух. Но в одиночку уйти от полного черного ковена, от старших ведьм, натасканных Мартином… шансов никаких. Счет шел на минуты. Мне никто не успеет помочь. Даже родители, которые скоро должны позвонить. От участи, уготованной мне Мартином и его ведьмами, могло избавить только чудо.

Чудо…

Белое пятно вдруг показалось под диваном. Я осознала, что все это время под диваном пряталась Снежинка. Мой фамильяр излучал ужас и отчаянье. Но все же, сильно рискуя, верная Снежка нашла в себе силы показать, что она со мной.

«Источник, ведьма Данимира, ты забыла про источник под домом…» — передала Снежинка.

Да, это могло бы помочь… если бы не Мартин. Он не даст мне уйти. Кем он был на самом деле, я не знала, но понимала: такую силу мне не одолеть.

Я потянулась к источнику, зачерпнула магии — и план действий возник молниеносно, как будто бы я всегда его знала, потом забыла, а вот сейчас снова вспомнила. Три адских заклинания должны опустошить мой магический потенциал, но ритуал не будет доведен до конца. Тело уже не спасти — ведьмы крепко оплели его своими нитями, — но можно еще не отдать душу.

Сумасшедший, безумный план с неведомыми последствиями.

Хеппи-энда не будет, даже если он сработает.

Но все можно исправить, пока душа не разорвана в клочья.

Расчет Мартина, основанный на использовании моей души, полетит к черту. И сам Мартин пусть летит к черту.

Я сделаю это — я, наивная дурочка, библиотечная девочка, отличница, заучка, я ведь знаю наизусть каждое заклинание из маминой библиотеки. Когда у вас шопинг был, я над книжками сидела. Дырку вы от бублика получите, а не мою душу.

Они принимали меня за шестерку, а шестерка окажется джокером.

Так заговаривала я сама себя.

Я торопливо изложила свои соображения Снежинке, в спешке накладывая одну мысль на другую, а вслух произнесла дрожащим голосом:

— К чему же тогда был сегодняшний день? Вы ведь могли сделать все гораздо проще. Объясните мне напоследок…

Согласие Снежинки было получено немедленно.

«Я с тобой, хозяйка. Действуй. У тебя все получится. И до встречи».

От этого «и до встречи» я чуть было не зарыдала в голос, зная, на что согласилась Снежинка.

Мне ответила Ксения. Ответила неожиданно мирно, даже с печалью в голосе, со светлой такой грустинкой:

— Барашек, мы хотели, чтобы в твой последний день тебе было хорошо. Мы ведь к тебе привязались… где-то… Это был наш подарок — в свой последний день рождения ты должна была быть счастлива.

Прежняя я, наверное, остолбенела бы от такого заявления. Я и изобразила нечто вроде морального столбняка — приоткрыла рот, похлопала глазами.

А сама вновь потянулась к источнику силы в подвале, зачерпнула еще магии и приступила к сотворению своих заклинаний.

— А я сразу была против! — сообщила Ангелина. — Я им говорила, тебя давно надо было использовать, без всех этих телячьих нежностей!

— Спасибо, Геля, — с искренним чувством сказала я, продолжая мысленно выплетать ворожбу. — Без нежностей действительно было бы лучше.

— Ты сама виновата. Зачем ты отвергла Мортена? — воскликнула Аня. — Тебе всего-навсего надо было лечь с ним в койку. И ничего бы не случилось! Понимаешь, вообще ничего! Мы были бы вместе, и ты счастливо прожила бы еще много-много лет.

Мортена? И почему они дружно уверены, что я была против? В подробности их явно не посвящали. Впрочем, сейчас это не имело никакого значения.

Первое заклинание, самое энергоемкое, было готово, треть моих сил ушла на него. Я приступила к следующему, а пока продолжала отвлекающие маневры.

— Счастливо? Вы были счастливы делить одного на четверых?

— На троих. Геля почти не в счет, — пояснила Аня на полном серьезе.

А-а. Существенная разница. В других обстоятельствах я бы, наверное, смеялась до упаду.

Ангелина снова заговорила, и стало заметно, что ее потряхивает:

— Ты просто не понимаешь, чего лишилась! Другие только мечтать о таком могли!

И я даже знаю, кто эти «другие». Что, Гелечка, не для тебя расцвел цветочек аленький?

— Да уж, — подала голос Люда, которая до этого молчала с мрачным видом. — Лучше бы ты с ним переспала.

Еще час назад я согласилась бы с этим на все сто. А теперь уже так не считала.

Ксения с горечью признала:

— Даже я хотела, чтобы Мортен уложил тебя. Хотя это я была его любимой женщиной. Я, а не ты! — И она собственническим движением положила руку на плечо Мартина… или Мортена? — По-настоящему он любит меня, а ты — его временное наваждение, он просто помешался на тебе, на зеленой малолетке!

Мартин медленно повернул голову, исподлобья взглянул на Ксению, и рука тут же была убрана.

Я закончила второе заклинание, вторая треть сил ушла вместе с ним.

Гелина вуаль то исчезала, то появлялась заново. Зрелище было то еще. Ангелина зачастила с истерической обидой:

— Ты, маменькина дочка, папина принцесса, тебе все в жизни доставалось легко, у тебя все было: деньги, дом, родители…

Она перечислила именно в таком порядке.

— А у тебя нет?

— А я со Складовского детдома!

— Со Складовского детдома? Это что такое? — машинально переспросила я.

— Складовск! Это город такой под Ростовом! Ты бы там просто сдохла!

Была там одна такая… «с Ростова», вдруг вспомнила я мамины слова.

— Ты бы там точно не выжила, — подхватила Аня. — И недели не продержалась бы! Тебя, неженку, там бы по стенке размазали! — Ее лицо покрылось красными пятнами. — Ты в теплице выросла, в аквариуме, потому овцой такой и оказалась!

Может и содержалось зерно истины в ее словах, но теперь это было уже не важно. Я почуяла, что ведьмы нарочно заводятся, накручивают себя, готовясь к тому, что сейчас произойдет.

Конец приближался.

— Заканчивайте кудахтать, — холодно произнес Мартин. — К делу!

Мартин перевел взгляд на меня, и что-то в его лице дрогнуло, губы бесшумно шевельнулись.

«Прости меня», — прочла я и даже не смогла удивиться.

Ни одно из слов Мартина не имело больше никакого значения.

— И бог не простит, — ответила я, заканчивая третью волшбу. И мстительно добавила: — А мой отец тебя убьет.

Мартин криво ухмыльнулся, как-то внутрь себя. Его ухмылка словно бы отражала некое тайное знание.

— Это вряд ли.

Некогда было анализировать, но этот момент царапнул.

Мартин оглядел своих ведьм и бросил:

— Начинаем.

Да, начинаем.

Затем все происходило так быстро, что чувства не поспевали за разумом. Казалось, я просто смотрела дурной бессмысленный фильм ужасов.

Первое мое заклинание полетело в Снежинку и вышибло из нее душу. Пушистое тельце осталось сидеть под диваном, бессмысленно уставясь потухшим взглядом в пространство, а душа Снежинки, сияющая одуванчиковая пушинка проплыла по комнате прямо перед носом у ведьм, которые ровным счетом ничего не увидели. Покачиваясь, следуя за потоком воздуха, пушинка подлетела к раскрытому окну и растворилась в городском космосе.

Я найду тебя, пообещала я Снежкиной душе и приготовилась к следующему этапу.

Последнее, что я ощутила, находясь в родном теле: резкий удар под коленки — и я падаю, но не на пол — меня мягко, но властно подхватывает какая-то сила и перемещает к центру круга.

А последним, что я слышала, было возмущенное Гелино:

— Стойте, погодите, пусть сначала пин-коды от карт своих скажет!

Дальнейшее я уже наблюдала из-под дивана, поскольку вместе со вторым заклинанием успела переместиться в свободное тело Снежинки.

Все стало безумно огромным, от резкого увеличения масштаба окружающего мира тошнота подступила к горлу, и голова закружилась, как на американских горках, но сосредоточиться на этих ощущениях я не могла. Зрелище, которое разворачивалось сейчас передо мной, было самым страшным из того, что я видела в своей короткой жизни.

Тело, мое прекрасное тело, которое я только-только начинала понимать и любить, которым я стала гордиться и от которого ожидалось столько радости в будущем, безжизненно висело в метре от пола — запрокинутая голова с короной светлых волос, длинные руки, раскинутые в стороны, длинные ноги, ломко подогнутые и перекрещенные в щиколотках, будто я прилегла подремать на зеленом пригорке. Ведьмы и Мартин ожесточенно выкрикивали что-то на том самом древнеегипетском, затем синхронно вытянули руки в мою сторону, и с их ладоней полетели круглые сгустки какой-то туманной субстанции. Мохнатые шары мутно светились красным и описывали круги возле распростертого тела.

Как акулы, подумала я.

Вдруг один из шаров приблизился к ноге и будто принюхался. Открылась пасть, полная острых зубов, и шар впился в голень, отхватив кусок от нее и оставив глубокую круглую рану. Нога судорожно дрыгнулась, с нее слетела босоножка и упала неподалеку от меня. Кровь брызнула фонтаном. Мое тело выгнулось дугой, исторгло дикий вопль и конвульсивно забилось в магическом коконе.

Оцепенев, под собственные хрипы и стоны, я смотрела, как светящиеся шары принялись раздирать меня на куски.

Перед глазами сгустилась тьма.

Снежинка, сказала я себе. Я должна двигаться ради Снежинки. И ради того, чтоб у ковена ничего не вышло. Результатом этой казни будет пшик, nothing, дырка от бублика.

Темнота отступила.

Последнее, третье заклинание я потратила на отвод глаз. Для полноценного уже не хватало ни времени, ни сил. Человека этим магическим лоскутком было не спрятать. Но на маленькую кошку могло хватить.

Я смотрела на дверь и набиралась решимости.

Пора.

Перед тем как двинуться, я запретила себе смотреть, как умираю. В том месте, где погибало мое тело, сознание нарисовало черный прямоугольник и отключило звук.

Кошачье тельце шаталось. Лапы скользили в кровавых лужах и заплетались — четыре лапы, слишком много для той, что недавно была человеком.

Я бросила взгляд на гигантские фигуры. Лица показались мне меловыми пятнами, опознать их можно было только по одежде. Аня согнулась пополам — ее рвало. Ксения пыталась дотронуться до Мартина. Она беспрестанно хватала его за руку, а он стряхивал ее прикосновение, как стряхивают паука, спустившегося на рукав с потолка. Их явно заклинило на этом действии. Геля распахнула блузку и медитативными ласкающими движениями размазывала мою кровь по лицу, шее, груди… и это выглядело хуже всего.

А Люда… одна Люда стояла неподвижно. Ее глаза — я вдруг увидела на меловом пятне светящиеся глаза — смотрели прямо на меня. Сомнений не было — она меня видела. Погодницы — они такие, у них своя магия. С ними никогда не угадаешь.

Я застыла на месте с поднятой передней лапой. Секунду мы смотрели друг на друга, потом Люда едва заметно повела подбородком в сторону двери, и я побежала.

Я выскочила на кухню, потом на балкон и там ступила на карниз. Тот участок мозга, что отвечал за страх, отключился еще тогда, когда первый из бесов, вызванных Мартином, впился в мою плоть. Я знала, что должна пройти по карнизу до раскрытого по летнему времени лестничного окна, и не сомневалась, что сделаю это. Три нерушимых образа гнали меня вперед — пшик, nothing, дырка от бублика.

По карнизу я прошла так ловко, будто делала это всю жизнь.

Добравшись до цели, я вспрыгнула на подоконник и так попала на лестничную клетку.

Спускаться вниз было неимоверно тяжело — перепады высоты были для меня слишком большими. Несколько раз голова перевешивала, я путалась в лапах — и кубарем летела вниз, пересчитывая ступени. Должно быть, ушибы были сильные, но боль маячила где-то на заднем плане. Меня спасал надежный анальгетик — пшик, nothing, дырка от бублика.

Добравшись до самого низа, я первым делом потянулась к источнику и, поскольку теперь он оказался гораздо ближе, заполучила еще немного энергии. Новые силы я потратила на заклинание инверсии внешности. Теперь я должна была выглядеть по-другому. Люда, конечно, меня отпустила, но кто его знает, зачем она это сделала. Может, захотела позабавиться, может, поохотиться.

Нет больше веры никому.

По тельцу прокатилась волна магии, меня тряхнуло, шерсть стала дыбом и снова улеглась. Я мельком кинула взгляд на лапы — они стали черными и как будто тоньше. Моя внешность определенно поменялась. Отлично. Пусть теперь ищут белую кошку в темной комнате.

Дверь внизу, за которой меня ждало спасение, была закрыта на кодовый замок.

Кнопка домофона располагалась высоко. А ковен скоро очнется, обнаружит, что все пошло наперекосяк, и заметит цепочку кровавых кошачьих следов, ведущих на кухню, на балкон, на карниз…

Сложить два и два им будет не так сложно, как хотелось бы.

Я примерилась и прыгнула на кнопку. Дважды я промахивалась, на третий раз попала, даже запиликал сигнал выхода, но все равно ничего не вышло. Надо было не только нажать на кнопку, но и одновременно толкнуть дверь, а у меня банально не хватало сил.

Тут я вспомнила про открытое окно первого этажа. Через него можно выбраться на козырек, нависающий над дверью в подъезд. Так я и поступила — выбралась на козырек и, не раздумывая ни секунды, спрыгнула на асфальт. Приземление получилось жестким, я ударилась лицом… то есть мордой и чувствительно отбила лапы. Хромая и припадая на все четыре ноги, я ринулась прочь из двора, прочь из Малого переулка — к Тучкову мосту. До него нужно было обязательно добраться.

А если перейдешь дважды, сказал папа, то враги потеряют твой след.

Хороший мост, чтобы сбить со следа, сказала мама.

По пути я пару раз чуть было не заблудилась — путала повороты и проходные дворы. С непривычного ракурса город казался совсем чужим.

Город Гулливеров.

Несколько раз я пересекала улицу буквально под колесами автомобилей, и, должно быть, немало водителей чертыхалось, когда черная кошка перебегала им дорогу.

Но мне надо было спешить, пока ковен пребывает в уверенности, что все идет по плану.

Я все-таки добралась до Тучкова, и в ту минуту, когда я ступила на мост, позади сверкнула вспышка. Над Невой пробежал рокочущий раскат грома. По спине прошелся порыв студеного ветра. Я шарахнулась к перилам, прижалась к ним боком и затем через силу оглянулась. В том месте, где находился Малый переулок и мой оскверненный дом, в небо уходил столб света. Упираясь в облака, он образовывал наверху, среди акварельно-чернильных разводов, светлый овал какого-то мертвенного голубовато-серого оттенка, и в этом овале проглядывало призрачное лицо Мартина. Его бледные глаза были устремлены вниз и обшаривали землю, клочок за клочком.

Мартин, Мортен, что же ты такое, в отчаянии думала я, распластавшись на асфальте. Наверное, если меня обнаружат, лучшим выходом будет броситься с моста в Неву, чтобы избавить себя от дальнейших мучений.

Но поисковый луч постепенно тускнел — я понадеялась, что злодейские силы истощаются и к тому же искал Мартин совсем не в той стороне.

Убедившись, что колдовство Мартина иссякло, я встала, неумело встряхнулась и упрямо продолжила путь.

Где-то далеко начали бить куранты. Плескались темные волны, волнующий запах речной сырости проникал в ноздри, бодрил и странным образом прояснял рассудок. Когда по мосту проезжал автомобиль, мост ощутимо подрагивал. Казалось, он сейчас развалится, и вместе с его обломками я полечу в тартарары, но такая перспектива меня не слишком пугала — Мартин был страшнее. Беспрестанно двигая туда-сюда ушами-локаторами, я торопливо семенила вдоль ограды.

Мост казался мне бесконечным — видимо, я уже вступила в зону портала, благодаря которому переправа и приобрела свои волшебные свойства. Для магического существа время и расстояние здесь могли исказиться на неопределенную величину.

Впереди показалась компания великанов. Мне они привиделись стадом слонов, неторопливо бредущим на другой берег. Пахнуло пивом, куревом и сладкими девичьими духами — это были обычные люди, поздние гуляки, которые, на свое счастье, не заметили ни вспышек молнии, ни страшных бледных глаз, вперившихся в ночные улицы и проулки.

Зато они заметили меня.

— Ай, смотрите, кто это? Кошка! — раздался сверху звонкий голос. — Фу, страшная какая!

— Где, где? — подхватили юношеские голоса.

Я прижала уши и помчалась вприпрыжку мимо колонноподобных ног.

— Да где кошка-то? — спрашивали позади. — Ты чего, Наташка? Глюк словила?

— Да была кошка, была, черная, тощая, страшная! — оправдывалась уже оставшаяся позади Наташка. — Уши как у летучей мыши! Я сначала даже не поняла, кто это…

Сзади кто-то что-то сказал иронически, и компания взорвалась беззаботным смехом.

Черная.

Тощая.

Страшная.

Слава богу. Инверсионное заклинание удалось на славу. Этот портрет совершенно не соответствовал внешнему облику Снежинки. Самым убедительным оказалось слово «страшная». Никто и никогда не смог бы назвать хорошенькую Снежку страшной. А дома на видном месте осталась стоять фотография, где я валяюсь на диване в петербургской комнате и читаю книжку, а рядом белоснежная упитанная кошечка мягкой лапой ловит солнечный зайчик, прыгающий по страницам. Этот снимок сделала мама прошлым летом, как раз перед отъездом в Оленегорск…

Я подумала о родителях.

Они уже сегодня будут здесь. Должны быть. По длительному молчанию моего телефона станет ясно, что произошло неладное. Наверное, первое, что они сделают, — попросят Левиафана связаться со Снежинкой. Когда и Снежинка не отзовется, они точно поймут, что со мной случилась беда. Я вдруг представила, как родители входят в комнату, где пол и стены залиты кровью их дочери, и мне снова стало дурно… Следом возникла картина: одинокая неприкаянная душа Снежинки летит в пространстве — неотвратимо удаляется, как космонавт с оборванным тросом, падающий в бесконечность… Мне стало совсем тяжело. Острое горе сжало горло, и я почувствовала настоятельную необходимость остановиться и выплакаться.

Но я продолжала бежать.

Об этом я подумаю завтра, твердила я классическую формулу всех горемык, попавших в беду и спасающих свою шкуру, завтра я позволю себе все; если захочу, я буду, не стесняясь, выть и царапать землю, а пока — беги, кошка, беги!

Справа мелькали ровные одинаковые прутья решетки. Краем глаза я отслеживала их мельтешение и через некоторое время ощутила, что начинаю впадать в какой-то транс.

Снова сверкнула молния — почти над головой. Посмотрев вверх, я припала животом к асфальту, потому что небесный просвет, в котором вновь призрачно маячило лицо Мартина, переместился и был практически над Тучковым.

У меня возникло острое предчувствие, что меня сейчас обнаружат, и это предчувствие было абсолютно, абсолютно невыносимым.

Воля, толкавшая меня вперед, ослабела, лапы подкосились. Я упала на асфальт, сжалась в комок, зажмурилась, чтобы не видеть страшных бледных глаз, висящих надо мною, и начала бредить на анималингве какую-то собственноручно слепленную, корявую, всю кривую, и косую, и совершенно сумасшедшую мольбу, обращенную к тому мифическому существу, благодаря которому и существовал этот портал.

— Ты, огромный, стозевный, стоглазый, стомудрый, невидим ты, но я все равно чувствую, что ты есть, помоги мне. Я растерта как пыль между пальцами, я ничто, я кварк твоего мира, я распадусь, разрушусь прежде, чем закончится твой вдох, но все равно помоги мне. Я была глупа и связалась с теми, к кому и подходить нельзя было; меня предупреждали — я не слышала, меня отговаривали — я не внимала, а теперь прошу: помоги мне. Своей беспечностью я подвела всех — и теперь заперта в чужом теле, как и ты заперт в нашем мире. Помоги мне, а я больше никогда не попадусь в эту ловушку, никогда больше не буду верить и подставлять горло для укуса; нет больше места для любви в сердце моем, я никогда не полюблю, и, даже если вырвусь из этого плена — клянусь, никогда больше не буду ходить беззаботно по краю трясины… никогда больше… никогда больше… никогда…

Бессвязные обещания изливались бесконтрольным потоком, пока я не осознала, что вокруг царит тишина.

Я приоткрыла один глаз и скосила его наверх.

Никаких грозовых чернильных разводов, никаких страшных ликов — низкий туман нависал в метре надо мной, безмятежный, будто он образовался над озером в лесной глуши, а не в центре большого города.

Я открыла второй глаз и тревожно подвигала ушами вперед-назад.

Тишина.

Проезжая часть была пуста. В этом измерении ни один автомобиль не осквернял своим прикосновением гладкое новенькое покрытие.

Меня услышали?

Раньше мне непременно стало бы стыдно за этот истерический припадок — по-другому и не назовешь, но теперь я ровным счетом ничего не почувствовала.

Белое свечение разливалось справа от меня — за оградой, над водами Невы. Я поднялась, пошатываясь, встала передними лапами на камень и просунула голову между прутьями.

Из-под воды медленно поднималось к поверхности что-то огромное, круглое как блюдо, сияющее электрическим светом, с темным пятном в середине. По поверхности воды во все стороны побежали сверкающие блики-скобки. Круг так и не вынырнул на поверхность, а замер, покрытый тонким подвижным слоем воды — вода была похожа на зеленый чай. Усилился запах — смешанный дух речных водорослей, мокрого песка, маленьких ракушек, тощих живучих рыбешек и чего-то еще, что я уже начала ощущать кошачьим обонянием, но пока еще не могла узнать.

Я еще больше вытянула шею и свесила голову вниз.

Круг моргнул, и я поняла, что меня разглядывают, и — как мне почудилось — разглядывают с любопытством.

Я замерла.

Потом круг вновь моргнул, и тяжелый бас произнес одно слово… да так сочно, что звук прокатился по всему пространству портала не хуже грома небесного.

— ПРИ-ИНЯТО-О-О… — и будто бы иронический смешок завершил раскаты. Неведомому существу показалось забавным, что микроскопическая козявка посмела потревожить такого, как он?

Мы еще немного поглазели друг на друга, потом круг погасил свечение и ушел на глубину — так же медленно, как и появился. Воды успокоились, разгладились водовороты, вызванные погружением, и вскоре уже ничто не напоминало о необыкновенном явлении.

Что это было, и было ли вообще?

Может быть, на почве нервного потрясения мною овладели галлюцинации?

Тем не менее туман по-прежнему висел над головой, образовывая защитный полог, и я снова побежала — в какой-то ватной тишине. Никем не потревоженная, я добралась до конца моста, беспрепятственно пересекла пустынную мостовую и тронулась в обратный путь.

И я все-таки сделала это — перешла Тучков мост дважды, и Мартин не нашел меня.

Спасительный туман заканчивался вместе с мостом. Мне очень не хотелось покидать магическое убежище. Хотелось остаться здесь, свернуться клубком, уткнуться носом в собственную шерсть и заснуть на долгие-долгие годы.

Ради Снежинки, сказала я себе и вышла из тумана.

Куда теперь податься — я не представляла совсем. Наверное, было бы разумным вернуться к дому, затаиться где-то поблизости и дожидаться приезда родителей. Но при одной только мысли о возвращении в Малый переулок к горлу подступал комок, а к лапам — паралич. Моя прежняя жизнь закончилась так страшно, что я не могла заставить себя сделать хотя бы шаг в том направлении.

К тому же не исключено, что возле дома меня ждет засада.

Сойдя с Тучкова, я двинулась совсем в другом направлении. В ближайших планах было забиться в какой-нибудь укромный уголок и хоть немного поспать, потом найти еду… наверное, на помойке, и воду… наверное, в луже.

Торопливой прихрамывающей походкой я мелко трусила вдоль бесконечных стен и не узнавала ранее знакомые улицы. Не покидало ощущение другой планеты — чудовищно искаженный масштаб придавал местности нездешние черты.

Через какое-то время я перестала соображать, где нахожусь.

В этот двор-колодец мне пришлось свернуть, когда стало ясно, что силы на исходе. Во дворе оказался проход — через темную арку с разрисованными стенами можно было пройти во второй двор, через вторую разрисованную арку — в третий, и так далее. Выход из шестого двора перегораживали чугунные ворота. К решетке ворот толстой проволокой были прикручены железные листы, доходившие до самого низа, и пролезть в узкую щель не смогла бы даже кошка.

Это был конец моего пути.

Я огляделась. В углу двора стояли два высоких зеленых мусорных контейнера. Наверное, в них можно поискать что-нибудь съедобное. Баночку с остатками йогурта или куриные косточки. Или еще какую-нибудь гадость, но выбирать не приходилось, я была готова съесть что угодно.

Подойдя ближе, я посмотрела вверх, поерзала задом, примерилась и прыгнула. Отчего-то у меня создалось представление, что я взлечу как птица. Во всяком случае, так получалось у Снежинки. Вместо стремительного полета и точного приземления я допрыгнула только до середины зеленой стены и, скрежетнув по металлу когтями, свалилась вниз как мучной куль. После десятой попытки в глазах начало темнеть и стало понятно, что до верха контейнера не добраться — я слишком слаба и неуклюжа.

Пришлось прилечь для отдыха. Я с трудом соображала, что же делать дальше. Прикорнуть ли голодной прямо сейчас или отправиться на поиски более низкого помойного бачка?

Вот в чем вопрос.

Идти уже никуда не хотелось.

Вообще ничего не хотелось.

И тут появилась она — возникла бесшумно, как призрак.

Большая толстая крыса стояла столбиком в просвете между контейнерами и пристально меня разглядывала. Крыса была пожилой — морда у нее уже поседела.

Вот и обед, вяло подумала я. Наверное, она не слишком проворна, изловить ее будет несложно.

Я даже встала.

Крыса не шелохнулась. Она продолжала спокойно созерцать, выражение седой морды оставалось задумчивым.

…И вот эту крысиную бабулю я должна изловить, наброситься на нее, как наркоман в подъезде, зверски задушить, потом как-то прогрызть в ее шерсти дыру, чтобы добраться до…

Тут меня замутило, земля закачалась, и я прилегла обратно.

Нет. Даже ради Снежинки — нет. Лавры Родиона Раскольникова мне не снискать. И останусь я здесь навсегда — в чужом обличии, а дворники в пыльных фартуках склонятся надо мною и скажут: «Кошка сдохла, хвост облез… кто первый слово скажет, тот ее и подбирает…»

Мне снова захотелось плакать.

«Ну-ка, ну-ка, кто это у нас здесь хнычет? Кто это помирать собрался?» — раздалось вдруг в моей голове.

Анималингва?

Я снова подскочила и на всякий случай обернулась. Не было здесь никого, кроме крысиной старухи. Неужели…

— Что тебя так удивляет? Говорящая зверюшка? — ворчливо спросила крыса. — На себя сначала посмотри. Усы, лапы и хвост — вот и все твои документы. Ты кто?

— Я… я человек… А вы тоже?

Крыса хмыкнула.

— А я нет. Зовут как?

Было бы неразумно немедленно разбалтывать первой встречной, что я — Данимира Андреевна Шергина. А вдруг она послана Мартином?

Несмотря на осознание, что мои мысли — это мысли параноика, я все же попыталась навести тень на плетень и представилась:

— Иванова Лариса… э-э-э… Ивановна…

Понятия не имею, откуда всплыла эта Лариса Ивановна.

Крыса нахмурилась.

— Слушай, ты… Лариса Ивановна… Или ты перестаешь дурака валять, и мы разговариваем как взрослые люди, тьфу, особи, или я сейчас развернусь и уйду. И твоя золотая мечта преставиться у помойного бачка исполнится сегодня же.

Ага. Мне уже помогли в прошлой жизни.

— С какой стати я должна вам доверять?

— А с такой, что плохи твои дела. А со мной как с доктором надо — не лукавя. Тебя преследуют враги, у тебя магическое истощение, и без посторонней помощи тебе не выкарабкаться.

— Это мы еще посмотрим, — запальчиво сказала я, зная в глубине души, что каждое слово крысы — правда. — А откуда вы знаете про врагов?

— Не трудно догадаться. Видела бы ты свою ауру — она у тебя в клочья разодрана.

— А откуда вы знаете, что я не Лариса Ивановна?

Крыса подняла лапку и неопределенно пошевелила пальчиками.

— Не идет тебе. Ты не такая.

— Очень даже такая!.. — сказала я и замолчала, прочувствовав градус абсурда.

Крыса выжидательно смотрела, склонив голову.

Я решилась.

— Ладно. — И добавила прежде, чем вспомнила, откуда это: — Но я хочу вам сказать, что, если вы меня погубите, вам будет стыдно.

— Библиотечная ведьма, — утвердительно сказала крыса. — Очень молодая, очень начитанная, очень глупая. С головой, набитой бесполезными цитатами и романтическими бреднями.

— Меня зовут Данимира. И да — все так, как вы сказали. Но с романтическими бреднями покончено.

— Это тебе только кажется, деточка. Нездешняя?

— С севера.

Морда крысы приобрела задумчивое выражение.

— Ну, рассказывай, Данимира с севера, как тебя угораздило так вляпаться.

Внезапно я почувствовала, как плавно колышется асфальт, как сгущается тьма перед глазами и как белые ночи стремительно превращаются в черные августовские.

— Ночь на дворе… — проговорила я заплетающимся языком. — А можно я сначала посплю?

С неожиданным проворством старая крыса подскочила ко мне и толкнула в грудь.

— Не спи, ведьма Данимира. Рассказывай.

…И она заставила меня вспомнить все. Только одно я скрыла — про видение на Тучковой мосту и про горячечные клятвы, данные мною не иначе как в бреду. Во-первых, я допускала вероятность, что нарвалась на обычный портальный морок. Такое иногда случалось, что портал вытягивал из подсознания человека всякое разное — желания или страхи — и преподносил их в материализованном виде. А во-вторых, если все и было на самом деле, то это наше с тем существом личное дело.

…Когда затихли звуки флейты, за которой я гналась всю ночь, но так и не смогла настигнуть, заря бросила золотой отсвет в чердачные окна, а небо над колодцем сменило серо-фиолетовый ночной оттенок на утренний белесо-голубой.

День обещал быть хорошим.

А вдруг это мой последний день на земле?

Последнее я, должно быть, произнесла вслух, потому что крысиная ведьма сделалась очень серьезной.

— А теперь слушай меня очень внимательно, ведьма Данимира. Я могу открыть тебе врата. Силы у меня уже не те, поэтому проход будет чуточный. Человек не пройдет, а кошка, пожалуй, протиснется.

— Звучит как «врата в ад», — вяло сказала я. Мне снова хотелось спать. — А что там, за вратами?

— Убежище. И только от тебя будет зависеть, превратишь ты его в ад или в рай. Больше ничего предложить не могу. Решай сама. Но здесь или сама загнешься, или найдут и погубят — силенок у тебя совсем не осталось. Сейчас ты легкая добыча для всех. И думай скорее, слышу: наши приближаются…

— «Наши» — это кто? Крысы?

— Нет, мишки коалы, — съязвила старуха. — Помнишь про клочки по закоулочкам? Ну? Соображай быстрее, а то сейчас «Щелкунчик» Чайковского начнется, а ты у нас не Маша, ты, как выяснилось, Лариса Ивановна.

Соображать, в сущности, было нечем.

— Открывайте ваши врата. Но повторю: если вы меня погубите, вам будет стыдно.

— Да что же это такое! — зашипела крысиная ведьма. — Ступай уже! — Она взмахнула лапой в сторону той самой наглухо закрытой арки, ведущей в седьмой двор.

Я оглядела ворота. Они были обильно размалеваны краской из аэрозольных баллончиков. Среди надписей присутствовало несколько имперских, охраняющих Питер заклинаний: «Цой жив» и «Зенит — чемпион». Исписанные листы железа закрывали решетку до самого асфальта. Сверху и по бокам решетка прикрывалась не до конца, но по видимым фрагментам было понятно, что между частыми чугунными завитушками сможет просочиться только воробей.

— Но там же закрыто?

— Иди, тебе говорят! — воскликнула крыса. Ее взгляд напрягся, глаза блеснули красным, лапа с рунным браслетом повелительно вытянулась в сторону ворот.

Я без энтузиазма похромала в ту сторону.

Куда идти-то, если все наглухо загорожено?

— К воротам! Быстрее! В правый угол! — снова отрывисто выкрикнула ведьма, словно она была умным болельщиком, а я — недогадливым футболистом.

…Серые тени отделились от стен домов. Я оглянулась и увидела: их было много, и они наступали полукругом. В два прыжка я подскочила к воротам и там заметила наконец, что правый нижний угол железного листа размыт, дрожит и понемногу, с усилием, отгибается, образуя треугольное отверстие размером не больше моей головы.

Перед тем как протиснуться в дыру, я нерешительно сказала:

— А с вами все будет в порядке?

— За себя волнуйся, — посоветовала ведьма. — Не тормози! — И добавила вдруг севшим старческим голосом, совершенно не похожим на прежний, задиристый и командный: — Не обижай его…

Она стояла, просительно сложив лапки, будто уменьшившись в два раза.

— Кого?.. — в недоумении спросила я.

Но в этот момент крысы рванулись вперед хищной молчаливой волной, и я, коротко мявкнув от жути, обдирая бока, прорвалась на ту сторону.

Как только я очутилась внутри, железный лист встал на место, и проход в седьмой двор снова закрылся.

8

Что-то слабо теребило мое подсознание, едва я оказалась в этом месте, но что именно?

Сущность беспокойства, поманив, ускользнула.

Я огляделась.

Подворотня выглядела заурядно, разве что была уж совсем запущенной: старая штукатурка почти вся обвалилась, обнажив темно-красный кирпич, и валялась пластами на щербатом асфальте (для меня — с моими нынешними габаритами — эти груды были подобны завалам из ломаных льдин, которые по весне образуют баррикады вдоль береговой линии Финского залива).

Из арки открывался вид на часть внутреннего двора, тоже с виду вполне обычного.

Я осторожно пробралась через завалы, выглянула из-за угла и замерла.

В середине заброшенного, на четверть заросшего бурьяном дворика стоял желтый одноэтажный флигель. Дверь во флигель была отворена, а на крыльце сидел, широко расставив босые ноги, человек… вроде бы мужчина… во всяком случае, мне он показался каким-то квадратно-грубым, и его поза была типично мужской.

Я бесшумно продвинулась ближе.

Да, человек определенно являлся мужчиной… в полотняных мешковатых штанах и рубахе… лицо было скрыто разворотом газеты, которую он изучал. Впрочем, оно все равно бы ни о чем мне не сказало — все людские физиономии казались теперь одинаково смазанными и неопознаваемыми. Но вот газету этот человек держал вверх ногами, если судить по фотографиям.

Что бы это значило?

Рядом со странным читателем на крыльце стояла початая бутылка, — по виду пивная, и еще имелся поднос, на котором горкой лежали куски чего-то волнующего… невыносимо привлекательного… я возбужденно подвигала ноздрями… это была копченая курица, разломанная на куски, пахнущая так одуряюще, что ни один афродизиак в мире не смог бы сравниться с этим ароматом по силе воздействия.

И тут я узнала, что в моем животе все-таки живут бабочки. Только у этих бабочек оказались стальные когти. Бабочки проснулись и принялись порхать, раздирая когтями мои бедные внутренности.

Я судорожно сглотнула и, крадучись, начала приближаться к источнику дивного запаха.

Газета стала медленно опускаться.

Я остановилась.

Нет, это был не мужчина. Это было… нечто.

Сперва показалась макушка, украшенная парой рогов, затем глаза. Рога были ребристыми, толстыми у основания; они закручивались кольцами, но, сделав полный оборот, загибались в другую сторону и угрожающе торчали вперед острыми концами. А глаза… Глаза были темными и без белков… как у животного.

Бояться я уже устала, меня больше беспокоил терзающий голод; наверное, поэтому за появлением кошмара я наблюдала несколько бесчувственно.

Чудовище, помедлив, опустило газету и явило себя во всей красе. Нос — выгнутый каким-то мощным бизоньим горбом, как и вся вытянутая морда, — порос короткой рыжей шерстью. Но буйная грива, обрамлявшая морду, была густо-черного цвета (пряди, свалявшиеся в дреды, были так длинны, что почти ложились на крыльцо). Под носом по-львиному раздваивалась верхняя губа, из-под нее виднелись клыки. Подбородок заканчивался черной шкиперской бородкой, которая неожиданным образом придавала несуразному чудовищу толику человечности.

А пожалуй, с меня хватит, всплыла вдруг из глубины гневная мысль. Отращивайте себе зубы, рога, копыта, хоть крылья — нас уже ничем не напугаешь. Спина вдруг сама собой выгнулась дугой, шерсть вздыбилась, и я, прижав уши, хлеща по сторонам хвостом, издавая необыкновенно противные завывания, пошла боком на крыльцо. Я плохо соображала, что делаю, только отметила, что такого гнусного гиеньего голоса я не слыхала отродясь.

Глаза чудища стали как два блюдца, брови полезли на лоб, но с места оно не сдвинулось. Кошмарное существо даже как-то закаменело — наверное, впало в ступор от столь непомерной наглости. Впрочем, мне было абсолютно наплевать. Пусть со мной делают что хотят, но эта курица будет моей, и точка.

Походкой боевого кандибобера я приблизилась к заветному подносу и вцепилась в гигантскую куриную ногу, которая по размеру была в половину меня. Рывками утянув ногу на доски крыльца, я принялась алчно терзать ее прямо на месте преступления.

Это была самая вкусная еда в моей жизни.

Периодически я проверяла: как там монстр? Видя, что он сидит смирно и только таращится на меня круглыми глазами, я в профилактических целях произносила что-то грозно-нечленораздельное и продолжала уминать добычу.

Только когда желудок оказался набитым под завязку, мне удалось оторваться от обглоданной ноги. Стало понятно, почему вволю напившаяся крови пиявка отпадает от жертвы — ей очень, очень, очень хочется спать. Несколько неверных шажков в сторону — и я повалилась набок. Делайте со мной что хотите, но вот прямо здесь и засну, мелькнула последняя внятная мысль.

Потом пришли сны.

Кто-то осторожно поднял мою бесчувственную тушку, и куда-то понес, и куда-то снова уложил, и волны принялись раскачивать палубу, и горы вдали тоже зашатались, и звездный небосвод начал вращаться, затягивая море, горы, весь дольний мир в свою воронку…

Потом вращение прекратилось, и я обнаружила себя в прежнем человеческом обличии, босиком, в чем-то длинном белом, вроде сорочки, с распущенными волосами.

Кругом раскинулась степь, от горизонта до горизонта землю покрывал странный черный ковыль. Пушистые дымные султанчики траурно поникли, воздух был неподвижен.

Я побрела по этой степи, бубня под нос какую-то дикую однообразную песенку без слов, песенку деревенского дурачка, шаманскую колыбельную; долго и тщательно я вглядывалась в заросли, точно зная, что ищу нечто важное, но только спустя время — может быть, несколько часов — заметила на земле еле тлеющий красным уголек. Уголек оказался клубочком, я подняла его, и за ним потянулась тускло светящаяся красная ниточка, на ощупь будто шерстяная. Потом нашелся еще один такой клубочек, и мне невесть почему захотелось связать обе ниточки.

Узелок исчез, растаял сразу же, как только его завязали. Теперь обе нити срослись в единое целое, и от этого на душе у меня стало так легко, так радостно… Я бережно положила нить на землю, и она продолжала светиться — слабо, но отчетливей, чем прежде.

Горьковатый травянистый запах витал в этом месте, он мне нравился.

Я вскинула руки, потянулась сладко-сладко — как домашним утром в первый день каникул — и… проснулась.

Комната была сумрачной, такой же запущенной, как и все в этом странном месте, за окном шумел дождь, а я лежала, потягиваясь кошачьим тельцем, на чем-то теплом, и это теплое мерно вздымалось и опускалось.

Не в силах поверить в происходящее, я приподняла голову и встретилась взглядом с чудовищем, на груди которого я так уютно устроилась. Бревноподобный палец вынырнул откуда-то сбоку и черным обломанным когтем энергично почесал мне под подбородком, отчего моя голова мотнулась вверх-вниз.

Чудище радостно осклабилось, продемонстрировало кинжальные клыки и произнесло:

— Кы-ы-ы…

Не помню, как я оказалась в углу под шкафом, в пыли, в грязи и в паутине. Рядом валялись хлебные корки, добела обглоданные кости, смятые конфетные фантики и пивные пробки.

В щель я наблюдала, как бесцельно топчутся по полу огромные грязные когтистые ступни.

— Кы? Кы? — тревожно вопрошало чудовище.

Так оно курлыкало с полчаса, потом замолчало, куда-то пошлепало, через некоторое время пришлепало обратно.

На полу посередине комнаты появилась тарелка, на которой лежала копченая куриная нога.

Мои ноздри затрепетали, рот немедленно наполнился слюной… я решила, что со стороны чудовища это был недвусмысленный жест доброй воли. Но я все равно не вылезла бы из-под шкафа до ночи, если бы не паук, явившийся проверить, что за жирная муха потревожила его сети. В теории это он должен был меня бояться, но на практике паук довольно шустро двинулся в мою сторону, его физиономия, увеличенная раз в двадцать, произвела на меня неизгладимое впечатление, и я спешно покинула свое убежище.

Чудовище предусмотрительно сидело поодаль — на чем-то вроде лежанки, покрытой смятыми серыми тряпками, — и при виде меня оживленно осклабилось.

Я немедленно выгнула в ответ спину и профыркала что-то вроде «сиди где сидишь».

Ухмылка чудовища увяла, но оно вело себя смирно, даже сложило ручища на колени, чем вдруг напомнило мне слишком резвого детсадовца, которого в наказание усадили на стульчик в углу.

Молодец, мысленно похвалила я, хороший мальчик. Хотя мог бы и разделать эту гигантскую ногу на маленькие кусочки. Неужели непонятно, что мне будет нелегко с ней справиться? Но я уже начала подозревать, что чудовище было не семи пядей во лбу.

Вскоре я убедилась в этом.

После того как я плотно закусила курицей, мне невыносимо захотелось пить. В сущности, мне даже показалось, что я сейчас в очередной раз умру, если не попью.

Я посмотрела прямо в глаза чудовищу и вежливо произнесла на анималингве:

— Будьте добры, не принесете ли вы мне воды? Я очень хочу пить.

Чудовище продолжало наблюдать за мной с благожелательным любопытством.

Я повторила громче, стараясь выговаривать анималингву как можно тщательнее:

— Я хочу пить. Принеси воды, пожалуйста.

Никакой реакции.

— Пи-и-ить! Пить хочу!

Чудовище подергало мохнатым ухом, будто отмахиваясь от надоедливого комара, и продолжало безмятежно сидеть на лежанке.

Тогда я открыла пасть и гневно завопила вслух:

— Мя-а-а-ау-у! — Кажется, я даже топнула лапой при этом.

Чудовище вздрогнуло, и некое умственное напряжение отразилось на его безобразной морде. Оно посмотрело на истерзанную куриную ногу, посмотрело на меня, снова на курицу и в раздумье наморщило лоб.

— Ну же! Давай, соображай быстрее, пока я не упала тут, как пингвин в пустыне, — произнесла я в отчаянии на бесполезной анималингве и перевела для непонятливых: — Мя-а-а-у! Ма-а-а-ау! Мау-у-у-у!

Чудовище еще немного подумало, потом встало, вышло из комнаты, тщательно закрыв за собой дверь, и вернулось с глубокой суповой тарелкой и банкой пива «Невское светлое».

Я так оторопела от результата его глубоких размышлений, что даже не убежала, когда чудовище приблизилось.

Кошмарное существо присело на корточки совсем рядом, поставило вторую тарелку рядом с первой, открыло банку и щедро наполнило тарелку вспенившимся напитком.

Несмотря на то что с моей стороны вовсе не наблюдалось желания припадать к «Невскому светлому», чудовище строго помахало перед моим носом пальцем:

— Но-но, кы!

Оно подождало, пока пена осядет, и снова долило пиво — теперь почти до краев.

«Требуйте долива пива после отстоя пены» — всплыла откуда-то старинная формула.

После этого чудовище сделало щедрый приглашающий жест, плавно встало, стараясь не делать резких движений, и на цыпочках удалилось на прежнее место. Там оно село, сложило ручки на коленки и приготовилось лицезреть, как я утоляю жажду.

Оно снова радостно ухмылялось — по-моему, оно собой гордилось.

А я, стало быть, должна была заменить ему телевизор.

«Но-но, кы», значит?

Я подошла к пиву и — многозначительно глядя в глаза чудовищу — длительно, тщательно поскребла возле тарелки передней лапой, изобразив символический акт закапывания. И — чтобы картина стала еще доходчивей — понюхала пахучий напиток, приподняла сначала одну заднюю лапу и брезгливо потрясла ею, потом потрясла другой задней.

Морда чудовища вытянулась, и на ней снова отобразился мыслительный процесс.

Я нетерпеливо поскребла опять.

Чудовище встало (я усилием воли заставила себя остаться на месте и глядеть на него холодно и бесстрашно), подошло, подняло тарелку, шумно выпило содержимое (действительно, не пропадать же добру), а тарелку неожиданно ловко метнуло в открытую форточку. Я отметила, что никаких звуков бьющегося фаянса не последовало, хотя, насколько я понимала, мы находились на первом этаже, и под окном был асфальт. Это заслуживало отдельного изучения, но не сейчас, когда я страдала от жажды.

Чудовище вышло, вернулось с новой тарелкой и… с банкой «Гиннесса». Тут я заскребла лапой сразу же, не дожидаясь вскрытия банки и отстоя пены.

Чудовище нахмурилось, коротко рыкнуло и начало сопеть. Его кулаки сжались.

Я фыркнула в ответ и всем телом изобразила готовность не то сражаться до конца, не то безотлагательно забиться под какой-нибудь предмет мебели. Это был ва-банк в некотором роде, но я уже начинала понимать, что являюсь для чудовища ценным объектом для наблюдений — уж слишком явственно на его физиономии было написано любопытство.

Действительно, демонстрация намерений сразу угомонила чудовище, его кулаки медленно разжались, морда разгладилась. Оно потопталось на месте, недолго подумало, снова удалилось и появилось с бутылкой «Мартини».

— Смешать, но не взбалтывать, — мрачно прокомментировала я на анималингве.

За кого меня принимают? За Джеймса Бонда?

Я поскребла.

«Мартини» отправился в форточку, и опять — никаких звуков бьющегося стекла.

Все-таки чудовище было не совсем уж безнадежно — после очередного размышления оно отказалось от алкогольного ассортимента в пользу напитков, способствующих здоровому образу жизни.

Далее в форточку последовали пакет томатного сока, пакет апельсинового сока и пакет брусничного морса.

Я скребла.

Заодно громко скандировала на анималингве: «Кошкам во-ды! Кош-кам во-ды!» Хотя было уже понятно, что меня не слышат.

Выкинув в форточку бутылку «Боржоми», чудовище плюхнулось на свою лежанку и уставилось в пол с видом несчастным и отрешенным одновременно.

Оно же не хочет сказать, что сдалось? А я? Я пи-и-ить хочу! Пи-и-и-ить!

Чудовище, впавшее в уныние, не отзывалось.

Ну что ж. Придется пустить в ход оружие невероятной силы воздействия.

Я открыла пасть и издала самый жалобный звук, на который только была способна. Получилось очень хорошо, очень жалостливо. Я сама чуть не заплакала. Новорожденный котеночек не издал бы писка жалобней.

Чудовище встрепенулось, резво подскочило с места, немного пометалось и распахнуло передо мной дверь, жестами призывая следовать за собой.

Давно бы так! Я радостно поскакала за ним, задрав хвост трубой.

За дверью обнаружился длинный коридор, одним концом упиравшийся в двойную входную дверь. Мне показалось, что это именно дверь на улицу. Во всяком случае, здесь имелась настенная вешалка, на которой висел ворох одежды, а под ней в беспорядке валялась разнообразная обувь гигантского размера. Второй конец коридора — со множеством дверей — казалось, уходил в бесконечность, но мне сейчас было не до разглядывания. Я бежала за чудовищем, возбужденно мяукая и путаясь у него под ногами.

Чудовище привело меня на кухню.

Это было просторное помещение с черно-белым «шахматным» полом. Посередине стоял круглый стол с придвинутыми разномастными стульями и табуретами. У одной стены притулились кособокие шкафы, древняя плита с выщербленной до черноты эмалью и такой же старинный холодильник, у другой располагалась ванна с оборванной наполовину пластиковой занавеской и раковина.

Раковина! Водопроводный кран!

Из крана капало.

Я воспряла — избавление от жажды было близко.

Но чудовище направилось прямиком к холодильнику, распахнуло дверцу и стало приглашать меня подойти ближе.

— Кы! Кы! Кы! — голосило чудовище, тыкая черным когтем в нутро музейного экспоната.

Я подбежала с твердым намерением принудить его открыть мне кран, но пришлось заглянуть в холодильник. Он был почти пуст, только на одной полке стояла бутылка рома, а рядом — двухлитровая бутыль «Пепси-колы».

Да что же это такое? Опять пошла алкогольная тематика?

— Ты совсем дурак, что ли? — зашипела я на анималингве. — Я кошка! Я не звезда рок-н-ролла! Кошка, понятно тебе… дубина стоеросовая? Я воду пью, молоко, сливки! Кран мне открой немедленно! Пи-и-и-ить!

Чудовище быстро захлопнуло дверь холодильника и тут же снова открыло ее.

Я осеклась на полуслове.

На полке стояла бутыль с водой, пакет молока и упаковка сливок.

Некоторое время мы молча обозревали это богатство.

Холодильник-самобранец с функцией чтения мыслей. Марки «ЗИЛ». Незаменимая вещь в хозяйстве.

Вот откуда хозяин этого странного места таскал мне предыдущие напитки, улетевшие в бездонную форточку. Никогда не видела ничего подобного…

Чудовище тем временем деловито расставило по полу три тарелки, которые оно достало из шкафа. Наверное, и шкаф — самобранец, предположила я, недаром посуда так беззаботно отправлялась за окно.

… И было мне счастье. Я лакала воду, потом молоко, потом сливки, потом снова воду, и еще раз молоко, и снова сливки. И еще раз воду. Я безбожно пожадничала, и мои бока раздулись до бочкообразных очертаний.

Чудовище устроилось на табурете неподалеку и с умиленным выражением наблюдало за моей трапезой. Я вдруг окончательно поняла, что не боюсь его ни капли. По-моему, это безобразное полубезумное существо обитало здесь в полном одиночестве, и мое появление стало для него историческим событием. Недаром каждое мое движение отслеживалось таким заинтересованным взглядом.

Кое-что во всем этом меня смущало. Что это за существо такое, и каким образом оно умудрилось жить в центре Петербурга, никем не замеченное, — с такими-то рогами, клыками, а главное, мозгами? Что-то я не слыхала легенд о петербургском Минотавре. Допустим, по магазинам ему ходить не надо — еду оно достает из волшебного холодильника, который, конечно же, работает по принципу мини-портала. Но ведь наверняка оно иногда покидает этот двор… погулять, например, как-то развеяться… Не может же оно сидеть тут взаперти? Может, оно не такое уж глупое, каким кажется? Или глупое, но хитрое?

Но об этом я совершенно точно должна была подумать если не завтра, то после очередного сна. Видимо, магическое истощение помножилось на сонливую кошачью натуру, и мне снова хотелось спать так, что просто лапы подкашивались.

— Сейчас у меня будет сиеста, — объявила я чудовищу. — И большое спасибо! Ах да, ты же не понимаешь… Ну, тогда… — Я открыла пасть. — Мяу!

— Кы! — с готовностью ответило чудовище.

Кто знает, возможно, это означало «да пожалуйста».

Вот и поговорили.

Пошатываясь, я нетвердой походкой направилась из кухни. Чудовище немедленно встало и двинулось за мной, точно мы были скованы одной цепью. Дверь в ту комнату, где я проснулась, я опознала только потому, что она одна была приоткрыта. Я зашла в комнату, проковыляла к продавленному креслу, вспрыгнула на него, немного потопталась, устраиваясь поудобнее, и почти сразу заснула.

Но теперь успела осознать, как чудовище бережно подхватывает меня под брюшко, перекладывает себе на грудь и уносит меня на свою лежанку.

Ну и пусть, сонно думала я. В конце концов, спать на чудовище явно теплее, а за окном идет дождь, из форточки дует… и выше моих сил пускаться в объяснения, что форточку следует закрыть. Прыгать по подоконнику и орать на форточку? Нет уж. И вообще не похоже, что странное существо настроено агрессивно… оно так хотело уловить мои желания… наверное, прав интернет: мы, котики, правим миром… я коварно усмехаюсь сквозь дрему…

Еще я чувствую, что пахнет от чудовища вовсе не так дурно, как можно было бы судить по внешнему виду — не бомжом каким-нибудь, не зверем, не псиной, а веет от него горьковатым травянистым степным духом… высушенными травами… черными травами…

И едва черная степь из сновидения возникает в моих воспоминаниях, как я тут же оказываюсь там.

Я вновь стою среди мертвого неподвижного ковыля, в том же виде, что и в первом сне, босая и простоволосая, вновь напеваю песенку без слов. Но теперь я точно знаю, зачем здесь нахожусь, — мне надо отыскивать тлеющие ниточки и связывать их воедино. Это стремление так важно, что ощущается неким врожденным рефлексом, отними который — и в организме что-то непременно разладится. Я очень стараюсь, мне удается соединить две пары обрывков, это больше, чем в прошлый раз. Я счастлива. Так счастлива, что, когда просыпаюсь, ощущаю, как на губах медленно тает чеширская улыбка…

…Дождь перестал идти, за окном стоял невнятный сумрак — с каким-то странным неровным отсветом, как будто где-то рядом вспыхивала и гасла неоновая рекламная вывеска. Было совершенно непонятно, сколько я проспала, который сейчас час — поздний вечер? раннее утро? — и даже не соображалось, который ныне день недели. Тем не менее чувствовала я себя хорошо, мне не хотелось ни есть, ни пить, ни спать. Следовало поразмыслить над своим печальным положением, наметить план действий и произвести осмотр местности. Но грудная клетка чудовища двигалась вверх-вниз, вверх-вниз… тепло и мерное покачивание убаюкивали. Мне нравилось… очень нравилось… я чуть не задремала вновь, но вдруг одна неприятная мысль отрезвила меня. А если человеческая сущность понемногу начинает растворяться в кошачьей? Пройдет какое-то время, я забуду, что когда-то была человеком… начну безмятежно лакать сливки, тереться о ноги чудовища, по ночам буду спать на его груди… научусь громко урчать… Душа Снежинки продолжит бесцельно дрейфовать в пространстве, родители станут вечно оплакивать свою дочь, а Мартин… тут меня передернуло… Мартин и его ведьмы начнут подыскивать новую жертву.

От таких соображений благодушный настрой, полученный от прогулки по черной степи, начал таять, и я окончательно проснулась.

Надо выбираться отсюда.

Я отдохнула, пришла в более-менее сносное состояние и готова двигаться дальше. Наверное, имело смысл найти крысиную ведьму. Она ведь говорила, что знает мою мать. Сумела ли она с ней связаться и рассказать, что со мной случилось?

Я спрыгнула на пол, и чудовище тотчас проснулось, повернулось на бок — дреды свесились до пола — и, подложив руку под голову, уставилось на меня. Любовалось, надо полагать. Потом оскалилось:

— Кы-ы-ы…

Это оно мне улыбнулось.

Возможно, даже пожелало мне доброго утречка.

— Мяу, — вежливо ответила я, а сама подумала, что, когда все закончится, чудовище надо будет показать родителям. А вдруг это несчастный человек, на которого наложены чары? Никогда с таким не сталкивалась, однако и со мной произошла совершенно невероятная история. Ведь безобразна только голова чудовища, и еще когти на ногах и руках страшные, звериные какие-то. А в остальном оно очень даже похоже на человека. Ну да, умом это существо не блещет, но характер у него вроде не злобный.

Еще я подумала, что нехорошо с моей стороны назвать того, кто меня приютил, «оно». Звучит, как будто я про что-то неодушевленное думаю. Как про бревно какое-то. Даже морскую свинку как-то называют и не думают про нее «оно». А чудовище отнеслось ко мне, можно сказать, заботливо. По-братски делилось со мной выпивкой. Хотя вместо этого могло бы мною поужинать — с такими-то клычищами.

В смысле, мог бы. Он мог бы мною поужинать.

— Как… тебя… зовут?

Я постаралась как можно тщательней выговаривать анималингву и смотреть чудовищу прямо в глаза. Я все еще надеялась до него достучаться, да и вообще хотелось создать иллюзию общения, чтобы не чувствовать себя беспросветно одинокой. Разговаривать с глухим оказалось легче, чем водить компанию исключительно с самой собой.

Чудовище радостно скалилось. Скалился. Только что хвостом не вилял.

— Кы-ы-ы…

Он не дурак, сказала я себе строго. Он просто… особенный. Смотри, он даже слюни не пускает.

— Давай не будем путать. Кы — это я. А ты у нас будешь…

Шарик, мелькнуло в голове. А второй мыслью было — что-то во мне надломилось. Что-то не так. Раньше я никогда не позволила бы себе такие грубые шутки, тем более в отношении кого-то такого… э-э-э… с особенными способностями…

Надо выбираться, пока не стало слишком поздно.

— Ты у нас будешь… будешь… будешь… — Ничего не придумывалось. Человеческие «Вася» или «Петя» решительно не подходили этому существу. — Чудовище пока будешь. Но не подумай, не просто чудовище, а с большой буквы — Чудовище. И мужского рода. Вернусь сюда с подмогой — тогда и определимся конкретнее, а пока недосуг изобретать тебе имена.

— Кы, — покладисто согласился Чудовище.

Я подошла к выходу из комнаты, запустила лапу в щель между полом и дверью и потянула на себя.

Дверь поддалась и открылась. Коридор действительно был длиннющим, и мне вовсе не померещилось в прошлый раз, что дальний его конец уходит в бесконечность. Во всяком случае, когда я поглядела в ту сторону, зрение будто бы расфокусировалось и выражение «туманная даль» перестало быть фигурой речи. Между тем флигель, в котором мы находились, имел обычные для внутридворовых построек размеры. Загадочный домишко, отметила я, но не эти странности занимали сейчас мой ум.

А вот большое напольное зеркало, прислоненное к стене напротив прохода на кухню, заинтересовало меня гораздо сильней. В прошлый раз, мучимая жаждой, я не обратила на него внимания, а теперь подошла и с любопытством уставилась на отражение.

Из зеркала на меня смотрела черная как смоль, зеленоглазая, необыкновенно ушастая кошка. У кошки было длинное поджарое тело на высоких стройных ногах, длинная вытянутая морда — стильная, надо сказать, морда, я даже углядела в ней что-то схожее со знаменитым профилем Анны Ахматовой. Хвост, правда, был тонок, как ивовый прут, но хорошо вписывался в общий силуэт. Все вместе смотрелось вполне элегантно, но уши, больше напоминавшие не то крылья, не то лопасти какого-то мультяшного пропеллера, убивали весь гламур наповал.

Я стала критически разглядывать «украшение» и чуть было не начала на полном серьезе расстраиваться по этому поводу, потом очнулась. Боже правый, Даня, о чем ты думаешь? Люди, которым ты доверяла, принесли тебя в жертву, тело растерзали на кусочки, а теперь ты сокрушаешься, что у тебя слишком большие уши? Скажи спасибо, что они у тебя вообще есть!

Отражение потемнело — это подошел Чудовище и тоже стал смотреться в зеркало. Он поднял руку, нерешительно потрогал рыжую шерсть на лице, потом зеркальную поверхность.

Внезапно Чудовище негромко рыкнул и ткнул кулаком по отражению. Я нервно дернулась, но ничего не случилось, только отражение пошло рябью. Чудовище ударил еще раз, посильней, — и зеркальная поверхность прогнулась, как эластичная пленка.

Интересное зеркальце. Обязательно вернусь сюда с родителями.

Я потрогала лапой холодное твердое стекло. От моего нажатия ничего не прогибалось — наверное, надо было приложить большую силу.

Чудовище таращился в зеркало и сопел.

— Внешность — не главное, — утешила я его. — Запомни, Чудовище, главное — доброе сердце и хорошие манеры. Давай ты лучше мне дверь отопрешь, а я тебе приведу ветеринара… ну, в смысле, кого-нибудь умного, кто сможет понять, что с тобой такое.

Подбежав к выходу, я встала на задние лапы, передними опираясь о дверь, и, оглядываясь на Чудовище, начала требовательно мяукать. Тем самым особо противным голосом.

Чудовище помедлил, потоптался, повздыхал, но все-таки открыл мне дверь.

Я радостно выскочила на крыльцо, но, подняв глаза, тут же затормозила и села в изумлении.

Звездная ночь с картин Ван Гога заполнила весь небосвод. На темно-синем фоне неторопливо кружились многоцветные галактики, закручивались в спирали пестрые созвездия, туманности неспешно перетекали одна в другую. Воздух мягко мерцал отсветом огней, которые двигались в медлительном слаженном танце.

Зрелище было завораживающе красиво, но моя шерсть встала дыбом, и вовсе не от пронзительной красоты.

Мама говорила, что Винсент Ван Гог явно посещал адские измерения, потому что такие небеса, как на его картинах, он мог увидеть только там. Это какой-то оптический эффект, что-то вроде нашего полярного сияния, связанный с тем, что атмосфера адских измерений перенасыщена магией.

Я не в Петербурге? Я в другом, в адском измерении?

Нехорошее предчувствие сжало сердце, и я бросилась к выходу со двора.

Я даже не смогла приблизиться к воротам — на расстоянии полуметра невидимый барьер вновь и вновь откидывал меня обратно.

Постепенно впадая в панику, я трижды обежала двор по периметру и не обнаружила ничего, похожего на выход.

Подвальные окна оказались обманкой, такой же, как и все остальные окна. Это была просто иллюзия, магическая графика. Повсюду обнаруживалась глухая непроницаемая стена.

Я ринулась обратно в дом, Чудовище торопливо потопал за мной.

Тот конец коридора, что будто бы уходил в бесконечность, тоже оказался перекрыт магическим щитом. Было даже непонятно, действительно ли существует пространство за щитом, или это очередной обман зрения.

Безрезультатно покидавшись на невидимую стену, я настойчивым криком потребовала от Чудовища, чтобы он поочередно открыл все двери, что находились в пределах досягаемости. Он послушно исполнил мои указания, но легче мне не стало.

В доме обнаружилось что-то вроде гостиной — с мебелью в чехлах, с укутанной в мешковину люстрой, там на всем лежал толстый слой пыли: сюда явно никто не заходил много лет.

Еще была просторная комната, в которой ничего не стояло, кроме огромной кровати под балдахином — такие кровати я видела только в музеях и в исторических фильмах. Все тоже было в пыли — как я уже знала, Чудовище предпочитал спать на низкой лежанке, сделанной непонятно из чего.

За одной из дверей оказалась библиотека, которой при других обстоятельствах я бы порадовалась. Книги здесь лежали даже на полу. Библиотекой Чудовище пользовался — у входа лежала разворошенная кипа старых пожелтелых газет спортивной тематики, и рядом с газетами пыли не наблюдалось.

Я обследовала даже ванную и туалет. В туалете я вспомнила бессмертное «просочиться сквозь канализацию». Увы, это умение оставалось всего лишь остроумной литературной выдумкой. Я вообще никогда не слышала, чтобы кто-нибудь оказался на такое способен.

Я обошла весь дом внутри и снаружи и потом еще раз исследовала двор.

Никаких тайных входов-выходов, никаких открытых порталов.

Это странное заброшенное место было надежно замуровано, и я понятия не имела, как отсюда выбраться.

В полной прострации от открытия я поплелась на улицу, Чудовище потащился за мной. Я уселась на крыльце, он тут же уселся рядом, и внезапно это хождение по пятам стало меня нервировать.

Дурацкие стишки сложились сами по себе:

А и Б сидели на крыльце.

А влипло,

Б прилипло —

неизвестно, что в конце.

Не знаю, понимал ли Чудовище, что я всей душой стремлюсь его покинуть, но периодически он искоса поглядывал в мою сторону, потом заводил глаза к небу и печально вздыхал.

Звездные водовороты продолжали свое сияющее коловращение, но фантастическая красота чужого неба меня не трогала.

И Чудовище мне совсем не было жалко, мне до слез было жалко саму себя.

Сейчас я могла думать только об одном: я оказалась запертой дважды — в чужом теле и в чужом измерении, без языка, без возможности связаться с близкими, с перспективой изменения психики не в лучшую сторону. И в довершение всего я оказалась замурована один на один с рогатым клыкастым полубезумным существом, весь лексикон которого состоял из звериного порыкивания и дурацкого слова «кы».

Чудовище осторожно протянул ко мне палец, чтобы почесать за ухом.

— Отстань от меня! — Я зашипела и в раздражении тяпнула этот палец. Честно говоря, сама от себя не ожидала и челюсть чуть не вывихнула, но стыдно не было. Конечно, Чудовищу этот укус должен был показаться комариным, но палец он отдернул, отвернулся и засопел.

«Не обижай его» — я вдруг вспомнила слова крысиной ведьмы.

Это вот этого, что ли, я не должна обижать?

Крыса знала, куда меня отправляет, знала, что отсюда нет выхода. Да, она выполнила обещанное — враги меня здесь не достанут, но и жизнью такое существование назвать нельзя. О чем она думала, когда заточала меня здесь?

«Не обижай его»!

Она что же, подарила меня вот этому? В качестве домашнего питомца — чтобы наша рогатая и клыкастая деточка не скучала? От этих мыслей хвост у меня нервно задергался, загулял по доскам.

Пока Чудовище обиженно сопел в сторону, я бесшумно поднялась, подергивая хвостом, и так же бесшумно вернулась в дом, нашла комнату с книгами и, стараясь не оставлять на видном месте следов в пыли, просочилась в узкую щель на нижней полке, в пустоту за первым рядом книг. Это укромное местечко было запримечено мною при обследовании дома. Здесь я собиралась отдохнуть от навязчивого внимания Чудовища.

«Кы! Кы! Кы!» — услышала я через некоторое время и испытала мрачное удовлетворение, расслышав в воплях Чудовища оттенок отчаянья.

Ищите, ищите. Не выйду ни за что, так вам всем и надо, угрюмо думала я, не совсем отдавая себе отчет, кого имею в виду.

Чудовище кыкал еще долго, а под конец вдруг завыл, да так горестно, что мне стало не по себе и в душе шевельнулась совесть. Но потом он затих. Небось, взял в холодильнике пива, представила я, или чего покрепче — с его замашками станется. Сидит сейчас на крыльце, держит вверх ногами газету столетней давности и разглядывает черно-белые картинки с футболистами и боксерами. Интеллектуал.

Вот и хорошо.

Вот и славно.

А я буду здесь сидеть.

Тоже мне, нашли плюшевого мишку.

Гоняя оскорбленные мысли по кругу, я задремала.

И опять-таки оказалась в собственном человеческом теле. Но на этот раз я очутилась не в черной степи, к которой уже начала привыкать, а в Малом переулке, в комнате, где так мерзко и страшно закончился чудесный летний день, день моего восемнадцатилетия. Раньше я видела эту сцену только со стороны — кошачьими глазами, а теперь четко осознавала, как бессильная, обездвиженная, вишу в воздухе над магическим кругом, и сгустки хищного тумана, принюхиваясь и примериваясь, плавают вокруг. Голова была запрокинута, я силилась приподнять ее, но тут неистовая боль пронзила тело насквозь — это демоны приступили к пиршеству, я закричала, срывая голос на хрип, и, к счастью, смогла проснуться.

Меня трясло как в лихорадке, фантомные боли выламывали тело. Каким-то образом я одновременно находилась и здесь, и там, на месте своей гибели. Эти ощущения стали настолько невыносимы, что я вскочила на ноги. Мне немедленно, прямо сейчас нужен был хоть кто-то рядом, чтобы изгнать терзающие воспоминания, которые забрали надо мною слишком большую власть.

Особого выбора не было.

На ватных подгибающихся лапах я покинула свое убежище.

В комнате с лежанкой Чудовища не оказалось. И в других комнатах тоже.

Дом показался мне пустым и зловещим.

Дверь на улицу была приоткрыта, я осторожно выглянула наружу.

На крыльце никто пива не пил, газет не читал.

Тишина стояла такая, что даже звенело в ушах.

Колдовская ночь закончилась, утреннее небо над двором приобрело обычный вид — стало низким, серым и совершенно петербургским, только не было птиц.

Я нашла его в бурьяне за домом.

Он лежал на боку, скрюченный, среди высокого репейника, на груде из досок, кирпичей и битого стекла. Сначала мне показалось, что Чудовище мертв — было в его позе что-то сломленное, безжизненное. Потом я осторожно прикоснулась лапой к его руке и почувствовала, что кожа теплая.

Я села рядом и приготовилась терпеливо ждать. Сразу стало легче, терзающие мороки начали бледнеть.

Не знаю, сколько прошло времени и сколько я так сидела, прислушиваясь к тихому дыханию. В конце концов он зашевелился и приоткрыл глаза. Сначала взгляд был мутным и бессмысленным, потом Чудовище заметил меня, легонько вздохнул и снова закрыл глаза.

Я протянула лапу и снова потрогала его руку.

— К-кы-ы-ы… — еле слышно произнес он. — Кы… — Нелепая морда исказилась от усилия, верхняя губа вздернулась, обнажились клыки. — К… к… с-с… Кы-ыса!

9

Больше всего новому слову в своем лексиконе радовался сам Чудовище. Он с удовольствием повторял на все лады «кы-ыса» столько раз, что, не будь он слаб рассудком, я так или иначе заставила бы его замолчать. Однако невинная ущербность Чудовища сковывала мою волю.

К тому же, осознав положение, я пришла к выводу, что отыгрываться на единственном существе, с которым можно контактировать хоть как-то, пусть даже на уровне жестов и взглядов, было бы верхом неблагоразумия.

Несколько раз я возвращалась к памятным словам крысиной ведьмы об убежище: «И только от тебя будет зависеть, превратишь ты его в ад или в рай». Положим, на рай это место совсем не походило, да и никогда не станет походить, но от моей стойкости и здравомыслия действительно зависело многое.

Главное — не сдаваться, уговаривала я себя, и когда-нибудь фортуна повернется лицом.

Все можно исправить, если выжила душа.

Поэтому я регулярно совершала обход дома и двора — в надежде на вдруг открывшуюся лазейку, — и так же упрямо продолжала разговаривать с Чудовищем, как если бы он мог меня слышать.

Так проходили дни и ночи, а я по-прежнему была заперта в этом месте и даже не смогла определить, где именно нахожусь. Небо иногда озарялось адскими всполохами, иногда приобретало нежную петербургскую перламутровость; во дворе рос обычный бурьян, но среди заурядных сорняков качались на тонких полосатых стебельках цветы с прозрачными лепестками. В библиотеке рядом стояли книги, набранные незнакомым шрифтом — таких букв я не знала, — и книги на русском, английском и других знакомых языках.

Словом, это был какой-то перекресток миров, но такой, где на всех направлениях стоят запрещающие движение знаки. Утешало одно: мы с Чудовищем притерлись друг к другу и неплохо ладили.

Просто удивительно, насколько быстро исчезло психологическое напряжение от разницы в наших размерах. Совсем скоро я перестала остро реагировать на гигантские габариты своего соседа по заточению и принялась командовать им направо и налево, используя все возможности кошачьего обаяния… и испытывала в связи с этим некое извращенное наслаждение.

С одной стороны, я мечтала о том времени, когда мой сосед поумнеет и обретет полноценный разум. С другой стороны, чувство власти над существом, в двадцать раз превосходящим меня по размерам, как-то по-особенному грело душу.

В бытность мою человеком я не замечала за собой склонности к капризам, но теперь такое состояние стало частью натуры. Тут определенно проявлялось влияние моей кошачьей ипостаси: открой дверь, хочу выйти, вы-ы-ыпусти меня немедленно, а нет, уже не хочу, нет, снова хочу, теперь желаю рыбки, это не та рыбка, я не буду ее есть, я лучше пожую сухую травинку, потому что меня никто не кормит, а теперь на ручки хочу… и так далее.

Надо сказать, Чудовище с охотой подчинялся — у меня было приятное ощущение, что от этой игры удовольствие получают двое. Но иногда я убеждалась, что в некоторых случаях он способен настоять на своем.

Спустя какое-то время я вспомнила загадочное происшествие с выкидыванием предметов в форточку и стала обкатывать шальную мысль: а не прыгнуть ли мне туда же? Ведь под окном не обнаружилось ничего — ни осколков, ни грязи, ни мокрых следов. Следовательно, объекты перемещались в какое-то другое место, скорей всего, на некую магическую свалку. Может статься, оттуда есть выход в большой мир… и неважно, каким он окажется.

Для начала можно было прыгнуть на раму, принюхаться, приглядеться, поразмышлять.

…Я присела на подоконнике и заерзала, примериваясь (прыжки все еще оставались моим слабым местом). Именно в этот момент Чудовище зашел в комнату, мгновенно сообразил, что я собираюсь сделать, и одним скачком преодолел расстояние, разделявшее нас. Он проворно сгреб меня и крепко прижал к своему туловищу. Я протестующе завопила и стала отпихиваться всеми четырьмя лапами, не выпуская, впрочем, когтей.

Не буду обострять отношений, все равно выжду и сделаю то, что собиралась, — по сравнению с простодушным Чудовищем я была коварным Макиавелли.

Завтра-завтра, не сегодня, так хитрюги говорят.

— Но-но, Кыса, — взволнованно произнес Чудовище. — Но-но!

Надежно придерживая меня одной лапищей, другой он взял с подоконника глиняный горшок с остатками какого-то засохшего растения и выкинул его в форточку.

На моих глазах горшок прямо в воздухе распался в пыль, и пыль лучами разлетелась в разные стороны.

Это было похоже на замедленную съемку взрыва.

Кроме холодильника-самобранца, в доме имелась форточка-аннигилятор.

Я перестала пинать Чудовище и обмякла.

— Ладно, — мрачно сказала я. — Ставь меня на место. Кыса все поняла, кыса не будет сигать в форточку. — Еще одна надежда рухнула, и я пожаловалась: — Все плохо.

Чудовище осторожно перенес меня на комод, поставил, потом пригладил взъерошенную шерстку на спине и боках.

— Пыш-пыш! — сказал он и резко развел руками в разные стороны, изображая, видимо, как я разлетаюсь на атомы. — Кыса пыш-пыш! Пыш-ш… пыш-ш… — забормотал он, замедляясь, и вдруг выпалил: — Плохо! Плохо-плохо-плохо!

Чудовище осекся и уставился на меня испуганно-радостными глазами.

А я — на него.

— Кыса… плохо… пыш-пыш… плохо… плохо… — снова забормотал Чудовище, словно бы пробуя новое слово на вкус.

Неужели он меня услышал?

Я торопливо протранслировала:

— Хорошо! Все хорошо! Хо-ро-шо!

— Плохо, — сказал Чудовище. — Пыш-пыш.

Ничего из того, что я попыталась ему передать, он не произнес, а только твердил как заведенный «пыш-пыш», «кыса» и «плохо-плохо».

Так продолжалось несколько дней. От беспрерывного однообразного бормотания у меня слегка жужжало в голове, и я даже с некоторым предвкушением укладывалась на ночь на груди Чудовища, чтобы отключиться и отправиться на очередное свидание с черной степью.

Там у меня дела шли хорошо. Интуиция ощутимо развилась, разрозненные обрывки находились гораздо быстрее, и красные нити становились всё длиннее. Если раньше я бессистемно бродила среди черных зарослей, то теперь вдруг начинала явственно осознавать: если сейчас сверну налево, то через несколько метров найду тлеющий клубочек, свяжу найденную нить с той, что у меня в руках, и будет мне счастье.

Связанные нити я теперь укладывала на земле в определенном направлении, повинуясь необъяснимому внутреннему чутью. Казалось, если подняться над степью подобно парящей птице, вскоре можно будет увидеть контуры узора, который я восстанавливаю из обрывков.

Как-то раз, после ужина, мы сидели на крыльце, как делали всегда, когда приходило магическое сияние. Не полюбить экзотическую красоту адских небес было невозможно. Темнота теперь наступала раньше, стало заметно прохладнее, но двор неплохо освещался цветными сполохами с неба, и воздух все еще был по-летнему мягок.

Обстановка сложилась семейно-идиллическая. Чудовище предавался любимому занятию — держал перед собой развернутый газетный лист, разглядывал фотографии спортсменов и периодически прикладывался к банке с пивом, а я, возведя глаза к небу, любовалась звездными завихрениями и размышляла о сущности этого места. Тюрьма? Заповедник? Палата номер шесть? Случайная ловушка без цели и смысла?

— Кыса! — заговорил Чудовище, радостно скалясь со своей высоты. — Плохо!

Ой, нет, подумала я, только не это. Только не «пыш-пыш».

Я отвернулась.

Но Чудовище настойчиво тряс газетой и заманчивым шуршанием все же привлек мое внимание — любой шорох был раздражителем, против которого кошачья сущность не могла устоять.

Пришлось повернуться и посмотреть.

Чудовище опять потряс газетой, которую держал вверх ногами, и объявил:

— Плохо!

Потом перевернул лист в правильном направлении и пояснил:

— Хорошо.

Снова перевернул:

— Плохо.

Перевернул опять:

— Хорошо.

И с явным ожиданием похвалы взглянул на меня.

Действительно ли он понял, как правильно держать газету? Если да, то это существенный шаг вперед.

Я искренне сказала:

— Ты молодец.

Чудовище посмотрел на газету, на меня и произнес вслух:

— Молодец… я…

Я вскочила на ноги.

Это не могло быть случайностью, прогресс был налицо… вот моя отмычка для запертой двери!

— Ты услышал! Молодец! — взволнованно воскликнула я. — Молодец, Чудовище!

— Молодец-молодец-молодец-молодец! — Чудовище подхватился с места и неожиданно пустился в пляс по двору, размахивая шуршащим газетным листом и крутя во все стороны черными дредами.

Я, приоткрыв рот и навострив уши, наблюдала за удивительным зрелищем.

Передвигался Чудовище по какой-то непривычной логике — его следующее движение было невозможно предугадать. Пляска Чудовища походила на балетное контемпорари, но в том варианте, когда жесты и позы, сочиненные профессиональным постановщиком, пытается освоить любитель с улицы.

Тени упали на противоположную стену и размножились, теневые Чудовища заметались по фасаду. На их фоне и на отдаленном расстоянии реальный Чудовище стал казаться меньше обычного. Масштаб изменился, и я вдруг смогла увидеть его по-другому, прежними, человеческими глазами.

Как будто мы с ним были примерно одного роста.

Давно не испытываемое чувство шевельнулось во мне.

Взлетали и опадали длинные дреды, крутились во все стороны черными плетями; прыжки и пируэты исполнялись не без своеобразной грации.

Вовсе он не был громоздким, как шкаф. Абсолютно ничего в нем не было от шкафа. Под серым рубищем — только так можно было охарактеризовать больничного типа штаны и рубаху, в которые был бессменно облачен Чудовище, — скрывалось стройное длинноногое тело… тело спортсмена, воина, охотника… кого-то, чью отличную генетику не могла испортить даже звериная голова.

Признаться, до этого момента Чудовище в моих глазах был чем-то вроде Чебурашки — неким биологическим курьезом, отчасти схожим с домашним животным. Уж больно он по уровню общения напоминал собаку. Милое умное животное. Теперь же я впервые всерьез приняла идею того, что Чудовище может оказаться равным мне человеком… Человеком, который подвергся воздействию жестокого и явно циничного заклинания.

Тем временем газета была смята и отброшена в сторону, Чудовище перестал носиться по двору и подошел к крыльцу. Его грудь высоко вздымалась, темные глаза блестели.

— Молодец! — возбужденно и требовательно повторил Чудовище. Ему хотелось, чтобы его хвалили.

— Молодец, — рассеянно проговорила я, пристально всматриваясь в звериную морду… это мне кажется, или со времени нашего знакомства она приобрела более «очеловеченные» очертания? Вроде бы нос стал поменьше, и верхняя губа уже не такая раздвоенная? Человечность восприятия снова растаяла, без этой тонкости мне было сложно осознать изменения во внешности.

— Нагнулся бы ты, хочу рассмотреть тебя получше, — сказала я.

— Кы-ыса…

Чудовище протянул ко мне руку.

Он наклонился, и что-то большое с глухим звуком упало между нами на деревянные ступеньки, а затем на асфальт.

От неожиданности я подпрыгнула на метр вверх.

Это был рог Чудовища. Его левый рог — серо-желтый, рифленый, скрученный в кольцо, с опасно выгнутым острием на конце.

Некоторое время мы в оцепенении созерцали отвалившуюся деталь, потом синхронно взглянули друг на друга.

Глаза Чудовища расширились, брови взметнулись на лоб в отчаянии.

— Кыса… плохо… — трагическим голосом пролепетал он и нашарил то место, где раньше был рог.

В испуге он отдернул руку и показал мне — на пальцах была кровь. Совсем не так много, как должно было быть при мало-мальски серьезной ране на голове, но и этого хватило, чтобы Чудовище охватила паника. Его глаза полезли из орбит, и я прямо физически почувствовала, как там, под рыжей шерстью, его кожа белеет, как бумага.

— Плохо-плохо… — еще слабее прошелестел Чудовище. Он вдруг развернулся и ринулся в дальний угол двора, в бурьян.

Я поморгала и поскакала за ним.

В бурьяне Чудовище пал на свой любимый пригорок из строительного мусора и застыл там, недвижимый.

Я подошла и потрогала лапой каменное плечо.

Чудовище не отвечал.

Круглая рана на том месте, где раньше был рог, немного кровоточила, но в целом все выглядело не настолько страшно, чтобы впадать в каталепсию.

Оцепенение Чудовища меня встревожило. На минуту я вообразила, что обвал частей тела — это начало какой-нибудь страшной болезни, и чуть было не поддалась ответной панике, но вовремя сообразила, что некоторые виды копытных сбрасывают рога как ни в чем ни бывало. Лоси и олени — точно. Это у них сезонное, один раз я даже видела сброшенные оленьи — во время похода с родителями по нашим горам. Папа хотел забрать их с собой и повесить в гостиной, а мама сказала, что она не в восторге от этой идеи, и папа остыл.

Правда, рога Чудовища имели скорее бараний фасон. Насчет баранов я была не так уверена, но решила, что естественность происходящего — наиболее логичное объяснение.

Он же чувствовал себя вполне неплохо перед этим происшествием, поужинал как обычно — с чудовищным аппетитом, потом половецкие пляски тут изображал…

Я вздохнула, вспрыгнула на его плечо, перешла на холку, покрутилась и устроилась так, чтобы быть поближе к уху — Чудовищу всегда нравилось мое урчание. Устроившись, я включила кошачий моторчик и принялась мысленно бормотать всякую чепуху, первое, что приходило в голову, в надежде, что до Чудовища доберется напевная интонация и успокоит его.

— Ты лось, Чудовище. Большой могучий лось, ступающий мягко по изумрудному бархату Вечного Леса. Ты — король Леса, ты сбрасываешь рога, чтобы они выросли вновь и стали еще больше… (На заднем плане прошествовала мысль с плакатом «Куда уж больше?») Ты лось, Чудовище, ты самый могучий зверь в Лесу, слоны при виде тебя забиваются в болото, оставляя снаружи только хобот, волки проглатывают сами себя, лишь бы не встретиться с тобою взглядом, еноты торопливо смывают свои полосы и притворяются бобрами, потому что все знают: ты любишь бобров, ибо бобры…

Я перестала урчать и прислушалась.

Ритм его дыхания изменился.

Ухо повернулось в мою сторону.

Следуя наитию, я молчала.

Чудовище пошевелился.

Я молчала.

И тут откуда-то издалека, хрипло, слабо, как со старой граммофонной пластинки, в моей голове раздался надтреснутый голос:

— Дальше… про бобров…

Я кубарем скатилась с Чудовища и забегала вокруг него с криками:

— Ты слышишь меня? Ты слышишь? Эй! Ау! Отзовись!

Ответом мне было полное молчание.

— Ты хочешь дальше про бобров? Эй? Поговори со мной еще!

Чудовище открыл глаз, потом другой. Я приблизилась к его морде и тщательно ее осмотрела. Глаза точно изменились: радужка уменьшилась, показались белки — совсем чуть-чуть, но изменения были несомненны.

Некоторое время мы смотрели друг на друга, а затем он потянулся рукой к ране.

— Не чесать! — скомандовала я автоматически. — Инфекцию занесешь! — Чудовище отдернул руку.

Да, он снова меня услышал. Но говорить, видимо, ему все еще было сложно.

Ничего-ничего, ликовала я. Дайте срок, и говорить начнем. И я наконец узнаю, что это за место и как здесь оказался Чудовище. А тогда и придумаем вместе, как отсюда выбраться.

Я велела Чудовищу подниматься.

— Хватит валяться на грязной куче. Пойдем в дом.

Когда мы подошли к крыльцу, Чудовище увидел отвалившийся фрагмент себя, присел на ступеньки рядом и горестно вздохнул.

— Плохо, Кыса, плохо…

Он с трагическим видом поднял рог и держал его перед собой, напоминая принца Гамлета, беседующего с черепом бедного Йорика.

Затем он погладил рог.

Мужчины, мысленно фыркнула я.

— Пойдем, похоронишь его за форточкой. А на ночь я расскажу тебе сказку про бобров.

Услышав про бобров, Чудовище слегка повеселел и послушно понес бедного Йорика в дом. Там я произнесла хорошую душевную речь («Ты был славным рогом… мы открывали тобою консервные банки, и мы никогда этого не забудем… покойся же с миром…»), после чего рог отправился в аннигилятор.

Чудовище шмыгал носом.

Без одного рога вид у него был какой-то… потешный и трогательный.

Мне пришла в голову мысль, что надо бы как-то подготовить Чудовище к изменениям, которые, как хотелось верить, еще будут происходить с его организмом, — чтобы он не путался так уж сильно.

Я отвела его на кухню, усадила за круглый стол, а сама уселась перед ним.

С чего же начать? Внезапно я почувствовала себя в роли родителя, который собирается рассказать подрастающему чаду, откуда берутся дети. Как выяснилось, не такая уж легкая задача. Я вскочила и принялась нервно прохаживаться туда-сюда по столешнице.

— Ты взрослеешь, и чудесные превращения…

Нет, не то. По-моему, он уже и так взрослый — вон какая детина. Начнем с философского обобщения.

— В природе ничто не стоит на месте, изменения — это естественный процесс… — завела я речь, останавливаясь перед Чудовищем.

Чудовище ожидал продолжения с благожелательным интересом.

— …Мы тоже меняемся, потому что мы — часть природы. Тебя поджидают необычные, но прекрасные метаморфозы. Твой организм преобразится, и это будет к лучшему.

Я внимательно посмотрела на Чудовище.

Ни грамма понимания на его физиономии.

Нет, так дело не пойдет. Надо изъясняться проще.

— Второй рог тоже скоро отвалится, — без обиняков сообщила я. Глаза Чудовища начали расширяться, и, пока он не успел умчаться к своей куче и хлопнуться там в обморок, я торопливо продолжила: — И это хорошо! Без рогов ты будешь гораздо умнее. Ты же хочешь быть умным?

Чудовище задумался, потом напрягся.

— Не умный… молодец… умный никак… молодец только… — раздался у меня в голове надтреснутый голос.

Я умилилась. Он еще и скромный.

— Ты будешь умный молодец, — пообещала я, — если не будешь пугаться, когда отпадет второй рог. — Надо было идти до конца. — Кстати, может, у тебя выпадет шерсть. Но это тоже будет хорошо. Тогда ты будешь красивый умный молодец. И когти тоже, наверное, отвалятся. — После паузы я предположила: — И уши… может быть.

Глаза Чудовища снова начали расширяться, и, чтобы отвлечь его от тягостных дум, я заговорила беззаботным тоном:

— А хвост? Интересно, есть ли у тебя хвост?

— Хвост? Интересно? — задумчиво повторил Чудовище за мной и, прежде чем я успела как-то осмыслить его действия, встал из-за стола, повернулся ко мне спиной и начал доверчиво приспускать штаны.

Я успела заметить татуировку — какую-то надпись в виде вязи — над левой ягодицей.

— Назад! — страшным голосом вскричала я, когда обрела дар речи. — Вижу, вижу, нет хвоста!

Чудовище подтянул штаны и повернулся ко мне.

— Молодец? Красивый? — спросил он. — Про бобров?

— Э-э-э… Молодец. Но больше так не делай. Про бобров я расскажу тебе совершенно бесплатно, без стриптиза.

— Без стриптиза? — тут же заинтересовался Чудовище, и я поняла, что времена беспечной болтовни прошли безвозвратно.

Второй рог Чудовище оторвал себе сам, и это случилось тогда, когда во двор пришла осень.

Ночью резко похолодало, невесть откуда налетели желтые и красные листья, очертаниями похожие на расплющенные сердца, — весь асфальт был устлан ими. Чудовище нашел в кладовке какой-то жуткий дворницкий фартук, обвязался им, там же взял метлу, связанную из жестких коричневых прутьев, и после завтрака принялся за уборку территории.

Я лежала на крыльце, поджав под себя зябнущие лапы, и, щурясь, наблюдала за тем, как работает кто-то другой.

Получалось у него неплохо. Вообще с течением времени выяснилось, что Чудовище довольно ловок в обращении с предметами, умеет пользоваться столовыми приборами и обладает точностью и плавностью движений.

С момента выпадения первого рога в его внешности произошли существенные изменения. Морда постепенно трансформировалась в какое-то подобие лица: рот, нос, надбровные дуги ощутимо уменьшились, глаза приобрели удлиненную форму, и шерсть на лице стала постепенно вылезать, оставляя голые бледные проплешины. Зато неожиданно пошла в рост шкиперская бородка, весьма удлинившаяся за последнее время.

Наверное, у обычного человека нынешняя половинчатая наружность Чудовища могла вызвать отвращение еще большее, нежели прежняя звериная, но у кошачьего восприятия эстетические критерии были другие. Изменения мною отмечались, но впечатления уродства не возникало. Просто он был такой, какой есть, — кошка во мне воспринимала внешность Чудовища как обыденность и больше всего порадовалась уменьшению клыков.

Я лениво размышляла, что к зиме борода у Чудовища отрастет еще больше, и станет он похож на классического дворника. На Герасима из «Муму». Будет брать деревянную лопату… интересно, где здесь хранится деревянная лопата — не сомневаюсь, что она есть… будет сгребать снег, прокладывая дорожку вокруг флигеля… потому что больше некуда… и будем мы ходить по кругу, заложив руки за спину. То есть закладывать руки за спину будет Чудовище, а я буду так… под ногами путаться.

Не успела я загрустить от таких перспектив, как у меня в голове раздался голос:

— Кто такой Герасим Измуму?

Чудовище прекратил мести и ожидающе поглядывал издалека.

— Ты опять подслушивал! — возмутилась я. — Ты же знаешь, что это нехорошо!

— Я нечаянно. И я только про Герасима… а кто это?

Чудовище приблизился, его глаза горели любопытством.

Если раньше я переживала, что Чудовище не может меня услышать, то теперь он то и дело перехватывал обрывки мыслей, которые я по привычке проговаривала на анималингве. Он закидывал меня вопросами, я же развлекалась сочинением нелепых, но выразительных историй, в которые неизменно вкладывала какую-нибудь мораль. Так, в частности, Чудовище был приучен к чистке зубов по утрам и вечерам (историю про бобра, оставшегося без зубов по причине лени и беспечности, мне и самой было страшно вспоминать).

Я зевнула и сказала:

— Это знаменитая история о великой любви. Посильнее, чем «Ромео и Джульетта». Неужели ты никогда не слышал о Герасиме и его кошке Мяу-Мяу?

— Я не помню, слышал или нет. Ты же знаешь, я болею…

(Мысль о болезни внушила Чудовищу я. У меня возникало много фантастических версий относительно его состояния, но эта была самой простой. Я рассказала, что нашла его здесь совершенно больным, в беспамятстве, а теперь он постепенно выздоравливает. Пока хватало и такого примитивного объяснения.)

— Тогда садись и слушай. Жил-был один Герасим…

— Измуму? — уточнил Чудовище, присаживаясь рядом.

— Да, Герасим Измуму. Фамилия такая. Однажды в студеную зимнюю пору…

— Студеную зимнюю пору… — зачарованно проговорил вслед за мной Чудовище.

— Да, это когда холодно и с неба падают белые пушинки, тоже холодные…

— Холодные белые пушинки… не помню… не помню…

— Еще вспомнишь, — утешила я его, — какие твои годы. Так вот. Однажды пошел этот Герасим в магазин… за пирожками…

— В магазин?

— В такой дом, где стоит много холодильников — для тех, у кого в собственном дому нет этой полезной вещи. Не всем так повезло, как тебе. И работают эти холодильники не на силе мысли, а на силе денег — это такие волшебные штуки, которые…

— Я знаю, — перебил Чудовище и небрежно взмахнул рукой, — деньги — это неинтересно.

Да? Ну-ну.

— …И пошел Герасим в магазин. А дорога его лежала через лес… Лес помнишь?

Чудовище задумался.

— П-помню… — с запинкой сказал он и округлил глаза: — Он что, пошел через лес один? Без охраны? Без… свиты?

Интересные леса ты помнишь, подумала я.

— Конечно, один. Откуда у Герасима свита?

— А Герасим… он кто был?

— Он был дворник. Это тот, кто двор убирает, примерно как ты сейчас. Только за деньги. В отличие от некоторых, Герасим считал, что деньги — это интересно.

— Он что, был… — Чудовище долго морщил лоб, я ждала. Нужное слово ускользало от Чудовища, в раздражении он начал дергать себя за оставшийся рог (рог шатался, как молочный зуб у ребенка) и наконец произнес: — Простолюдин?

О как. Становится все любопытнее. Какие мы слова знаем. Это тебе не «пыш-пыш», это социология.

— В общем, да. Можно сказать и так. Простолюдин. Он же двор подметал.

Чудовище долгим взглядом посмотрел на метлу в своей руке, размахнулся вдруг и отбросил ее далеко в сторону.

Я поморгала.

— Дальше рассказывай, — как ни в чем ни бывало сказал Чудовище.

Я снова поморгала.

— А-а-а… Ну да. Пошел Герасим через лес. Шапку надел… теплую, красную… корзину взял, да и пошел себе. Пирожков очень захотел. И маслица.

— Странный этот Герасим. Ради пирожков и маслица отправиться на верную смерть?

— Лес был не такой опасный, а Герасим… Герасим к тому же был могучим колдуном. Вот такой непростой парень — дворник, простолюдин и колдун всея деревни.

— Так не бывает. Или колдун, или простолюдин.

Я слегка разозлилась. Раньше лапша, которую я наловчилась вешать на уши Чудовищу, не подвергалась критическому разбору. Вспомнить хотя бы кошмарную ахинею про лосей, любителей носить обувь и мыть копыта по вечерам. И ничего, повторила на бис раз десять. По заявкам радиослушателей.

Мой хвост начал подергиваться из стороны в сторону.

— А вот и бывает.

— А вот и нет.

— А вот и да.

— А вот и нет.

Я покосилась на Чудовище.

Он откинулся назад, опершись на руки, и смотрел, как с севера на юг движутся распластанные по небу тучи.

На тонких губах — уже почти человеческих — змеилась ухмылка, горбоносый пятнистый профиль принадлежал кому-то другому, незнакомому и недоброму.

Похоже, впереди меня ожидают нелегкие времена.

— Мне дальше рассказывать, или как? — спросила я.

Чудовище живо повернулся, и неприятное выражение стерлось с его лица. Я снова увидела знакомые круглые глаза.

— Ты сердишься? Но мне так кажется, я не знаю откуда. Прости меня!

Я смягчилась.

— Ладно, проехали. И вот идет себе Герасим, идет, корзиной помахивает и вдруг слышит крики о помощи. Герасим, конечно же, поспешил в ту сторону…

— Зачем?

— Как это зачем?! Он поступил, как на его месте поступил бы любой нормальный человек.

— Но это же была ловушка?

— Нет, не ловушка! Так что Герасим — молодец.

— А вдруг это была бы ловушка? — не унимался Чудовище. — Тогда он не был бы молодец.

Ладно, подумала я, сейчас я покажу тебе, кто здесь молодец и вообще царь природы.

— Значит, так. У этой истории есть два конца. В одном Герасим был мудр и осмотрителен. Он услышал крики, но подумал, что это ловушка, и поступил правильно — пошел спокойненько дальше.

Чудовище довольно ухмыльнулся, я продолжила:

— Во втором варианте Герасим пошел на крики, оказался на берегу реки и увидел, что пятеро магов — злой колдун и четыре ведьмы — нападают на одну кошку. Они хотели ее утопить… в проруби. Кошка отбивалась, но силы ее были уже на исходе. Тебе какой конец рассказывать?

Я сидела на крыльце, щурилась вдаль и улыбалась кошачьей улыбкой.

Чудовище потерянно молчал.

Я его не торопила, я наслаждалась моментом и боролась с желанием заурчать.

Молчание длилось долго. Картина маслом называлась «Гордость и предубеждение».

Потом Чудовище спросил:

— А эта кошка была такая же умная и красивая, как ты?

Ход конем. «Почему мне до сих пор не доложили, что ты уже вырос?» — вспомнилось мне шварцевское, из «Золушки».

Урчание вырвалось само собой. Сказал бы кто-нибудь полгода назад, что я буду радоваться из-за того, что кто-то высоко оценил мою кошачью стать… У меня вдруг мелькнула дикая мысль: если б мы с Чудовищем жили в обычном мире, наверное, он таскал бы меня на кошачьи выставки — в качестве участницы. Интересно, мне бы там что-нибудь присудили? У меня уши такие большие… а вдруг я породистая?

Бред. Я потрясла головой и прервала урчание.

— Ладно, хитрюга. Слушай. Герасим заступился за кошку, произошла эпическая битва. Герасим очень ловко применял заклинания… ну и корзиной тоже ловко размахивал.

Далее я в красках обрисовала бой между пятью коварными магами и благородным спасителем кошки. На помощь Герасиму пришли бобры и лоси, на стороне злыдней выступили дятлы и необыкновенно свирепые существа — внутренние тараканы. Сражение длилось три дня и три ночи, преимущество переходило то на одну сторону, то на другую. Кошка была черной масти и ушастая, главный негодяй имел золотые кудри и голубые глаза, у Герасима обнаружились закрученные рога. Один рог Герасим потерял в процессе битвы, и это придало дополнительной мужественности его облику. Шрамы вообще украшают мужчину, а потеря рогов — в особенности.

Чудовище слушал меня, приоткрыв рот.

Увлекшись, я бегала по крыльцу, падала, вскакивала, прыгала и, кажется, ходила на задних лапах. Когда Герасим наконец-таки одолел врагов, я даже почувствовала, что запыхалась.

— Когда Герасим всех победил, он запихнул злых магов в мешок — вместе с их внутренними тараканами — и закинул мешок на Луну. Помнишь, мы с тобой пятна на Луне видели? Вот. Это они натоптали. А потом он снял с себя красную шапку, положил на дно корзины — чтобы было помягче, и усадил туда спасенную кошку. Герасим назвал ее Мяу-Мяу, отнес к себе домой, и жили они долго и счастливо. Герасим очень хорошо относился к Мяу-Мяу, уважал ее, баловал: кормил вкусно, гладил, играл с ней и все такое… Потому что мы навсегда в ответе за того, кого не дали утопить в проруби. Так родилась народная поговорка «Люблю тебя, как Герасим Мяу-мяу». Все.

Чудовище некоторое время обдумывал мою историю, потом сказал:

— Тогда мы навсегда в ответе и за тех, кого закинули на Луну.

— Хм-м… Может быть. Это каждый решает сам для себя.

— А что было с тем, другим Герасимом?

Я зевнула.

— Ну что там с ним могло быть… Тот Герасим, который был весь из себя правильный такой, спокойно дошел до магазина, получил свои пирожки и маслице и так же спокойно вернулся домой.

— И все? И никаких приключений?

— Нет, почему же, — в моем голосе появились мстительные нотки. — Придя домой, он не вымыл руки перед обедом, к тому же пожадничал и затолкал в пасть все пирожки и все маслице, после чего трое суток провел в одной маленькой комнатке, сам знаешь где. Вот такое у него было Большое Приключение. А мог бы обрести прекрасную Мяу-Мяу.

Чудовище некоторое время смотрел на меня, а потом с его лицом стало что-то происходить. Он начал морщиться и дергать верхней губой, потом странно закашлял.

— Тебе плохо? — неуверенно спросила я, и вдруг до меня дошло: он пытался смеяться!

Это был еще один шаг вперед, но в воспитательных целях я сказала:

— И ничего смешного. Руки перед едой надо мыть. А теперь пойдем в дом, хочу сливок и спать.

Мы зашли внутрь, и там Чудовище, как обычно, задержался у зеркала.

Я тоже стала разглядывать свое отражение.

Никаких изменений. Мой облик оставался стопроцентно кошачьим. Уши-крылья, глаза-пуговицы, изогнутый тонкий хвост — все было на месте. В отличие от Чудовища я не лысела и не видоизменялась.

Я вздохнула.

Чудовище тоже вздохнул.

— Я некрасивый? — спросил он вдруг.

К такому вопросу я была не готова и ответила вопросом на вопрос:

— С чего ты взял?

— Ты называешь меня Чудовищем. Я знаю. — Чудовище ткнул кулаком в отражение, и зеркальная поверхность пошла волнами. — Я тебе не нравлюсь.

Слова надо было подбирать тщательнее.

— Это не так. Во-первых, ты болеешь, а болезнь никого не красит. Осталось подождать совсем немного… скоро ты будешь выглядеть по-другому. Во-вторых…

Я замялась. Правда состояла в том, что по большому счету мне не было никакого дела до его внешности. Он должен обрести способность ясно мыслить и вытащить меня отсюда, а мохнатый он при этом будет или рогатый — не имело значения.

— Во-вторых, ты… — начала было я, но вдруг увидела на полу капли свежей крови. Потом капель стало больше, они образовали лужицу, которая росла на глазах.

Я вскинула голову и обнаружила, что Чудовище стоит с оторванным вторым рогом в руке, а его лицо и рубаха постепенно заливается кровью.

— Так лучше? — спросил Чудовище, бледнея, но продолжая по-дурацки скалиться. — Так я тебе больше нравлюсь?

— Зачем ты это сделал?!

— Шрамы украшают мужчину, — сообщил он мне, перед тем как завалиться в обморок прямо в коридоре.

Видимо, потеря второго рога ускорила таинственную трансформацию его организма. Чудовище сначала лежал неподвижно, не отзываясь на мои отчаянные призывы, затем его начало крючить. Он то выгибался, то сворачивался как гусеница, то разворачивался, ударяя ногами в стену или в зеркало, которое сильно прогибалось, но не билось. Все выглядело еще непригляднее из-за крови, натекшей из раны, — в ней было все, до чего дотрагивался Чудовище, не говоря о нем самом.

Я металась поодаль, потому что Чудовище мог ненароком сплющить меня в лепешку.

Через некоторое время судороги затихли, после чего Чудовище довольно быстро пришел в себя, я смогла подойти и осмотреть его. К моему облегчению, рана кровоточила лишь чуть, что подтверждало ее магическую природу — в обычной жизни Чудовище не отделался бы так легко.

— Кы-ыса… — слабо сказал он. — Плохо…

Я чуть было не испугалась, что начался рецидив умственной отсталости, но сообразила, что этот лепет прозвучал на анималингве.

Я была очень зла.

— А так тебе и надо. Трудно было подождать, пока он сам отвалится?

— Трудно. Трудно ждать… трудно быть некрасивым… и глупым…

Если он собирался меня разжалобить, то ему это не удалось — от испуга вся жалость испарилась. Меня потряхивало.

— Зато сейчас такой красавец стал, — съязвила я, разглядывая его перемазанную кровью физиономию. — Вставай, пойдем мыться.

Чудовище, покряхтывая, поднялся и на свой валявшийся неподалеку рог даже не посмотрел. Первым делом он в радостном предвкушении ринулся к зеркалу.

— Ой, — сказал Чудовище. — Пойдем мыться скорее.

Недавно я произвела ревизию шкафов — заставила Чудовище открыть все и полазала по полкам. В одном из шкафов обнаружилась одежда все того же больничного типа, серые штаны и рубахи, сложенные аккуратной стопкой.

— Возьми чистую одежду, а старую снимешь и бросишь на кухне в углу. Завтра я научу тебя стирать.

Стиральной машины здесь не было, но в шкафчике под раковиной я обнаружила несколько засохших растрескавшихся брусков хозяйственного мыла.

— А давай грязную одежду сразу в форточку выкинем? — внес Чудовище типично мужское рационализаторское предложение.

Я в ответ усмехнулась.

— Ничего-ничего, труд облагораживает.

У входа в кухню — облупленная заржавевшая ванна находилась там — Чудовище остановился.

— А ты разве со мной не пойдешь?

— Нет.

— Мне без тебя страшно.

— Все равно нет. Я буду ждать под дверью.

— Почему?

Потому что я, в конце концов, невинная девица, хотелось ответить мне, а ты уже достаточно похож на человека, чтобы смутить меня. Но сказала я другое.

— Мужчину украшают не только шрамы, но и отвага. Иди, сними одежду, оставь ее на полу и хорошенько вымойся, но на голову не лей, просто аккуратно вымой лицо. Потом волосы отожми, вытрись — полотенца знаешь где, — оденься и только после этого зови меня. Алгоритм действий ясен?

Чудовище подумал и с достоинством ответил:

— Алгоритм ясен.

— Тогда действуй. Если что — я рядом.

Чудовище потоптался еще немного, покидал жалобные взгляды и отправился мыться.

Я сидела перед дверью и прислушивалась к шуму, доносившемуся с кухни. Было ощущение, что в ванну залезло стадо слонов.

Чудовище держал меня в курсе происходящего.

— Я вымыл лицо и шею, — радостно сообщал он, — но на голову я не лил!

— Молодец, так держать.

— А руки сами вымылись!

— И руки молодцы.

— С меня лезет шерсть, иди посмотри!

— Это замечательно, я потом посмотрю. И следи за водостоком, чтобы не забился.

— А сзади мыть? А то я там не вижу.

Я закатила глаза.

— Везде мыть. Сделай это не глядя, ты справишься.

Потом раздался ликующий вопль:

— Я все! — И уточнение, потише: — И пол я тоже помыл.

— Весь?

— Почти.

— Ну вот и хорошо, теперь одевайся.

После некоторого перерыва Чудовище тревожно спросил:

— А можно я изменю алгоритм?

— Что случилось?

— Я не знаю, как это надевать.

Что бы это значило? Помолчав, я спросила:

— Это относится к штанам?

— Нет, штаны я уже надел.

— Тогда я зайду.

Я примерилась, прыгнула на ручку — и дверь отворилась.

Как я и ожидала, половина кухни была залита водой. Чудовище стоял босыми ногами в луже, голый по пояс, и прижимал к груди какую-то тряпку.

— Вот, — сказал он и протянул тряпку мне. По-моему, вместо рубашки он взял то ли наволочку, то ли что еще, но мне тут же стало глубоко безразлично, что именно.

— Стой! — сказала я внезапно севшим голосом. — Опусти руки и стой спокойно.

Чудовище повиновался.

Я первый раз видела его без рубашки… и с чистым, без шерсти, лицом, но не лицо приковало мое внимание.

На груди Чудовища слабо светились красные черточки и точки. Контуры, образованные ими, виднелись нечетко, но было заметно, что это круг и какой-то сложный узор, вписанный в него.

Не хотелось верить, но я, кажется, знала, что это.

Я прыгнула на стол и пристально вгляделась.

Узор внутри круга образовался из нескольких пентаграмм, искусно переплетенных друг с другом. От родителей я знала, что красная светящаяся пентаграмма на груди — отличительная особенность обитателей адских областей. Но не всех, а только тех, чей род с давних времен был особенно успешен в магии. Знак наследовался по крови из поколения в поколение, его обладатели фактически являлись уже не совсем людьми. Их называли демонами, и это было не совсем гиперболой.

Даже одиночная красная пентаграмма свидетельствовала о высоком уровне ее владельца. И чем больше пентаграмм было вписано в круг, тем сильнее был демон.

На груди Чудовища пунктирные линии сплетались в клубок.

Настала моя очередь говорить «ой».

— Я умру? — спросил Чудовище, по-своему истолковавший мое оцепенение, отвисшую челюсть и вытаращенные глаза.

Сглотнув слюну, я задумчиво ответила:

— Ты-то вряд ли…

10

Весь вечер я была тиха и рассеянна.

Чудовище, сделав правильные выводы из истории про Герасима, скрутил из конфетной бумажки бантик, привязал его к веревочке и начал приглашающе водить игрушкой по полу.

Но мне было не до игры. В голове прокручивалось все известное о существах, именуемых демонами. Потому как не исключено, что я тут собираюсь обучать стирке хозяйственным мылом жестокого маньяка, серийного убийцу или еще кого-то в этом роде.

Знала я до обидного мало, основные сведения были почерпнуты из школьного фольклора, причем вся информация сводилась к банальным страшилкам. Припомнилось, например, утверждение Кольки Малыгина, что такие популярные книжно-киношные персонажи, как вампиры, существуют на самом деле и что они — очень даже реальные граждане Адской Конфедерации, прорвавшиеся сквозь заградительные кордоны Империи в поисках свежей кровушки. Только кровопийство для них не являлось физиологической надобностью, а было жестоким развлечением, чем-то вроде выезда на сафари. И якобы эти сведения Кольке под большим секретом сообщил дядя-пограничник, несколько лет назад заезжавший в Оленегорск на побывку — повидать сестру, Колькину мать, и порыбачить на Имангре. Самое интересное, что дядя-пограничник действительно имелся и действительно приезжал в Оленегорск. Я сама видела его возле Колькиного дома, когда он, вернувшись с рыбалки, выгружал из багажника своей машины ведро с пятнистыми хариусами.

Я взглянула на Чудовище. Тот дергал за веревочку, заставляя фантик плясать; было похоже, что он увлекся этим занятием больше меня.

Вампир с веревочкой?

Прежняя я беззаботно сказала бы: «Да не может быть». А нынешняя думала: «Почему бы и нет?» Урок, преподанный Мартином, не забылся. Все, что кажется понятным, безопасным, незыблемым, может оказаться миражом.

Вот сейчас Чудовище играет с фантиком, а завтра накинется на меня с выдвинутыми клыками.

А может, и не накинется.

Еще я припомнила, как однажды словила обрывок застольной беседы, где отец иронически, но в то же время с оттенком некоторого уважения, бросил про демонов: «Сложные ребята, непростые такие». Но это был субботний вечер, родители разрешили мне остаться с ночевкой в гостях у Марины, и я просто пробегала мимо с пижамой в руках. Тогда я вскользь отметила, что в переводе с папиного языка это означало, что поступки демонов не поддаются примитивному делению на черное и белое. Поскольку в тот момент мне было не до взрослых разговоров, я с легкостью выкинула ненужную информацию из головы и ускакала собираться дальше.

А теперь спрашивать было некого, мне предстояло разбираться самой.

Впрочем, некоторые выводы лежали на поверхности: демоны, безусловно, обладали могуществом, а этот фактор может испортить характер кому угодно. Не про демонов ли было сказано «Власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно»?

Остальное лежало в области гадания на кофейной гуще.

Если, к примеру, допустить, что на Чудовище наложили заклинание инверсии, то можно прикинуть, каким он был раньше. Когда мы встретились, Чудовище произвел на меня впечатление существа безобразного и туповатого, но позже выяснилось, что он покладист, заботлив, простосердечен в лучшем смысле этого слова.

Вырисовывалась безрадостная картина. Вполне возможно, впереди меня ждало знакомство с хитрой, вредной, эгоистичной, бездушной скотиной. Скотина будет злобно хохотать и гоняться за мной с бензопилой, найденной в кладовке (в этой кладовке порой обнаруживались самые неожиданные предметы; я не удивилась бы, если там нашлась бы и хоккейная маска).

Чудовище заметил мою отрешенность.

— Не хочешь играть? Ты грустная. Думаешь о плохом?

Попробовать поговорить, что ли? Вроде бы его разум уже достиг того уровня, когда можно обсуждать вещи посложнее, чем мытье рук перед едой.

— Я думаю о тебе.

Он помрачнел, скомкал в кулаке фантик с веревочкой и присел на стул. Взглядом Чудовище уперся в пол.

— И что ты думаешь? — спросил он несчастным голосом. — Я плохой?

Жалость коснулась моего сердца. Неизвестность страшила не только меня. А Чудовище так эмоционально на все реагировал… Может быть, ему еще страшнее, чем мне.

Ох, что же нас ждет?

Я подошла и, встав на задние лапы, потрогала его за колено. Чудовище подхватил меня и прижал к груди. Я обняла его за шею и вдохнула знакомый полынный запах.

— Пока нет. Но можешь им стать.

— Но ведь могу и не стать?

— Не знаю. Правда не знаю, что случится, когда ты выздоровеешь. Может так выйти, что ты станешь относиться ко мне… не очень хорошо.

Я почувствовала, как он замер.

Чудовище порывисто выпрямился и поставил меня рядом на комод, чтобы можно было смотреть мне в глаза. Некоторое время он подбирал слова и наконец выговорил:

— К тебе? Плохо относиться? Как можно к тебе плохо относиться? Я никого красивее и умнее не видел!

Много ты видел… Я не могла не улыбнуться… смешной такой… Мне, конечно, понравилось наивное замечание Чудовища о моей несравненной красоте и потрясающем уме, тем более что это было сказано от души, но расслабляться не стоило.

— Давай сделаем так. Если ты вдруг почувствуешь что-то странное по отношению ко мне — скажи об этом сразу же.

Чудовище пожал плечами.

— Я могу прямо сейчас сказать. Я всегда чувствую странное, когда смотрю на тебя. Вот здесь. — И он прижал ладонь к левой половине груди.

Не сразу я нашлась, что ответить. Сначала зажмурилась и потерлась щекой о его плечо. Потом пояснила:

— Имелось в виду, если ты вдруг начнешь думать обо мне плохо — тогда скажи.

Чудовище смотрел все так же недоверчиво.

— Но я никогда не буду думать о тебе плохо.

— Ну, или вдруг тебе захочется сделать что-то странное… э-э-э… например, выпить моей кровушки… ну так… внезапно…

Прозвучало глупо. Очень глупо.

— Чего-о-о? — как-то очень по-человечески протянул Чудовище. У него даже голос изменился, стал ниже.

— Ну я и говорю: что-то странное…

— А что еще странного мне может захотеться? — Это было произнесено тем же незнакомым баритоном и звучало отнюдь не наивно, а скорее с насмешкой.

Как же быстро-то он прошел путь от смеха до иронии…

Ладно, во всяком случае, попытка сделана. Может, где-то и отложится.

Я бодро сказала:

— Не буду перечислять, странностям нет предела. Где мой фантик с веревочкой? Давай играть.

Чудовище разжал кулак. На ладони у него лежала горстка пепла.

Вот так. А я-то думала, у нас еще есть время…

— Это он сам, — заторможенно сказал Чудовище, разглядывая пепел.

Угу. Сам. Поздравляю, Даня, ты живешь в одном доме с эмоционально нестабильным пирокинетиком.

Я заглянула ему в глаза и мягко сказала:

— Нет, не сам. Ты расстроился и сжег мою игрушку. Я знаю, что ты не нарочно, но постарайся больше так не делать. Так можно и без дома остаться — загорится что-нибудь, и начнется пожар. Не стоит в студеную зимнюю пору — помнишь? — оставаться без дома. Замерзнем.

— Я постараюсь. Но это не я.

— Это ты, и чем скорей ты это признаешь, тем безопаснее всем будет.

— Это не я, — упрямо сказал Чудовище. — Не хочу больше меняться. Не хочу быть умным. Не хочу ничего жечь. Что для этого надо делать?

Или не делать.

Не надо бродить ночами по черной степи, и не надо связывать красные нити. Теперь, когда на груди Чудовища обнаружилась пентаграмма, мои странные ночные занятия определенно обрели смысл — это было лечение. Я поднимала из руин разум Чудовища, воссоздавала его прежний облик, возрождала его магию.

Как ни дика была эта идея, но, видимо, так получилось, что невероятным образом я стала для Чудовища кем-то вроде фамильяра, а фамильяры, как известно, могут взаимодействовать с хозяевами на разнообразнейших уровнях, включая самые тонкие.

Следом за этим соображением возникло следующее: процесс можно запустить и в обратном направлении. Если начать снова рвать связи, очень скоро Чудовище превратится в безобразное, но милое и доброе домашнее животное. Весьма управляемое домашнее животное.

Осознав, о чем думаю, я содрогнулась. Вот уж не знала, что в моей голове могут родиться такие дрянные мысли. Да уж… Никто не может говорить, что знает самого себя, пока жизнь не загонит в угол.

Порвать связанные нити…

Это ведь будет похоже на лоботомию.

Никто не заслуживал такого. Хотя некоторым так не казалось — кто-то же запер здесь Чудовище, разрушив его личность, перекрыв доступ к суперспособностям. Чем был этот жестокий акт? Справедливым возмездием? Интригой равного?

Но я… Я закончу свою работу, и пусть будет что будет.

— Назад дороги нет, ничего нельзя сделать, — сказала я Чудовищу. Это было не совсем ложью — мы должны были двигаться дальше. — Ты будешь меняться. Просто постарайся держать под контролем свои мысли и поступки. Следи за собой, будь осторожен.

Чудовище пожаловался:

— Я боюсь.

Как я его понимала!

— Я тоже боюсь. Но кто не рискует, тот не пьет шампанское.

— Шампанское? Это что?

— Это что-то вроде сладкого пива. Не совсем, но примерно.

Чудовище подумал и с чувством сказал:

— Гадость! А давай не будем рисковать, чтобы не пить шампанское?

Я засмеялась.

— Если что, от шампанского я тебя избавлю, отдашь свою порцию мне. А теперь сделай мне новую игрушку, давай поиграем.

И мы поиграли.

Хороший был вечер.

А на ночь глядя я устроилась на груди Чудовища и своими словами пересказала ему «Руслана и Людмилу». Перед тем как приступить к рассказу, я торжественно поклялась Александру Сергеевичу, что у Руслана не будет рогов, у Черномора — золотых кудрей, а у Людмилы — больших черных ушей.

Чудовище тоже стал тих, задумчив и, против обыкновения, почти не перебивал меня.

Мне казалось, что больше всего ему понравится говорящая голова. Но когда я закончила, он заговорил не про голову.

— Кошка Мяу-Мяу… это ты ведь тогда про себя рассказывала.

— Да. Но только никакой Герасим мне на помощь не пришел.

После паузы он спросил:

— И что с тобой случилось?

Я тоже помолчала, потом проглотила комок, подступивший к горлу, и сказала:

— Они утопили меня в проруби. Вроде того.

Чудовище обдумал мою фразу, закинул руки за голову, потянулся и мечтательно произнес своим новым низким баритоном:

— А я не стал бы закидывать этих магов на Луну. Для начала я снял бы с них кожу… медленно… очень медленно… узкими полосочками…

От незнакомого голоса, нет, вернее, от незнакомого тона, которым произносились ужасные слова, шерсть на моей спине встала дыбом.

— Перестань!

Чудовище запнулся, потом сказал в своей обычной манере:

— Не волнуйся, все под контролем, ничего не изменилось, я сложил бы все эти полосочки к твоим ногам.

Наверное, именно в таких случаях люди не знают, смеяться им или плакать.

— Не надо мне таких полосочек!

— А что надо?

Чудовище смотрел на меня внимательно; было похоже, что вопрос он задал всерьез.

Сначала у меня был один ответ.

Потом другой.

Через секунду — третий.

На самом деле я до сих пор не задумывалась о достойной каре для Мартина и ведьм — уж больно далеко до этого было. Я только знала, что не хочу их больше видеть — никогда в жизни и никогда в смерти. Но вот теперь, в свете открывшихся обстоятельств, когда об этой каре меня расспрашивал тот, кто потенциально может ее свершить…

— Я еще не решила. Но я совершенно точно против полосочек из кожи.

— Ты добрая, — сказал Чудовище с некоторым сожалением.

— Не знаю. Просто мне этого не надо, и все.

На том мы и расстались. Я отправилась в черную степь, а где оказывался Чудовище после того, как засыпал, мне было неизвестно. Он никогда не рассказывал, снятся ли ему сны, а я не догадалась спросить.

Едва я очутилась в заветном месте, то сразу же увидела, что некоторые изменения происходили и в мое отсутствие. По сравнению с прошлой ночью огоньков стало неизмеримо больше. Степь уже не была черной: от множества огненных линий, тянувшихся в разных направлениях до самого горизонта, пространство озарялось розовато-оранжевым светом, и отражение этого света рождало лиловые переливы на темном, словно предгрозовом небе.

Наверное, это Чудовище, оторвав себе рог, ускорил ход метаморфоз.

Скорость изменений меня смутила. Вместо того чтобы рьяно приняться за привычное занятие, я, раздвинув ковыль, опустилась на землю — в промежуток между двумя световыми нитями, — потом плавно откинулась на спину, вытянула руки вдоль тела. От земли исходило сухое тепло — будто, пока я бодрствовала, здесь тоже был день, и горячее южное солнце нагрело поверхность… Земляной запах так славно смешивался с другим — душистым, травянистым… Мертвой тишины, как прежде, больше не существовало: воздух был наполнен слабым потрескиванием, словно где-то рядом в костре сгорали осиновые поленья.

Обычно одиночество страшило меня, но здесь страха не было, просто не хотелось никуда спешить. Судя по количеству восстановленных связей, моей деятельности вскоре настанет конец; я, наверное, никогда больше не увижу этого зачарованного места. Сомнений, должна ли я довести дело до финала, не было, просто хотелось сосредоточиться, чтобы сохранить в памяти степь, небо и особое ощущение покоя, что снисходит на душу, когда делаешь что-то безусловно правильное.

И так я лежала долго-долго, пока не почувствовала, что дальний уголок подсознания, отведенный этому периоду моего существования, заполнен до отказа.

Потом я поднялась и принялась за работу.

Восстановление шло бешеными темпами. Едва лишь я подносила одну нить к другой, как концы начинали тянуться друг к другу, и узелки завязывались мгновенно. Время остановилось, любезно дозволив мне сделать как можно больше. И усталости я не чувствовала, хотя иногда от одного разрыва до другого приходилось идти достаточно долго.

Бог знает, сколько километров было пройдено за эту ночь. Но любая работа рано или поздно подходит к концу, и вот передо мной оказался последний разрыв. Так же, как раньше я интуитивно догадывалась, где искать тлеющие клубочки, так же и сейчас мне было очевидно: это действительно финиш.

Последний промежуток оказался совсем небольшим, с пару моих ладоней; нить для него тоже была коротенькой.

Я медлила.

То, что я сейчас собираюсь сделать, запустит грозный механизм, который своими пришедшими в движение шестеренками сможет размолоть меня в труху. В любом случае я снова вернусь в кошачье тело, и как знать — не навсегда ли?

Несколько раз я глубоко вздохнула, собираясь с духом, и уже стала наклоняться, чтобы все-таки замкнуть цепь, как вдруг какое-то движение почудилось мне впереди.

Темная фигура приближалась издалека, легко перешагивая-перепрыгивая через огненные линии. Я еще не могла толком разглядеть лицо, но длинноногий широкоплечий силуэт с закрученными рогами на голове опознала сразу же.

Чудовище в своем первоначальном виде шел ко мне.

Он подходил, и это было диковинней всего — видеть не громоздкого гиганта, а существо обычных человеческих размеров. Он был высок — но не сверхъестественно: это простое, в сущности, обстоятельство почему-то придавало ситуации невероятную фантастичность, хотя такая характеристика не совсем подходила для сновидения, где может произойти все что угодно.

Когда Чудовище приблизился, я обнаружила, что там, где должно было быть лицо… или морда… ну хоть что-нибудь, не было ничего — там сгустился черный мрак.

Но все равно это был Чудовище, и я его не боялась.

— Не делай этого, — донеслось из мрака.

А вот голос был новый, тот, что прорывался у Чудовища в последнее время, — его настоящий голос. И манера разговора больше не напоминала речь подростка.

— Не делать чего?

— Не делай этого, сгоришь.

Он подошел совсем близко, забрал у меня последнюю нить и указал себе на грудь.

— Положи левую руку сюда, — сказал Чудовище.

Я послушалась и положила ладонь ему на грудь. Под грубой серой тканью сильно билось сердце, и каждый удар вливал волшебное электричество в мое человеческое тело.

Будто по венам побежали искры, насыщая кровь магией.

Чудовище дважды обернул красную нить вокруг моего запястья, оставшиеся кончики завязал узелком.

— Не снимай никогда, не отдавай никому.

— А тебе?

Где-то там, во тьме, кто-то усмехнулся.

— Мне — тем более.

Я не торопилась убирать руку. Ладонью я чувствовала биение сердца, и от горячей пульсации у меня слегка кружилась голова.

— Можно я тебя еще потрогаю? — Я замедленно провела по выпуклой груди Чудовища, и голова закружилась еще больше. Что-то со мной творилось: мне хотелось осязать и осязать Чудовище — так, как это может делать только человек с человеком. Я почти забыла, каково это — прикасаться к кому-то, чувствовать, что там, под тканью, гладкая теплая кожа, до которой можно добраться… Я вспоминала и теперь испытывала такие острые ощущения, что от волнения мне было трудно дышать.

Вместо ответа Чудовище наклонил голову, и темные пряди закрыли мрак лица. Он стоял неподвижно, прислушиваясь к прикосновениям.

Моя рука скользнула выше, на ключицу, потом на шею. Я любила обнимать его лапами за шею и утыкаться в нее носом, а Чудовище всегда сообщал, что нос у меня холодный и мокрый, а я всегда отвечала: «Но тебе же это нравится, я знаю», — и он соглашался, что да, нравится…

Мне вдруг захотелось уткнуться лицом в шею Чудовища и прикоснуться к ней губами.

Это было сумасшествие, и это надо было остановить. Бог знает, до чего я могла дойти.

Я сделала над собой усилие — невероятное усилие! — и убрала руку, с сожалением скользнув напоследок по плечу Чудовища.

— Прости, — сказала я, приходя в себя. — Я так давно не была человеком.

— Я тоже, — ответил Чудовище глухо.

Я смотрела в темноту и чувствовала, что темнота тоже смотрит на меня.

Отвести глаза получилось не сразу.

— А с этим что делать? — босой ногой я показала на разрыв в пентаграмме. — Это последний участок. Лишних нитей нет.

Чудовище присел на корточки.

— Ничего, здесь мы немножко смухлюем.

Он взялся за концы нитей и потянул их друг к другу. Несмотря на мизерное расстояние, это было нелегко — я видела, как напряглись жилы на сильных руках, но он это сделал, он соединил два конца, не подходивших друг к другу.

Нити срослись, как родные, и сразу же стало светлее. Свечение усилилось, и потрескивание стало громче, к нему прибавилось гудение — так гудит пламя, когда набирает полную силу.

— Теперь я уйду. — Чудовище встал. — Мне пора.

Мне не хотелось, чтобы он уходил.

— Погоди… поговори со мной еще немного.

Чудовище погладил меня по голове и повторил фразу, так насмешившую меня прошлым вечером:

— Я не видел никого красивее и умнее тебя.

Только теперь было не смешно.

Потом он повернулся и пошел прочь.

В этот момент степь загорелась. По нитям заскользили пылающие языки, и пламя перекинулось на ковыль. Фигура Чудовища наполовину скрылась в огне.

А я вдруг поняла, что это было прощание. Чудовище приходил со мной проститься. Мы больше никогда не увидимся.

— Стой! Не оставляй меня! — закричала я и рванулась вслед за ним.

Пламя взметнулось навстречу мне, заслонив уходящего.

Огненная стена стала в человеческий рост, к гудению прибавилось завывание, будто тысяча демонов вышла на тропу войны.

Я инстинктивно вытянула руки, защищаясь, и огонь отступил. Но момент был упущен — Чудовища нигде не было видно. Я бежала по степи, вытянув вперед руки, рассекая огненные стены, которые сразу же смыкались за моей спиной; я звала Чудовище, но он не откликался.

В конце концов я споткнулась, упала и заплакала.

Мне было не найти его.

Дурацкий, дурацкий сон!

Красная нить на запястье, повязанная Чудовищем, защищала от огня, но я рыдала так, что плакала еще некоторое время после того, как проснулась.

…Светало, на обоях трепетали бледные утренние блики.

— Это еще что такое? — услыхала я вдруг недовольный голос. Это был тот самый, новый голос Чудовища, однако таких интонаций я от него еще не слышала. — Откуда ты взялась? А ну брысь отсюда! — И меня резким движением смахнули на пол.

Было не столько больно, сколько обидно. Я немедленно наглухо заблокировала свои мысли: стало тревожно. Тот, кто сейчас сидел на лежанке и настороженно разглядывал стены, пол, потолок, Чудовищем не являлся. Его взгляд перебегал с одного предмета на другой; можно было поклясться, что это место он видит впервые в жизни.

Наконец незнакомец холодно взглянул на меня.

— Бардак, кошки какие-то… — произнес он, поморщившись. — Какого дьявола? — и отвел равнодушный взгляд.

Кошки какие-то?! Это про меня, про самую красивую и умную? И где бардак? Видел бы он, что тут было раньше! А мы с Чудовищем недавно нашли в одном из шкафов косынку в цветочек и постелили ее на комод. И стало гораздо уютнее. И пол мы подметали вчера… то есть Чудовище подметал, а я охотилась на швабру…

От этого воспоминания я чуть не разревелась снова.

Не-ет, этого типа невозможно называть Чудовищем. Он этого не заслуживает.

Он некто, кого я не знаю.

Буду звать его Нектом.

«Нипочем не отдам Некту яблоко» — вспомнила я из «Буратино».

Тем временем тот, кого я окрестила Нектом, взял в руку длинную свалявшуюся прядь своих волос, повертел ее в руках как чужую, подергал себя за отросшую бороду, посидел, подумал, после встал, еще раз оглядел комнату и, более не обращая на меня внимания, вышел.

Я, крадучись, посеменила за ним.

В коридоре Нект приостановился, озираясь по сторонам, но заметил зеркало и решительным шагом направился к нему. На мгновение он задержался, разглядывая свою физиономию, потом так же решительно вошел в зеркало, словно ни минуты не сомневался, что пройдет сквозь него. И ему это почти удалось, но зеркальная пленка спружинила и выкинула его обратно в коридор, да с такой силой, что Нект приземлился на пятую точку в проходе, ведущем на кухню.

Я усмехнулась.

Зеркало сказало ему: «Брыль!»

Земля круглая, дружок.

Нект поднялся и вновь пошел на приступ. Он усвоил урок и попытался плавно и постепенно продавиться сквозь пленку, но и это ему не удалось — его снова выпихнуло в коридор.

Надо отдать демону должное: он не ругался, не плевался, не впадал в истерику и вел себя вполне цивилизованно. Он только сильно хмурил брови, а на его лице застыло выражение мрачной сосредоточенности.

Впрочем, сосредоточенность не помогла.

Недобрым глазом следила я за его тщетными усилиями, спрятавшись за одеждой, висевшей на вешалке. А ты думал, какие-то кошки здесь просто так сидят, да? Из любви к уединению?

Потом он еще потыкался в разные места, включая ворота в соседний двор и другой конец коридора, — с тем же результатом.

Я утешалась его неудачами, но не только потому, что была оскорблена пренебрежением. Страшно подумать, что бы со мной стало, если бы тот, в ком навсегда растворился Чудовище, прошел бы через зеркало и исчез в неведомом измерении. Вряд ли, вырвавшись на свободу, он когда-нибудь вспомнил об оставленной в западне зверюшке.

Утомившись, Нект еще немного побродил по комнатам, а потом направился на кухню, чему я обрадовалась. Действительно, пора бы и позавтракать. Нормальные люди в такое время обедают.

Как пользоваться холодильником, он знал и, немного постояв в раздумьях перед распахнутой дверью, извлек большое овальное блюдо, на котором лежало что-то красное, непонятное — снизу было не разглядеть. Нект отнес блюдо к столу, уселся и принялся за еду, по-прежнему не обращая на меня никакого внимания. Послышался странный треск, и — мои ноздри задвигались сами по себе — повеяло весьма интересным ароматом.

Я вспрыгнула на стол и увидела, что непонятное красное — это большущий омар, который покоился на листьях салата, кудрявых и свежих. Вокруг ракообразного горками располагался сложный гарнир, украшенный розочками из лайма и маслинами.

Гурман, однако, оценила я. Мы с Чудовищем до омаров не додумались, нашим главным деликатесом была копченая курица. Мне тут же очень захотелось омара.

— Мяу-у-у! — завопила я, выразительно глядя на Некта.

Он перестал жевать и в ответ уставился на меня непонятным взглядом. Глаза у него оказались темно-серыми, продолговатыми, с длинными веками, словно оттянутыми к вискам, и я знала, что, будь я в человеческом обличии, такие глаза мне бы не понравились — холодные какие-то и неприветливые. И вообще мимики у него было не больше, чем у удава.

Но кошке было все равно, кошка желала позавтракать омаром.

— Мяу-у-у! — требовательно повторила я и вытянула лапу к блюду.

Нект положил на тарелку отломанную клешню и встал.

Я еще успела подумать, догадается ли он, что омара мне нужно не только очистить от панциря, но и нарезать на мелкие кусочки, как он подошел, сграбастал меня за шкирку и на вытянутой руке донес до входной двери.

Я в оцепенении висела тряпочкой.

Далее Нект бросил меня на крыльцо, отряхнул руки и захлопнул дверь. После чего, надо полагать, вернулся к прерванной трапезе.

Растерянно посидев на крыльце, я поплелась в бурьян, забралась на любимый пригорок Чудовища и свернулась там меховым клубочком. Через некоторое время мысли стали выгрызать меня изнутри. Невозможно было избежать понимания, что фактически я уничтожила Чудовище своими собственными руками. И ради кого? Ради вот этого хладнокровного удава?

Может, попробовать поговорить с ним? Я, на минуточку, вернула его сущность из небытия, мне за это пирожок с полки полагается. Или омар. Но что сделает демон, узнав, что я имею власть над его драгоценными пентаграммами? Не придут ли ему в голову те же соображения насчет обратного процесса, что однажды пришли мне?

После того, что с ним сотворили, Некту навряд ли захочется повторения. А вывод напрашивается простой: нет кошки — нет проблемы.

Я маленькая, а он большой — не только в смысле физического размера, но и в смысле всего остального тоже. Насчет расклада сил иллюзий не было. Вчерашняя школьница versus мультипентаграммный демон, которому, небось, лет сто.

Еще одной смерти я не переживу. Каламбур грустный, но верный.

Все было так мерзко, что даже плакать не имело никакого смысла — легче бы не стало.

Я занималась самоедством до самого вечера. Когда стемнело, начал сеять мелкий осенний дождик. А вскоре должны были явиться ночные кошмары — те, где меня заживо разрывают на куски. Только непосредственный контакт с Чудовищем изгонял убийц из моих сновидений, но Чудовища больше не было.

Я готовилась к худшему, когда дверь открылась, и в желтом прямоугольнике дверного проема показалась знакомая длинноногая фигура в мешковатой одежде. На мгновение мне померещилось невозможное; меня просто подкинуло с места.

Но тут прозвучало:

— Эй, Страшила! Домой! — И я очнулась.

Страшила?! Ладно, запомним.

Какое-то время я не двигалась с места. Но очень недолгое время. Насколько я успела понять этого типа, он ждать не будет.

И потом, прозвучало «домой». Значит, тип все-таки признает, что это и мой дом?

Я вышла из бурьяна спокойно, как бы делая одолжение, неторопливо потянулась и, гордо задрав подбородок, прошествовала к крыльцу. Вообще хотелось пройти мимо него как мимо пустого места, но я все-таки чуть не споткнулась, когда обнаружила, что, пока горевала на пригорке, Нект времени даром не терял: он сбрил бороду и обрезал волосы, довольно коротко, где-то на уровне подбородка. Странный поступок для колдуна в беде: волосы имели мистическую силу, и чем длиннее они были, тем легче было управлять магией. Но кто их знает, этих обитателей Ада…

Конечно, мне стало любопытно и очень хотелось немедленно рассмотреть нынешнюю внешность бывшего Чудовища, но я задушила любопытство в зародыше (сказав себе «Еще успеется»), отвернулась и прошла мимо.

В доме я первым делом направилась на кухню, уселась неподалеку от холодильника и замерла каменной статуэткой. Очень хотелось есть, но выпрашивать еду я не собиралась.

Нипочем не дам Некту яблока.

Он пришел на кухню следом, открыл холодильник и достал красочный пластиковый мешок, в котором что-то похрустывало. Верх мешка украшала веселенькая надпись «Котик-обормотик», ниже был изображен полосатый кот, разинувший пасть в придурковатом экстазе.

Если это шутка, то не смешно.

Нект пристроил мешок возле стены, вскрыл его, зачерпнул железной миской пахучих кошачьих сухарей и поставил на пол. Рядом он поставил блюдце с водой. Потом подцепил меня под брюшко носком ноги и придвинул к миске.

— Давай, Страшила.

Я взглянула на него с кислым выражением типа «Ты же не всерьез?».

Нект повел плечом и бросил безучастно:

— Не хочешь — не ешь.

Я с отвращением обнюхала коричневые кусочки… хотела поскрести лапой, но скрести было не для кого… он вышел, оставив меня страдать над миской.

Не прощу. «Страшилу» я еще как-нибудь стерплю… но «Котика-обормотика» не прощу никогда.

А потом я это съела — немного. Совсем чуть-чуть, чтобы заглушить голод. Вкус, как и предполагалось, оказался отвратительным — картон с химическими добавками, — но что поделаешь? Омарами адский эгоист делиться не собирался, молока и сливок теперь тоже не видать.

Действительность в очередной раз повернулась ко мне неизвестной гранью. Такого я не ожидала.

Впрочем, рассудила я, надо быть оптимистом. Демон наполовину полный. Да, Нект не расплывался в счастливой улыбке при виде меня, но для существа, украшенного зловещими пентаграммами, как классический уголовник — куполами, он оказался более-менее вменяемым. Вода была свежей, мешок сухарей — большим, никто против ожиданий не гонялся за мной с бензопилой.

И на том спасибо. Надо воспринимать такое развитие событий как лучший вариант по сравнению с перспективой трястись от голода и холода под открытым небом.

Ближе к ночи обнаружилось, что Нект не захотел спать на продавленной лежанке Чудовища и перебрался в другую комнату, на кровать под балдахином. Балдахин он снял, тщательно вытряс во дворе, затем водрузил на место. Так же он поступил с постельными принадлежностями.

Я наблюдала. Пока своими деловитыми хлопотами Нект больше напоминал отчаянную домохозяйку: никакой магии, даже простенькой, никакого щелчка пальцами — «А ну, простыни, стелитесь сами». (А вот у меня заклинание «Одеяло, полезай в пододеяльник» было одним из самых востребованных.)

Все, что он делал, являлось бытовой рутиной. Меня это даже немного беспокоило. Он же исцелился, так ведь? Но пока демон совсем не походил на демона в моем представлении. Не знаю, чего я ожидала: зеленой чешуи, распростертых крыльев, изрыгания пламени, метания шаровых молний, левитации, пирокинеза… Но пока Нект производил впечатление обычного человека, и это сбивало с толку.

Я готовилась к чему-то более красочному, что ли…

Пользуясь отсутствием внимания к своей персоне, я, не слишком афишируя свое присутствие, сопровождала Некта повсюду. Мы словно поменялись ролями. Раньше Чудовище следовал за мной по пятам — теперь я, крадучись, ходила за Нектом, пытаясь понять, что он из себя представляет. У меня было слишком мало жизненного опыта, чтобы с ходу определить, чего теперь следует ожидать.

«Начальство не нужно бояться, начальство нужно изучать» — мне постоянно приходила на ум эта сентенция старшей Журавлевой, которую она выдала, объясняя нам с Женькой, как следует обращаться с экспансивным и хитрым Робертом Ашотовичем.

Не то чтобы исцеленный демон был мне начальством, но аналогия имелась: я крепко зависела от его милостей, а он от моих — не очень.

Ну что ж, придется начинать все сначала. Приступим к изучению.

…Когда приготовления ко сну были закончены, я тихонько шмыгнула под кровать, чтобы остаться в спальне на ночь. Разумеется, ни о каком спанье на груди чужака речи не шло — он не позволил бы, да мне и самой, если честно, не больно-то хотелось. Но кошмары, затаившиеся в памяти, страшили меня больше, чем непонятный пока Нект, и заставляли держаться поближе к нему.

Ночью мне все-таки привиделся Мартин с его ведьмами. Была ранняя весна, я шла домой и входила в Малый переулок; на руках у меня почему-то лежала пышная охапка мимозы — не букет, а именно целые ветви, наломанные с дерева.

А навстречу слаженно двигался ковен.

Их лица были красивы и безжалостны, одежды развевались при полном безветрии, и встреча не сулила ничего хорошего. Все напоминало тот первый раз, когда я их увидела, только почему-то отсутствовала Ангелина. Впрочем, и без нее было страшно.

Я приросла к месту в смертельной тоске, но вдруг прямо передо мной по асфальту побежала поперечная трещина. Трещина увеличивалась, асфальт раздвинулся, и теперь переулок рассекала глубокая канава со стремительным, будто под уклон, течением вод.

«Бросай!» — подсказал мне кто-то на ухо, и я, вздрогнув, сбросила желтый ворох в черный поток. Часть ветвей подхватило течение, но некоторые зацепились за края канавы, и из этих веток начали вырастать другие, сплетаясь в цветущую ограду, распространяющуюся вширь.

Четверка ускорилась, потом они поднялись в воздух и полетели. Казалось, у них есть шанс добраться до меня прежде, чем взойдет золотая изгородь. Я уже видела, как напряглось от предвкушения лицо Мартина…

— Данимира-а-а… — почти простонал Мартин, — я ищу тебя… — Он вытянул руки вперед.

— Мы ищем тебя, Бара-а-ашек, — сладкими голосами вторили ему ведьмы.

И они приближались.

Левое запястье начало жечь, будто вокруг него была обернута раскаленная проволока; я очнулась с бешено колотящимся сердцем, не мешкая вылезла из-под кровати, прыгнула наверх к спящему демону и свернулась клубком у него в ногах.

Что мне больше всего не нравилось в этих снах, так это то, что они казались не совсем снами; но чувство покоя и безопасности пришло сразу, лишь только я прикоснулась к Некту. Теперь я точно знала, что мучительных видений больше не будет, главное — успеть убраться восвояси до того, как он проснется.

Несколько раз за ночь Нект сбрасывал меня на пол — ворочался и лягался он будь здоров, в отличие от Чудовища, который, как только засыпал, лежал себе смирнехонько на спине и позволял себя лечить. Но я упорно возвращалась на постель. Ни за какие коврижки я не желала вновь встретиться со своими врагами.

Утром я успела ретироваться в убежище, а когда Нект вышел из комнаты, выскользнула вслед за ним.

Чувствовала я себя разбитой и невыспавшейся. В прошлой жизни у меня наверняка появились бы синие тени под глазами.

Потом мы чудесно позавтракали. Нект — чем-то, пахнущим как запеченная чиабатта с ветчиной, грибами, сыром и зеленью; запил он эту роскошь тремя чашками кофе — «Blue Mountain», если судить по легкому ромовому аромату. Я же погрызла «Котика-обормотика» и попила водички из-под крана. Судя по отменному аппетиту, совесть адскую жадину не мучила совсем.

После завтрака Нект направился в библиотеку и развел там бурную деятельность. Первым делом он собрал все спортивные газеты Чудовища и сжег их во дворе. Я при этом сидела на крыльце, мерзла и испытывала острый приступ ностальгии по тому времени, когда рогатый дуралей сидел рядом со мной с неизменным баночным пивом и перевернутыми вверх ногами картинками футболистов, теннисистов и гимнастов.

Костер Нект зажег спичками. По двору гулял ветер, и спички гасли. Было забавно, учитывая, что Чудовище сжег мою игрушку, просто сжав ее в кулаке.

Размышляя об этом, я издала смешок; вдруг Нект, сидевший на корточках у костра, замер, обернулся, окинул быстрым взглядом двор и уставился на меня.

Но я уже успела с грохотом опустить все ментальные щиты и уже за ними поправилась: «То есть мяу». Своему взгляду я спешно придала убедительную бессмысленность.

Он, прищурясь, разглядывал меня, я же невинно таращилась вдаль зелеными стеклянными пуговицами.

Тебе померещилось, сообщали эти честные глаза.

В конце концов его плечи расслабились и опустились. Нект отвернулся и занялся прежним делом, а я смогла расслабиться, выдохнуть и отругать себя за беспечность. Наверное, сентиментальные воспоминания о золотых денечках с Чудовищем вызвали непозволительный приступ беззаботности.

Вернувшись в библиотеку, Нект расчистил место у окна, передвинул туда письменный стол, принес из гостиной стул, нашел в верхнем ящике стола огрызок карандаша и пачку пожелтевших листов, на которых были распечатаны не то таблицы, не то товарные накладные. Обратная сторона листов была чистой, и Нект сразу же принялся чиркать на них какие-то размашистые узоры.

Я наблюдала за ним, сидя на подоконнике, из-за занавески, и, поскольку он всецело отдался своему занятию, наконец смогла его хорошенько рассмотреть.

Он был не стар, но до какой степени молод — понять было трудно. Кошачье восприятие не могло точно определить человеческий возраст, а если учесть, что сидящий передо мной являлся не совсем человеком, то понятие возраста становилось и вовсе растяжимым. Папа говорил, что у нашего Императора один из советников помнил Сноудонскую встречу, но, по словам папы, этот советник и выглядел соответственно — ходячей мумией.

Вряд ли демон, сидевший передо мной, мог быть таким уж древним старикашкой — он и в ипостаси Чудовища двигался легко, плавно, как будто еле сдерживаемая сила гуляла по его мышцам…

Я глазела, от усердия склонив голову набок.

Густые темные небрежно обрезанные волосы обрамляли длинное лицо. Так криво могло получиться, если срезать пряди ножом. Бледная кожа плавно облегала высокие скулы, решительно выдвинутый подбородок, на котором уже проступила тень щетины. Очень прямые, очень черные брови хмурились, губы были тонкими и недовольно кривились — что-то там не сходилось в его загадочных чертежах. Глаза, как я уже заметила ранее, напоминали мартовские серые льдины… и мне это нравилось. Хватит с меня улыбчивых красавчиков, располагающих к себе с первого взгляда. Вот передо мной адский демон, которому нельзя доверять, и он имеет честную физиономию злыдня и эгоиста.

Вот и будем иметь в виду.

И замечательно.

Мои размышления прервал Нект. Он бросил карандаш на стол, откинулся на спинку стула, вскинул сцепленные в замок руки, тщательно потянулся и спросил, глядя в потолок:

— Зубы показать?

— Не надо, — машинально ответила я и по тому, как чуть приподнялся левый край его губ, поняла, что была услышана.

11

Первым моим побуждением было сломя голову мчаться невесть куда. Я даже дернулась было в направлении двери, но раздалась команда:

— Страшила, стоять.

Я застыла с подогнутой лапой в положении «низкий старт».

— Нам надо поговорить. — Демон вперил в меня повелительный взгляд.

Я осталась на месте вовсе не потому, что его приказной тон так уж на меня подействовал. Просто поняла: бежать-то все равно некуда. Но если кое-кто воображал, что командовать парадом здесь будет он, то кое-кому предстояло убедиться, что все будет немножко по-другому.

Я поставила лапу на место, неспешно вышла из-за занавески, потянулась, зевнула, уселась, обвила себя хвостом, вскинув голову, дала полюбоваться своим ахматовским профилем и только потом повернулась к Некту, уронив снисходительно:

— Сынок, тебе сколько годков-то будет?

Лицо его оставалось бесстрастным, но я заметила, как чуть дрогнули ресницы и что-то там промелькнуло в этих льдистых глазах.

Что, не ждал?

— Это имеет значение? — холодно спросил Нект.

Я молча смотрела на него. В принципе, каким бы ни был ответ, мою карту он побить не сможет — просто нагло удвою его цифру, какую б ни назвал. Когда стало ясно, что отвечать Нект не собирается, я с удовлетворением констатировала:

— Значит, не сынок. Внучек. Так вот, внучек, человек я пожилой… мягко говоря. Я, между прочим, еще Сноудон помню, так что сам понимаешь… Я вообще-то почтенная и весьма могущественная ведьма, просто у меня сейчас… э-э-э… временные трудности. Но если бабушка в беде, это не значит, что можно обзывать ее неподобающими кличками и кричать ей «тпру», как извозчичьей лошади.

Мысль прибавить себе пару-тройку столетий явилась внезапно, как озарение, и показалась мне удачной. Это должно было удерживать демона в каких-то рамках. Предположение было зыбким, но если бы он узнал мой истинный, не внушающий почтения возраст, то его обращение не слишком бы отличалось от изначального, а возможно, стало бы еще хуже. Наверное, он немедленно начал бы строить коварные планы по облапошиванию неопытной дуры. Я же Барашек, потенциальная жертва для сильных и беспринципных мира сего.

Мне очень-очень не хотелось вновь стать кому-то расходным материалом для достижения неведомых целей.

— Никаких «эй, Страшила», — продолжила я. — Тем более что зеркала здесь есть, и я в курсе, что обладаю определенными шармом и грацией. И вообще, что это за «лежать-бояться»? Хочешь разговоров, милок, — изволь обращаться ко мне с должным уважением, я ведьма заслуженная. Убеленная сединами. И уморщиненная морщинами. Можешь звать меня Данимира Андреевна. — Подумав, я добавила: — Бабулей не зови, не люблю.

После поистине качаловской паузы Нект заговорил, и я с удовлетворением отметила, что тон его речи кардинально поменялся.

Впрочем, конец речи мне все равно не понравился.

— Я уважаю старость, Данимира Андреевна, и в состоянии относиться с должным почтением к вашим сединам и прочему, вами перечисленному, — произнес он. — Но смею заметить: уважение только тогда истинно, когда оно обоюдно. Я тоже заслуживаю соответствующего обращения. Надеюсь, мне не придется больше слышать «милок».

— Ну так представьтесь, — хмуро сказала я, подозревая какой-то подвох.

Он задрал подбородок и сказал:

— Меня зовут Кайлеан Карагиллейн Третий…

Нумерация как-то мне не глянулась. Звучало слишком пафосно и предвещало сложности в общении.

— Какой-какой? — переспросила я.

— Третий, — повторил Нект и показал мне три растопыренных пальца. — И вы можете обращаться ко мне «Ваше Высочество».

А вот это уже вообще ни в какие рамки не укладывалось.

— Как-как?

— У вас плохо со слухом, Данимира Андреевна? — спросил демон. — Наверное, это возрастное?

— Нормально у меня все со слухом, — огрызнулась я. — Просто не совсем понятно, с какой стати я должна величать вас Высочеством, а вы меня — всего-навсего по имени-отчеству. Вас, молодой человек, как по батюшке? И что, собственно, обозначает это ваше Высочество?

Лицо Некта приняло надменно-торжественное выражение. Он и до этого интенсивно транслировал во все стороны превосходство над миром, а сейчас чуть ли не нимб над головой отрастил.

— Мой отец — Георгиан Карагиллейн Второй, — выговорил он, и, судя по всему, я должна была немедленно припасть к его ногам или брякнуться в обморок от восторга.

Хм-м… Георгиан… Кайлеан Георгиевич, стало быть. А Второй, Третий… Мне это ни о чем не говорило, хотя можно было понять, что речь идет о какой-то семье с недостатком фантазии в той части, коя касалась именования младенцев.

— А кто это?

Кайлеан Карагиллейн Третий взглянул на меня одновременно с надменностью и жалостью. Да, такому взгляду надо было учиться с младых ногтей. Высший пилотаж.

— Династия Карагиллейнов правит Эрмитанией уже два столетия.

— Эрмитанией? — снова спросила я. — А где это?

Он остро взглянул на меня.

— Вы не знаете, где находится Эрмитания?

— Представления не имею. Могу только предположить, что где-то на территории Ада.

Демон спросил озадаченно:

— Ада? Почему Ада?

— Потому что, как я предполагаю, это один из субъектов Адской Конфедерации. Все, что приходит в голову.

Постепенно некоторое понимание проявилось во взгляде Некта… то есть Кайлеана Третьего.

— А-а! Так вы оттуда, что ли? Из-за кордона? Это же там нашу Конфедерацию называют Адской.

Я подумала и признала:

— Надо думать, да, для вас — из-за кордона. Из-за бугра, так сказать. Из Тихой Империи. А вы как себя называете?

— Свободной Конфедерацией Вольных Королевств. Эрмитания — самое большое и, смею надеяться, самое могущественное королевство Конфедерации.

— Да? Первый раз слышу.

Кайлеан Карагиллейн Третий невозмутимо произнес следующее:

— Учитывая ваш преклонный возраст и происхождение… эм-м-м… из простонародья, я прощаю вам невежество, незнание этикета и дурные манеры.

Простонародье! Слово-то какое подобрал… А вообще… да, я очень простая и очень, очень народная.

— Премного благодарны, Ваше Высокородие! — воскликнула я. — Уж поздно меня переучивать, милок! У нас-то, в Тихой, все по-простому, демократия у нас как бы. Окромя Императора никого и нету. Ни графьев, ни герцогов. Разве что в Англии, но я из России, а уж проще, чем в России, нигде не живут, честное слово! Да и конституция у меня ныне для книксенов не подходящая. Так что ты уж прости меня, внучек, коли собьюсь с этикету, — это все не со зла, а чисто с непривычки.

Кайлеан Карагиллейн Третий сидел с недовольным видом, но возражать не стал. Выбора у него особенно и не было. Я была единственной живой душой, с которой он мог контактировать. Как, впрочем, и он для меня.

— Кстати! — Меня вдруг осенила мысль. — Вы, Кайлеан Георгиевич, стало быть, сынок короля?

Демонский подбородок снова пошел вверх.

— Да, — коротко подтвердил кивок.

— Сын короля… Это что ж, принц, значит?.. А белый конь где?

— Дома остался… — с некоторой запинкой ответил Кайлеан Третий.

Дома остался? Значит, белый конь все-таки имеется?!

В моем воображении немедленно возникла картина: дворцовый зал, залитый светом, блестящий паркет, зеркала, в которых отражаются тысячи огней тысяч свечей, и я в пышном бальном платье, вальсирующая с красавцем в опереточном мундире.

И все такое диснеевское-предиснеевское…

Потом красавец остался вальсировать один, а вместо девушки появилась черная кошка, которая не без изящества крутилась вокруг ног принца. Придворные с умилением наблюдали за действом и перешептывались: «Какая прекрасная пара», «Только посмотрите, как изящно колышется ее хвост» и все в таком духе.

И тут меня накрыло. С воплем «муа-ха-ха» я повалилась на бок и долго каталась со смеху, дрыгая лапами и заливаясь истерическим хохотом, пока не свалилась с подоконника на пол.

Падение привело меня в чувство.

— Простите меня, Ваше Высочество, — сказала я, снова вспрыгивая на подоконник. — Нервишки пошаливают. Просто в молодости я как-то не так представляла себе встречу с принцем. В смысле, вообще не так. Даже близко не лежало.

Нект задумчиво изучал меня.

— Вы странная, Данимира Андреевна, — сказал он. — Наверное, заточение в теле животного вызвало вашу двойственную манеру поведения… и повлияло на чувство юмора. Оно у вас специфическое.

— Да нет, — отмахнулась я. — Я всегда была… с огоньком. Живость характера, знаете ли, и все такое… — Вспомнив, что я крутая ведьма, я торопливо добавила: — Помноженное на великую силу и обширные знания.

— Принимаю ваши объяснения. И поэтому не извиняйтесь каждые пять минут. Но все же постарайтесь… держать дистанцию. А то у меня тоже могут объявиться нервы.

Произнося это, Кайлеан вроде даже слегка улыбался, но улыбка эта была неприятная. Зубастая какая-то была улыбка, как у акулы.

И действительно, подумала я. Допрыгаюсь ведь. Чего я к нему цепляюсь? Ну демон, ну принц, ну пальцы веером… мне-то, собственно, какое дело? У каждого свои недостатки. Мне надо, чтобы он взял меня с собой, когда будет выбираться отсюда. А в идеале было бы неплохо, если бы он доставил меня в Оленегорск, к родителям. Но как заставить наследного принца этой, как ее, Эрмитажнии потащиться на мою историческую родину с кошачьей переноской в руках — я не представляла.

— Я постараюсь, честное слово, — искренне пообещала я, и, наверное, демон почувствовал мою искренность.

Во всяком случае, мускулы его лица расслабились, он положил подбородок на сцепленные пальцы и спросил:

— Как вы здесь оказались, Данимира Андреевна?

Я ответила вопросом на вопрос:

— Для начала мне хотелось бы знать, где это — «здесь»? Что это за место такое?

— А вы не знаете?

— Нет. Представления не имею.

— Это… м-м-м… скажем так, королевская тюрьма.

— Ничего себе «королевская»! — возмутилась я. — Да когда я сюда попала, здесь такой свинарник был!

— «Королевская» в другом смысле. Неужели вы думаете, что такого, как я, удержат обычные стены? Члены королевской фамилии обладают… э-э-э… повышенной проходимостью, так сказать. Для нас нужно нечто особенное.

— А эти стены удержат?

Нект, то есть теперь Кайлеан, грустно усмехнулся.

— Как видите, удерживают. Такое место называют «карманом бога» — большая редкость, игра природы. В пространственном континууме образуется изолированная полость, некий магический пузырь, в котором хаотически смешивается реальность разных измерений. Опытный маг может с большой выгодой для себя использовать «карман». Хранить там что-то, что нужно спрятать… или кого-то. Хотя я назвал бы это место дырявым карманом бога. Что-то… или кто-то… проваливается в дыру, попадает за подкладку и остается там навсегда.

— Как навсегда? — похолодела я. — Не хочу навсегда! Хочу помереть на воле, а не за какой-то подкладкой!

— Удивительное совпадение, Данимира Андреевна: я тоже хочу помереть на воле.

— Ваше Высочество… — смиренно обратилась я к нему. — Мы выйдем отсюда?

Кайлеан пожал плечами.

— Это будет зависеть от многих факторов, пока неизвестных. И один из этих неизвестных факторов — вы сами. Так как вы здесь очутились?

Да чтоб я сама понимала, подумала я. Ну что ж, придется снова напрячь воображение и рассказать бывшему Чудовищу еще одну сказку.

— В свое время я была могущественна и прекрасна, — начала я, набрав воздуха побольше. — Ух, какая я была! Легендарные властители мира обращались к моим невероятным магическим силам — Петр Первый, например. Кстати, это я посоветовала ему Санкт-Петербург соорудить. Я, правда, велела ему в Крыму строить, в смысле климата было б лучше, но Сашка Меншиков, гад, все испортил, другое царю нашептал, теперь все мучаются: ни зимы толковой, ни лета. Хотя страдания дух облагораживают; может, так и лучше для общегородского менталитета. Но не суть… Итак, была я могущественна и прекрасна; многие младые доблестные рыцари добивались моей благосклонности, между прочим…

Я игриво подмигнула Кайлеану. По-моему, его слегка передернуло от старушечьего подмигивания. Я мысленно хихикнула.

— Но пролетели столетия, и в мою дверь постучались ревматизм, маразм, мимические морщины и прочие печальные прелести старости. Пришло время уйти из большой магии. Поселилась я в маленькой квартирке на Петроградской стороне и дачку прикупила, что в садоводстве «Гиблые песочки». Жила себе тихо, мирно, никого не трогала, с клюкой ковыляла. Пенсия у меня была маленькая, но я цветочки у метро продавала, зелень, опять же, со своего огорода — укропчик, петрушечку-сельдерюшечку… словом, несла людям добро и витамины. Ну, случалось иногда, трясла стариной, магическим консалтингом занималась… так, по мелочи, без лицензии особо не разгуляешься… Увольняться ли с работы или потерпеть еще, какого мужика из двоих выбрать и так далее… Ничего серьезного. И вот в один несчастливый день объявились на пороге моей квартирки пятеро чародеев: ведьмак и четыре ведьмы. Обманом они проникли в мое скромное жилище — представились работниками Отдела магического социального обеспечения. Якобы пришли поговорить насчет материальной помощи ветеранам Сноудона. Продуктовый набор сулили. С армейской тушенкой и с армейской сгущенкой. А сами напали на меня с целью убиения. Поганые пентаграммы чертили, злодейские заклинания читали. Насилу вырвалась, позаимствовав тело у своего благородного фамильяра. Спасаясь, бежала куда глаза глядят и вот… оказалась здесь. Все.

Некоторое время Кайлеан задумчиво смотрел на меня. Переваривал, наверное.

Да, согласна, немного коряво вышло, но это потому что я давно не практиковалась. На третий раз я ему такое порассказала бы… хлопал бы в ладоши и требовал продолжения.

— Странная история, — задумчиво произнес Кайлеан, не сводя с меня пристального взгляда.

— Очень странная, — с жаром подхватила я. — Всем святым клянусь, сама ничего не понимаю. Просто пришли и накинулись, аки звери дикие!

Кайлеан подумал, потом спросил:

— А все-таки как вы здесь оказались, Данимира Андреевна? Я имею в виду непосредственно сам момент перехода из одной реальности в другую. Вот вы бежали куда глаза глядят, бежали… а потом что? Сюда ведь просто так попасть невозможно.

Для разнообразия я решила рассказать кусочек правды.

— Я здесь случайно оказалась. Просто свернула в первую попавшуюся подворотню. А потом проникла сюда через ворота во дворе. Мне одна крыса помогла. Ну, не просто крыса, а крысиная ведьма. Она отогнула железный лист — не знаю как, силой мысли или вроде того, — я и проскочила. А обратно никак, я пробовала уже сто раз.

— Крысиная ведьма?!

Этот факт почему-то так взволновал невозмутимого Кайлеана, что он даже привстал с места.

— Как она выглядела?

— Как крыса выглядела. Старая, толстая, с седой мордой. Пальчики розовые, смешные, с черными коготками. На запястье — браслет из рунного серебра. Большая мастерица сейд плести. Голос еще у нее такой был… как бы это сказать… значительный такой голос. Больше ничего не могу сказать, не очень разбираюсь в крысах. Шрамов и родимых пятен не заметила.

Он заходил туда-сюда.

— А что она говорила?

— Заставила рассказать биографию — прямо допрос первой степени устроила, — а потом направила сюда.

— Расспросила, а потом направила вас сюда? Вас? Дряхлую ведьму в чужой шкуре?

Кайлеан явно был в недоумении от этого обстоятельства. Даже приятно было посмотреть, как изменилась его прежде бесстрастная физиономия.

— Ну да. Меня. Сказала, что я найду здесь убежище. Только не сочла нужным сообщить, что отсюда выхода нет.

Он, нахмурясь, думал вслух:

— Почему же она сама не пришла…

— Может быть, потому что отсюда выхода нет? — съязвила я.

— Может быть, может быть… А что еще она говорила?

Я усмехнулась:

— Еще велела не обижать вас, Ваше Высочество.

Их Высочество смерил меня скептическим взглядом.

— Вот и я думаю, что она перепутала чуток. С нами, пожилыми людьми, такое случается. Наверное, она имела в виду, чтобы вы меня не обижали. Вы же здесь демон, не я.

Демон отмахнулся.

— Ничего с вами не случится, Данимира Андреевна, только соблюдайте дистанцию. Кстати, демон — это ведь в вашем фольклоре некто с рогами, клыками, хвостом, крыльями. У меня ничего подобного не наблюдается. Почему же вы называете меня демоном?

«Хвост? Интересно?» — прозвучали вдруг в памяти слова Чудовища, и я как наяву увидела спускаемые штаны и темную вязь на гладкой коже. Интересно, осталась ли татуировка, подумалось мне, и что это: просто узорчик или надпись вроде «Не забуду мать родную»?

Я потрясла головой и вернулась к действительности.

— Я видела пентаграммы на вашей груди. И знаю, что это означает.

— И что же это означает? — Кайлеан с любопытством смотрел на меня.

— Ну, это значит, что ваш магический уровень неизмеримо высок. А вот насчет уровня вашей морали я пребываю в сомнениях. Именно таких типов — с большими возможностями и не шибко отягощенных нравственными узами — мы и именуем демонами. Вы же можете и испепелить в случае чего. Ведь можете?

Кайлеан сухо кашлянул, потянул паузу, но ответил:

— Могу. Но это надо меня очень, очень сильно довести. Сомневаюсь, что это в ваших силах.

Угу, думала я. Ну прямо воплощение спокойствия. Демон-буддист. Так я тебе и поверила, дружок.

Однако вслух я бодро произнесла:

— А и хорошо. Я хоть и дряхлая старушка, а пожить всем хочется. А еще хочется нормально поесть наконец-таки. Давайте перенесем нашу беседу на кухню. Надеюсь, теперь, когда известна моя ценная человеческая сущность, вы выкинете «Котика-обормотика» в пропасть и обеспечите мне соответствующее трехразовое питание.

Когда мы дошли до кухни, Кайлеан искоса бросил взгляд на ненавистный мешок в углу и спросил:

— А что не так с «Котиком-обормотиком»? Там на пакете написано, что корм содержит все необходимые питательные вещества и доставляет необыкновенное наслаждение домашним питомцам.

Нет, вы только посмотрите на него. Он в самом деле не понимал, что не так с «Котиком-обормотиком».

— А вы, Ваше Высочество, себе тарелочку насыпьте и отведайте, — ласково предложила я. — Может быть, действительно испытаете необыкновенное наслаждение? Давайте проверим.

— Пожалуй, мне стоит поверить вам на слово… — Уголки его рта приподнялись симметрично, что, очевидно, у Кайлеана Карагиллейна Третьего означало безудержное веселье. — Что же вы будете? В вашем возрасте вы, наверное, привыкли соблюдать диету. Овсянку?

— В форточку овсянку, — нетерпеливо сказала я, вспрыгнув на стол. — Омара хочу. Давно уже хочу. — Я насупилась, вспомнив позорный вынос за шкирку. — А случай с тем омаром пусть тяжелым камнем ляжет на вашу совесть.

— Абсолютно ничего не ляжет на мою совесть. В том случае вы сами были виноваты. Зачем вы так гнусно орали, Данимира Андреевна? Я был вынужден спасать свои бедные уши.

— Какие у вас нежные уши, кто бы мог подумать. И я не орала. Я просто была настойчива, пытаясь донести до вашего сведения свои пожелания.

— Так что же вы не донесли свои пожелания нормальным понятным языком, а завывали как издыхающий… не знаю кто!

— Я завывала как издыхающий не знаете кто?! Да между прочим, Кайлеан Георгиевич, вы сами…

— Стоп! — вдруг скомандовал Кайлеан, одновременно выбрасывая в мою сторону руку и совершая какое-то хватательное движение. Обидные слова, которые уже были готовы вырваться на волю, прилипли к моему языку. — Остановитесь, Данимира Андреевна. Я хочу сделать признание. Не так давно я выразил сомнение в вашей способности… э-э-э… причинить мне какой-либо эмоциональный вред. Так вот, я ошибался. Каким-то невероятным образом вам удается вызывать во мне эмоции. Это вообще мало кому удавалось, и тем более я никак не ожидал, что это получится у трехсотлетней… э-э-э… пожилой леди. Тем не менее это факт.

— Ну и чудненько, — буркнула я. — Врачи считают, что эмоции полезны для здоровья.

Демон снова выдал свой коронный взгляд — сочетание надменности и жалости.

— Но не для вашего здоровья, — растолковал он мне. — В один прекрасный момент вы можете не пережить проявления несдержанности моих чувств. — Тут я вспомнила, как на вопрос, мог бы он испепелить кого-либо, Кайлеан ответил сухим «могу». — А мне бы этого не хотелось. Я давно приучил себя к определенной стабильности душевного состояния… ради безопасности окружающих… но вы каким-то непостижимым образом уже несколько раз пробивали мой барьер… Ваша манера общаться предполагает, что мы с вами равны… пожалуй, даже еще возмутительней: будто бы вы равнее…

Вот и ничего подобного. Никто и не предполагал, что мы с Кайлеаном Карагиллейном Третьим равны. Я считала себя муравьем у его подошвы и боялась до дрожи в коленках. Непонятный колдун из другого измерения, чья душа — совершеннейшие потемки… Именно поэтому и вела себя более раскрепощенно, если не сказать нагло, — чтобы побороть свой страх. Почему столь могучий демон велся на этот детский сад — я понятия не имела, но он велся, сомнений не было.

— А ваша крыса, — вспомнила я. — Она ведь что-то такое предполагала — что я смогу вас расшевелить. Но при этом все равно заслала меня сюда. Может, она считала, что вам пойдет на пользу, если рядом будет кто-то «равнее». Должно быть, она вас хорошо знала. Только теперь я по-другому трактую слова «не обижай его». «Не обижай его, а то от тебя мокрого места не останется», так, что ли?

Кайлеан красноречиво промолчал, а я вспомнила присказку «Молчание — знак согласия».

— Кто вообще такая эта крыса?

— Полагаю, моя няня Мелисса, — сказал демон, доставая омара из холодильника.

Мне показалось, что я ослышалась.

Няня Мелисса? Демоническая няня? Не плюйтесь огнем, мастер Кай, не то живо отправитесь в угол?

Я чуть было не хихикнула, но вовремя пригасила смешок, тем более что вдруг кое-что припомнила.

— Точно! «Я всего лишь старая нянька», так она сказала. А как же это получилось, Ваше Высочество, что в королевские няньки взяли крысу?

Это было невероятно, но взгляд демона потеплел. Кайлеан Карагиллейн Третий слегка приподнялся в моих глазах — за пушкинское отношение к няне. Может, он еще не совсем потерянный для общества демон.

— Мелисса — удивительная. Я многим ей обязан. Она родилась обычной крысой в подземелье нашего замка. А потом магистру Мерлину понадобилось подопытное животное…

— Простите… это какой Мерлин имеется в виду? Тот самый? В смысле, наш Мерлин?

— До Сноудона — ваш, а после — наш. Мерлин выбрал свободу.

История с няней меня живо интересовала, поэтому я не стала отвлекаться на политический диспут, который мог затянуться надолго. Хотя фраза «он выбрал свободу» показалась более чем спорной, и мне было что сказать по этому поводу.

— Да-да-да, помню-помню, виделись как-то в сноудонском лагере, — небрежно заметила я. — Но почти не общались — у него своя тусовка имелась, у меня своя. Бывало, встретимся поутру возле умывального шатра, он и говорит: «А вы заметили, какие погоды стоят, Данимира Андреевна?», а я ему: «Предсказанные, Мерлин Иванович, предсказанные…» На том и разойдемся. Все-таки мы принадлежали к разным поколениям. Не настолько уж я была стара, — и я взбила лапой несуществующие кудри, — чтобы с Мерлином тусить.

Брови Кайлеана дрогнули, но комментариев не последовало.

— И что там дальше с крысой Мелиссой?

— Крыса была нужна Мерлину для магических опытов, и в результате нескольких уникальных экспериментов Мелисса обрела разум, не уступающий человеческому. Это, правда, был побочный эффект, магистр сам удивился, но так уж случилось.

Я подергала шкурой на спине.

— Жуть какая. Не, ну правда же ужас. Остров доктора Моро какой-то.

— Не знаю никакого доктора Моро и не вижу, чего тут ужасного. Напротив, няне повезло. Чтобы облегчить участь невинного разумного существа, Мерлин обучил Мелиссу разным магическим штукам и даровал ей длинную жизнь. Из простой крысы стать крысиной ведьмой — не самый плохой поворот в судьбе. В то время Мерлин выполнял кое-какую работу для моего деда, Кайлеана Второго, и после завершения контракта оставил Мелиссу в родном замке, но с самыми лестными рекомендациями. С протекцией от самого Мерлина ее охотно взял в помощники королевский лекарь.

— А как же она стала вашей няней?

— Случайно. Если вкратце, то она оказалась единственным существом, которое смогло меня остановить. Я был… э-э-э… не самым послушным ребенком. Но при этом самым способным. Опасное сочетание. Впрочем, это другая история, я хотел подчеркнуть другое: няня всегда была благодарна своему создателю и отзывалась о нем с большим почтением.

Я вздохнула.

— Ну не знаю… Раз она так смотрела на вещи, тогда, может быть, ей действительно повезло. А лично мне вот иногда застрелиться хочется. Человеческий разум в теле животного — это тяжело. Особенно хвост раздражает — живет своей жизнью, чего хочет, то и делает. Останавливает только, что это тело не мое, напрокат взятое, да и стреляться не из чего.

Кайлеан задумался.

— Данимира Андреевна, вы вот тут говорили про старость и ее сомнительные прелести, про то, что с клюкой ковыляли… А теперь вы на шкаф с пола одним прыжком запрыгиваете. Может, все не так плохо? Вам не кажется, что ваше нынешнее тело лучше прежнего?

— Не кажется, — насупилась я. — Я променяла бы все прыжки на шкаф в мире на свой старый добрый ревматизм. Негоже в преклонных летах на шкафы сигать. Хочу в солнечный летний день сидеть на ящике у метро, на прохожих смотреть и петрушечку продавать. Такой вот пенсионерский блюз. — Я хлюпнула носом. — Давайте лучше омара есть, Кайлеан Георгиевич, или я сейчас расстроюсь. Только не забудьте, что мне все на мелкие кусочки разделать надо. А то в прошлый раз вы до этого не додумались. Или додумались, но просто омара стало жалко, вот и устроили ту безобразную сцену с выносом тела. Ту самую, которая тяжелым камнем лежит на вашей совести.

Кайлеан Георгиевич отчетливо скрипнул зубами, молча оторвал у омара клешню и молча взломал коралловый хитин голыми пальцами. Наверное, на месте омара представлял одну вредную старушонку.

Замолчала и я.

Вообще, совершенно напрасно он признался, что хладнокровен, а я вроде как пробуждаю в нем какие-то эмоции. Я всегда недолюбливала холодных людей, они вызывали во мне подспудное чувство протеста. Но раньше можно было выбирать, с кем водить знакомство, а с кем — нет; теперь же я была заперта с подобной личностью, и какое-то непонятное побуждение заставляло меня дергать тигра за хвост вопреки здравому смыслу. Мои нервы действительно были капитально расшатаны; возможно, я, не выдержав испытаний, потихоньку сходила с ума.

Но поскольку Кайлеан пододвинул мне тарелку с разделанным омаром, об этом я решила подумать завтра.

После сытной и вкусной еды на душе посветлело. Ладно, прорвемся. Единственное, чего мне не хватало, — чтобы теперь меня взяли на руки, погладили, почесали за ушком. Чудовище всегда так делал. Что-то мне подсказывало, что Их Высочество не станет чесать меня за ушком.

Ну и напрасно.

А я бы ему поурчала…

Жаль мне его, сам не понимает, что теряет.

Бедняга.

Я чуть было не начала задремывать прямо над тарелкой, но встрепенулась.

— Давно хочу спросить: а как вы сами-то здесь оказались? За что сидим, Ваше Высочество?

Кайлеан встал, достал из холодильника большую чашку дымящегося кофе, вернулся на место, пригубил, прикрыв глаза, насладился вкусом и только потом отозвался:

— Я точно не знаю. Но подозреваю, что за нарушение брачных обязательств.

Мои глаза распахнулись сами собой. Можно было представить любую причину, кроме этой.

Демон — брачный аферист. Какая прелесть.

Дремоту как рукой сняло.

— О как! — радостно воскликнула я. — Поведайте же скорее эту безнравственную историю, потешьте подробностями пожилого человека, давно уже лишенного подобных радостей жизни.

Кайлеан сказал с досадой:

— Да не было там ничего безнравственного. И радостей жизни никаких не было. Лично я считаю, что и обязательств не было.

— Не вы первый, не вы последний, — вставила я клинышек сарказма.

Он только отмахнулся.

— Да нет же, это был просто предварительный визит, нечто вроде смотрин, я должен был просто взглянуть на очередную кандидатку и на ее королевство, и решить, подходит ли мне это. Ничего определенного, Эрмитания может позволить себе выбирать.

— И она вам не понравилась.

— Нет.

Жесткое это было «нет», несгибаемое.

— Страшненькая? — понимающе спросила я, зная, как мужчины чувствительны к этому вопросу — даже те, кто своей внешностью голосуют за теорию происхождения человечества от йети.

— Наоборот, — сказал Кайлеан. — Илгалея — одна из самых красивых женщин, которых я видел.

Я вдруг поймала себя на том, что мне хочется посмотреть на эту неведомую Илгалею, чтобы понять, кого там Кайлеан Третий считает такой уж раскрасавицей. Чисто теоретически было бы интересно ознакомиться с его вкусом.

— Может, королевство захудалое, разгуляться негде?

— А вот королевство я взял бы. Оно небольшое, компактное, но с хорошим климатом, соседствует с Эрмитанией, и притом с выходом к морю… и в горах залежи… интересные.

— Экий вы переборчивый жених, оказывается, Кайлеан Георгиевич. Чем же вам не понравилась жена-красавица с интересными залежами и выходом к морю?

Кайлеан отхлебнул кофе, откинулся на спинку стула и уронил скучным голосом:

— Глазами.

— Вот тебе и на. Вы же сказали, что она красива.

Он чуть заметно повел щекой.

— Красива. Но у нее глаза… старые. Она ведь намного старше меня. Ни одной морщинки на лице, а глаза нехорошие — слишком себе на уме и слишком холодные.

— Ну, у вас, Ваше Высочество, тоже особой теплоты во взгляде не наблюдается, — заметила я. — Извините…

— Знаю, не извиняйтесь. Но как выяснилось, — он усмехнулся в своей манере, чуть приподняв левый уголок рта, — мне не слишком нравится это качество в других. — Его лицо стало отрешенным, он забормотал: — Хотя Илгалея была для меня странно привлекательна — меня тянуло к ней на расстоянии… но что-то отталкивало вблизи… Что-то в этой тяге было неестественное. Наверное, она уже тогда пыталась наложить на меня чары… она ведь оказалась сильной, очень сильной… Но ничего не вышло, притом что я искренне пытался поддаться этим чарам… Все, что произошло, — нелепица какая-то… — Он осекся и замолчал, видимо, сообразив, что говорит все это малознакомой бабке.

Из этого бормотания я предположила, что отвергнутая красавица Илгалея и была тем самым чародеем, засадившим Кайлеана сюда. И он еще даже не знал, в каком виде я его обнаружила — мычащим чудовищем с рогами. Должно быть, он капитально задел ее нежные чувства. Надо было расспросить подробнее обо всем, но

вначале я решила ознакомиться с ситуацией в более широком смысле.

— Я, знаете, чего не понимаю: а за каким бесом вам вообще понадобилась женитьба на ком-то совершенно незнакомом? У вас что, не было симпатичной девушки на примете? К чему вся эта свадебная лотерея? Неужели Эрмитанию, такую всю из себя крутую, настолько заела жадность, что наследнику престола придется мучиться всю жизнь с чужим человеком из-за какого-то там выхода к морю?

Кайлеан помолчал, как бы раздумывая, стоит ли посвящать меня в подробности, потом все же заговорил, хотя замечание о симпатичной девушке на примете он комментировать не стал.

Во-первых, я узнала, что разбираться в государственных делах — это не петрушкой у метро торговать. Эрмитания именно потому смогла стать самым влиятельным королевством Конфедерации, что некоторые из ее правителей с готовностью жертвовали личным счастьем во славу будущего величия страны.

Во-вторых, выход к морю — предел мечтаний каждого порядочного короля, из-за этого выхода можно было бы и на крокодиле жениться. (Разумеется, если глаза у крокодила подходящие — светятся душевным теплом и, главное, не слишком умные, не преминула вставить я.)

В-третьих, Кайлеан вовсе не был наследником престола. Он был младшим сыном из троих, имеющихся у Георгиана Второго. В перспективе Эрмитания доставалась старшему брату Леару, который уже успел жениться и даже произвел на свет двоих отпрысков мужского пола. То есть даже в случае ухода со сцены старшего брата трон Кайлеану не светил. Кроме того, существовал еще Химериан, средний брат. Кайлеан мог получить свое собственное королевство, только женившись на сторонней наследнице престола или на королеве без короля.

Ну и, в-четвертых, Кайлеан Карагиллейн Третий спал и видел себя королем. Это было его предназначением, составляло смысл жизни, пепел предков — великих правителей — стучал в его сердце и все такое. Он вообще чувствовал, что он король по жизни. Поэтому ему непременно надо было жениться только на принцессе, и не абы какой. Ему подходила только невеста с приданым в виде короны.

Я понимала, что это очень глупо, но все-таки спросила:

— А любовь?

— А любовь здесь совершенно ни при чем, — снизошел до объяснений Кайлеан. — Если на одну чашу весов положить какую-то там любовь, а на другую — выход к морю, — он изобразил ладонями эти самые чаши, — то тут даже разговаривать не о чем. — Одна чаша резко пошла вниз и исчезла под столом.

— Доходчиво, — сказала я. — Но противно.

И мысленно добавила: а вот Чудовище был совсем не таким. Ему было совершенно все равно, кто я такая, — он мог любить просто так. Это, оказывается, не всем дано — любить просто так.

Кайлеан пожал плечами.

— Я вообще удивляюсь, Данимира Андреевна, как вам удалось сохранить такую свежесть представлений о жизни. Как будто вам не триста лет, а восемнадцать.

Мне захотелось заплакать.

Я хрипло каркнула:

— Просто неприятно обнаруживать такую меркантильность у современной молодежи, Кайлеан Георгиевич. В мое время принцы были куда как романтичнее, трава зеленее, а солнце светило ярче. Впрочем, мне все равно. Выпустите меня во двор погулять. Хочу побыть одна.

Кайлеан допил кофе и встал.

— Не дергайте так хвостом. С молодежью по-прежнему все в порядке. Это только я таким уж уродился — младшим сыном в доме Карагиллейнов. Пойдемте.

Мы вышли в прихожую, и Кайлеан открыл дверь.

Двор устилал тонкий слой снега.

Белизна была нетронута, такая пушистая, такая нежная…

Вот и зима подошла к порогу, а я все еще здесь, заперта с чужим, с тем, кто грезит о своем холодном королевстве и о том, чего мне никогда не понять.

— Новый год скоро, — тоскливо сказала я. — Елку хочу. Новогоднюю, украшенную.

— Зачем вам украшенная елка?

Он даже этого не понимал. Поэтому я сказала другое:

— Как зачем? Забраться на нее хочу. С разбега и до самой макушки. С криком «Йэххх!». И чтоб половина игрушек на пол попадала и разбилась. А потом и саму елку уронить, и оставшиеся игрушки добить. А потом дождика серебряного налопаться.

Кайлеан долго рассматривал меня с высоты своего роста, затем осторожно спросил:

— А дождик-то вам зачем… э-э-э… лопать?

— Лучше вам не знать, Кайлеан Георгиевич, зачем. У вас же никогда не было кошки?

— Нет, никогда, — ответил он. — Вы у меня первая.

12

Неторопливо пришли зимние дни и побрели один за другим, как слоны в тумане. Солнце над нашей тюрьмой вело себя на манер нерадивого служащего: приходило нехотя и уходило слишком рано, так и не пробившись сквозь войлочную серую облачность; зато с наступлением сумрака почти всегда появлялось магическое сияние и окрашивало снега пастельным разноцветьем.

Постепенно наладились отношения и с Их Высочеством, хотя, конечно, такой нежной дружбы, как с Чудовищем, не случилось. Но кое-как мы притерлись друг к другу. Я начала почаще вставлять в свою речь обращение «Ваше Высочество» и произносила эти слова почтительным тоном. Образ эксцентричной старой ведьмы мною тщательно поддерживался, но особо критические комментарии оставались невысказанными.

Такая линия поведения оказала на демона благотворное воздействие: он оттаял — в той степени, в которой вообще был способен смягчиться, — и в свою очередь вел себя приемлемо. Кормили меня тем, чем я просила, обращались по имени-отчеству, на пол не кидали, но аккуратно ставили. Я пожаловалась на ночные кошмары, терзающие меня в одиночестве, и получила милостивое соизволение спать у Их Высочества в ногах.

Постепенно мой почтительный тон из наигранного превратился в непритворный.

Наверное, из Кайлеана действительно должен был получиться неплохой король — я никогда не видела более целеустремленного человека.

Он вставал рано утром, всегда в одно и то же время, в любую погоду выходил во двор и около часа занимался физическими упражнениями, чем-то вроде инопланетного ушу — во время этих занятий сила земного притяжения для него, казалось, уменьшалась раза в два. Я всегда с удовольствием наблюдала за действом с крыльца — оно совершалось так эффектно, что за просмотр можно было деньги брать. Теперь я понимала, что лежало в основе радостной пляски Чудовища, той, что он исполнил, научившись произносить новые слова.

Только под самый конец тренировки, когда Кайлеан приступал к метанию кухонных ножей в мишень, сооруженную из снятой с петель двери буфета, я вставала и уходила в дом. Ничего не могла с собой поделать: мне всегда казалось, что сейчас он развернется и метнет остро наточенный нож в меня, прямо в сердце. Один-единственный раз мне пришла в голову такая дикая мысль — и все, я не смогла от нее избавиться; Мартин и его ведьмы кардинально изменили мое мироощущение, внеся в него отчетливую параноидальную ноту.

После водных процедур и завтрака Кайлеан шел в библиотеку и трудился там до вечера, делая лишь пару перерывов на кофе с бутербродами. Я — с разрешения Их Высочества — сидела рядом на столе и внимательно следила за движением кайлеановской руки (иногда борясь с желанием цапнуть лапой соблазнительно мелькающий карандаш).

Когда я видела, что выходит из-под грифеля — длиннющие магические формулы-сороконожки и каллиграфические, виртуозно переплетенные руны, — то поневоле начинала принимать мысль, что в гордыне Их Высочества имелось рациональное зерно. Похоже было, что Кайлеан свое дело знал… по-настоящему знал, и я подозревала, что одними врожденными способностями такого уровня не достичь; надо думать, он был прилежным учеником.

Как-то я высказала эту мысль, полагая, что доброе слово приятно не только кошке, но и демону, и выяснилось, что учителем Кайлеана был сам Мерлин, вернувшийся в замок Карагиллейнов специально для обучения королевских отпрысков.

— Ничего себе! — ахнула я. — Быть учеником самого Мерлина — это что-то невероятное…

— Вы даже не представляете насколько, — заверил меня Кайлеан. — Кстати, хорошо бы вам встретиться. Мерлин до сих пор живет в нашем замке. Наверное, вам будет приятно увидеться со старым знакомым.

Я закашлялась, потом воскликнула с энтузиазмом:

— Всенепременно! Как соберусь в ваши края, так первым делом загляну к старине Мерлину!

Кайлеан неопределенно хмыкнул и, к моему облегчению, больше к этой теме не возвращался.

Да, в магической науке Кайлеан был силен. Мне же удавалось опознавать от силы один знак из десяти, если не меньше. Причем если, глядя на формулы, я еще была в состоянии уловить направление, в котором двигалась демоническая мысль, то вот прочесть вензеля из рун не могла вовсе… это искусство было совсем не в ходу в Тихой Империи.

Впрочем, и мне удалось внести лепту в общее дело, когда Кайлеан начал искать сведения в книгах. Книжных тонкостей он не знал и, если бы не мои подсказки, вряд ли совладал бы с некоторыми капризными фолиантами.

— С этим товарищем надо пожестче, — поучала я демона. — Если текст не появится, возьмите что-нибудь острое и проведите по обложке черту. Сильно не нажимайте, но легкая царапина должна остаться.

— Странный совет.

— Ничего странного, разве вы не видите? Вот здесь, в правом верхнем углу, множественные полоски наискосок. Проведены ровно, с одинаковым нажимом, значит, сделаны не в сердцах. Скорее всего, тот, кто накладывал на книгу чары, использовал в качестве кодового предмета гребень… — Тут я обеспокоилась: — Вы понимаете значение слова «кодовый»?

Демон завел очи вверх.

— Данимира Андреевна! Вы не поверите, но я даже знаю, куда надо нажать, чтобы включить компьютер.

Я заинтересовалась:

— Вы вроде всем Адом дружно играете в Средневековье… Разве у вас есть компьютеры?

— У нас — нет. У вас есть. Я бываю в вашем мире. Иногда. Дела вынуждают.

Школьные страшилки промелькнули в мозгу стайкой летучих мышей.

— Вампирите на досуге?

Он поморщился.

— Нет, — и неопределенно добавил: — Бизнес.

— Мы с вами коллеги, значит. У меня тоже бизнес, петрушечный. Ну, помните, я вам рассказывала. Но вернемся к нашим занятиям. Мне кажется, что гребень был железный… железные предметы в таких случаях лучше работают… возьмите вилку, попробуйте ею. Надеюсь, ему будет приятно.

— «Ему»?

— Это же книга-мальчик, вы и этого не видите?

— Мальчик-мазохист? Что-то мне не хочется до него дотрагиваться, даже вилкой.

Я нахмурилась.

— Послушайте, Кайлеан Георгиевич. Книги такими не рождаются. И не становятся в силу порочности характера. Некоторые характерные черты появляются у них только после того, как с ними поработают люди. Это в результате чародейских манипуляций книга начинает требовать специфическую плату за информацию. К данному факту следует относиться с пониманием, а к зачарованным книгам — с явным уважением и безусловным сочувствием. И поверьте мне, этот фолиант еще не самый капризный. Просто ему нравится быть на грани. А вот в спецхране Бодлианской библиотеки хранится одно чернокнижное издание (год издания — до Сноудона), обложка которого выполнена из человеческой кожи — дело житейское, один чародей победил другого. Прямо по центру обложки красуется сосок. Обычный мужской сосок. Угадайте, что нужно сделать, чтобы книга открылась?

Лицо Кайлеана оставалось бесстрастным, но встал он поспешно.

— Не продолжайте. Я пошел за вилкой, — пробормотал он и вышел. А когда вернулся, сообщил: — Вернусь домой — подниму зарплату своему библиотекарю.

С той книгой нам повезло, основной текст не был запрятан глубоко и довольно скоро проявился над видимыми ложными строчками. Потом везло еще несколько раз. Но так выходило не всегда. С телефонным справочником Нижнего Новгорода за 1986 год справиться не удалось.

— Тут важны буквы «о», — втолковывала я Кайлеану. — В них ключ. Возложите руки на текст, закройте глаза и представляйте себе поверхность воды. Любую. Хоть большую лужу, здесь не важна глубина, важна только поверхность. Потом вообразите, как на эту поверхность падают крошечные дождинки, и от их падения водяная гладь покрывается такими же крошечными следами, похожими на буковки «о». А теперь, Ваше Высочество, эти буковки «о» должны притянуться к вашим ладоням, как железные опилки к магниту. Будет немного жечь, как от мелких ожогов, но это быстро пройдет. Когда ваши ладони отяжелеют, начинайте водить ими над книгой — круговыми движениями, по часовой стрелке. Сначала буквы «о» начнут падать обратно и становиться в новом порядке, а затем все буквы в книге поменяются

местами, выстроятся в ровные строки, и сложится истинный текст.

Но сколько Кайлеан ни бился, ему не удалось стронуть с места ни единой буквы.

По-моему, его это изрядно разозлило.

А вот! Не все так просто.

— Эх! — с чувством сказала я. — Если б только у меня были человеческие руки! Для меня-то это не слишком сложное действие, я такое уже сто раз проделывала. Я ж до петрушки в библиотеке работала, у меня все книжки строем ходили да с песнями…

— А лапами никак?

— Лапами никак. Тут настоящие руки нужны, человеческие. У них и чувствительность особая, и еще линии на ладони должны быть подходящие… у вас, Ваше Высочество, видимо, не очень подходящие линии… мужайтесь, карьера библиотекаря вам не светит, придется идти в короли.

Кайлеан дернул щекой, показывая, что шутку он оценил, но вид у него был раздосадованный.

— И мне для заклинания перемещения требуется физическая помощь еще одного человека… даже пока не придумал, как обойти это обстоятельство… Чертовски неудобно, Данимира Андреевна, что вы кошка.

— Вам неудобно! Можете представить, каково тогда мне? Но увы. Есть два мага, которые смогли бы вытащить меня из этой шкуры… но они далеко отсюда и даже не знают, что со мной произошло… У них бы точно получилось, они, может, не хуже вас разбираются в колдовстве.

— Кто эти люди? — со слегка ревнивой интонацией спросил демон.

— Это… это друзья, ближе них у меня никого нет… — печально произнесла я, и в глазах у меня защипало. — Они живут в моем мире, в далеких северных лесах… и я по ним очень скучаю. — Я отвернулась и хлюпнула носом, потом сказала, глотая слезы: — Не стоит отчаиваться, Ваше Высочество; не получилось с этой книгой — получится с другой.

— Я никогда не отчаиваюсь, — ровным голосом отвечал демон. — И вам не советую. Прекратите разводить сырость, Данимира Андреевна.

Может, он был прав, когда не стал миндальничать со мной: после его слов слезы сразу высохли.

Несколько раз Кайлеан устраивал полевые испытания своим трудам. Обычно это происходило возле зеркального портала в коридоре или во дворе, но на это время он всегда запирал меня в какой-либо из комнат.

Сначала я пыталась протестовать.

— Данимира Андреевна, если с вами что-то случится, я себе никогда не прощу, — сказал он, когда в первый раз перед испытаниями подхватил меня под брюшко и понес в дальнюю комнату.

— На самом деле вы боитесь, что это я вас никогда не прощу, — вещала я снизу, отчаянно пытаясь извернуться. — Расслабьтесь. Если со мной что-нибудь случится, моя тень не будет являться к вам по ночам с претензиями.

— Это вы сейчас так говорите, а потом будете изводить меня попреками при луне.

— Не делайте из меня монстра, Кайлеан Георгиевич.

После паузы он холодно произнес:

— Но вы же делаете монстра из меня.

И сказано это было вовсе не шутливо. Как будто его на самом деле задевало мое отношение.

— Ничего и не делаю, — несколько неуверенно произнесла я и перестала изворачиваться. — Я к вам уже привыкла… почти. Просто это такое суеверие… мумбо-юмбо… пока я начеку, ничего страшнее того, что я воображаю, случиться не может. А стоит только приоткрыться и начать доверять… вот тут-то и произойдет какая-нибудь непревзойденная пакость.

Он поднял меня на уровень своего лица.

Я висела тряпочкой, таращилась в его холодные глаза и ругательски ругала себя за откровенность. Потому что на этот раз сказала чистую правду.

Кайлеан подержал меня так недолго, будто бы собираясь что-то сказать, но затем молча опустил на пол и удалился, плотно закрыв за собой дверь. Он вообще обладал раздражающей манерой ставить точку в разговоре тогда, когда было удобно ему, а не собеседнику.

Дверь комнаты, где меня запирали, открывалась внутрь, прыжки на ручку были бесполезны, и мне оставалось только сидеть у входа, тревожно прядая ушами и прислушиваясь к незнакомым шумам, доносящимся из коридора.

— Как наши успехи? — спрашивала я каждый раз, как меня выпускали, хотя по всему было ясно, что вещички в дорогу собирать рано.

— Мы продвигаемся вперед, — сдержанно отвечал Кайлеан.

Слово «мы» услаждало слух чрезвычайно. Потому что с некоторых пор я начала опасаться, что в один прекрасный момент портал откроется, и демон уйдет отсюда один, небрежно перевернув неприглядную страницу своей жизни…

Эта мысль стала возвращаться с завидным постоянством, тем более что я начала замечать, как взгляд Кайлеана останавливается на мне все чаще и чаще. Что-то он там такое планировал, и в его планах мне отводилась некая роль.

Я уже встречалась в своей жизни с подобным вниманием.

Так задумчиво посматривал на меня Мартин незадолго до нападения.

От подобных взглядов у меня пропал аппетит. Я ходила скучная и репетировала назревший разговор по душам, но никак не могла сочинить подходящее вступление.

По счастью, Кайлеан предоставил мне повод.

— Последнее время вы почти ничего не едите, Данимира Андреевна, — заметил он как-то за обедом. — Вы себя плохо чувствуете?

Действительно, из того, что лежало передо мной на блюдце, я съела от силы пару кусочков. Просто сидела, нахохлившись, и кусок не лез мне в горло.

— Я так больше не могу, — объявила я, собравшись с духом.

Он перестал есть и откинулся на спинку стула.

— Чего вы не можете?

— Прекратите на меня смотреть! — воскликнула я, опустив всяческие предисловия, но добавила: — Ваше Высочество.

Он приподнял брови, но глядел молча, ожидая продолжения.

— Мне не нравится, когда на меня так смотрят. Что вы хотите со мной сделать?

— А я хочу с вами что-то сделать?

— Вот только не надо! Конечно, хотите. На меня уже однажды так посматривали.

Он рассеянно взял солонку и принялся вертеть ее в руках.

— И когда же?

— Прямо перед тем как укокошили! — выпалила я. — Вы все ходите и смотрите, смотрите, смотрите, это ж никаких нервов не хватит! А потом заботливо спрашиваете, как я себя чувствую. Ужасно я себя чувствую. Если решили пустить меня на мыло… то есть на ингредиенты для своего колдовства, то так и скажите. Я должна припомнить всю свою жизнь — она была длинной и полной разнообразных событий. Мне надо морально подготовиться к переходу в небытие.

Кайлеан отставил солонку.

— У меня тоже есть к вам вопрос. И сначала на мой ответите вы.

Перечить я не стала, потому что уже усвоила: когда в голосе Кайлеана Карагиллейна Третьего прорезаются повелительные интонации, возражать бесполезно, он в эти минуты становился глухарем на току.

— И не советую врать, — добавил он. — Вранье может выйти вам боком.

Возможно. Но правда могла выйти еще большим боком. Я вздохнула и вяло пообещала:

— Приложу максимум усилий.

Кайлеан накренился в мою сторону и, гипнотизируя пристальным взором, вкрадчиво спросил:

— Данимира Андреевна, вы человек?

По-моему, у меня в буквальном смысле отвалилась челюсть.

Я поморгала.

— В смысле? — спросила я, когда обрела дар речи.

— Можете ли вы поклясться, что родились человеком?

Некоторое время мне понадобилось, чтобы понять, что он имеет в виду.

…Наконец я сообразила.

— О господи… Вы что же, решили, что я, как ваша Мелисса, родилась животным? И что только потом стала разумной, а теперь разыгрываю перед вами гомо сапиенса?

Он вновь откинулся на спинку стула. Едва приметная тень досады скользнула по его лицу. Кайлеан дураком не был — ему уже стало ясно, что он ошибся.

Тем не менее он упрямо приказал:

— Клянитесь.

Возможно, клятвы обычных людей не обладают значительной силой, но клятвы магов всегда имеют реальные последствия: большие ли, маленькие — это уж как сложатся обстоятельства, но нарушение магической клятвы даром не проходит никогда. Так что кайлеановское требование формальным отнюдь не являлось. Однако тут мне скрывать было нечего.

Я села, вытянувшись столбиком, и прижала лапы к груди.

— Клянусь всем святым, всем самым дорогим, что родилась человеком и пребывала человеком до того самого дня, когда попала в тело фамильяра.

Он продолжал сверлить меня взглядом, тогда я добавила:

— Чтоб мне остаться здесь навеки, если я вру.

Последняя фраза убедила Кайлеана. Он расслабился и даже как-то обмяк.

Я тоже опустилась на все четыре лапы и ухватила кусочек с блюдца. Уж так и быть, съем еще чуть-чуть.

— А с чего вдруг возникла такая версия? — спросила я, жуя. — Неужели я произвожу впечатление неведомой зверюшки? Ужель вас не впечатлил мой недюжинный интеллект?

— С интеллектом у вас все в порядке, как, впрочем, и у Мелиссы. Это не показатель. А вот касаемо неведомой зверюшки… — он выдержал паузу, — что-то неведомое в вас точно есть… Я спросил, потому что был уверен: что-то с вами не так. Между прочим, уверен и сейчас. Но никак не могу определить, в чем именно состоит вранье.

— А и хорошо… — я уклончиво прищурила глаза: кошачья шкурка надежно хранила мою тайну. — Должна быть в женщине какая-то загадка. Теперь ваша очередь отвечать. Вы вообще как, собираетесь взять меня с собой, когда найдете выход, или?..

Он наградил меня тяжелым взглядом, но я не дрогнула.

Да, я такая, никому не верю, даже помазанникам божьим.

— Собираюсь взять с собой, — тон Кайлеана был суше обычного.

Их Высочество изволил гневаться, что я сомневаюсь в чистоте их демонских помыслов.

— Поклянитесь.

— Ну клянусь.

Я фыркнула. «Ну клянусь»!

— Вот как? Я, значит, поклялась сначала самым дорогим, а потом еще и самым страшным, а вы хотите отделаться каким-то «ну клянусь»? Так нечестно. Если хотите знать, любая клятва с этим вашим «ну» — вообще не клятва. Не могу отделаться от мысли, что, как только портал откроется, вы рванете к своему королевству, радостно сверкая пятками. А бедная, бедная старушка останется здесь одна-одинешенька, позабыта-позаброшена, и никто даже не похоронит ее иссохший трупик, скрючившийся в кресле-качалке. Эта красочная картинка не выходит у меня из головы и лишает аппетита.

Кайлеан заметил:

— Здесь нет кресла-качалки. Но что же я должен сделать, Данимира Андреевна, чтобы вы перестали попрекать меня вашим… э-э-э… иссохшим трупиком?

— Самым страшным я вас клясться не заставлю — не знаю, чего вы боитесь больше всего на свете. Но зато про самое дорогое уже догадываюсь. Клянитесь как принц крови, своим будущим королевством. Нарушите клятву — провидение вас накажет, не бывать вам королем… и без «ну», пожалуйста.

— Вам недостаточно простого слова от Карагиллейна? Вы требуете королевского слова?

Он так удивился, будто я потребовала немедленно и прямо сейчас пять литров его голубой крови. Похоже, по мнению этого демона, мир стоял не на слонах, а на пресловутых Карагиллейнах. И словосочетание «королевское слово» он произнес таким голосом, будто бы речь шла о величайшей драгоценности во вселенной.

Ни о каком «королевском слове» я понятия не имела, но было видно, что Кайлеан придает ему мистическое значение. Надо было этим воспользоваться, раз уж ненароком произошло попадание в какую-то важную точку.

— Да, я прошу королевского слова. Только оно успокоит мою истерзанную смутными сомнениями душу.

Кайлеан поднялся со стула, я тоже встала, но он повелительным жестом не дал мне спрыгнуть со стола.

— Данимира Андреевна, не суетитесь. Оставайтесь на месте и ожидайте моего решения здесь, — произнес он и покинул кухню.

Когда выйду отсюда, мрачно подумала я, никогда в жизни больше не подойду ни к одному принцу. Пусть командуют кем-нибудь другим. Своими белыми конями пусть командуют. Интересно, с той несчастной, на которой он женится ради короны, Кайлеан будет общаться в том же стиле?

Спустя долгие томительные минуты Кайлеан вернулся. Его скулы порозовели, в темных волосах сверкали тающие снежинки.

— Снег идет? — спросила я очевидное, покосившись на окно.

За окном густо мелькали снежные хлопья.

— Да. Давно уже. Не советую сегодня гулять — провалитесь по самые уши. — Он помолчал и объявил: — Вы получите королевское слово. Однако оно будет истрачено понапрасну — никто и не собирался оставлять вас здесь. Карагиллейны не бросают своих людей. Но раз уж вами овладела навязчивая идея, что я монстр, то я сделаю так, как вам хочется.

Я не отступила.

— «Карагиллейны не бросают своих людей». Звучит неплохо. Но не совсем уверена в том, что я — «человек Карагиллейна». Прекрасно понимаю, что пожилая иностранка в кошачьем тельце не представляет для вас особой ценности. Поэтому мне кажется, что королевское слово прозвучит еще лучше. Давайте его сюда, и покончим со взаимным недоверием.

Он еще раз смерил меня взглядом, потом спросил:

— «Данимира Андреевна» — это настоящее и полное родовое имя?

— Обязательно говорить полное имя?

— Можете не говорить. И я начинаю мастерить кресло-качалку.

— Данимира Андреевна Шергина.

— Шер… Гина… — Кайлеан прикрыл глаза и произнес именно так, как бы пытаясь подстроить мою фамилию под фонетические законы другого мира. — Я будто уже слышал подобное имя. Похоже на горское. Вы не из горцев, Данимира Андреевна?

Я с ностальгией вспомнила окрестности Оленегорска.

— Из горцев, но определенно не из ваших. Может, произошло банальное совпадение звуков. Бывает.

— Оставим это на потом. — Он быстро убрал остатки обеда и мягко, но решительно подтолкнул меня на середину стола. — Стойте здесь.

Место мне не очень понравилось. Стол был круглым. Любой круг — это основа для пентаграммы, а я уже имела счастье в ней побывать.

Героическим усилием воли я принудила себя остаться.

— Приступим, — сказал Кайлеан.

Демон расставил ноги пошире, запрокинул лицо к потолку и вскинул руки.

В комнате потемнело. На кончиках пальцев Кайлеана заплясали зеленые огоньки — как огни Святого Эльма на мачтах корабля.

Ой, подумала я.

— Я, Кайлеан Карагиллейн Третий, чаша крови Карагиллейнов, ковчег костей Карагиллейнов… — начал изрекать он голосом на два тона ниже обычного, и моя спина самопроизвольно выгнулась в оборонительную дугу, потому что это звучало как рычание.

А зачем мне вообще сдалось это королевское слово, панически мелькнуло в голове, надо было брать простое.

Зеленые огоньки трансформировались в зеленые молнии; молнии ударили в потолок, заметались по кухне и, расколов попутно пару тарелок на полке, со зловещим треском устремились ко мне. Тело будто оплели ледяной сетью. Я застыла ни жива ни мертва, наэлектризованная шерсть поднялась дыбом.

Кайлеан продолжал стоять, раскинув руки; только теперь он опустил голову и смотрел прямо на меня. В его зрачках тлели красные угли.

— …Даю королевское слово Данимире Андреевне из рода Шер Гина, стоящей передо мной и требующей этого слова, что уйду отсюда вместе с ней…

— Живой! — хрипло мявкнула я, запоздало вспомнив все анекдоты о заключении договоров со всякими там джиннами и золотыми рыбками. — Живой, целой и невредимой!

— …Уйду вместе с ней — живой, целой и невредимой, — продолжил Кайлеан, — куда бы ни открылся портал, и да настигнет меня справедливая кара, если слово будет нарушено… Клянусь своим будущим королевством.

Где-то над домом раскатился гром, по комнате пронесся порыв студеного зимнего ветра, и все стихло.

Наступила мертвая тишина, и в эту тишину упало:

— Да будет так.

Молнии затрещали, рассыпались на искры и исчезли.

Кайлеан опустил руки, угли в его зрачках неспешно угасали.

— Довольны, Данимира Андреевна? — спросил он. Тембр его голоса уже напоминал прежний, но сейчас приобрел насмешливые интонации. Наверное, я представляла из себя забавное зрелище — растопыренная в боевой стойке, с распушенной шерстью и вытаращенными глазами.

Я поморгала и осела.

— Кайлеан Георгиевич! — сипло возопила я. — Почему вы не предупредили, что будут спецэффекты?! Треск, молнии… глаза у вас, простите, просто бешеные стали… Я-то думала, вы торжественно пожмете мне лапу, и дело с концом. А если бы со мной разрыв сердца приключился?

Демон посмотрел на меня, и подобие мстительной улыбки скользнуло по его губам.

— Это первое королевское слово в вашей жизни? И вы ничего не знали ни о… м-м-м… спецэффектах, ни об обоюдной ответственности?

— Представьте себе, не первое, — спохватилась я. — Император Петр Первый как-то клятвенно обещался мне картошку по всей России насажать. Чтоб народ не голодал. Но все было чинно-благородно… я императора на обед пригласила. Куриное филе маленькими кусочками нарезала, в хрустящей обсыпке пожарила, соусов на выбор наготовила, кваску императору налила — на травках бодрящих настоянного, да со льдом… и к этому картофель соломкой подала, в кипящем масле жаренный. Большую порцию. На закуску пирожки с вишней были. Император сразу проникся и повелел: картошке на Руси быти! Но никаких молний, никакого битья посуды!

— Значит, это было не настоящее королевское слово, — пренебрежительно сказал Кайлеан. — Думаю, ваш Петр Первый не был магом. У вас в Тихой вообще слабовато по части колдовства.

— А зато… а зато у нас все хорошо по части прав человека!

— А как насчет прав магов?

Но на данный момент мне казалось, что остальные маги находятся в лучшем положении, чем я, поэтому впутываться в дискуссию я не стала, а вместо этого небрежно осведомилась:

— К слову, насчет прав и прочих обязанностей… а напомните-ка бабушке, что там в этой вашей клятве подразумевается под «обоюдной ответственностью»?

— Ну как же. Мы теперь в одной упряжке. Не только я не могу нарушить слово, но и вы больше не имеете права выказывать мне недоверие по данному вопросу. Ни единого недоверчивого звука, Данимира Андреевна! Молчание и ангельское согласие — таков ваш девиз на то время, пока не будет исполнено королевское слово. В противном случае для вас все кончится скверно… — И тут всегда ровный холодноватый тон Кайлеана изменился. Он не просто усмехнулся — он счастливо оскалился во все тридцать два зуба: — Лесопилка закрылась, Данимира Андреевна!

Я на какое-то время замерла, уставившись на эту зубастую пасть, а потом обиделась за свое второе «я». Да если б он только знал, сколько раз моя бабуся наступала на горло своей песне!..

— Ах, лесопилка?!

Кайлеан скрестил руки на груди.

— Да, лесопилка.

Я набрала побольше воздуху… и выдохнула.

— Закрылась так закрылась, Кайлеан Георгиевич. Как скажете.

Очередной приступ кротости спровоцировала некая фраза в королевской клятве.

«Куда бы ни открылся портал». И куда же он откроется?

— А кстати, Ваше Высочество, куда откроется портал? — спросила я спустя неделю после получения королевского слова. — Фигурально выражаясь, куда подкоп роем?

Мы, как обычно, находились в библиотеке. Наступило время дозволенных речей — Кайлеан бросил карандаш, всласть потянулся и объявил перерыв на кофе.

— Разумеется, я пролагаю путь в Эрмитанию, куда же еще? — Он повращал кистью руки и взялся за чашку. — В идеале мы должны переместиться прямиком в замок Карагиллейнов. В моей башне есть специальное место, я регулярно использую его в качестве… м-м… посадочной площадки. Но это в идеале. Прежде я никогда не действовал, не имея представления о координатах отправной точки. Так что на практике может получиться по-другому. Главное — не угодить в леса.

Тут я вспомнила, что и Чудовище считал, что в лес без охраны лучше не попадать.

— А что не так с вашими лесами? — спросила я.

Кайлеан вздохнул.

— Вы совсем ничего не знаете о Конфедерации. Как вы умудрились прожить столько лет в таком невежестве?

— Я патриотка своего измерения. Да что там измерения… За последние сто лет я даже из России никуда не выезжала. Признаться, иногда даже путаю: то ли Париж — столица Лондона, то ли наоборот.

— Париж — столица Франции, — снисходительно сообщил мне демон.

— Уверены? Вам-то откуда знать?

— В отличие от некоторых я любознателен, и память у меня хорошая.

— Когда вам будет столько же, сколько мне, ваша любознательность несколько поутихнет, поверьте. Про память вообще не будем — трагическая тема. Так что там с вашими лесами?

А с лесами было вот что.

— Изначально — сразу же после начала колонизации — адские измерения были единым пространством без деления на отдельные государства. Но очень скоро среди любителей свободы начались раздрай и междоусобицы; как опята после дождя повырастали королевства и княжества, которые с упоением и с переменным успехом принялись завоевывать друг друга. Как-то раз одному из правителей пришла в голову мысль обезопасить владения, окружив королевство магической чащей — зарослями с повышенной неприветливостью к чужакам и повышенной способностью к регенерации.

— А, знаю, это как в «Спящей красавице», — вставила я.

Кайлеан нетерпеливо дернул подбородком (я уже начинала понимать язык его тела: ни о каких спящих красавицах он не слыхал, и не то чтобы они его сильно интересовали) и продолжил экскурс в историю Ада.

— Чтобы усилить защитный эффект, сообразительный правитель быстренько настряпал мантикор, химер, василисков и прочих чудищ, причем в том виде, в каком он их себе представлял, и ничтоже сумняшеся выпустил их на волю. Твари радостно упрыгали в леса и принялись там жить-поживать да добра наживать. А заодно кушать всех, кто имел неосторожность зайти на их территорию.

— Что, и своих тоже?

— Свои в тот лес не совались.

— Понятно, с грибочками да ягодками было покончено. Бедное население. Так что же, королевство самоизолировалось? А как же импорт-экспорт, обмен культурными ценностями и все такое прочее, вроде отправления деток на лето к бабушке в соседнее королевство?

— Для всего такого были проложены магические просеки, защищенные от проникновения растений и зверей. Волшебная чаща в них сплетается над дорогой, образуя тоннель. У каждого входа и выхода на дорогу располагается сторожевой пост, проникнуть в королевство без ведома стражи после этого стало практически невозможно. Нововведение показалось удачным и другим правителям, началось повальное возведение заколдованных лесов. Теперь у нас все королевства имеют лесную защиту, сквозь которую ведут магические тоннели. Только звери у всех различаются — они же создания воображения, а оно у всех разное.

— Тоннели из сплетенных ветвей… Как странно…

— Это красиво, Данимира Андреевна… — неожиданно мягко сказал Кайлеан. — Особенно в солнечный день… Едешь на коне по тоннелю, слушаешь неторопливый перестук копыт, дыхание живого леса… поднимаешь голову, а там, наверху, — зеленое сияние, золотые блики, все колышется, переливается… — Закончил он еще более неожиданно: — Если бы я родился не в королевской семье, то, наверное, пошел бы в Лесную Стражу. Это достойная работа. И опасная. Хотя сейчас уже не такая опасная, как раньше, — сказал он с явным сожалением. — На Эрмитанию уже лет пятьдесят никто не нападал. Но, бывает, защита от зверей дает сбой, тогда случаются прорехи в стенах, и твари выходят на дорогу. Иногда и в лес приходится выходить. Так что в лесники берут лучших.

— Вас бы взяли?

— Шутите? Меня бы взяли, даже если я не был бы принцем.

Что-то в его словах было такое, отчего простодушное Чудовище как бы проглянуло сквозь демоническую личину. Я снова потеплела душой к Кайлеану Карагиллейну Третьему. Нет, положительно из него выйдет вполне приличный король… Он смог заметить и зеленое сияние, и золотые блики… есть в нем что-то человеческое… вероятно, его жизненный план не так уж плох… особенно если Кайлеан предоставит определенную степень свободы своей несчастной жене. Быть может, для остальных граждан страны его правление станет благом?

Я задумалась вслух:

— Ваше Высочество, а вот, допустим, женитесь вы на выходе к морю, или на полезных ископаемых, или еще на чем-нибудь полезном… — Лицо Кайлеана начало каменеть, но я продолжала: — А вот ваша жена, допустим, встретит хорошего человека… или хорошего демона… другого, не вас… и, допустим, у нее возникнут…

чувства… не к вам… вы же закроете на это глаза? Ну, учитывая ваши реальные мотивы для женитьбы…

— Нет, — сказал Кайлеан, и это «нет» прозвучало лязганьем опустившейся тюремной решетки. — Наш союз будет сделкой с весьма определенными условиями, и — учтите — насильно под венец я никого не поведу. Так что лучше бы моей гипотетической жене не проделывать таких штук. Ее хождение налево может быть приравнено к государственной измене. Впрочем, все это глупости. У меня нет сомнений, что супружеский долг я смогу выполнить… э-э-э… при любых условиях. Королеве не понадобится кто-то другой.

И все, очарование разрушилось. Он же вообще не понял, что я имела в виду, и назвал чудо любви «хождением налево». И как я смогла углядеть милое Чудовище под этой маской? Передо мной снова был мультипентаграммный демон с темной непонятной душой.

— А с чего вас так заинтересовала моя личная жизнь? — холодно спросил демон.

— Здесь больше никого нет. Кем мне еще интересоваться, чтоб не сойти с ума от скуки? — так же холодно ответила я. — Можно подумать, вы бы стали со мной беседы беседовать при обычных обстоятельствах. Наверняка не снизошли бы.

Он задумчиво рассматривал меня, склонив голову набок.

— Может, и снизошел бы. Вы забавная. Может, я даже нашел бы для вас место при замковой библиотеке, все равно я там редко бываю… — Он хлопнул обеими руками о стол. — Перерыв закончен, Данимира Андреевна. Лучшее средство от скуки — реальное дело. И не забивайте себе голову вопросами, которые вас не касаются, моя жизнь далеко не так интересна, как это предстает в вашем буйном воображении. Помните, что сгубило кошку?

Воспитатель-моралист какой нашелся.

Я уже было собралась надуться и замолчать на ближайшие пару дней, но Кайлеан, будто угадав мои намерения, как ни в чем не бывало спросил:

— Еще минуту. Как вы думаете, этот ваш Новый год уже прошел?

Вопрос был неожиданным.

— Не знаю. Я давно потеряла счет времени. Если судить по солнцу, то день короток, Новый год где-то рядом, хотя непонятно, с какой стороны, — то ли на подходе, то ли уже прошел. Впрочем, какая теперь разница…

— Вам же хотелось елку.

— Елку?!

Я сразу раздумала дуться.

Замирающим голосом я призналась:

— Да, мне хотелось бы… очень. Зима без Нового года — это не зима. Но ведь у нас во дворе вообще никакие деревья не растут.

— Думаю, мне по силам на один вечер создать иллюзорную ель. Только игрушки на ней тоже будут иллюзией, равно как и дождик. Ни разбить, ни слопать… — И он с некоторым ядом добавил: — Тревожусь даже, будет ли такая елка вам в радость?

— Да ладно, — смутилась я. — Это меня тогда хандра одолевала, вот и захотелось похулиганить, хотя бы на словах. А на самом деле я не буйная. Пусть будет иллюзия. Хочется хоть какого-нибудь праздника. У нас есть поговорка, что можно бесконечно смотреть на воду, огонь и на чужую работу. Про огонь и воду ничего не скажу, а вот насчет чужой работы… смотреть на вас, Ваше Высочество, приятно, но чтоб бесконечно?..

— Будет вам праздник, — пообещал Кайлеан. — И даже подарок будет. У вас же вроде принято под праздничное дерево подарки класть?

Мне вдруг показалось, что все это, конечно, душевно, но как-то слишком.

— С чего вдруг вы стали таким милым? И что за подарок?

— Сюрприз. — И демон вновь обнажил в оскале, который служил ему улыбкой, крепкие зубы.

Что-то мы чересчур разулыбались за последнее время, мрачно подумала я. Две улыбки за неделю — просто какая-то эмоциональная феерия. Впрочем, все равно он

дал мне пресловутое королевское слово насчет целости и невредимости. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы слово сдержало. А для меня лучшим подарком под елочку стала бы крепкая надежная переноска, в которой бы меня доставили прямиком в Оленегорск, к маме и папе.

13

На следующий вечер Кайлеан приступил к сотворению елки. Для чародейства он выбрал большую комнату — ту, наподобие гостиной, которой мы никогда не пользовались, с мебелью в чехлах и люстрой, тоже упакованной в мешковину.

— Здесь же тонны пыли! — воскликнула я, обозревая запустение. — Может, лучше в библиотеку? Там и чище, и как-то уютнее. Тем более мы все равно из библиотеки не вылезаем, а сюда и не заходим вовсе.

Но Кайлеан сказал, что пыль — отличный строительный материал для эфемерных конструкций, она ему пригодится, а библиотека не подойдет, потому что в случае возникновения каких-либо осложнений книги могут пострадать или — что еще хуже — может срезонировать заключенная в них магия, и тогда вообще все пойдет наперекосяк.

Я взглянула на потолок.

— А если люстра пострадает? Вон она какая большая, небось, хрустальная.

— Ну и шут с ней, с люстрой. Если что, у нас будет ужин при свечах.

— Хочу, хочу ужин при свечах, — запрыгала я в предвкушении. — Давайте сразу разобьем люстру, чтоб были свечи, а еще давайте закажем пиццу без теста, суши без риса, седло барашка без седла и бочонок валерьянки.

— Нет, все-таки вы буйная по праздникам, — констатировал Кайлеан, выставил меня в коридор и велел спокойно ждать.

Спокойно ждать я не могла. Я бегала по коридору туда-сюда и возбужденно мяукала.

— Данимира Андреевна, прекратите голосить, — транслировал Кайлеан из-за двери. — Вы мешаете мне сосредоточиться.

— Простите, Кайлеан Георгиевич, — отвечала я, — в минуты душевного волнения кошачья физиология берет надо мною верх. Мя-а-а-у!.. А скоро уже?

— Ждите.

Немного побегав по коридору туда-сюда, я снова спросила:

— Скоро?

— Ждите.

— Мя-а-а-у!..

Я спрашивала еще несколько раз, и каждый раз получала в ответ неизменно ровное «ждите».

Наконец Кайлеан отворил дверь. Я галопом ринулась в комнату, едва не сбив демона с ног.

— О-о-о-о-о… — потрясенно сказала я, затормозив на середине комнаты и задрав голову.

Ель занимала чуть ли не четверть помещения, доходила вершиной до самого потолка и сама по себе светилась так, что никакого освещения больше не было нужно. Разумеется, кайлеановская елка походила на традиционную весьма относительно, но она сразу же привела меня в полный восторг.

Золотисто-зеленая полупрозрачная дымка была заключена в невидимые границы, образовывавшие конус. Внутри, среди взвеси сияющих пылинок, неспешно, по спирали, передвигались необыкновенные игрушки — сверкающие хрустальные яблочки, распустившиеся аметистовые розы, золотые рыбки-вуалехвосты, серебряные птицы, которые при более внимательном взгляде оказались миниатюрными дракончиками.

— О-о-о-о-о… — снова изрекла я, потому что не могла подобрать слов.

Там были и другие дракончики — изумрудные, наверное, морские, потому что они были бескрылыми, длинными и передвигались нырками. Порхали перламутровые стрекозы и радужные бабочки — их крылья напоминали витражи от Тиффани, — мелодично позванивали зеркальные колокольчики, кружились снежинки и какие-то непонятные ажурные завитушки, блистающие волны пробегали по спирали и исчезали, чтобы возродиться и вновь начать движение снизу вверх…

Все было чудесно.

— Вы не могли этого сотворить. — Я повернулась и недоверчиво посмотрела на Кайлеана. — Рыбки, птички, бабочки… Совершенно не в вашем стиле.

Он присел на корточки рядом.

— Вам не нравится?

— Да нет же, очень нравится! Просто все такое… неожиданно… милое… романтичное…

Кайлеан прервал мой лепет:

— Естественно, все именно такое, это же для вас. Самому себе я не делаю милых и романтичных подарков. Рад, что вам пришлось по вкусу. Значит, мой главный новогодний подарок порадует вас еще больше.

Я огляделась. Но нигде не увидела ничего напоминающего пресловутый подарок — ни коробки, ни свертка, ничего похожего.

— А где он?

— Он там, внутри елки, в самой середине. Зайдите и увидите.

Пылевая дымка сгущалась в центре до искрящейся зеленой непрозрачности и надежно скрывала сердцевину конуса.

…После напряженной паузы я сказала:

— У нас вообще-то кладут подарок под елку, а не в елку.

— А у нас куда надо, туда и кладут, — сообщил Кайлеан. — Ступайте же. — Он положил ладонь на мою холку и легонько подтолкнул в нужную сторону.

Когда он дотронулся до меня, я вдруг уловила его настрой так же отчетливо, как если бы он сам рассказал мне. Это было похоже на мгновенное познание сути чужой души, и сейчас суть Кайлеана была такова: стрела на натянутой тетиве — в ожидании полета к ясно видимой цели.

Именно сейчас должно было произойти то, что Кайлеан планировал много дней. Я знала, и он знал, что я знала.

Кайлеан стремительно встал.

— Марш за подарком, Данимира Андреевна! — теперь уже без обиняков рыкнул демон искаженным низким голосом. В его зрачках вновь разгорались угли.

Я послушалась его без лишних препирательств. Было что-то такое в Кайлеане Карагиллейне Третьем, что не позволяло отказываться от его предложений, — то ли могучая королевская харизма, то ли умение испепелять несогласных.

— Со спецэффектами поаккуратнее, Кайлеан Георгиевич, — кротко сказала я и зашла в конус.

…Внутреннее пространство, наполненное крошечными искорками, оказалось безразмерным — границ не было, и только далеко впереди посверкивал зеленый столб, обозначая середину конструкции. Мимо, помахивая пышным хвостом, проплыла стайка рыб, ее обогнала стрекочущая крыльями стрекоза. Я запоздало подпрыгнула и замахала лапами, но рыбки, синхронно вильнув, переместились намного выше, а стрекоза уже скрылась из виду. Хрустальное яблочко, которое я почти смогла ухватить, в последний миг выскользнуло из лап и, сверкнув граненым бочком, тоже поднялось на недосягаемую высоту.

Наверняка это были кайлеановские проделки.

— Хорошо-хорошо, не отвлекаюсь, — пробурчала я.

Стойко игнорируя прочие заманчивые предметы, я двинулась к зеленому мареву и смело вошла в него.

Сильно пахло хвоей. Непрозрачность растворилась, все виделось довольно отчетливо.

В круге рембрандтовского света, лившегося откуда-то сверху, лежала кайлеановская толстовка, уютно свернутая в виде гнездышка.

Я остановилась и навострила уши.

С этой светло-серой толстовкой был связан один досадный эпизод. Кайлеан отрыл ее среди вороха убогих одеяний, хранившихся в одном из шкафов. Выглядела она действительно приличнее остального и по размеру подходила идеально. Кайлеан собственноручно выстирал толстовку хозяйственным мылом (не прошли даром мои уроки!) и, когда вещь высохла, разложил ее на кровати, собираясь переодеться. Далее он зачем-то вышел из комнаты, а я зачем-то туда зашла — это оказалось роковым стечением обстоятельств. Обнаружив новую одежду, я внезапно ощутила совершенно непреодолимый импульс покататься-поваляться на этой самой прекрасной, самой мягкой ткани в мире. Любая нормальная кошка сочла бы своим святым долгом улечься здесь. Вернувшийся Кайлеан обнаружил меня, вольготно раскинувшуюся на толстовке; я довольно урчала, впуская и выпуская когти, а светлая ткань была вся в черной кошачьей шерсти. Между нами состоялся нелицеприятный разговор, полный обоюдных упреков, тонко балансирующих на грани оскорбления. Потом мы несколько дней почти не разговаривали, а Кайлеан с тех пор всегда убирал толстовку в шкаф, если ее не носил. Иногда я крутилась возле шкафа и печально мяукала, Кайлеан в этот момент подчеркнуто делал вид, что ничего не слышит.

И вот оно, яблоко раздора, манит совершенно определенно: «Полежи на мне».

Поразмыслив, я решила, что, пожалуй, да, это можно считать подарком — делают же презенты в виде приятного времяпровождения, дарят билеты в кино или путевки в круиз… А учитывая нежную привязанность демона к данному предмету туалета, можно было даже считать такой жест жертвенным.

Немного потоптавшись, я устроилась в мягком гнездышке из толстовки. Моя кошачья половина испытывала приятнейшие эмоции, как от встречи с давно потерянным, но вдруг вновь обретенным другом. Когти пришли в движение, внутренний моторчик затарахтел, глаза мирно щурились на золотых рыбок, которые затеяли водить вокруг хоровод.

Хотя некое предчувствие не покидало меня. Казалось, главный кайлеановский подарок еще впереди.

Когда я заподозрила неладное, было уже поздно.

Сперва началось тревожащее покалывание, словно затекло все тело и требовалось срочно наладить кровообращение. Мне удалось встать — с большим трудом, будто я увязла в глубокой луже густой патоки, но дальше не получилось сдвинуться ни на шаг. Рукава толстовки оплели лапы подобно силкам. Потом все тело принялось невыносимо зудеть, а вокруг вместо волшебных новогодних игрушек начали плавно парить крупные черные хлопья… как на пожарище. Хлопья были похожи на клочья шерсти; вскоре стало понятно, что это и есть шерсть.

Я в панике задергалась, но опять безрезультатно.

Вслед за тем к плавающим черным клочьям присоединились белые, тоже из шерстинок, а потом и розовые размытые струйки стали виться вокруг, и я поняла, что кровь покидает мое тело. Хотелось кричать, но горло пересохло, а после я и вовсе не была уверена, что у меня есть горло. Плоть размывало неумолимыми волнами. Впрочем, боли не чувствовалось — я осознавала только горькое ощущение полного распада организма.

Наступил момент, когда от меня осталась только крохотная блестящая пылинка, одна из миллиардов, мертво висящих в бесконечном черном тоннеле.

Вряд ли я смогла бы сказать, сколько прошло времени, но тоннель вдруг обрел границы, и свет в конце тоннеля все-таки появился. Моя пылинка понеслась навстречу новой ослепительной вселенной, и, когда я воссоединилась с этим сиянием, все вдруг внезапно закончилось.

…Не сразу, но я открыла глаза и увидала перед собой две странные длинные конечности, обтянутые бледной лысой — без шерсти — кожей. Конечности уходили вниз и опирались о деревянные доски неестественно длинными пальцами, тоже лысыми. Когти у этих пальцев были розовыми, плоскими и бессмысленно тупыми.

«Руки» — всплыло вдруг из глубин понимание.

Наверное, я заболела, появилась следующая мысль.

Заболела руками.

Некоторое время я тупо рассматривала эти странно-безобразные руки (на запястье одной из них была повязана красная нить) и доски пола (пол располагался слишком далеко, что тоже казалось мне неправильным), потом вдруг стало мерещиться, что с левой стороны находится нечто, на что следует обратить внимание. Это чувство напоминало не то зуд, не то легкое жжение, словом, причиняло неудобство и требовало моего вмешательства. Я скосила глаза, но мешала какая-то густая завеса из волнистых золотистых нитей, доходящая до самого пола.

Я дернула головой, и завеса колыхнулась.

«Волосы» — вернулось еще одно понятие.

Я неуверенно попробовала отдать приказ безобразной конечности с тупыми когтями, и она подчинилась — поднялась и откинула мешающую часть волос назад. Теперь, повернув голову налево, я обнаружила источник беспокойства — слева от меня стоял на коленях смутно знакомый человек и держал впереди себя клетчатый плед. Он почему-то застыл в этой неудобной позе; казалось, то, что он видит перед собой, мешает его мозгу функционировать нормально. Человек был бледен, губы раскрылись, словно собирались издать восклицание, а в глазах читалось не только сильное удивление, но еще и какая-то сумасшедшая шальнинка, будто он был слегка пьян.

Шальное выражение чужих глаз заставило меня наклонить голову и осмотреть себя, чтобы проверить, какое еще уродство могло так потрясти беднягу. На гладком лысом туловище обнаружились два странных круглых выроста в районе груди. Выросты светились фарфоровой белизной и напоминали какие-то фрукты. Я потаращилась на них озадаченно… вдруг плотину прорвало, и наконец-то нахлынула ясность: я, Шергина Данимира Андреевна, стою на четвереньках, голая, перед Кайлеаном Карагиллейном Третьим, который, видимо, своим изощренным колдовством смог вернуть мне человеческий облик. Еще стало понятно, что в настоящее время все присутствующие находятся в шоке от полученного результата: я — в сильном шоке, Их Высочество, похоже, — в еще более сильном.

Собрав волю в кулак, я заставила непослушное тело сменить позицию: я села, перекинула часть волос вперед и обхватила колени руками. При этом я заметила, что все-таки не совсем обнажена — на мне были лаковые космические «Джимми Чу» из прошлой жизни. Не успела я осмыслить нелепую игру магии, обрядившую меня в самый бесполезный на данный момент предмет на свете, как меня вдруг затрясло. Озноб зародился где-то в глубине тела и начал выбираться наружу, захватывая все мое существо.

— П-плед д-дай, — хрипло, не с первой попытки смогла произнести я и отчаянно застучала зубами: холод усиливался.

Кайлеан Карагиллейн моргнул, закрыл рот, выражение его лица переменилось на осмысленное, и он накинул на меня приготовленный плед. Я закуталась, но помогло это мало — меня продолжало трясти от холода, который, казалось, только усиливался. Более того, что-то неладное было со зрением — нечто, напоминающее морозные узоры на стекле, наползало с периферии и сужало обзор.

— Как вы себя чувствуете? — тревожно спросил Кайлеан. По его отрывистому тону стало понятно: что-то пошло не так.

— П-п-плох-хо, — с трудом выговорила я и продолжила лязгать зубами. — Х-холодно… п-плохо в-вижу…

Белая слепота надвигалась, и сознание начало мутиться. Кто-то бесцеремонный стал трясти меня за плечи и злым, очень злым голосом восклицать:

— Сколько тебе лет? Сколько тебе на самом деле лет?

Сквозь пургу, заметающую рассудок, я улыбнулась этому нервному кому-то и, чтобы подбодрить его, решила поделиться одной театральной историей, которую мне рассказывала мама. Знаменитая французская актриса Сара Бернар должна была исполнить роль восемнадцатилетней Жанны д’Арк, хотя самой Бернар на тот момент было за пятьдесят. В пьесе был момент, где Жанну спрашивают о возрасте, и она отвечает. Весь Париж собрался на премьеру, готовясь освистать стареющую знаменитость. Когда настал всеми ожидаемый момент и партнер актрисы задал вопрос «Сколько тебе лет, дитя мое?», зал затаил дыхание в предвкушении. Сара Бернар, безусловно, знавшая о готовящемся скандале, выпрямилась, расправила плечи, обвела притихший зал гордым взглядом и с вызовом, с неоспоримой уверенностью бросила в лицо зрителям непоколебимое: «Мне восемнадцать!» У актрисы получилось произнести эту фразу так, что все единодушно вскочили с места и наградили Бернар бурными овациями, хотя изначально планировали освистать ее игру.

Казалось, я с блеском поведала театральный анекдот и весьма изящно обозначила свой истинный возраст, но меня почему-то продолжали трясти за плечи и орать «сколько тебе лет, сколько тебе лет», как будто никто ничего не слышал.

Ну и глупо. А по-моему, история была отличной.

Чтобы от меня отстали, я решила повторить красивый ход Сары Бернар, гордо выпрямилась, но дальше, кое-как совладав с трясущимися челюстями, сумела только очень некрасиво — под клацанье собственных зубов — выдавить из себя «м-мне в-в-восемнадцать» и услышала, как кто-то отчаянно ругается на древнеегипетском. Это был тот самый язык, на котором ругался Мартин после неудачной попытки меня поцеловать. По крайней мере, без конца звучало что-то вроде «Хатшепсут! Хатшепсут! Хатшепсут!»

Не было никакой Прибалтики, подумала я. Мартин тоже был из Ада. Что они, адские, все ко мне прицепились: одни убивают, другие трясут и орут…

Потом сошла снежная лавина и погребла под собой все.

Сознание вернулось внезапно, как будто в ночной мгле включили свет.

Я быстро произвела ревизию ощущений: жива, лежу на кровати в комнате Кайлеана, одетая и накрытая. Чувствовалась слабость, но по сравнению с тем, что было раньше, состояние можно было считать сносным. Зрение тоже восстановилось, я ясно различала каждую мелкую трещину на потолке.

Никогда в жизни я не видела более красивых трещин. Потолок был прекрасен, и жизнь в человеческом теле была прекрасна.

Потом слева пришло знакомое ощущение чего-то беспокоящего.

Повернув голову, я встретилась взглядом с моим сокамерником. Он сидел в кресле, придвинутом к кровати, рядом стоял стул, на котором были расставлены какие-то банки с разноцветными жидкостями, чашки, стаканы.

Некоторое время мы молча созерцали друг друга.

Вид у Кайлеана был еще тот. Осунувшийся, небритый, с покрасневшими глазами и всклокоченными волосами, он глядел на меня с мрачным выражением не то крайней досады, не то какой-то антипатии. Однако человеческим взглядом я не могла не отметить то, что ранее было недоступно кошке: Их Высочество был очень даже ничего, даже в нынешнем состоянии. Какая-то неуловимая изюминка делала его неидеальную внешность крайне привлекательной. И еще Кайлеан показался мне моложе, чем казалось кошке, а стало быть, обрадовалась я, нам будет легче найти общий язык.

Словом, я решила, что Их Высочество тоже прекрасен, и теперь, когда мы наконец встретились лицом к лицу, настала пора выводить наши отношения на новый уровень — уровень гармоничного и мирного сосуществования двух интеллигентных людей.

Я повернулась набок, подложив руку под щеку, и миролюбиво улыбнулась.

— Привет, — сказала я.

— И почему вы все время врете, Данимира Андреевна? — с отвращением произнес Кайлеан вместо ответного приветствия.

Моя улыбка несколько подувяла, гармония и мир плавно отчалили в туманную даль.

— Что значит «все время»? Только иногда… э-э-э… самую малость… по мере целесообразности…

— Своим бессмысленным враньем вы чуть не угробили и себя, и меня. Я понимаю, что в вашей Империи магия находится на примитивном уровне, но какие-то основные законы должны быть известны всем. Вы хоть понимаете, что на воплощение юной девицы требуется в сто раз больше магии, чем на воплощение трехсотлетней дряхлой старушки? Я вытаскивал нас обоих из пропасти несколько дней! Кто бы мог вообразить, — шипел он, — что женщина в состоянии добровольно прибавить себе триста с лишним лет, и этим объясняются все странности?! За каким чертом вам понадобился этот маскарад?

Их Высочество изволят беситься, что они, такие умненькие-разумненькие, не раскусили меня сразу, догадалась я и примиряюще сказала:

— Не сердитесь, Ваше Высочество. Мне просто было очень страшно.

— Страшно ей было… — продолжал шипеть Кайлеан. — С какой стати? Вас что, кто-то бил, пытал, морил голодом?

— Вы меня не гладили, — сказала я. — И вообще. Откуда мне было знать, что вы там задумали? Кто решил все обстряпать втихую? Марш за подарком, сказали вы. И я, доверчивая, сделала так, как мне велели, и теперь за это получаю нагоняй. А по-моему, это нечестно. Кстати, где он?

— Кто?

— Подарок обещанный где?

Я немного полюбовалась оторопевше-возмущенной физиономией Кайлеана, потом не выдержала и засмеялась.

— Это была шутка, Ваше Высочество. Не обижайтесь, я не могу сейчас быть серьезной, для этого я слишком счастлива. Не подумайте, что я тварь неблагодарная, я все понимаю. Вы сделали мне лучший подарок в жизни, спасибо огромное! Я всегда буду помнить, что вы совершили.

Кайлеан долго глядел поверх меня, но я видела, как постепенно разглаживается его лоб, расслабляются губы. Наконец он произнес уже более спокойным тоном:

— Я оказался не готов к тому, что некоторые факторы потребуют существенных энергозатрат, и в результате очутился на грани магического истощения. Нам придется провести здесь какое-то время, чтобы нарастить силы перед переходом. А вам, Данимира Андреевна, даю три дня на приведение себя в порядок, потом, надеюсь, вы хоть немного поможете мне в библиотеке. Я уже догадываюсь, что многого ждать не приходится, но какими-то знаниями вы, похоже, все-таки обладаете.

— Постараюсь искупить вину и сделаю все, что смогу. Хотя виноватой себя не считаю.

Кайлеан сдвинул брови, но продолжил все так же спокойно:

— Вам надо принимать пищу — понемногу для начала. Не вставайте, я принесу сюда. Несколько дней вам можно не покидать постель.

— Мне хотелось бы встать, сто лет не ходила как человек! — Заметив, как Кайлеан нахмурился еще больше, я поспешно уточнила: — Про сто лет — это фигурально. Можно мне дойти до кухни? — Я умоляюще сложила ладони. — Пожалуйста-пожалуйста!

Кайлеан посмотрел на меня с сомнением, но все-таки кивнул.

— Попробуйте. Но не делайте резких движений, не переоценивайте свое состояние. Вам придется заново учиться пользоваться человеческим телом. И обязательно пейте это, — он кивнул на разноцветные банки. — Три раза в день по четверти стакана.

Я протянула руку и подняла одну из банок. В прозрачной голубоватой жидкости плавало несколько полосатых стебельков. Я вспомнила прозрачные цветы, росшие у нас во дворе. Наверное, Кайлеан выкопал их из-под снега.

— А что это?

— Это то, что надо принимать три раза в день по четверти стакана.

Я закатила глаза. В некотором отношении Кайлеан Карагиллейн был неисправим. Может, ему не королем надо стать, а генералом? Или прорабом на стройке. Как он умудрялся быть тем управляемым простодушным Чудовищем?

Потом я осторожно приподнялась, села в кровати — комната чуть покачнулась, но это ощущение быстро прошло — и откинула плед. На мне была черная мужская футболка размера «икс-икс-эль растянутый» и линяло-синие хлопчатобумажные рейтузы на резинке, которые в прошлом веке использовались для занятий спортом.

Наличие одежды меня одновременно смутило и порадовало.

— Вы меня… э-э-э… облачили? Спасибо. Не хотелось бы все это время находиться без штанов.

Уголки рта Кайлеана наконец-то приподнялись.

— Пожалуйста. Это было… нетрудно.

Мне показалось, что вместо «нетрудно» он хотел сказать что-то другое, но углубляться в тему я не стала. Ситуация и без того была щекотливая. Я и в постели-то решила не залеживаться, несмотря на слабость, только для того, чтобы принцу Эрмитании не пришлось выносить за мной судно. Конечно, надо было как можно меньше задумываться о некоторых прозаических аспектах нашего сосуществования, но все же я немного стеснялась.

Я опустила босые ноги на пол.

— Позже подберете себе обувь. А сейчас идите босиком, вам лучше не надевать этого, — Кайлеан покосился на розовые «Джимми Чу», стоявшие рядом. — По-моему, если с этого упасть, можно и шею сломать.

— Вообще-то они удобные… Но когда у вас появится хоть чуточку свободной магии, умоляю — испепелите эту гадость в мелкий-премелкий пепел. И развейте по ветру. У меня с ней связаны дурные воспоминания.

Кайлеан некоторое время сосредоточенно разглядывал «Джимми Чу», потом заявил:

— Хорошо. Но перед испепелением покажете, как в этом ходят. У меня самого воображения недостает. Я вначале подумал, это пыточное приспособление типа «испанского сапога».

Я встала, и комната вновь покачнулась. Кайлеан крепко ухватил меня под локоть, и так, с его помощью, я двинулась на кухню. Каждый шаг в человеческом теле был труден, но доставлял мне неизъяснимое удовольствие.

В коридоре Кайлеан вдруг остановился и спросил:

— Данимира Андреевна, как вы сейчас себя чувствуете?

Я прислушалась к организму и сказала:

— Да вроде ничего. Голова немного кружится, но это с непривычки, потому что пол слишком далеко. А так вообще нормально.

— Тогда вы выдержите несколько вопросов, — сказал Кайлеан и подвел меня к зеркалу. — Это важно.

Из зеркала на меня глянула тощая бледная немочь с синяками под круглыми совиными глазами и со спутанной копной волос, напоминающей взрыв на фабрике макаронных завитушек. Широкая футболка свисала с меня как с вешалки, тренировочные штаны обтягивали тощие ноги, из-за чего казалось, что я стою на ходулях, зато на коленках подлые штаны жизнерадостно пузырились.

— Ой, ужас какой, — я страдальчески сморщилась и отвернулась. — Нет-нет, я еще слишком слаба, чтобы вынести это страшное зрелище. На самом деле я не такая, я немного симпатичнее… честное слово. Уведите меня прочь.

Кайлеан неразборчиво хмыкнул и отмахнулся.

— Оставьте кокетство, Данимира Андреевна, повернитесь. Мне нужно ваше отражение.

Я превозмогла себя и вновь взглянула в зеркало, мимоходом отметив, что красная нить на запястье в зеркале не отражается.

Нет, все-таки ужас-ужас, опустите мне веки.

— Мне надо кое-что выяснить, — продолжал Кайлеан, — и я намерен истратить часть драгоценной магии на необходимые иллюзии, так что отвечайте правдиво… без этих ваших штучек. Знакома ли вам такая женщина: она очень похожа на вас, только глаза у нее… м-м-м… не серебристые… а зеленые… — он провел рукой по лицу моего отражения, и цвет глаз переменился. — Волосы у нее прямые и тоже другого цвета — почти белые… — Он снова провел рукой вдоль зеркала, и волосы у зеркального изображения заструились светлым шелком. — Кожа без этих ваших… — Кайлеан в затруднении пошевелил пальцами, — крапинок…

— Без веснушек, — пролепетала я, глядя, как под плавными взмахами кайлеановской руки отражение превращается в портрет моей матери.

— Брови, пожалуй, темнее и шире… и она явно старше, хотя выглядит молодо.

Он еще раз провел рукой, и мама уставилась на меня расширенными глазами из-за зеркального стекла.

Я стояла в остолбенении.

— Ну? Что вы затихли? Вы знаете ее? Я же вижу, узнали! Кто это?

После долгого молчания я прошептала:

— Это мама.

Кайлеан взял меня за плечи и развернул к себе лицом.

— Чья мама? Выражайтесь яснее, — бросил он в нетерпении.

— Это. Моя. Мама. Что вам неясно?

— Ваша мать?!.. Что за… А кто она, ваша мать?

Я приподняла брови от умственного напряжения.

— …Ну, как сказать «кто»… мама — ведьма, все говорят, сильная, работает библиотекарем. Что еще… Она очень хорошая. Добрая, красивая, умная. — Подумав, я добавила: — Мы все — мама, папа, я — живем в Оленегорске. Это небольшой рабочий поселок на севере моей страны. Я из простолюдинов, Ваше Высочество.

Вообще-то не стоило рассказывать про Оленегорск, где находился цех по производству магического оружия, лицу адской национальности, но рядом с зачарованной долиной для камуфляжа был построен еще один поселок Оленегорск, там тоже были промышленные предприятия, и он существовал вполне официально, будучи отмеченным на всех картах Кольского полуострова. Я подумала, что если не вдаваться в подробности, то сойдет.

— А отец?

— Папа на заводе работает. Там же, в Оленегорске.

Кайлеан шарил глазами по моему лицу.

— Да нет, — сказал он, отстраняясь. — Все это полный бред… А может быть, ваша мать часто отсутствует? Длительные командировки, частые посещения родственников?

Мама иногда ездила на семинары по сейду. Я пожала плечами.

— Бывает, но я бы не назвала бы это частыми и длительными отлучками. Примерно раз в полгода… уезжает дня на три по магическим делам… иногда выходит чуть дольше, но не больше недели. Мама вообще не может отлучаться надолго, в нашей библиотеке книги со сложным характером, без мамы они начинают хиреть и капризничать.

— Нет, это не то… А ваша мать когда-нибудь говорила что-нибудь о Свободной Конфедерации?

— Специально — нет, никогда. Мама вообще не любит разговоров о политике.

Кайлеан метнул в меня острый взгляд.

— То есть ваша мать избегала разговоров о Конфедерации?

— Знаете что? Когда очень хочется, то все можно интерпретировать в нужном свете без всяких наводящих вопросов. Если вы сейчас начнете рассказывать, что мама — глубоко законспирированный агент Ада, то я вам не поверю. Мама вообще очень домашний человек: у нас дом всегда сверкает, на обед первое, второе, третье и компот, белье свежепостирано, цветы политы. И все такое прочее. А в чем дело-то?

Кайлеан впал в задумчивость и рассеянно проговорил:

— Я не привык делиться неподтвержденными домыслами. Мне пока самому ничего непонятно. Пойдемте, Данимира Андреевна, я вас накормлю. Потом мы будем пить кофе, и вы расскажете мне подробнее о себе, о своих родителях и о том, как вы здесь очутились. И пожалуйста, без этих ваших…

— …Штучек, я в курсе. А все-таки в чем дело?

— Я уже говорил, домыслами не делюсь.

И эти люди учат меня не скрывать информацию, сердито подумала я.

…Но еще он назвал мои глаза серебристыми, за это кое-что можно было простить.

Завтрак тоже оказался не таким прекрасным, как я представляла. Мне была выдана тарелка овсянки. Очень скромной овсянки — на воде, без масла, соли и сахара.

— Так надо, — сурово сказал Кайлеан в ответ на разочарованные стоны. — Я не для того вытаскивал вас из кошачьей шкуры, чтобы вы в первый же день умерли от обжорства.

— А кофе? Вы обещали!

— Покончите с овсянкой — будет вам кофе.

Я героически съела овсянку. По правде, особого героизма не потребовалось. Я и забыла, как приятно съесть что-то горячее. Подавив желание вылизать тарелку, я выжидающе уставилась на Кайлеана.

Он подал мне чашку светло-коричневой, исходящей паром жидкости со слабым запахом кофе.

— Крепкого кофе вам пока нельзя, — пояснил Кайлеан.

— Ладно, для первого раза сойдет. Но мне предстоит вспоминать не очень приятные события. Неужели я не заслуживаю крошечного вознаграждения в виде маленького пирожного? Я сладости раньше не очень любила, а сейчас так хочется, просто сил нет…

Кайлеан нехотя согласился.

— Хорошо. Немного углеводов не помешает. Но только маленькое пирожное, очень маленькое.

— Малипусенькое! — радостно воскликнула я. — С миндальным кремом и вишенкой на верхушке взбитых сливок… или нет, крем пусть будет шоколадным, а вместо вишенки — апельсиновый цукат… или нет…

— Выбирайте сами. Довести вас до холодильника?

— Я сама.

Я мелкими осторожными шажками приблизилась к холодильнику, попыталась представить себе то, что хотелось бы, открыла дверцу и вздрогнула.

— Что там? — встрепенулся бдительный Кайлеан.

— А-а… это… нет-нет, ничего.

В два шага Кайлеан оказался возле холодильника и распахнул его.

— Данимира Андреевна! Это что? — вскипел он. — Это называется «малипусенькое»?

В холодильник был впихнут трехъярусный торт, из тех, что подают на свадьбе, — белоснежный, украшенный розочками и марципановой парочкой молодоженов, вальсирующих на верхушке торта.

— Это не мое, это мне подбросили, — быстро сказала я с интонациями опытного уголовника.

— Вот как? И кто же?

— Враги.

— Какие?

— Всякие. Большие и маленькие. Толстые и тонкие. Умные и… — Я с силой захлопнула дверцу холодильника, пока Кайлеан не успел разглядеть то, что успела увидеть я: парочка на вершине торта подозрительно напоминала нас самих.

Это просто типаж такой, сказала я себе. Высокий темноволосый жених и златокудрая невеста. Только у марципанового жениха был намек на закрученные по-бараньи рога, а у невесты из-под платья торчал кончик черного хвоста.

При этом я совершенно точно знала, что ничего подобного не воображала. Может быть, свадебный торт и промелькнул в моем подсознании как символ чего-то большого, роскошного и очень вкусного, но нереальная парочка могла мне привидеться только в горячечном помрачении рассудка.

— Ну-ка, ну-ка, дайте я еще раз взгляну, — нахмурясь, сказал Кайлеан.

Я упиралась, но он легко отодвинул меня в сторону.

Сейчас Их Высочество увидит эту сладкую фантазию и подумает обо мне бог весть что. И не докажешь ведь. Я зажмурилась от стыда.

— Другое дело. Можете же, если захотите, — произнес Кайлеан одобрительным голосом.

Я раскрыла глаза и тоже заглянула в холодильник.

На маленьком блюдечке стояла маленькая песочная корзиночка с фисташковым кремом. В крем был вдавлен одинокий зеленый орешек.

Я с облегчением выдохнула.

— Честное слово, не знаю, как это получилось в первый раз.

— Не стоило позволять вам вставать, состояние еще должно стабилизироваться. Сейчас мы пойдем обратно, кофе вы выпьете в постели, а потом расскажете мне обо всем без вранья.

…Я сидела на кровати, скрестив ноги по-турецки, закутавшись в плед, как индейская скво. Надо сказать, Кайлеан умел слушать. Во всяком случае, у меня сложилось впечатление, что его интересовала каждая мелочь. Воодушевленная таким вниманием, я изложила свою грустную историю более чем подробно, даже в красках описала, как глупо вертелась перед Мартином и ведьмами, примеряя наряды, как наивно воображала, что смогла произвести на Мартина впечатление роковой красотки.

— И ведь я сама пригласила их зайти в дом, представляете? Они же, как желающие причинить мне зло, не смогли бы войти, так я сама их впустила, слабоумная, — восклицала я в припадке самобичевания. — Мне даже в голову не пришло задуматься, почему вся компания дружно захотела покурить — они ведь заговоренный порог не могли переступить.

— Не вините себя слишком, Данимира Андреевна, — довольно мягко произнес Кайлеан, выслушав мои причитания. — Вы слишком молоды и слишком неопытны. У вас было мало шансов избежать печальной участи, поскольку совершенно ясно, что на вас шла целенаправленная охота. Само собой, были применены заклинания, оказывающие затуманивающее воздействие на разум жертвы, чтобы ослабить способность здраво мыслить и критически оценивать действия охотников. Это видно хотя бы по тому, что в вашем изложении главный злодей выглядит плоской картинкой из женского чтива.

— Разве? — удивилась я. — А по-моему, нет. Я же вам его описала. Мартин был весь такой яркий… Не просто красивый, а лучезарный, сияющий… да ему все девчонки вслед оборачивались. От него действительно лучи исходили… мне, дурочке, казалось, что это лучи добра…

Кайлеан усмехнулся.

— Вот я и говорю: глянцевая картинка, никаких признаков реального человека. Смотрите сами. Например, вы говорили, что этот ваш Мартин явился издалека, из какой-то приморской местности…

— Из Прибалтики он явился. Так в моей стране называется область на побережье Балтийского моря.

— Область? Из какой конкретно страны он прибыл? Из какого города?

Я пошарила в нужном уголке памяти и призадумалась — там было пусто, — потом недоуменно захлопала ресницами.

— Не знаю… Я слышала, что он вроде из Прибалтики, и похоже было: акцент, внешность, манеры. Мне казалось почему-то, что он рижанин… даже не знаю почему… он точно не говорил, а я ведь не спрашивала… Это на меня совсем не похоже. Не то чтобы я страдаю излишним любопытством, но мы много общались и вроде дружили, было бы совершенно естественно поинтересоваться… но я ни разу не спросила… как странно…

— Он вам рассказывал что-то про свою семью, друзей, про университет, в котором учился?

Я снова похлопала ресницами.

— Нет.

— Где он жил в вашем городе?

— Не знаю.

— Сколько ему лет?

— Не знаю.

— Вы хоть знали, к какому роду он принадлежит? Его фамилию знали? Отчество? Это же в традициях вашей страны — добавлять имя отца к личному имени.

Я уже молчала. Кайлеан был полностью прав. Несколько месяцев я общалась с призраком по имени Мартин, завороженная его внешним блеском… Господи, да я вообще ничего о нем не знала, но ни о чем не спрашивала!..

Кайлеан продолжил дознание.

— Вы также говорили, что после прогулки по музею долго бродили по городу и разговаривали… о чем?

Я снова напрягла память и снова наткнулась на пустоту.

— Да так, ни о чем… Пустяки какие-то… Он шутил, анекдоты рассказывал… стихи читал… чередовал — то анекдоты, то стихи… то смешно, то красиво… то смешно, то красиво…

— Какие стихи? Про что?

— Какие-то… Не помню… про что-то красивое… Не помню ни единого слова… но было необыкновенно хорошо, вот ощущение помню.

— Это были не стихи, Данимира Андреевна, а заклинания… — просветил меня Кайлеан. — Вас заговаривали, чтобы склонить к… э-э-э… близости.

— Да не надо было меня склонять, — промямлила я, опуская взгляд и разглядывая сцепленные в замок руки. — Я и сама склонялась — я ведь была в него влюблена… Вы, Ваше Высочество, наверное, видите мою ауру насквозь… но я девственница не потому, что холодна или чересчур высокоморальна. Просто как-то все не складно выходило… еще со школы… невезучая я в этом плане. Ведьма-неудачница.

— С этого момента можете считать свою неудачу самой большой удачей в жизни.

Это было сказано таким голосом, что я подняла взгляд на Кайлеана. Кайлеан выглядел довольным, как кот, наевшийся сметаны. Почему-то мои неудачи в личной жизни согрели сердце Их Высочества.

Я нахмурилась. Он был, конечно, прав, но меня покоробило выражение довольства при обсуждении трагического для меня вопроса.

— Почему это?

Кайлеан уже согнал довольство с лица и буднично сказал:

— Ну, были бы сейчас пятой в свите этого вашего призрачного Мартина… Вы что, этого хотели бы?

Я выпростала руку из-под пледа и помахала ею, отгоняя отвратительное видение.

— Господь с вами, нет, конечно… — Тут я вспомнила: — Кстати, этот Мартин вовсе не мой. Он скорее ваш. Мне тут недавно подумалось, что он из вашего измерения.

— Безусловно. Кроме прочих признаков, сцена в музее ясно это доказывает. Управлять порождением древнеегипетской магии мертвых — задача, которая вряд ли по силам кому-либо из вашей отсталой Империи. Но вы-то как догадались?

— Кайлеан Георгиевич! А вам не кажется, что без конца обзывать чью-то родину отсталой не очень хорошо?

Кайлеан Георгиевич царственно проигнорировал мой вопрос. Он ожидал ответа на свой.

— Тогда, после музея, когда Мартину не удалось меня поцеловать, он начал ругаться на том же языке, что и вы. «Хатшепсутом» ругался. Еще он тогда много раз произнес «хнуф», и что-то вроде «ш-ш-шес-с-сему», и…

— Достаточно, — остановил меня Кайлеан. — Имейте в виду: девушкам такое лучше не произносить. Разве что в экстренном случае, — с сомнением добавил он. — А заклинали вас тогда, видимо, предвидя некие сложности… э-э-э… в обольщении.

— Это да, сложности случились, — печально усмехнулась я. — Билась током, как заправский электрошокер. Тогда меня это спасло, но теперь я боюсь, что так будет всегда. Наверное, мне лучше уйти в монастырь, чтобы никого не травмировать. А мне хотелось, чтобы было как у всех нормальных людей: муж, дети, дом, полный собак, кошек и хомячков…

Я пригорюнилась, но Кайлеан не обратил на это особого внимания.

— Заводите лучше крыс, — прокомментировал воспитанник Мелиссы и продолжил: — Вашу подругу Евгению тоже устранил ковен. Она, разумеется, не подпустила бы их к вам. Поэтому ковен завладел ее волей и заставил прыгнуть с крыши. Им нужно было, чтобы вы остались в одиночестве.

Как только Кайлеан произнес эти ужасные слова, стало ясно, что это истина. Я и сама пришла бы к такому же выводу, если б у меня было время спокойно подумать.

— Но зачем она купила дурацкий телескоп? При чем здесь дурацкая комета? — закричала я, сразу же позабыв о своих горестях. — Если они и так могли заставить Женьку сделать что угодно, то к чему эти дикие детали?

Кайлеан посмотрел на меня с непонятным выражением.

— Вам сложно будет понять, — нехотя пояснил он. — Это была шутка такая, Данимира Андреевна. У кого-то из ковена такое чувство юмора.

14

Как и обещал Кайлеан, через три дня я более-менее восстановила навыки управления человеческим телом. К этому времени я привела в порядок волосы и подобрала кое-какую одежду (позорные рейтузы и растянутая футболка были понижены в статусе до пижамы).

Женской одежды в шкафах не нашлось — ни юбок, ни платьев, ничего подобного; мужские вещи были или необъятного размера, или безобразного вида, а чаще всего сочетали оба этих недостатка. Но я не сдавалась — и в кладовке, в плетеной корзине, задвинутой под нижнюю полку, обнаружила несколько вещей подросткового размера; они-то и составили основу моего нового гардероба. Там имелся серый, в мелкую клетку мальчиковый костюмчик, возможно, школьный. Я примерила, и неожиданно он подошел лучше всего. Брюки были коротки, слегка тесноваты, зато неплохо сидели на бедрах и не сползали, поэтому в отличие от брюк большего размера их не надо было подпоясывать какой-нибудь тесемкой. А пиджак-френч обладал объемными накладными карманами на груди — тоже немаловажная деталь, учитывая отсутствие некоторых сугубо женских деталей туалета.

Я свернула волосы в узел на затылке, подвернула брючины еще короче, посмотрелась в зеркало и с удовлетворением нашла, что в этом образе есть что-то стильно-винтажное, навевающее мысли о двадцатых годах прошлого века и сельской Англии. Можно было даже вообразить фотосессию журнала «Вог», где я в этом костюмчике и в кепи позирую с двумя ватер-спаниелями на фоне велосипеда и кирпичной стены, увитой плющом.

Когда я предстала перед Кайлеаном в новом облике (питая надежду, что услышу что-нибудь одобрительное, вроде «ну вот, совсем другое дело»), он оторвался от своих чертежей, скользнул по мне взглядом и снова уткнулся в бумаги, но попутно осведомился, не боюсь ли я, что брюки лопнут в какой-нибудь неподходящий момент. Я — с некоторым разочарованием в душе — заверила, что, пока на свете не перевелись джентльмены с пледами, мне нечего опасаться. Кайлеан хмыкнул и больше к этому вопросу не возвращался — его гораздо сильнее интересовали обстоятельства, приведшие меня в «карман бога».

Каждый последующий день он продолжал выпытывать новые подробности, для чего заставил меня несколько раз в деталях описать атаку ковена, и мне пришлось это сделать, хотя вспоминать о пережитом кошмаре не хотелось совершенно. Особенно привлекали внимание Кайлеана пентаграмма, начерченная на полу моей квартиры, и заклинания, использованные ковеном. Дотошными расспросами он как крючками зацеплял и вытягивал из омута моей памяти разнообразные детали, которые казались утраченными навсегда.

Однажды Кайлеан намекнул, что мог бы пошарить в моей голове, чтобы увидеть все своими глазами, но я представила себе эту процедуру и с негодованием отвергла такую возможность, поэтому мы продолжили игру в вопросы-ответы.

Кайлеан слушал и спрашивал, слушал и спрашивал, и я замечала, что моментами его брови поднимались настолько, что лоб покрывался морщинами. Несмотря на некоторую сумбурность и расплывчатость сведений, предоставляемых мною, он явно что-то смыслил в заклинаниях Мартина и ведьм, однако своими выводами делиться не спешил, предпочитая помалкивать с загадочным видом.

Какое-то время я мирилась с таким положением дел, но потом терпение мое иссякло. Я сочла, что выложила достаточно и кайлеановское помалкивание является форменным безобразием.

— Ну? — спросила я как-то за завтраком. — Вы же догадываетесь о чем-то. Может быть, пора и меня поставить в известность?

Он приподнял руку и неопределенно пошевелил пальцами.

— Не о чем пока говорить. Вода и туман. Все зыбко.

— Не может быть, чтоб вам совсем нечего было сообщить, — возразила я. — Вам не кажется, что не совсем честно умалчивать о своих выводах? Это же моя жизнь.

— Да, но выводы-то мои, — безмятежно отозвался Кайлеан. — Понятие интеллектуальной собственности вам знакомо?

— А вам — понятие сострадания к ближнему?

Он снова неопределенно пошевелил пальцами в воздухе.

— Угу, — сказала я. — Понятно. Вода и туман, все зыбко.

Я подождала, наблюдая, как он методично аккуратным ровным слоем намазывает масло на тост. Но Кайлеан замолчал, посчитав, очевидно, вопрос исчерпанным, и теперь так же раздражающе аккуратно накладывал поверх масла какую-то загадочную эрмитанскую икру фиолетового цвета.

Тогда я бросила едкое:

— Как это по-демонски эгоистично!..

Брошено было с расчетом немного расшевелить Кайлеана, которому очень не нравилось, когда его называли демоном. По каким-то неведомым причинам принцу Эрмитании хотелось равенства и братства. Он все время пытался привить мне мысль, что является абсолютно таким же человеком, как и я.

Да-да-да. Такой весь из себя простой-препростой. Только немножко принц и немножко колдун запредельной силы. А так — ну просто парень из соседнего двора.

Я могла бы подойти с сочувствием к этой концепции, если бы она применялась постоянно. Однако когда Их Высочеству было надо, все принципы равноправия отбрасывались без зазрения совести, поэтому относилась я к кайлеановской жажде демократии с изрядной долей иронии.

Услышав мою фразу про демонический эгоизм, Кайлеан ожидаемо напрягся и, явно скрепя сердце, уступил. Он отложил свой бутерброд в сторону и произнес:

— Ну, хорошо… вот вам. По некоторым признакам можно предположить, что были применены особые заклинания… они используются при строго определенных обстоятельствах… причем используются редко, учитывая их специфику…

— Не томите, Ваше Высочество, — взмолилась я.

Кайлеан поморщился и выдал:

— Похоже на магию единой крови.

Я поморгала.

— Не понимаю. Объясните доступно отсталой девушке, выросшей на отсталых задворках отсталой Империи.

Он пожал плечами.

— Да пожалуйста. Но помните, это только версия. Кто-то из ковена приходится вам кровной родней. Причем максимально близкой. Этот «кто-то» намеревался забрать вашу жизненную силу — всю, до последней капли. Наиболее успешно изъятие силы осуществляется в момент смерти донора, при этом разрушается не только его физическое тело — душа жертвы также поглощается полностью. Теперь вы понимаете, почему такие заклинания применяются редко. Если вкратце, то это все.

С таким же успехом Кайлеан Георгиевич мог сообщить, что с детства мечтал исполнить главную женскую партию в балете «Лебединое озеро» — эффект был бы тот же.

Я потеряла дар речи.

— Не знаю, насколько вас это утешит, но тот, кто все затеял, не получил желаемого, поскольку благодаря своевременному и весьма остроумному обмену телами душа от него ускользнула. Ручаюсь, ваши недруги были в бешенстве, когда обнаружили, что им досталась пустая оболочка.

В любое другое время я бы подпрыгнула до небес, получив комплимент от скупого на похвалу Кайлеана. Но сейчас в его словах меня взволновало совершенно другое.

— …А «максимально близкой родней» — это как? — спросила я, когда вновь смогла говорить.

— Дети общих родителей, в крайнем случае одного из родителей.

Перед моими глазами завертелись портреты Ксении, Ани, Люды, Гели. Ни капли внешнего сходства! Да и вообще — откуда?

— Нет, — сказала я. — Да нет же. Подождите, Кайлеан Георгиевич. Уверяю вас, вы заблуждаетесь. Никто из них не может быть моей родней, это совершенно невозможно! И потом, ритуал, по-моему, был в пользу Мартина, именно он стоял на вершине пентаграммы!

Кайлеан начал скучающе разглядывать свои ногти. В этом разглядывании я уловила нечто многозначительное.

— Да нет… Этого-то и вовсе быть не может… Потому что он же сами знаете чего хотел… — сказала я севшим голосом.

Кайлеан продолжал изучать ногти.

— Да откуда… да нет, этого не может быть… — продолжала лепетать я. — Это уж слишком… слишком отвратительно, чтобы быть правдой.

— Тому, в чью пользу совершается ритуал, действительно необязательно стоять на вершине пентаграммы, это так. Если маг достаточно искусен, то он вообще может в соседней комнате в бильярд играть, за него все проделают марионетки. Но многое указывает на вашего несостоявшегося любовника… Например, помните его слова, когда не вышло дело с поцелуями?

Я припомнила и содрогнулась.

— Он сказал, что у меня слишком здоровые инстинкты…

Кайлеан снова пожал плечами.

— Это укладывается в теорию, не находите?

В теорию это укладывалось, а в мою бедную голову — нет.

— Но это же извращение какое-то, — пробормотала я.

— Для искусного колдуна ничто не является извращением, — снисходительно пояснил Кайлеан. — Есть только цель и достижение цели. Тем более что секс является неплохой и… особенно в случае с вами… — он повел подбородком в мою сторону, — безусловно, более приятной альтернативой смерти донора. Таким способом тоже можно получить многое. Не все целиком, но многое. Может, вначале ваш Мартин попытался пойти более мягким путем.

Я, похолодев, вспоминала, что Мартин неоднократно повторял, как ему жаль, очень жаль, очень-очень жаль… Да, на первый взгляд, это тоже укладывалось в дикую теорию Кайлеана, но я не могла с этим смириться.

Нет, нет и еще раз нет.

— Все-таки вы где-то ошибаетесь. Никакого отношения к моей семье никто из них не имеет. Потому что… потому что не имеет, и все тут.

Кайлеан лениво усмехнулся.

— Данимира Андреевна, в некоторых моментах вы чересчур наивны. Допустим, до вашей матери… или, допустим, ваш отец вовсе не так моногамен, как это вам кажется… — начал было Кайлеан, но я его резко перебила: намек на неверность отца окончательно вывел меня из себя.

— Нет. Ничего подобного мы допускать не будем. Этого не может быть, просто потому что не может быть никогда. У родителей настоящие чувства, и вообще они поженились совсем молодыми, какое там «до»? Не судите нормальных людей по вашим извращенным адским понятиям. Впрочем, вряд ли вы до конца осознаете, о чем я вам сейчас толкую. Здесь речь идет не о цели и средствах, а о других, более тонких материях. Где вам понять. Откуда.

На самом деле я так не думала. Но мне очень захотелось уязвить Кайлеана посильнее, чтобы он хоть на какое-то время перестал быть таким самонадеянным и таким циничным.

На щеке Кайлеана дернулся мускул, и я поняла, что стрела попала в цель: последние слова зацепили его сильнее обычного.

— Я не настаиваю, — холодно произнес он. — Я ведь предупреждал, это просто одна из нескольких версий. Но ей соответствует наибольшее количество деталей. — Сквозь холодность все-таки прорезались раздраженные нотки: — Теперь вы понимаете, почему я не хотел делиться домыслами. Чтоб раньше времени не слышать писклявые девчонские охи и ахи про мифические адские извращения.

Писклявые девчонские охи и ахи?!..

Вот как?

Нормальный у меня голос! Может, ему недостает чувственных низких нот, но писклявым его никак не назовешь.

Я привычно обратилась за утешением к образу Чудовища. А вот он меня уважал и никогда бы не выразился так пренебрежительно. Положа руку на сердце, может, ему словарного запаса не хватило бы, но все равно таких интонаций от него я не услышала бы никогда…

Неожиданно Кайлеан заявил еще более неприятным тоном:

— Мне надоело, что меня постоянно сравнивают с каким-то чудовищем. Чудовище то, чудовище се… — Он передразнил: — Чудовище так бы не сделал, чудовище так не сказал бы… Кто это? Что вы от меня скрываете, Данимира Андреевна? Здесь был кто-то еще?

— Вы что, залезали мне в голову? — ахнула я.

— Этого не понадобилось. Вы регулярно забываетесь и кое-что проговариваете на анималингве, к тому же я влил в вас столько своей магии, что теперь поневоле улавливаю обрывки мыслей. Так что это за без конца поминаемое чудовище, да еще в сравнении со мной?

Я затихла, пытаясь сообразить, как много он услышал, но, в сущности, была готова поведать демону, в каком виде его здесь застала. Мне только хотелось умолчать о власти над красными пентаграммами. Ведь и сам Чудовище предостерегал и прямо указывал, что последнюю нить отдавать ему не стоит. Пока Кайлеан странным образом не замечал, что повязано на моем запястье, и слава богу. А про все остальное надо было рассказать сразу; тут я, пожалуй, затянула с изложением фактов.

Я уже открыла рот, чтобы поведать Кайлеану про его звериную ипостась, но не успела — он наперерез моим словам изрек сухо и непререкаемо:

— Отвечайте немедленно и не вздумайте врать как обычно.

Подобное обращение стерпеть было никак нельзя, поэтому я замкнулась и из принципа так же сухо ответила:

— Это мое личное дело. Интеллектуальная собственность, слыхали про такое?

Кайлеан некоторое время сидел неподвижно и рассматривал свой нетронутый бутерброд. Вдруг быстрая недобрая улыбка скользнула по его губам, и он заявил:

— Впрочем, я и сам могу узнать все, что меня интересует. — Он встал.

Я оценила выражение его лица и вскочила с места так живо, что стул опрокинулся.

— Вы же не собираетесь шарить у меня в голове?

— Именно это я и собираюсь сделать, — сказал Кайлеан. Слова были произнесены вроде бы спокойно, но его глаза полыхнули красным. — Не беспокойтесь, меня не интересуют мелкие девичьи секреты. Я обещаю, что посмотрю только то, что касается вашего чудовища. — И он двинулся ко мне, а я двинулась от него.

— Вы не станете этого делать, — дрогнувшим голосом произнесла я.

— Еще как стану, — упрямо сказал Кайлеан. — Смиритесь и не сопротивляйтесь. Я более не намерен терпеть вранье.

Мы медленно обходили стол.

— Это… не вранье… — пролепетала я. — Это другое… А ваше намеренье низко…

— Зато действенно, — отрезал Кайлеан, ногой отшвырнул упавший стул, лежавший на его пути, и двинулся дальше.

— Мои мысли — не ваше дело, — снова начала я, отступая, но уже стало ясно, что Кайлеан находится в последнем градусе бешенства: объяснять ему что-либо поздно, по горькой иронии судьбы он не на шутку взревновал к самому себе.

Далее все произошло очень быстро. Каким-то текучим нечеловеческим движением он очутился рядом со мной, я попятилась, пока не уперлась лопатками в кухонную стену. Тут Кайлеан крепко, по-хозяйски ухватил мою голову, стиснув виски железными пальцами.

— Не смейте, — еще успела вымолвить я, прежде чем испытала странную вялость, навалилась на стену, зажмурилась и перестала сопротивляться.

Откуда-то сверху донеслись слова:

— Не бойтесь, я посмотрю только про это чудовище…

Воля была скована, но я ясно осознавала мерзость происходящего. Разум Кайлеана проник в мозг, как проникает в рот мерзкий язык насильника. Он беспрепятственно шарил по закоулкам моей памяти, и я вместе с ним видела, как Чудовище сидит на крыльце с перевернутой газетой, как поочередно предлагает мне пиво, «Мартини» и томатный сок, как он учится говорить и исполняет радостную пляску после первых успехов, как, округлив глаза, слушает мои сказки; я снова видела, как постепенно очеловечивается звериная морда… Если бы картины недалекого прошлого проявились сами собой, сентиментальные чувства согрели бы мое сердце, но сейчас происходящее показалось мне пыткой.

Кайлеан выпотрошил из меня все, что касалось Чудовища… почти все. То, что относилось к черной степи, затаилось совсем в другой области и осталось незамеченным. Эти воспоминания напоминали осторожного зверька, свернувшегося калачиком и пережидающего грозу в своей отдаленной и потаенной норке.

Наконец насилие кончилось. Я почувствовала, что железные тиски на висках ослабли, и вновь обрела волю.

Я открыла глаза. Все внутри вибрировало от обиды, в сознании царил хаос.

Кайлеан стоял рядом, вид у него был оглушенный, на скулах горели два красных пятна.

— Ты полюбила его… — пробормотал он хрипло. — Этого урода… этого недоумка… Полюбила истинно… бескорыстно… но он же… я… действительно был чудовищем!

— Некоторым не понять, — сквозь стиснутые зубы процедила я.

Кайлеан с тем же недоуменным выражением лица поднял руку и зачем-то снова потянулся к моей голове, но я отбросила его руку, а затем толкнула в грудь так, что он качнулся и отступил на шаг назад.

Ярость захлестнула меня штормовой волной.

— Не смей!.. Ко мне!.. Прикасаться!.. — задыхаясь от гнева, выкрикнула я. — Если ты… еще раз… — мне не хватало ни воздуха, ни слов, — …залезешь в мою голову… то я… я никогда в жизни с тобой не заговорю! Я… вообще никуда с тобой не пойду! Можешь убираться в свое демонское королевство один! Еще раз тронь меня — и я лучше здесь навсегда останусь, чем пойду с таким… с таким…

Наверное, по степени угрозы я походила на шипящего и выгнувшего спину котенка, что упал в клетку с тигром, но мне было все равно. Не закончив предложения, я выскочила из кухни и напоследок грохнула дверью так, что сверху посыпалось что-то белое, а в гостиной звякнула люстра.

Широкими размашистыми шагами я направилась к себе. Там я от души грохнула и своей дверью (снова что-то посыпалось с потолка), бросилась было на кровать, но потом вскочила, за пару секунд придвинула к входу тяжеленный комод, который в обычном состоянии и с места не смогла бы сдвинуть, опять упала на кровать и наконец заревела.

Рыдала я долго и бурно, будто оплакивала весь мир. Впрочем, мой мир действительно давно уже дал трещину, которая, казалось, становилась все больше и больше, открывая путь в бездну. Все, что я любила, находилось в недосягаемой дали, а тот, кому я только-только начала доверять, обошелся со мной самым бесцеремонным образом.

Выплакавшись, я обессилела и затихла, лежа лицом в подушку, и тогда почувствовала, как прогнулись пружины — кто-то тяжелый присел на кровать…

Я вскинулась и метнула взгляд на вход — комод был на месте.

Я опять упала на подушку, отвернувшись к стене, и буркнула насморочно:

— Как вы сюда вошли?

— Я же говорил, эти стены для меня не преграда, — ответил Кайлеан.

— Отсутствие приглашения, как я понимаю, для вас тоже не преграда.

Кайлеан помолчал, потом произнес:

— Я пришел с миром.

— Не надо мне вашего мира. Не хочу вас больше видеть, — сказала я, уставившись на обои в цветочек. Кое-где обои были порваны, и из-под цветочков выглядывали полосочки. — Вы все испортили.

Кайлеан снова помолчал, а затем спросил:

— Помните, когда вы были кошкой, я говорил, что вам удается пробудить во мне эмоции?

— Мне все равно, что вы там когда-то говорили.

— Вы стали человеком… девушкой… и стало еще хуже…

— Давайте-давайте. «Она сама виновата, что пошла вечером в парк в короткой юбке…» Любимый довод насильников. Давайте, скажите вслух, что я сама виновата.

— Только отчасти. Мне же надо было узнать… — начал объяснения Кайлеан, впрочем, с какой-то безнадежной ноткой.

Я запальчиво перебила:

— Мне все равно, что вам там надо было. Это не повод творить разбой и насилие. Вы обошлись со мной грубо и жестоко, хватали меня своими железными пальцами как вещь. Как вашу вещь. А я вам никто. Я — на минуточку — даже не ваша подданная. И вообще непонятно, почему я пробуждаю в вас только негативные эмоции… — Я дернула плечом и постаралась вложить в следующие слова годовой запас яда: — Впрочем, отчего ж, все как раз понятно. Сколько вы человеком ни притворяйтесь, а как демоном были, так демоном и остались. А теперь можете пепелить меня сколько угодно, все равно это правда.

Выпалив эту тираду, я решила, что мне нечего добавить и больше я с Их Высочеством разговаривать не буду.

Вообще никогда.

Наступила долгая тишина, в которой ничего не было слышно, кроме моего гневного сопения. Кайлеан сидел так тихо, так неподвижно, что я даже подумала, не прошел ли он снова сквозь стены.

Наконец кровать скрипнула, и я услышала:

— Произошедшее было ошибкой… в выборе средств — определенно. Приношу свои извинения. Я был не прав.

Это прозвучало негромко, но довольно твердо.

Я вытаращила глаза, благо лежала отвернувшись.

Промолчать было выше человеческих сил.

— Мышка в камне утонула, — горько сыронизировала я. — Вы — и не правы? Как у вас язык-то повернулся, Ваше Высокоблагородие?

— Да вот как-то повернулся. Могу даже повторить. Я был не прав и сожалею о произошедшем. Так вы меня прощаете?

Стало понятно, что дальше разговаривать со стеной не удастся; пришлось подняться и сесть. После часовой истерики и лежания лицом в подушку выглядела я, должно быть, ужасно — растрепанная и опухшая, — но сейчас меня это мало заботило. Я собралась с мыслями и заговорила.

— Когда-то ваша няня Мелисса назвала меня божьей коровкой. Может быть. А еще мне сказали, что я неженка и выросла в аквариуме. И это, наверное, тоже правда. Я не боец, Ваше Высочество, и не могу похвастаться особой твердостью характера. Но и у божьей коровки есть предел, который не растоптать и слону. Считайте, вы подошли к этому пределу на опасно близкое расстояние. «Есть только цель и достижение цели»? Что ж. Попробуйте еще раз, и я навсегда вычеркну вас из списка порядочных людей… или демонов, неважно. И поверьте, вернуться в этот список будет очень сложно. — Я сделала несколько глубоких вдохов и продолжила: — Мы с вами в одном положении и должны двигаться дальше, поэтому извинения приняты, но приняты чисто формально. Я, пожалуй, смогу взять себя в руки и общаться по нашему общему делу. Большего обещать не могу.

Кайлеан выслушал и с покаянным видом произнес:

— Для начала будет достаточно, если вы хотя бы притворитесь, что простили. Но отнеслись же вы ко мне снисходительно, когда… когда я был этим убогим созданием… этим чудовищем… — он скривился. — Ваша симпатия выше моего разумения, но вы как-то смогли… может, и сейчас… — Он не договорил.

Я слабо улыбнулась — не столько Кайлеану, сколько образу Чудовища, возникшему передо мной.

— Сравнили! Вы тогда были страшненьким, но милым.

— А теперь?

Я посуровела и отрезала:

— А теперь все наоборот.

— То есть вы находите меня милым внешне? — подумав, вдруг спросил Кайлеан. Он уставился на меня так, будто этот вопрос не был софизмом, а имел практический смысл.

Я смешалась, но быстро сообразила, что разговор сворачивает куда-то не туда. Их Высочество был большим мастером заводить рака за камень. Еще минуту назад я уверяла себя, что отныне общение с Кайлеаном будет происходить без каких-либо эмоций и исключительно на деловой почве. Но от внимательного взгляда серых глаз у меня что-то трепыхнулось внутри, и, если бы не полный абсурд данного предположения, можно было бы подумать, что это некая бабочка пытается выбраться из кокона. Я опомнилась и безжалостно прихлопнула глупое насекомое.

— Я считаю, что вы заговариваете мне зубы и намеренно сбиваете с толку всякими личными вопросами. Перестаньте. Я уже сказала: извинения приняты. Умом, но не сердцем. Не знаю, что еще можно тут сделать.

— Ну, что-то, наверное, можно… — раздумчиво произнес Кайлеан. — Подумайте над этим. В моих силах многое, если не сейчас, то потом. Я готов искупить вину. Для начала же, в качестве декларации о намерениях, могу научить ставить надежную блокировку против чтения мыслей. Мой личный рецепт, вернее его не найдете. — Не успела я взвесить это предложение, как он добавил: — Не то в нашей семье вам придется туго.

Я оторопела.

— А при чем тут ваша семья?

— Вам придется какое-то время побыть гостьей в моем фамильном замке, — пояснил Кайлеан. — А у нас чтение чужих мыслей — можно сказать, национальный вид спорта.

— Я не собираюсь гостить в вашем замке, — возразила я. — Какие «гости», Кайлеан Георгиевич, вы что? Мне домой надо, у меня родители с ума сходят. Они же вообще ничего не знают, может, они умершей меня считают, представьте, каково это? Для ваших родных вскоре все закончится, а мои пусть мучаются, что ли? Потом Снежинку вызволять надо, и про Женьку мне ничего неизвестно… Еще я должна в институте восстановиться, не работать же всю жизнь официанткой. Я хочу вернуть свою прежнюю жизнь как можно скорее. Потом, не забывайте, есть Мартин и его ковен, их надо остановить…

— Я не смогу переправить вас в другое измерение сию же секунду по прибытии в Эрмитанию. Границы наших измерений запечатаны заклинаниями и охраняются с обеих сторон. И с вашей, возможно, более тщательно. Чтобы незаметно осуществить переход, потребуется серьезная подготовка.

В вопросе пересечения границ я была полным профаном. Мне-то казалось, что после возвращения в человеческое тело все будет проще простого.

Я воскликнула:

— Но вы же каким-то образом посещаете наш мир, я помню, у вас бизнес! Почему бы мне просто не вернуться через ваш портал?

Кайлеан вздохнул и заговорил, тщательно подбирая слова.

— Не все так просто. Да, у меня есть имперская виза. Потому что я — Карагиллейн, с нами вынуждены считаться даже по ту сторону. Но именно поэтому моим визитам уделяется пристальное внимание. Я могу приходить в ваш мир только через определенный портал в Мадриде и не имею права использовать волшебство на территории Империи. Отпечаток моей магической ауры хранится в соответствующем ведомстве, нарушение будет сразу же отслежено, а это чревато серьезными дипломатическими осложнениями. Словом, мой путь чересчур официален. Неужели вы думаете, что, если пройдете через королевский портал, вашей загадочной персоной не заинтересуются?

— Ну и что? Я, может, хочу, чтобы моею персоной, которая вовсе не загадочная, заинтересовались, — сказала я. — Пусть узнают про Мартина и его подручных. Я лицо невинно пострадавшее, мне скрывать нечего. По-моему, я могла бы вернуться домой нормальным способом, а не какими-то там контрабандными козьими тропами.

— Вы не попадете домой. По крайней мере, сразу. Вас изолируют и будут тщательно проверять. Имейте в виду, на слово вам никто не поверит. Возможно, проверка займет неопределенно долгий период. В это время вы не будете иметь возможность связаться с родными и близкими и вообще не будете принадлежать самой себе. Официальный путь может оказаться намного длиннее козьих троп.

Объяснения Кайлеана меня просто подкосили.

— Да зачем это все? Кому я вообще нужна?

Он пожал плечами.

— Вы придете с другой стороны. Это вопрос имперской безопасности, в данной истории есть много странных и пока необъяснимых моментов. Но более всего вами будут интересоваться в свете знакомства со мной. Не забывайте: я принц правящего дома Эрмитании.

— Кто забудет, что вы принц, трех дней не проживет, — мрачно сказала я. — Но честное слово, я не собираюсь хвастаться знакомством с вами! Я вообще никому ничего не скажу. Только маме с папой. И Жене, если разрешите. Еще, может быть, когда-нибудь внукам — если повезет, и они у меня будут. А больше никому. Тем более ничего не собираюсь рассказывать каким-то незнакомым людям.

— А как же вы объясните ваше появление в официальном королевском портале?

— Сочиню что-нибудь. Ну, вроде, шла в булочную, шла-шла, вдруг смотрю — портал какой-то, дай, думаю, зайду, может, так быстрее будет… до булочной-то…

— А-а-а… — протянул Кайлеан понимающе. — Излюбленный метод, узнаю. Боюсь, что, когда за вас возьмутся по-настоящему, он не сработает. Не советую даже начинать. Данимира Андреевна, в этих играх вы сущий ребенок. В поисках вмешательства будет исследован каждый закоулок вашего разума… не самая приятная процедура…

Он осекся и отвел взгляд.

Как я ни сдерживалась, мои глаза снова стали наливаться слезами.

— Я в курсе, Кайлеан Георгиевич. Как раз сегодня и узнала, — произнесла я с попыткой сарказма, но таким жалким голосом, что самой было противно.

Опрометчивые слова внезапно вернули нас к тому, что произошло совсем недавно. Я опять повалилась на подушку, отвернув лицо к стене, и, из последних сил глотая слезы, попросила:

— Все потом. Прошу вас, уйдите, у меня разыгрались нервы, видите же, что я не могу остановиться.

Несмотря на просьбу, Кайлеан не уходил, а у меня не осталось сил прогнать его.

Ну и ладно, подумала я, кто не спрятался, я не виновата.

И стала, уже не сдерживаясь, похлюпывать носом, после чего произошло невероятное: кто-то очень осторожно начал гладить меня по волосам — сначала по голове, потом переходя ниже, на спину между лопаток.

Я подавилась всхлипами и затихла.

Невообразимо, но это Их Высочество пытался загладить вину — загладить в прямом смысле.

Сначала от неожиданности я напряглась до каменного состояния, а потом понемногу расслабилась: рука Кайлеана прокатывалась как теплая убаюкивающая волна, приходящая снова и снова.

Затаив дыхание, я прислушивалась к легким прикосновениям.

Вдруг мне стало покойно и дремотно.

Я зевнула.

— Спите, Данимира Андреевна, — плавно произнес голос сверху, и новая волна сменила другую. — Один час сна — и вам станет лучше… не будет больше слез… спите…

Краем сознания я понимала, что делает Кайлеан, но решительного отторжения его действия не вызывали.

— Гнусный манипулятор, — тем не менее сказала я и снова зевнула. — Усыпитель невинных дев.

Сверху раздался смешок и прозвучало:

— За это извиняться не буду. Спите. Через час проснетесь с ясной головой.

Уже на краю сна я вдруг опять, как тогда, у елки, предельно отчетливо уловила настрой Кайлеана, и настрой этот не имел отношения ни к утешению, ни к терапии. Кайлеану просто нравилось меня гладить, причем нравилось настолько, что я сочла необходимым на пару секунд выскользнуть из сновидения обратно в реальность и предостерегающе пробормотать:

— Кайлеан Георгиевич…

— …Что? — помедлив, отозвался он.

— То, — пояснила я.

Снова раздался смешок, но рука убралась.

…Мне снилась огромная грозовая туча. Туча чернильно клубилась на горизонте, глухо погромыхивая в раздумьях, куда ей податься. Как это часто бывает во сне, я точно знала, что стоит сказать слово против — гроза пройдет стороной. Но я почему-то промолчала, и туча начала приближаться.

15

Как Кайлеан и обещал, я проснулась через час; голова действительно была ясной. Такой головой надо было воспользоваться.

Я вышла в прихожую, сунула ноги в валенки, накинула вытертый кроличий полушубок, прихватила из-за вешалки фанерку, которую держала, чтобы не сидеть на холодном, и выскользнула на крыльцо.

Цвет неба был таким чистым, таким ярким, каким он бывает во второй половине зимы, когда воздух еще холоден и прозрачен, но солнце уже начинает лить сверху золотые обещания. Тени на снегу, как и положено в ясный день, были темно-голубыми, а сугробы украсились хрупким кружевным серебром. Мне даже показалось, что свежесть, разлитая в воздухе, и не зимняя вовсе, а весенняя… и так захотелось свободы, что показалось: если в ближайшее время не выберусь отсюда, в моем характере что-то изменится… и не в лучшую сторону.

Я запахнула плотнее полушубок, положила дощечку на крыльцо и села, упершись локтями в колени. Надо было подумать. Хотя думать по-настоящему не хотелось совершенно. Напротив, хотелось закрыть глаза, запрокинуть голову и беспечно греться на солнышке, наблюдая за радужными огнями, дрожащими между ресниц. А если и размышлять, то о чем-нибудь несерьезном, вроде того, что если долго подставлять лицо солнечным лучам, то веснушки станут темней и заметней… и что подумает Кайлеан Георгиевич… разумеется, в том случае, если вообще обратит на это внимание… В некотором роде мысли были правильные. Про внимание Кайлеана Георгиевича надо было думать, только не размениваясь на пустяки вроде его отношения к каким-то там пятнышкам на коже.

Позади открылась дверь.

Нет, она не скрипела, и шагов командора в тиши не раздавалось, но я ощутила присутствие Кайлеана так же, как знала, проснувшись, что он находится в библиотеке, как он почувствовал, что я проснулась… вот об этой слишком явной зависимости, собственно, надо было поразмыслить в первую очередь.

Поразмыслить и решить, что с этим делать.

Но я оттягивала момент. Мне хотелось немного постоять на пороге сказки, а потом уже прямо взглянуть в лицо неумолимому факту: ко всему происходящему надо относиться без особых иллюзий относительно характера наших дальнейших отношений.

…Он сел рядом и протянул большой бокал из толстого стекла с двумя ручками, в котором было нечто горячее, цвета красного янтаря.

Пахло славно — корицей и чем-то ягодным.

— Что это?

— Это вроде вашего глинтвейна, только специи и фрукты наши, эрмитанские. Хорошо согревает.

— Там есть алкоголь? — осведомилась я.

— Вино.

— Отлично, давайте сюда ваш глинтвейн.

Я отхлебнула несколько раз и сказала:

— Очень вкусно. Верните мне Снежинку.

Эта мысль крутилась в моем сознании постоянно, с тех самых пор, как я обрела первозданный облик. Если Кайлеан сумел вернуть, казалось бы, потерянное навсегда человеческое тело, то что ему стоит воссоздать маленькую кошечку? Но было бы как-то неловко, едва обретя дар речи, приставать к Их Высочеству с просьбами. Тем более что тогда он находился далеко не в лучшей форме. Поэтому я решила дождаться подходящего случая в виде задушевной беседы за чашкой чая… словом, надо было подловить демона в благодушном настроении и тогда уже поднять эту тему.

И вот он, подходящий случай. Правда, все представлялось мне совсем по-другому… чай оказался не чаем… и настроение у нас обоих было отнюдь не благодушное, а какое-то непонятное… с другой стороны, я уже начала привыкать к тому, что ожидания или не оправдываются, или сбываются в непредсказуемом виде.

В любом случае недавно мне было предложено просить услуги…

Молчание Кайлеана длилось так долго, что у меня заранее сердце ушло в пятки. Потом раздались ужасные слова:

— Тело вашего фамильяра потеряно безвозвратно, все до последнего атома ушло на воплощение. Душа хранит точные данные изначального тела как некий вечный слепок, но, чтобы слепок обрел реальную физическую трехмерность, вторичное тело должно послужить основой, фундаментом для развития. Таковы законы магии воплощения, всегда приходится чем-то жертвовать.

Я оцепенела. Слова Кайлеана вылились на меня ушатом холодной воды. Вот чем обернулась моя глупость для храброй верной Снежинки…

— А вселить ее в какое-то другое тело? Может, в тело умирающего животного? Найти в клинике какой-нибудь ветеринарной или еще где?

Кайлеан отрицательно покачал головой.

— Нет смысла. Умирающее тело погибнет независимо от того, кто его на данный момент населяет, и утянет за собой вашего фамильяра. Причем шансы на то, что на этот раз небытие станет окончательным, резко возрастут.

Мне показалось, что солнце потускнело, и сразу стало зябко.

Я машинально отхлебнула горячего.

— Также не думаю, что вам захочется лишить кого-то вполне здравствующего его законного тела, — продолжал безжалостный Кайлеан. — Хотя я могу, только скажите. — Он коротко хохотнул. — Я ведь злой адский демон и не столь щепетилен. Можно, положим, взять кого-то, кто это заслужил. Хотите, найдем ведьму Ангелину, выкинем ее к чертям собачьим из тела и заселим туда вашу Снежинку.

Я вообразила эту картину — Геля, разговаривающая как Снежинка, — и мне стало дурно. Я опять припала к горячему вину и сделала несколько больших судорожных глотков.

— Не надо, — сказала я, чувствуя, как жидкий огонь разливается по жилам.

— Наиболее вероятным выходом из положения мне видится сотворение гомункулуса, спроектированного специально под душу вашего фамильяра. Риск отторжения велик и в этом случае… но вероятность благоприятного исхода увеличится. Однако в любом случае все это — не здесь и не сейчас.

Не здесь и не сейчас…

Я должна была что-то сделать для Снежинки.

— Ваше Высочество, давайте будем честными друг с другом. Скоро нас разделят разные миры. Я вернусь домой, а вы окажетесь в своей Эрмитании и не вспомните ни про меня, ни про моего фамильяра. У вас возникнет множество важных дел… чем там обычно занимаются принцы? Балы, охота, испепеление неугодных, купание белого коня… опять же, женитьба на развитой горнорудной промышленности. Я разумный человек и все понимаю… но у меня есть предложение…

Будучи в обычном состоянии, я никогда не выговорила бы того, что произнесла далее. Однако глинтвейн придал мне храбрости.

Как там говорят настоящие колдуны? — сцепив зубы, думала я. Есть только цель и достижение цели?

— Дайте мне еще одно королевское слово, что не забудете о Снежинке, что вернете ее в физический мир… и я постараюсь увидеть в вас человека… — я отхлебнула еще и как со стороны услышала свой отчаянный голос, действительно какой-то тонкий и девчоночий: — Я постараюсь полюбить вас, Кайлеан Георгиевич… Вы ведь этого хотите?

Произнося такое, я смутно осознавала, что полюбить Кайлеана Карагиллейна — совсем другое, нежели в облике кошки полюбить несчастное, исковерканное злой магией полоумное существо… Кайлеан будет вправе по-своему трактовать мое обещание. Но я верила: не видать мне покоя, пока в судьбе Снежинки не наступит хотя бы гипотетическая определенность. Возможности Кайлеана производили сильное впечатление, и я посчитала их наиболее реальным ключом к возвращению Снежинки. Тем более мне показалось, что я нравлюсь Их Высочеству.

И, как бессовестная дрянь, я вознамерилась этим воспользоваться.

Он разом подобрался и посерьезнел; я замерла.

Кайлеан взял меня за подбородок, повернув мое лицо к себе. Вся моя сущность тряслась как заячий хвост, но взгляда я не отвела, чтоб было понятно — матч состоится при любой погоде.

Мы таращились друг на друга так долго, что на какое-то время я позабыла, что ожидаю личный конец света, и впала в бездумное оцепенение от близости кайлеановских глаз.

— Нельзя вам пить, Данимира Андреевна, — сказал наконец Кайлеан, оборвав созерцание и отпустив меня. Он отобрал бокал с остатками глинтвейна. — Иначе бы вы сообразили, что демоны не такие дураки, как вам воображается. Даже адскому демону, — его усмешка вышла кривоватой и невеселой, — известно, что есть вещи, которые нельзя купить ни за деньги, ни за услуги.

Он внезапно размахнулся и швырнул бокал в стену дома напротив. Стена была далеко, однако бокал долетел и брызнул в разные стороны острыми осколками.

— Держите. — Он сунул мне в руки какой-то серый светящийся шар чуть меньше футбольного мяча. Шар слабо покалывал ладони.

— А-а-а? — протянула я в замешательстве.

— Это королевское слово, — хмуро сказал Кайлеан и, не успела я сообразить, что бы это все значило, невыразительной скороговоркой произнес: — Я, Кайлеан Карагиллейн Третий, чаша крови Карагиллейнов, ковчег костей Карагиллейнов, даю второе королевское слово Данимире Андреевне из рода Шер Гина, что не забуду о судьбе ее фамильяра Снежинки и постараюсь вернуть Снежинку в физический мир. Клятва дается безвозмездно, получатель слова свободен от каких-либо ответных обязательств.

Шар с тихим шелестом рассыпался на искры, которые на мгновение облепили мои руки и тут же растаяли, точно растворились под кожей.

Все произошло буквально за секунды и совсем не так эффектно, как при первом слове.

Я поморгала.

— А в прошлый раз? Шум, гам, молнии?

— А в прошлый раз вы меня достали, Данимира Андреевна, — произнес он так выразительно, что стало ясно: глагол «достали» относится и к нынешнему случаю.

Потом Кайлеан встал и ушел.

Входной дверью он грохнул так, что крыльцо подпрыгнуло вместе со мной. Определенно он умел это делать лучше, чем я.

…Да-а, как-то нехорошо получилось. Адский демон продемонстрировал вершины благородства, а я, значит, выхожу здесь полной скотиной, собравшейся торговать своей благосклонностью… И кто из нас теперь больше человек?

Я немного посидела, разглядывая ладони, — никаких следов от колдовских искр не осталось, — потом встала и поплелась в дом.

…Он сидел в библиотеке, за столом, но не работал, а, закинув сцепленные руки за голову, недвижимо уставился в окно.

Я тихонечко прошла и заняла свое место в кресле неподалеку.

Мы посидели в молчании. Кайлеан разглядывал заснеженный куст за окном, я сидела на краешке кресла, выпрямив спину, благонравно сложив руки на коленях, и разглядывала его профиль.

Хороший такой профиль, вполне царственный, на монетах, наверное, будет неплохо смотреться… особенно если волосы не кромсать в домашних условиях кухонным ножом, а нормально постричь в парикмахерской, и еще хорошо бы сверху лавровый венок пристроить…

— Зубы показать?.. — наконец произнес Кайлеан.

Это прозвучало иронично, с намеком на первый случай нашего общения, и слегка приободрило меня.

— Спасибо, не надо, я уже видела. Очень хорошие зубы, Кайлеан Георгиевич.

— Вы находите? Благодарю вас, Данимира Андреевна.

Снова повисла тишина.

Я вздохнула и приступила к объяснениям.

— Не умею торговаться. Как-то раньше не приходилось.

Кайлеан ничего не ответил.

Я снова вздохнула:

— Я свинья, да?..

На этот раз он снизошел до ответа и уронил:

— Есть немного. Не то чтобы зрелая полновесная свинья… Так, маленький поросенок.

Я приободрилась еще больше.

— Хочу покаяться. В наших ссорах есть доля моей вины. Наверное, иногда я вас провоцировала. А вы предупреждали… а я все равно… а вы снова предупреждали… а я опять… ну, в общем, я извиняюсь.

Кайлеан оторвался от созерцания куста за окном и взглянул на меня с насмешливым удивлением.

— Надо же. Рыбка в камне утонула.

— Мышка. В камне утонула мышка. Но если хотите, в камне может утонуть кто угодно, хоть гиппопотам. Давайте не будем больше ссориться. Мне жаль, что я обзывала вас демоном, тыкала в адское происхождение… ну, и это… за все такое тоже извиняюсь.

— «За все такое» — за что именно? — Его голос был прохладен, но я уже видела, что Кайлеана начал развлекать этот разговор: уголки губ слегка приподнялись.

— «Все такое» — это недавнее непристойное предложение. Мне жаль, если ваша нравственность оказалась шокирована. Такое больше не повторится.

— А оно было непристойным? Возможно, я погорячился с отказом… Впрочем, попробуйте как-нибудь еще раз… — снисходительно посоветовал он. — Вероятно, в другой ситуации — более подходящей — вас будет ждать успех.

Угу, подумала я. Нет уж, одного раза достаточно. Но, следуя новопровозглашенной политике, кротко пролепетала:

— Непременно воспользуюсь любезным предложением Вашего Высочества. Здесь главное — не ошибиться в ситуации, да?

Кайлеан одобрительно кивнул.

— Именно.

— Я буду анализировать ситуацию очень тщательно, — пообещала я. — Малейшее сомнение — и ситуация будет признана неподходящей.

— Здесь главное — знать меру, — пошел на попятный он. — Слишком суровые критерии отбора могут только помешать. Еще мой учитель Мерлин говорил, что постоянно подавляемые желания — главная причина неврозов.

— Уверена, скоро он повторит это лично вам еще раз.

Кайлеан нахмурился было, а потом вдруг захохотал. Смеялся он долго, от души, вовсю демонстрируя вышеупомянутые хорошие зубы. Отсмеявшись, он взял в руки свои расчеты и сказал:

— Данимира Андреевна, считайте, что мы уже на пороге портала, ведущего к свободе. Давайте-ка лучше используем вашу способность к анализу ситуации для решения насущных проблем. Двигайте сюда кресло, я объясню вам суть задачи…

Как я уже говорила, Кайлеан Карагиллейн был мастером менять тему разговора там, где было удобно лично ему.

Начиная с того дня наши отношения неожиданным образом улучшились, хотя во время последней ссоры я была искренне уверена, что обоюдная неприязнь останется в виде осадка. Иногда наше общение даже приобретало оттенок приятельства. Обращались мы по-прежнему на «вы», но порой это звучало шутливо, будто два старых знакомца удовольствия ради поддразнивают друг друга. Да и само поддразнивание было теперь более осторожным. Мы миновали стадию взаимных обид, никому не хотелось возвращения к прошлому. Едва кто-нибудь из нас подходил в разговорах к опасному пределу, то тут же отступал назад.

Как было обещано, Кайлеан научил меня ставить блок на чтение мыслей. Он даже отметил, что я быстро схватываю, и заверил, что теперь никто — ни в этом измерении, ни в том — не сможет проникнуть за этот барьер без моего на то разрешения.

— А вы? — подумав, спросила я. — Сможете… без разрешения?

Кайлеан помедлил, но ответил честно:

— А я смогу, я же автор. Барьер, который вы поставите, опознает во мне своего создателя… Обещаю, что не собираюсь этим пользоваться.

Все в моей недоверчивой душе по привычке восстало против такого положения дел, но я придушила сомнения на корню.

— Ладно, поверю вам на слово. Уж так и быть, на обычное человеческое, не королевское.

Кайлеан полуприкрыл глаза и скроил загадочную мину.

— Между прочим, получить третье королевское слово… совсем не просто…

— А что так? Если я получу третье, то стану полным кавалером королевских слов, и вы будете вынуждены выплачивать мне пенсион?

— Хуже.

Он ответил коротко, и я не стала расспрашивать дальше. В конце концов, больше никаких слов с него я брать не собиралась, обещания вернуть Снежинку было более чем достаточно. Да и столь тесно общаться нам осталось недолго. Кайлеан уже предрек, что совсем скоро мы вырвемся на свободу, а в Эрмитании, наверное, будем видеться не так часто. Я надеялась, что мне удастся забиться в какой-нибудь укромный уголок королевского замка и там, в пыли и паутине, тихо-мирно пересидеть то время, которое понадобится для подготовки перехода в мой мир.

Если быть честной, у меня появилась еще одна причина желать, чтобы это невероятное приключение закончилось как можно скорее. Мне и раньше мерещилось, что Их Высочество затрагивает какие-то романтические струны моего сердца, а после безвозмездно данной мне клятвы я с тревогой признала факт: Кайлеан Карагиллейн начинал нравиться мне больше положенного… мне, бесприданнице и простолюдинке из другого измерения.

Ничего глупее и придумать было нельзя, но этот перекос в мировоззрении произошел незаметно и как бы минуя рассудок, а с тем, что закрадывается в мысли тихой сапой, бороться труднее всего.

Хуже всего было то, что от Кайлеана шли определенные волны. Нет, вел он себя вполне… в своей манере, конечно, но сдержанно… но волны от него все же шли… нечто неуловимое… впрочем, нет, иногда очень даже уловимое.

Однажды я стояла на тумбе, пододвинутой к книжному шкафу, и пыталась извлечь толстую книгу из заднего ряда верхней полки, как вдруг почувствовала то же самое жжение, которое я всегда испытывала от чересчур пристального взгляда Кайлеана. Я четко ощущала, как взгляд этот медленно ползет по ногам вверх… задерживается на моей пятой точке… снова ползет вверх, а потом возвращается к ногам… и снова к пятой точке… и надолго замирает именно на этом месте… Тут я уже не выдержала и обернулась в негодовании.

Их Высочество были очень, очень заняты. Они, можно сказать, по уши зарылись в бумаги. Потом Кайлеан оторвался от бумаг и невинным голосом спросил:

— Что?

— Любуюсь, — сказала я. — Просто любо-дорого на вас посмотреть, Ваше Высочество, такой вы труженик. Одна только печаль — работаете вы сидя. Вы не могли бы делать все то же самое, но стоя, дабы мне открылся вид еще более чарующий?

— Нет, сидя мне удобнее, — сказал Кайлеан и снова опустил голову, но я успела заметить тень промелькнувшей улыбки.

Ну, допустим, с Кайлеаном Георгиевичем все было понятно. Он, в конце концов, был молодым мужчиной, лишенным какого-либо другого женского общества, и разглядывать мои стати ему сам бог велел… но вот почему-то у меня возникла идея, что Кайлеану я нравлюсь, так сказать, целиком, вместе с богатым внутренним миром.

Это была неправильная и крайне вредная идея. Потому что, когда один из двоих непробиваемо практичен, а у другого голова набита романтическими фантазиями, нетрудно догадаться, кто в итоге останется с разбитым сердцем.

Я противодействовала некстати возникшему притяжению изо всех сил.

Это пройдет, уговаривала я себя.

Надо только дотянуть до нашего окончательного расставания и не оказаться такой дурищей, чтобы по-настоящему влюбиться в заморского принца. А там — с глаз долой, из сердца вон. К тому же зародившаяся симпатия определенно не является преддверием настоящих чувств, размышляла я. Просто возникло что-то вроде стокгольмского синдрома. Заложник ведь может привязаться не только к тюремщику, но и к другому заложнику. Наверняка у психологов есть звучное название для такой ситуации. Синдром Монте-Кристо-Фариа… ну, не совсем то, но что-то в этом роде.

Я очень надеялась, что, когда мы окажемся в Эрмитании, интерес Кайлеана спадет сам по себе. Наверняка кроме балов и охоты дома его ждала встреча с прекрасным в лице давней пассии. Или двух.

Но все-таки, в идеале, лучше бы их оказалось десять.

Мне казалось, что десять кайлеановских любовниц будет легче пережить, чем одну.

…День, когда Кайлеан объявил, что все готово и утром следующего дня мы покинем «карман бога», я посчитала днем двойного избавления — и от заточения, и от чрезмерной близости к Их Высочеству. Меня переполняли смешанные чувства: завтра мы перелистнем эту страницу, и она будет закрыта навсегда… Свобода, счастье, встреча с близкими… но здесь мы прожили почти год, и столько в этом месте пережито чудного и странного… и временами забавного…

Еще мне было чуть грустно оттого, что Кайлеан печали не выказывал совсем. Он был бодр, деловит и прервал мои лирические размышления приглашением:

— Данимира Андреевна, пожалуйте на инструктаж.

Взглянув на его оживленную физиономию, я подумала, что, возможно, обладаю чересчур развитым воображением. Накрутила себе всякого, любительница сказочек. Может, нет и не было никакого такого особенного интереса, кроме корневого, инстинктивного, возникающего у мужчин автоматически, без какого-либо участия головного мозга. Вспомнилась карикатура, увиденная в интернете: пожилая дама, лежащая на кушетке психотерапевта, говорит: «Ах, доктор, с тех пор как вы доказали, что никакие таинственные незнакомцы меня не преследуют, жизнь стала такой скучной…»

Я невольно улыбнулась своим мыслям.

Кайлеан это заметил.

— Ну, наконец-то. Повеселели. А то я уж начал подозревать, что вам хочется здесь остаться.

— Нет, не хочется. Но все равно немного грустно: мы столько здесь пережили и никогда больше не увидим этого странного места… Вы совсем-совсем ничего такого не испытываете?

— Если мне захочется поностальгировать, я предпочту делать это перед камином в своей башне, — невозмутимо ответил Кайлеан, устанавливая стул и кресло друг напротив друга. — А сейчас еще рано. Садитесь. — Он указал мне на кресло, сам сел на стул.

Я повиновалась.

— Выступаем на рассвете, — значительно произнес Кайлеан, и от этих слов мурашки паникующей толпой пробежали по спине. Я сглотнула слюну, чувствуя себя новобранцем, перед которым произносит речь прославленный маршал. — Все буду делать я. Ваше дело, Данимира Андреевна, четко следовать правилам. Невыполнение этих правил может привести к катастрофе. Повторите.

— Выступаем на рассвете… — робко начала я. Кайлеан нетерпеливо тряхнул головой, и я поспешно отчеканила:

— Невыполнение этих правил может привести к катастрофе.

— Так. — Он кивнул. — Перед тем как вступить в портал, я возьму вас за руку. Мы будем пересекать множество миров. Эти миры — побочные явления, отблеск нашей магии… поэтому кое-что может походить на сон… Вы только помните, что это не сон. Некоторые из этих миров необычны, многие необычны и опасны. Правило первое: не отпускайте мою руку ни при каких обстоятельствах. Что бы ни случилось. До самого конца. Отпустите только по моему приказу. Это понятно?

— Понятно. Не отпускать вашу руку, отпустить только по приказу.

Он снова удовлетворенно кивнул.

— Правило второе. Не произносить ни слова. Не отвлекать. Мне нужно будет полное сосредоточение. Что бы ни происходило, говорить буду я один.

— Мечты сбываются, да? — бормотнула я под нос. Кайлеан подчеркнуто не обратил внимания на мою реплику и с нажимом повторил:

— Говорить можно, только если я дам разрешение. Понятно?

— Понятно. Молчать как рыба об лед.

Он помедлил, затем осведомился:

— Речь идет о той рыбе, что тонет в камне?

— Нет, это другая рыба. У нас их много. Некоторые не рыбы даже вовсе. Я поняла, Кайлеан Георгиевич. Молчать и говорить только по вашему приказу. А вы не могли бы пояснить, как все будет? Ну, как-то более подробно.

— Подробностей я и сам не знаю. Переход через миры — всегда импровизация, а уж наш… Главное, что вам нужно знать: отпустите мою руку — навсегда затеряетесь в параллельностях. Заговорите некстати — пропадем оба… и еще… скорей всего, иногда вам будет страшно. Это нормально, стесняться тут нечего. Бойтесь на здоровье, только держитесь за руку и молчите. Одного можете не опасаться — подземного огня. Это моя стихия. Вам просто надо будет мне довериться.

— Ваша стихия — подземный огонь? — с живостью переспросила я. — Это многое объясняет… в вашем характере, я имею в виду.

На это Кайлеан коротко ответил «да», и зрачки его словно в подтверждение на миг из черных стали красными. Но я отметила, что это уже не произвело на меня столь сильного впечатления, как раньше. У многих есть дурные привычки. Некоторые, например, ногти грызут; к этому, признаться, мне было бы сложнее привыкнуть.

— Теперь об одежде.

— Форма одежды — парадная?

— Параднее не бывает. Наденете то, что я вам подобрал тогда, сразу же после воплощения.

Мой крик «Не-е-ет!» наверняка был слышен во всех тех мирах, через которые мы собирались проходить.

— У нас что, пижамная вечеринка будет? — возмутилась я.

— Так надо. Эта одежда удобна и не стесняет движений. Мне не нужно, чтобы в самый неподходящий момент на вас лопнули брюки или произошло еще что-нибудь в том же роде. Пледа на этот раз под рукой не окажется. Волосы подберите гладко, чтоб ничего не торчало. На ноги наденете…

— Валенки, — подсказала я в раздражении. — Чтоб поддержать ансамбль. Или, может быть, кирзовые сапоги сорок последнего размера? Я видела, они у нас есть.

Кайлеан закатил глаза и некоторое время смотрел в потолок. Его губы шевелились — кажется, он считал до ста.

Потом он вернулся и произнес:

— Данимира Андреевна, вы красивы. Очень. Любому мужчине будет совершенно все равно, во что вы одеты. Мне тоже. Все? Довольны? Мы можем продолжать?

Я мысленно обругала себя за невольное легкомыслие. Кайлеан, похоже, решил, что таким образом я напрашивалась на комплимент.

— Простите, больше не буду.

Он продолжил:

— …Подготовьте ту обувь, в которой ходите дома, ее надо зашнуровать. Это обязательно.

Дома я ходила в полукедах на резиновой подошве, они были найдены в той же корзине с мальчиковой одеждой. Шнурки я вытащила для удобства, но помнила, куда их положила, — на полку рядом с приветом из прошлой жизни — космическими «Джимми Чу».

— Кстати, — сообразила я. — Вы же обещали испепелить те розовые босоножки! Помните?

— Обещал — испепелю. Вечером. А вы обещали показать, как в них ходят.

Я замялась, потому что, когда обещала показать Кайлеану, как ходят в «Джимми Чу», в наших отношениях еще не было оттенка нездорового интереса друг к другу. Я даже предполагала устроить для Кайлеана шутливое шоу в виде хождения по подиуму. Теперь же стало очевидно, что подобные шоу нам противопоказаны.

— Да чего там показывать. Ходят и ходят. Ну, покажу, конечно…

— Вечером, — сказал Кайлеан. — Когда завершу приготовления. Заодно проверю свой уровень. А пока можете собираться. Сувениров с собой не брать.

Если сувениров не брать, то чего тогда собираться?

— А-а… — сказала я. — Пойду поглажу рейтузы.

…Поздним вечером я надела любимые клетчатые брючки и розовые босоножки, вышла в коридор и встала у зеркала.

Да, эта обувь действительно была хороша… и ноги мои были хороши… и я сама… на мгновение в душе всколыхнулись позабытые приятные ощущения, когда хотелось носить невероятные наряды и поражать этими нарядами кого-то особенного… как же давно это было…

В коридор из библиотеки вышел Кайлеан, и я в срочном порядке вернулась в реальность, сделав скучное лицо. Как бы ни хотелось мне поразить воображение принца Эрмитании, делать этого было нельзя ни в коем случае. Напротив, надо было ежечасно помнить, что мы ни в коем случае не мужчина и женщина, мы — товарищи по несчастью.

Чук и Гек.

В общем, братья по оружию. А один брат по оружию не должен крутиться перед другим с тривиальной целью похвастаться ногами и прочими частями тела.

— Вот. — Я вяло потопталась на месте. — Как-то так. Ничего особенного.

— Одевайтесь, пойдем во двор. Накиньте полушубок, а эти… как их… не снимайте.

Я удивленно воззрилась на него, но послушалась.

Мы вышли во двор.

На небе кружились звездные водовороты, и я на миг задумалась: увижу ли я еще когда-нибудь это сказочное зрелище?

Кайлеан, стоя на крыльце, вдруг странно сгорбился, приложил руки рупором ко рту и выдохнул. Волна колышущегося воздуха пробежала по снегу, обнажая полосу темного асфальта.

Полоса дошла до центра двора, и там вспыхнуло такое высокое пламя, что двенадцать месяцев, увидев этот костер, умерли бы от зависти.

Кайлеан повернулся ко мне, его глаза опять тлели красным.

— Идите, Данимира Андреевна. Бросьте обувь в огонь, и с неприятными воспоминаниями будет покончено.

Я приоткрыла рот.

— А назад как? Может, валенки взять?

— Идите, — с нажимом сказал он.

И я пошла. После превращения Кайлеана Георгиевича в снегоуборочную машину спорить с ним совершенно не хотелось.

От асфальта поднимался пар, холодно не было. К тому же дополнительный обогрев сзади придавал взгляд Их Высочества. В результате я все равно почувствовала себя идущей по подиуму.

Дойдя до костра, я сняла босоножки и осталась босиком — асфальт оказался теплым.

Немного постояв и легонько повздыхав, я бросила «Джимми Чу» в костер — пламя подхватило их, несколько раз, играючи, подбросило вверх, и наконец еще в воздухе они почернели, потом посерели и осыпались пеплом в костер.

Я почувствовала ощутимый укол сожаления и поспешно повернулась спиной к костру.

Кайлеан стоял на крыльце, а на освещенной стене позади него возвышался колышущийся теневой силуэт — длинноволосый и рогатый.

Кайлеан снова пригнулся и приложил руки ко рту.

Новая волна побежала от него — на этот раз асфальт был взломан изнутри, в трещинах ворочалась и выплескивалась раскаленная лава.

Зачем он это сделал? С ума он, что ли, сошел, в отчаянии думала я и в ступоре таращилась на дышащий жаром зыбкий путь. Да лучше я по снегу пойду!

Ответ пришел сам собой. Это же тот самый подземный огонь, кайлеановская стихия…

По уверениям Кайлеана, мне нечего было бояться.

Вам просто надо будет мне довериться, сказал он.

Просто довериться!

С доверием у меня были большие проблемы, и Кайлеан, похоже, об этом догадывался.

Я взглянула на рогатую длинноволосую тень, скрутила свой страх как могла и, судорожно вздохнув, ступила босой ногой на огненную дорожку.

Ничего не случилось. Жар и вправду не причинял вреда. Все время, пока я индийским йогом шествовала к крыльцу, к ногам ластился невидимый сторожкий зверь с мягкой шелковистой шкурой.

Я благополучно дошла до крыльца, поднялась по ступеням.

Кайлеан встретил меня торжествующей ухмылкой.

— Теперь вы не испугаетесь, если в дороге мне придется воспользоваться своей стихией.

— Когда-нибудь, Кайлеан Георгиевич, вас подведет дурная привычка ставить эксперименты на ничего не подозревающих людях, — устало сказала я. — Поскольку теперь на нервной почве я не буду спать полночи, утром разбудите меня большой кружкой крепкого кофе. Я пошла к себе.

…Спала я тем не менее прекрасно и проснулась немедленно, как только Кайлеан постучал в дверь.

Мы позавтракали в молчании. Кайлеан погрузился в себя, я же готовилась к расставанию с этим местом.

Все-таки я была неисправимо сентиментальна и сейчас обводила прощальным взглядом кухню с ее черно-белым шахматным полом, с облупившимися стенами, с перекошенной мебелью, с приткнутой в угол старой ванной…

Странное дело! Если бы кто-нибудь сейчас сказал, что мы остаемся здесь еще на какое-то время, я бы, наверное, умерла с горя, но одновременно мне было жаль покидать это место… я расчувствовалась так, что даже защипало в носу…

Кайлеан покосился на меня и поспешно встал.

— Нам пора.

Я тоже встала, потом просительно сказала:

— Присядем на дорожку?

— Мы только что сидели.

— Мы просто так сидели, жевали чего-то… Теперь надо сесть и спокойно подумать.

— Про что?

— Про дорожку.

Кайлеан скептически фыркнул, но сел.

— Я волнуюсь, Кайлеан Георгиевич… — пояснила я. — А вы?

Он ответил сухо:

— А мне нельзя.

Мы посидели немного, потом Кайлеан скомандовал:

— Хватит. Пора.

Мы вышли в коридор и встали перед зеркалом. Глядя на отражение Кайлеана, я заметила, как он бледен и напряжен.

Мне стало страшно заранее.

Он протянул руку, я вцепилась в нее как клещ. По-моему, теперь проще было оторвать Кайлеану конечность, чем стряхнуть меня с нее.

Глядя в зеркало, он нараспев произносил слова заклинания, одновременно рисуя на поверхности знаки перехода. Знаки какое-то время сохраняли свои очертания, а потом растворялись, как след на воде.

Кайлеан продолжал заклинать, но ничего не получалось.

Мое сердце отчаянно колотилось, меланхолия развеялась как дым. Теперь я страстно желала вырваться на свободу.

Наконец знаки перестали исчезать, а остались на стекле в виде причудливых вмятин. И тогда зеркало замерцало, покрылось рябью, Кайлеан шагнул вперед, потянув за собой меня. Холодная поверхность нехотя поддалась и поглотила наши тела.

Назад, в «карман бога», мы не вернулись.

…Ослепляющие ртутные переливы окружали со всех сторон, метались в хаотическом беспорядке. Сполохи были такими яркими, что я невольно прищурила глаза до щелочек, следуя за Кайлеаном почти вслепую. Хотелось убежать от мучительного блеска как можно скорее, но передвигаться было трудно, будто окружающая среда имела плотность воды. К счастью, «зеркальный» период длился недолго.

Сумасшедшее сияние, сопротивление воздуха — все вдруг разом исчезло, мы оказались в начале короткого коридора. Стены, пол, полукруглый потолок были покрыты чем-то серым. Бархатистое покрытие состояло из шевелящихся ворсинок, они слабо фосфоресцировали. После зеркального блеска бледный рассеянный свет казался слишком тусклым, но для глаз это была отрада.

Коридор заканчивался тупиком, глухой округлой нишей, но Кайлеан поднял свободную руку в отталкивающем жесте и двинулся вперед быстро и уверенно. Очертания ниши начали плавиться, тупик отдалялся на глазах. Происходившее было похоже на действие тепловой пушки, проделывающей проход в слое плотного снега. Что-то похожее я видела совсем недавно…

По мягкому полу Кайлеан шагал плавно, сосредоточенно глядя вдаль; я еле за ним поспевала. Конец коридора все отодвигался и отодвигался, мы все шли, шли, шли в сером безмолвии без окон и дверей.

Никаких обещанных Кайлеаном опасностей не наблюдалось.

Когда скука стала ощутимой, я приступила к исполнению классической мантры путешествующих пешком.

— Куда идем мы с Пятачком — большой, большой секрет! — беззвучно выкрикивала я, стараясь шагать в ногу с Кайлеаном.

Потом приступила к следующей:

— Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро!

Какое-то время кричалки действовали бодряще… пока не начало казаться, что окружающее пространство уменьшилось. Вскоре пришло убеждение, что мне не кажется — потолок действительно опустился и стены придвинулись.

Я немного забежала вперед, чтобы заглянуть Кайлеану в лицо. Оно не выражало ничего, кроме суровой сосредоточенности. Это меня немного успокоило, хотя потолок все опускался. А вскоре начал приближаться и тупиковый конец коридора.

Когда кайлеановская макушка начала почти касаться потолка, он остановился, опустил руку и выдохнул:

— Все. Слишком много сил отнимает. Выходим из безопасной зоны. Помните о правилах?

Я кивнула.

— Хорошо. Тогда идем.

Он повернулся и шагнул прямо в стену. Я, мысленно пискнув, последовала за ним, и — после краткого мига темноты — мы очутились на шумной городской улице.

По обеим сторонам узкой улицы возвышались небоскребы, отчего казалось, что мы вошли в глубокое ущелье. Был темный дождливый вечер, но мрак рассеивали огни фонарей и световой рекламы. Разноцветное сияние отражалось в лужах, мокрый асфальт блестел, пешеходы под зонтиками бежали мимо, не проявляя к нам интереса.

«Что это за город? Нью-Йорк?» — гадала я, пока не заметила, как на уровне верхних этажей проносятся не виданные мной прежде летательные аппараты.

Кайлеан, задвинув меня за спину, пошел против людского потока. Сначала ему удавалось довольно ловко лавировать среди встречных, но постепенно их количество увеличилось, столкновений было не избежать. Если раньше никто не обращал на нас внимания, то теперь пешеходы проявляли неуклюжую, но назойливую агрессию — они, проходя мимо, толкали Кайлеана, пинали, некоторые гортанно выкрикивали что-то непонятное, но явно злое.

Особенно меня поразила одна дама: тучная, в возрасте, она принялась маячить перед Кайлеаном и тыкать в него острой пикой сложенного зонтика, попутно пытаясь ударить объемистым пакетом. Поскольку одновременно на Кайлеана нападала еще пара прохожих, он еле успевал отбиваться единственной свободной рукой, не в силах миновать препятствие. Над прыжками и ужимками дамы можно было бы посмеяться, если бы не ее глаза — белые, пустые, постоянно съезжающие куда-то в сторону. Она тяжело дышала, из красного накрашенного рта брызгала пенистая слюна…

Я высунулась из-за Кайлеана, ухватила безумную за рукав и с такой силой рванула на себя, что она завалилась на асфальт, угодив в лужу.

Холодная вода ли ее отрезвила, или боль от падения, но лицо у нее вдруг сделалось осмысленное, хотя и недоуменно-испуганное. Стало видно, что это обычная немолодая тетечка, в общем, вполне приятная глазу. Она, раскидав ноги, сидела в луже и озиралась по сторонам. Потом взгляд остановился на нас, и в нем проступила обида. Ей явно казалось, что она спокойно шла по своим делам, а невоспитанная молодежь налетела и сбила с ног.

Поскольку в некотором роде так и было, мне стало неудобно, я хотела помочь ей подняться и даже сделала шаг в ту сторону, но Кайлеан, отразив удар очередного прохожего, потянул меня обратно, буркнув:

— Оставьте, уходим.

Бросив на женщину прощальный извиняющийся взгляд, я подчинилась.

Он пустился наперерез прохожим (свою порцию тычков и проклятий получила и я), свернул в проулок и там остановился.

— Измерение нервничает, — сказал он и, морщась, потер ушибленное плечо. — Не любит чужаков.

Я тоже потерла нывшее предплечье и глазами показала: ужасно.

В ответ на это Кайлеан заметил:

— Нам-то что, мы проходили транзитом. Представьте, каково застрять там надолго. Особенно если не помнишь, что из другого измерения. Живешь от несчастья к несчастью и не понимаешь почему…

Не успела я обдумать такую перспективу — больше всего меня поразила возможность потери памяти, — как Кайлеан двинулся по пустынному проулку.

Наверное, мы переходили или уже перешли в следующее измерение, потому что здесь все было по-другому. Шум затих, не сверкали огни рекламы, не светили фонари, но выглянувшая луна залила все мертвенным светом, в котором испарения, курившиеся над мокрым асфальтом, приобрели призрачный голубой оттенок. Шум улицы за спиной исчез, и наши шаги стали единственным звуком, нарушавшим тишину… пока к ним не добавились какие-то шорохи, доносящиеся сверху.

Я завертела головой и засекла какое-то движение на пожарной лестнице — сначала с одной стороны, затем с другой. Кайлеан, очевидно, тоже знал, что мы не одни, поскольку ощутимо напрягся.

Когда сверху одна за другой стали планировать юркие фигурки, это не явилось неожиданностью, но дорогу тем не менее нам преградили.

…Их было много, и они были похожи на прямоходящих летучих мышей, но — увы — никаких ассоциаций с красавцем Бэтменом. Невысокие — мне по плечо или ниже, — большеухие, с темными угрюмыми личиками, с торчащими клычками и крыльями, которые выступали над плечами и в сложенном виде почти доставали до земли.

— Мы не будем драться, — сказал тот, что выступил вперед. Голос у него был скрипучий. — Отдай нам сладкую кровь и можешь идти, иноземец.

— Сладкая кровь нужна мне самому, — возразил Кайлеан.

Говорящий усмехнулся.

— Зачем ты лжешь, мальчик? Ты не из наших, тебе не нужна кровь для жизни.

Я подавилась смешком… Назвать Кайлеана Георгиевича мальчиком? Ба-альшая ошибка!

Но против ожидания Кайлеан реагировал вполне спокойно.

— Не для моей жизни, но для жизни моего клана. — Он чуть повернулся в мою сторону, подмигнул и расшифровал, чтобы уж ни у кого не оставалось сомнений: — Размножаться хочу.

Тут мне стали понятны две вещи. Первая — что под «сладкой кровью» подразумевалась моя особа, а вторая — несмотря на все запреты, я сейчас тоже расшифрую свои мысли по этому поводу.

Я уже набрала воздуху в грудь, но Кайлеан очертил перед моим лицом медленно тающий овал, в котором истерически билась об лед большая мультяшная рыбина. Я засопела, закусила губы и смолчала.

— Каков твой клан, чужеземец? — тем временем продолжил светскую беседу мохнатый вожак.

Кайлеан засмеялся как-то лениво, с оттенком полной власти над происходящим.

— А ты не узнал, тонкокрылый?

Вожак встопорщил крылья и зашипел, подавшись вперед, — наверное, эпитет «тонкокрылый» был не слишком лестным, и вся шайка вслед за вожаком нервно зашелестела крыльями.

У меня было ощущение, что от нападения нас отделяют секунды, но Кайлеан так же лениво продолжил:

— Когда кровь Карагиллейнов разъест твою глотку, может, тогда ты догадаешься?

И тут они синхронно, как в отработанном флешмобе, отступили назад, а потом так же дружно повалились ниц.

— Прости нас, создатель, — не поднимая головы, пробормотал вожак. — Но вы покинули хаундов, и хаунды стали забывать…

— Пришло время вспомнить.

Среди распластанных фигур зародилось некое оживление.

— Будет охота, господин?

Кайлеан задумчиво разглядывал крылатую толпу.

— …Может, и будет. Но сейчас мне нужен проход через вашу землю, и немедленно.

Хаунды закопошились, неуклюже отползая, чтобы расчистить пространство.

Мы шли по пустынному городу, залитому лунным светом, и жадный шепот витал вокруг меня: «Сладкая кровь уходит… ах-х-х… сладкая кровь… ах-х-х…»

Хаунды незримо сопровождали нас до границ измерения, кровожадный шелест не умолкал все это время. Мурашки ползали по моей спине, но Кайлеан как локомотив целеустремленно тащил меня за собой, и вскоре мы покинули землю маленьких вампиров.

Едва мы переступили границу следующего измерения, оказавшись на пыльной дороге среди бескрайних полей, засаженных чем-то вроде гибрида ананаса и капусты, я уперлась и остановила Кайлеана. Когда он взглянул на меня с невинно-вопросительным выражением, я топнула ногой и несколько раз гневно подергала его за руку.

— Что я им должен был сказать? — произнес он с кислым видом. — Что веду вас для партии в шахматы? Прадед создал хаундов бесполыми, для них размножение — чудо, и своим заявлением я поднял ваш статус до небес. Они сразу поняли, что я буду биться до конца, и порядком струхнули.

Я недоверчиво смотрела на него. По-моему, до небес он поднял наш статус заявлением о принадлежности к клану Карагиллейнов, а все остальное было с его стороны развлечением и питьем бензина. Но изобразить это соображение пантомимой было сложновато, и я махнула рукой на кайлеановскую выходку. Тем более что капустоананасы вдруг зашевелились и поползли в нашу сторону.

Сельскохозяйственное измерение мы прошли по дороге из лавы — Кайлеан обратился к своей стихии, когда от хищников поползли в нашу сторону змеевидные лианы.

Потом было еще много городов, поселков, лесов, полей и снова городов. От бесконечных переходов мое сознание стало мутиться, ноги заплетались, а руку, которой цеплялась за Кайлеана, я порой вообще переставала чувствовать.

Несколько раз Кайлеан вступал в схватку с жителями измерений — с монстрами или просто людьми, — но чаще нас не замечали.

Мне врезался в память один город в стиле закопченного средневековья.

Мы шли по булыжной мостовой. На всех перекрестках горели костры, разрезая холодный воздух столбами черного дыма. Немногочисленные горожане, одетые как герои шекспировских пьес, сидели на стульях, табуретках, ящиках вокруг костров, негромко переговаривались, грели руки и смотрели в пламя.

Казалось, они проводят возле костров всю свою жизнь.

Когда мы проходили мимо, один из них вдруг встрепенулся, вскочил и направился к нам, попутно доставая из кармана какой-то предмет. Я было напряглась, но он вытащил какую-то шапку и торопливо нахлобучил ее на голову. Это оказалась шапка шута, шапка арлекина — с длинными тряпичными рогами и с бубенчиками.

Человек приблизился, прыгая и кривляясь, и, несмотря на то что его худое большеглазое лицо все время подергивалось, я поняла, что он молод: может быть, мой ровесник, может, еще моложе.

Шут то сопровождал нас с одной стороны, то перебегал на другую, а потом под звон негромким чистым тенором завел однообразную песню… которая мне очень не понравилась. В этой песне не только мотив был однообразным, но и слова:

— Принц ведет себе невесту, птичку в золотую клетку… Принц ведет себе невесту, птичку в золотую клетку… Принц ведет себе невесту, птичку в золотую клетку…

…Я еле успела броситься на руку Кайлеана, и заряд, который должен был испепелить певца, прошел мимо. На стене, сложенной из грубого тесаного камня, осталось большое пятно копоти.

Шут сел на мостовую и, закрывая голову руками, горько заплакал, а Кайлеан сердито выкрикнул:

— Какого дьявола, Данимира Андреевна?

Я выразительно посмотрела на него и покрутила пальцем у виска. Потом, догадавшись, что меня могут неправильно понять, потыкала в сторону плачущего и снова изобразила тот же жест.

Не знаю, что помогло больше — мои ужимки или чужие рыдания, но Кайлеан остыл быстро, и, хотя ноздри его сердито раздувались, он фыркнул, отвернулся и потащил меня дальше.

Странный шут отстал, а песенка — нет.

Удивительно навязчивая мелодия…

Когда мы проходили сквозь анфиладу залов заброшенного пустынного дворца, из окон которого можно было видеть только желтые барханы, простиравшиеся до горизонта, в воздухе стояло негромкое, но ощутимое не то гудение, не то жужжание. Даже пол здесь был покрыт толстым слоем песка, и мне казалось, что звуки издают сами песчинки. Наверное, от звукового зуда в ушах навязчивая песенка ожила как неубиваемый зомби и принялась колобродить в сознании. Тогда я в сердцах подумала, что лучше бы Кайлеан испепелил певца-дурачка до того, как он открыл рот.

Но тут анфилада закончилась.

Кайлеан налег плечом на тяжелую резную дверь, она отворилась, и жужжание исчезло вместе с песенкой.

Могучий рев ударил в уши.

Мы оказались на широком мокром гранитном выступе посреди грандиозного водопада. Гранит обрывался в пустоту, по обеим сторонам его окружали бурные пенистые воды, неудержимо несущиеся к краю пропасти; берега скрывала завеса водяной пыли, да и существовали ли они?

Кайлеан подвел меня к краю, взмахнул рукой, очертил круг над нашими головами и щелкнул пальцами.

Шум пропал, будто отключили ток, питающий гигантские динамики.

В звенящей тишине Кайлеан сказал:

— Конец пути, Данимира Андреевна. Последний переход. Я сосчитаю до трех, и прыгаем вниз. Если все будет хорошо, окажемся в Эрмитании.

Я, вытянув шею, заглянула в кипящую бездну, потом воззрилась на него с вопросительным выражением: а если все будет плохо?

Кайлеан, как всегда, понял правильно.

— Водяную пыль видите?

Я на всякий случай еще раз огляделась по сторонам и кивнула.

— При неблагоприятном исходе окажемся в том же виде. Пожалуй, ради такого случая… можете говорить, Данимира Андреевна. Вам есть что сказать?

Он с насмешливым любопытством наблюдал за мной.

О да. Мне было что сказать.

Я откашлялась и чуть хриплым от долгого молчания голосом сказала:

— А представляете, Кайлеан Георгиевич, вот возвращаемся мы — и попадаем на Землю, а там, оказывается, прошли тысячелетия, и все давным-давно улетели на Марс или еще куда, и планета вся такая дикая, заросшая, и города разрушены, и дороги… кругом одни беспечные животные, а из людей только мы с вами вдвоем…

Кайлеан Георгиевич, видимо, слишком живо представил себе эту картину, потому что сначала замер, глядя каким-то расфокусированным взглядом, а потом вдруг наклонился и поцеловал меня в губы.

Поцелуй был краток и длился всего на долю секунды дольше, чтобы считаться целомудренным, но мне хватило и этого мгновения: сердце ухнуло вниз, ноги стали ватными, а в голове образовалась пустота.

Эта пустота помешала мне напугаться… хотя стоило бы, и помешала вовремя вспомнить, что можно говорить вслух. Я немо уставилась на Кайлеана.

Кайлеан в ответ пожал плечами. Жест мог бы показаться безразличным, если бы его лицо не излучало поистине мальчишеское удовлетворение.

— Давно хотел узнать… можете не уходить в монастырь, Данимира Андреевна.

Я не смогла ответить — просто не знала, что сказать.

Он взмахнул рукой, щелкнул пальцами, и рев водопада вновь с силой ударил по ушам.

Кайлеан, глядя на меня, выговорил что-то еще, но расслышать его слова было невозможно. Потом он показал мне сжатый кулак и начал отсчет, выкидывая пальцы.

На счет «три» мы, по-прежнему держась за руки, прыгнули вниз.

Content

Агата Бариста
ТРИ КОРОЛЕВСКИХ СЛОВА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15