Горький Максим

В людях - русский и английский параллельные тексты

Maksim Gorky

А.М.Горький

In the World

В людях

CHAPTER I

I

I WENT out into the world as "shop-boy" at a fashionable boot-shop in the main street of the town.

Я - в людях, служу "мальчиком" при магазине "модной обуви", на главной улице города.

My master was a small, round man. He had a brown, rugged face, green teeth, and watery, mud-colored eyes.

Мой хозяин - маленький, круглый человечек; у него бурое, стёртое лицо, зелёные зубы, водянисто-грязные глаза.

At first I thought he was blind, and to see if my supposition was correct, I made a grimace.

Он кажется мне слепым, и, желая убедиться в этом, я делаю гримасы.

"Don't pull your face about!" he said to me gently, but sternly.

- Не криви рожу,- тихонько, но строго говорит он.

The thought that those dull eyes could see me was unpleasant, and I did not want to believe that this was the case. Was it not more than probable that he had guessed I was making grimaces?

Неприятно, что эти мутные глаза видят меня, и не верится, что они видят,- может быть, хозяин только догадывается, что я гримасничаю?

"I told you not to pull your face about," he said again, hardly moving his thick lips.

- Я сказал - не криви рожу,- ещё тише внушает он, почти не шевеля толстыми губами.

"Don't scratch your hands," his dry whisper came to me, as it were, stealthily.

- Не чеши рук,- ползет ко мне его сухой шопот.

"You are serving in a first-class shop in the main street of the town, and you must not forget it.

- Ты служишь в первоклассном магазине на главной улице города, это надо помнить!

The door-boy ought to stand like a statue."

Мальчик должен стоять при двери, как статуй...

I did not know what a statue was, and I couldn't help scratching my hands, which were covered with red pimples and sores, for they had been simply devoured by vermin.

Я не знаю, что такое статуй, и не могу не чесать рук,- обе они до локтей покрыты красными пятнами и язвами, их нестерпимо разъедает чесоточный клещ.

"What did you do for a living when you were at home?" asked my master, looking at my hands.

- Ты чем занимался дома? - спрашивает хозяин, рассматривая руки.

I told him, and he shook his round head, which was closely covered with gray hair, and said in a shocked voice:

Я рассказываю, он качает круглой головой, плотно оклеенной серыми волосами, и обидно говорит:

"Rag-picking! Why, that is worse than begging or stealing!"

- Ветошничество - это хуже нищенства, хуже воровства.

I informed him, not without pride:

Не без гордости я заявляю:

"But I stole as well."

- Я ведь и воровал тоже.

At this he laid his hands on his desk, looking just like a cat with her paws up, and fixed his eyes on my face with a terrified expression as he whispered:

Тогда, положив руки на конторку, точно кот лапы, он испуганно упирается пустыми глазами в лицо мне и шипит:

"Wha - a - t?

- Что-о?

How did you steal?"

Как это воровал?

I explained how and what I had stolen.

Я объясняю - как и что.

"Well, well, I look upon that as nothing but a prank.

- Ну, это сочтём за пустяки.

But if you rob me of boots or money, I will have you put in prison, and kept there for the rest of your life."

А если ты у меня украдёшь ботинки али деньги, я тебя устрою в тюрьму до твоих совершенных лет...

He said this quite calmly, and I was frightened, and did not like him any more.

Он сказал это спокойно, я испугался и ещё больше невзлюбил его.

Besides the master, there were serving in the shop my cousin, Sascha Jaakov, and the senior assistant, a competent, unctuous person with a red face.

Кроме хозяина, в магазине торговал мой брат, Саша Яковлев, и старший приказчик - ловкий, липкий и румяный человек.

Sascha now wore a brown frock-coat, a false shirt-front, a cravat, and long trousers, and was too proud to take any notice of me.

Саша носил рыженький сюртучок, манишку, галстук, брюки навыпуск, был горд и не замечал меня.

When grandfather had brought me to my master, he had asked Sascha to help me and to teach me. Sascha had frowned with an air of importance as he said warningly:

Когда дед привёл меня к хозяину и просил Сашу помочь мне, поучить меня,- Саша важно нахмурился, предупреждая:

"He will have to do what I tell him, then."

- Нужно, чтоб он меня слушался!

Laying his hand on my head, grandfather had forced me to bend my neck.

Положив руку на голову мою, дед согнул мне шею.

"You are to obey him; he is older than you both in years and experience."

- Слушай его, он тебя старше и по годам и по должности...

And Sascha said to me, with a nod:

А Саша, выкатив глаза, внушил мне:

"Don't forget what grandfather has said."

- Помни, что дедушка сказал!

He lost no time in profiting by his seniority.

И с первого же дня начал усердно пользоваться своим старшинством.

"Kashirin, don't look so goggle-eyed," his master would advise him.

- Каширин, не вытаращивай зенки,- советовал ему хозяин.

"I- I 'm all right," Sascha would mutter, putting his head down. But the master would not leave him alone.

- Я - ничего-с,- отвечал Саша, наклоняя голову, но хозяин не отставал:

"Don't butt; the customers will think you are a goat."

- Не бычись, покупатели подумают, что ты козёл...

The assistant smiled respectfully, the master stretched his lips in a hideous grin, and Sascha, his face flushing, retreated behind the counter.

Приказчик почтительно смеялся, хозяин уродливо растягивал губы, Саша, багрово налившись кровью, скрывался за прилавком.

I did not like the tone of these conversations. Many of the words they used were unintelligible to me, and sometimes they seemed to be speaking in a strange language.

Мне не нравились эти речи, я не понимал множества слов, иногда казалось, что эти люди говорят на чужом языке.

When a lady customer came in, the master would take his hands out of his pockets, tug at his mustache, and fix a sweet smile upon his face - a smile which wrinkled his cheeks, but did not change the expression of his dull eyes.

Когда входила покупательница, хозяин вынимал из кармана руку, касался усов и приклеивал на лицо своё сладостную улыбку; она, покрывая щёки его морщинами, не изменяла слепых глаз.

The assistant would draw himself up, with his elbows pressed closely against his sides, and his wrists respectfully dangling. Sascha would blink shyly, trying to hide his protruding eyes, while I would stand at the door, surreptitiously scratching my hands, and observing the ceremonial of selling.

Приказчик вытягивался, плотно приложив локти к бокам, а кисти их почтительно развешивал в воздухе, Саша пугливо мигал, стараясь спрятать выпученные глаза, я стоял у двери, незаметно почесывая руки, и следил за церемонией продажи.

Kneeling before the customer, the assistant would try on shoes with wonderfully deft fingers.

Стоя перед покупательницей на коленях, приказчик примеряет башмак, удивительно растопырив пальцы.

He touched the foot of the woman so carefully that his hands trembled, as if he were afraid of breaking her leg. But the leg was stout enough. It looked like a bottle with sloping shoulders, turned neck downward.

Руки у него трепещут, он дотрагивается до ноги женщины так осторожно, точно он боится сломать ногу, а нога - толстая, похожа на бутылку с покатыми плечиками, горлышком вниз.

One of these ladies pulled her foot away one day, shrieking:

Однажды какая-то дама сказала, дрыгая ногой и поёживаясь:

"Oh, you are tickling me!"

- Ах, как вы щекочете...

"That is - because - you are so sensitive," the assistant explained hastily, with warmth.

- Это-с - из вежливости,- быстро и горячо объяснил приказчик.

It was comical to watch him fawning upon the customers, and I had to turn and look through the glass of the door to keep myself from laughing.

Было смешно смотреть, как он липнет к покупательнице, и чтобы не смеяться, я отворачивался к стеклу двери.

But something used to draw me back to watcli the sale. The proceedings of the assistant were very interesting, and while I looked at him I was thinking that I should never be able to make my fingers move so delicately, or so deftly put boots on other people's feet.

Но неодолимо тянуло наблюдать за продажей,- уж очень забавляли меня приемы приказчика, и в то же время я думал, что никогда не сумею так вежливо растопыривать пальцы, так ловко насаживать башмаки на чужие ноги.

It often happened that the master went away from the shop into a little room behind it, and he would call Sascha to him, leaving the assistant alone with the customer.

Часто, бывало, хозяин уходил из магазина в маленькую комнатку за прилавком и звал туда Сашу; приказчик оставался глаз на глаз с покупательницей.

Once, lingering over the foot of a red-haired woman, he took it between his fingers and kissed it.

Раз, коснувшись ноги рыжей женщины, он сложил пальцы щепотью и поцеловал их.

"Oh," breathed the woman, "what a bold man you are!"

- Ах,- вздохнула женщина,- какой вы шалунишка!

He puffed out his cheeks and emitted a long-drawn-out sound:

А он надул щеки и тяжко произнес:

"0 - 0 - hi"

- Мм-ух!

At this I laughed so much that, to keep my feet, I had to hang on to the handle of the door. It flew open, and my head knocked against one of the panes of glass and broke it.

Тут я расхохотался до того, что, боясь свалиться с ног, повис на ручке двери, дверь отворилась, я угодил головой в стекло и вышиб его.

The assistant stamped his foot at me, my master hit me on the head with his heavy gold ring, and Sascha tried to pull my ears. In the evening, when we were on our way home, he said to me, sternly:

Приказчик топал на меня ногами, хозяин стучал по голове моей тяжёлым золотым перстнем, Саша пытался трепать мои уши, а вечером, когда мы шли домой, строго внушал мне:

"You will lose your place for doing things like that.

- Прогонят тебя за эти штуки!

I 'd like to know where the joke comes in."

Ну, что тут смешного?

And then he explained: "If ladies take a fancy to the assistant, it is good for trade.

И объяснил: если приказчик нравится дамам -торговля идёт лучше.

A lady may not be in need of boots, but she comes in and buys what she does not want just to have a look at the assistant, who pleases her.

- Даме и не нужно башмаков, а она придёт да лишние купит, только бы поглядеть на приятного приказчика.

But you - you can't understand!

А ты - не понимаешь!

One puts oneself out for you, and - "

Возись с тобой...

This incensed me. No one put himself out for me, and he least of all.

Это меня обидело,- никто не возился со мной, а он тем более.

In the morning the cook, a sickly, disagreeable woman, used to call me before him. I had to clean the boots and brush the clothes of the master, the assistant, and Sascha, get the samovar ready, bring in wood for all the stoves, and wash up.

По утрам кухарка, женщина больная и сердитая, будила меня на час раньше, чем его; я чистил обувь и платье хозяев, приказчика, Саши, ставил самовар, приносил дров для всех печей, чистил судки для обеда.

When I got to the shop I had to sweep the floor, dust, get the tea ready, carry goods to the customers, and go home to fetch the dinner, my duty at the door being taken in the meantime by Sascha, who, finding it lowering to his dignity, rated me.

Придя в магазин, подметал пол, стирал пыль, готовил чай, разносил покупателям товар, ходил домой за обедом; мою должность у двери в это время исполнял Саша и, находя, что это унижает его достоинство, ругал меня:

"Lazy young wretch!

- Увалень!

I have to do all your work for you."

Работай вот за тебя...

This was a wearisome, dull life for me. I was accustomed to live independently in the sandy streets of Kunavin, on the banks of the turbid Oka, in the fields or woods, from morning to night.

Мне было тягостно и скучно, я привык жить самостоятельно, с утра до ночи на песчаных улицах Кунавина, на берегу мутной Оки, в поле, и в лесу.

I was parted from grandmother and from my comrades. I had no one to speak to, and life was showing me her seamy, false side.

Не хватало бабушки, товарищей, не с кем было говорить, а жизнь раздражала, показывая мне свою неказистую, лживую изнанку.

There were occasions on which a customer went away without making ' a purchase, when all three would feel themselves affronted.

Нередко случалось, что покупательница уходила, ничего не купив,- тогда они, трое, чувствовали себя обиженными.

The master would put his sweet smile away in his pocket as he said:

Хозяин прятал в карман свою сладкую улыбку, командовал:

"Kashirin, put these things away."

- Каширин, прибери товар!

Then he would grumble:

И ругался:

"There's a pig of a woman!

- Ишь нарыла, свинья!

The fool found it dull sitting at home, so she must come and turn our shop upside down!

Скушно дома сидеть дуре, так она по магазинам шляется.

If you were my wife, I 'd give you something!"

Была бы ты моей женой - я б тебя...

His wife, a dried-up woman with black eyes and a large nose, simply made a doormat of him. She used to scold him as if he were a servant.

Его жена, сухая, черноглазая, с большим носом, топала на него ногами и кричала, как на слугу.

Often, after he had shown out a frequent customer with polite bows and pleasant words, they would all begin to talk about her in a vile and shameless manner, arousing in me a desire to run into the street after her and tell her what they said.

Часто, проводив знакомую покупательницу вежливыми поклонами и любезными словами, они говорили о ней грязно и бесстыдно, вызывая у меня желание выбежать на улицу и, догнав женщину, рассказать, как говорят о ней.

I knew, of course, that people generally speak evil of one another behind one another's backs, but these spoke of every one in a particularly revolting manner, as if they were in the front rank of good people and had been appointed to judge the rest of the world.

Я, конечно, знал, что люди вообще плохо говорят друг о друге за глаза, но эти говорили обо всех особенно возмутительно, как будто они были кем-то признаны за самых лучших людей и назначены в судьи миру.

Envious of many of them, they were never known to praise any one, and knew something bad about everybody.

Многим завидуя, они никогда никого не хвалили и о каждом человеке знали что-нибудь скверное.

One day there came to the shop a young woman with bright, rosy cheeks and sparkling eyes, attired in a velvet cloak with a collar of black fur. Her face rose out of the fur like a wonderful flower.

Как-то раз в магазин пришла молодая женщина, с ярким румянцем на щеках и сверкающими глазами, она была одета в бархатную ротонду с воротником черного меха,- лицо её возвышалось над мехом, как удивительный цветок.

When she had thrown the cloak off her shoulders and handed it to Sascha, she looked still more beautiful. Her fine figure was fitted tightly with a blue-gray silk robe; diamonds sparkled in her ears. She reminded me of "Vassilissa the Beautiful," and I could have believed that she was in truth the governor's wife.

Сбросив с плеч ротонду на руки Саши, она стала ещё красивее: стройная фигура была туго обтянута голубовато-серым шёлком, в ушах сверкали брильянты,- она напоминала мне Василису Прекрасную, и я был уверен, что это сама губернаторша.

They received her with particular respect, bending before her as if she were a bright light, and almost choking themselves in their hurry to get out polite words.

Её приняли особенно почтительно, изгибаясь перед нею, как перед огнём, захлёбываясь любезными словами.

All three rushed about the shop like wild things: their reflections bobbed up and down in the glass of the cupboard.

Все трое метались по магазину, точно бесы; на стёклах шкапов скользили их отражения, казалось, что всё кругом загорелось, тает и вот сейчас примет иной вид, иные формы.

But when she left, after having bought some expensive boots in a great hurry, the master, smacking his lips, whistled and said:

А когда она, быстро выбрав дорогие ботинки, ушла, хозяин, причмокнув, сказал со свистом:

"Hussy!"

- С-сука...

"An actress - that sums her up," said the assistant, contemptuously.

- Одно слово - актриса,- с презрением молвил приказчик.

They began to talk of the lovers of the lady and the luxury in which she lived.

И они стали рассказывать друг другу о любовниках дамы, о её кутежах.

After dinner the master went to sleep in the room behind the shop, and I, opening his gold watch, poured vinegar into the works.

После обеда хозяин лёг спать в комнате за магазином, а я, открыв золотые его часы, накапал в механизм уксуса.

It was a moment of supreme joy to me when he awoke and came into the shop, with his watch in his hand, muttering wildly:

Мне было очень приятно видеть, как он, проснувшись, вышел в магазин с часами в руках и растерянно бормотал:

"What can have happened?

- Что за оказия?

My watch is all wet.

Вдруг часы вспотели!

I never remember such a thing happening before. It is all wet; it will be ruined."

Никогда этого не бывало вспотели! Уж не к худу ли?

In addition to the burden of my duties in the shop and the housework, I was weighed down by depression. I often thought it would be a good idea to behave so badly that I should get my dismissal.

Несмотря на обилие суеты в магазине и работы дома, я словно засыпал в тяжёлой скуке, и всё чаще думалось мне: что бы такое сделать, чтоб меня прогнали из магазина?

Snow-covered people passed the door of the shop without making a sound. They looked as if on their way to somebody's funeral. Having meant to accompany the body to the grave, they had been delayed, and, being late for the funeral procession, were hurrying to the graveside.

Снежные люди молча мелькают мимо двери магазина,- кажется, что они кого-то хоронят, провожают на кладбище, но опоздали к выносу и торопятся догнать гроб.

The horses quivered with the effort of making their way through the snow-drifts.

Трясутся лошади, с трудом одолевая сугробы.

From the belfry of the church behind the shop the bells rang out with a melancholy sound every day. It was Lent, and every stroke of the bell fell upon my brain as if it had been a pillow, not hurting, but stupefying and deafening, me.

На колокольне церкви за магазином каждый день уныло звонят - великий пост; удары колокола бьют по голове, как подушкой: не больно, а глупеешь и глохнешь от этого.

One day when I was in the yard unpacking a case of new goods just received, at the door of the shop, the watchman of the church, a crooked old man, as soft as if he were made of rags and as ragged as if he had been torn to pieces by dogs, approached me.

Однажды, когда я разбирал на дворе, у двери в магазин, ящик только что полученного товара, ко мне подошел церковный сторож, кособокий старичок, мягкий, точно из тряпок сделан, и растрепанный, как будто его собаки рвали.

"Are you going to be kind and steal some goloshes for me?" he asked.

- Ты бы, человече божий, украл мне калошки, а? -предложил он.

I was silent.

Я промолчал.

He sat down on an empty case, yawned, made the sign of the cross over his mouth, and repeated:

Присев на пустой ящик, он зевнул, перекрестил рот и снова:

"Will you steal them for me?"

- Украдь, а?

"It is wrong to steal," I informed him.

- Воровать нельзя! - сообщил я ему.

"But people steal all the same.

- А воруют, однако.

Old age must have its compensations."

Уважь старость!

He was pleasantly different from the people among whom I lived. I felt that he had a firm belief in my readiness to steal, and I agreed to hand him the goloshes through the window.

Он был приятно не похож на людей, среди которых я жил; я почувствовал, что он вполне уверен в моей готовности украсть, и согласился подать ему калоши в форточку окна.

"That's right," he said calmly, without enthusiasm.

- Вот и ладно,- не радуясь, спокойно сказал он.

"You are not deceiving me?

- Не омманешь?

No, I see that you are not."

Ну, ну, уж я вижу, что не омманешь...

He was silent for a moment, trampling the dirty, wet snow with the soles of his boots. Then he lit a long pipe, and suddenly startled me.

Посидел с минуту молча, растирая грязный, мокрый снег подошвой сапога, потом закурил глиняную трубку и вдруг испугал меня:

"But suppose it is I who deceive you?

- А ежели я тебя омману?

Suppose I take the goloshes to your master, and tell him that you have sold them to me for half a ruble?

Возьму эти самые калоши, да к хозяину отнесу, да и скажу, что продал ты мне их за полтину?

What then?

А?

Their price is two rubles, and you have sold them for half a ruble.

Цена им свыше двух целковых, а ты - за полтину!

As a present, eh?"

На гостинцы, а?

I gazed at him dumbly, as if he had already done what he said he would do; but he went on talking gently through his nose, looking at his boots, and blowing out blue smoke.

Я немотно смотрел на него, как будто он уже сделал то, что обещал, а он всё говорил тихонько, гнусаво, глядя на свой сапог и попыхивая голубым дымом.

"Suppose, for example, that your master has said to me, 'Go and try that youngster, and see if he is a thief?

- Если окажется, напримерно, что это хозяин же и научил меня: иди испытай мне мальца - насколько он вор?

What then?"

Как тогда будет?

"I shall not give you the goloshes," I said, angry and frightened.

- Не дам я тебе калоши,- сказал я сердито.

"You must give them now that you have promised."

- Теперь уж нельзя не дать, коли обещал!

He took me by the arm and drew me to him, and, tapping my forehead with his cold fingers, drawled:

Он взял меня за руку, привлёк к себе и, стукая холодным пальцем по лбу моему, лениво продолжал:

"What are you thinking of, with your 'take this' and 'take that'?"

- Как же это ты ни с того, ни с сего,- на, возьми?!

"You asked me for them yourself."

- Ты сам просил.

"I might ask you to do lots of things.

- Мало ли чего я могу попросить!

I might ask you to come and rob the church. Would you do it?

Я тебя попрошу церкву ограбить, как же ты -ограбишь?

Do you think you can trust everybody?

Разве можно человеку верить?

Ah, you young fool!"

Ах ты, дурачок...

He pushed me away from him and stood up.

И, оттолкнув меня, он встал.

"I don't want stolen goloshes. I am not a gentleman, and I don't wear goloshes.

- Калошев мне не надо краденых, я не барин, калошей не ношу.

I was only making fun of you.

Это я пошутил только...

For your simplicity, when Easter comes, I will let you come up into the belfry and ring the bells and look at the town."

А за простоту твою, когда пасха придёт, я те на колокольню пущу, звонить будешь, город поглядишь...

"I know the town."

- Я знаю город.

"It looks better from the belfry."

- С колокольни он краше...

Dragging his broken boots in the snow, he went slowly round the corner of the church, and I looked after him, wondering dejectedly and fearfully whether the old man had really been making fun of me, or had been sent by my master to try me.

Зарывая носки сапог в снег, он медленно ушёл за угол церкви, а я, глядя вслед ему, уныло, испуганно думал: действительно пошутил старичок или подослан был хозяином проверить меня?

I did not want to go back to the shop.

Идти в магазин было боязно.

Sascha came hurriedly into the yard and shouted:

На двор выскочил Саша и закричал:

"What the devil has become of you?"

- Какого чорта ты возишься!

I shook my pincers at him in a sudden access of rage.

Я замахнулся на него клещами, вдруг взбесившись.

I knew that both he and the assistant robbed the master. They would hide a pair of boots or slippers in the stovepipe, and when they left the shop, would slip them into the sleeves of their overcoats.

Я знал, что он и приказчик обкрадывают хозяина: они прятали пару ботинок или туфель в трубу печи, потом, уходя из магазина, скрывали их в рукавах пальто.

I did not like this, and felt alarmed about it, for I remembered the threats of the master.

Это не нравилось мне и пугало меня,- я помнил угрозу хозяина.

"Are you stealing?" I had asked Sascha.

- Ты воруешь? - спросил я Сашу.

"Not I, but the assistant," he would explain crossly. "I am only helping him.

- Не я, а старший приказчик,- объяснил он мне строго,- я только помогаю ему.

He says, 'Do as I tell you,' and I have to obey. If I did not, he would do me some mischief.

Он говорит - услужи! Я должен слушаться, а то он мне пакость устроит.

As for master, he was an assistant himself once, and he understands.

Хозяин! Он сам вчерашний приказчик, он всё понимает.

But you hold your tongue."

А ты молчи!

As he spoke, he looked in the glass and set his tie straight with just such a movement of his naturally spreading fingers as the senior assistant employed.

Г оворя, он смотрел в зеркало и поправлял галстук теми же движениями неестественно растопыренных пальцев, как это делал старший приказчик.

He was unwearying in his demonstrations of his seniority and power over me, scolding me in a bass voice, and ordering me about with threatening gestures.

Он неутомимо показывал мне своё старшинство и власть надо мною, кричал на меня басом, а приказывая мне, вытягивал руку вперёд отталкивающим жестом.

I was taller than he, but bony and clumsy, while he was compact, flexible, and fleshy.

Я был выше его и сильнее, но костляв и неуклюж, а он - плотненький, мягкий и масляный.

In his frock-coat and long trousers he seemed an important and substantial figure in my eyes, and yet there was something ludicrous and unpleasing about him.

В сюртуке и брюках навыпуск он казался мне важным, солидным, но было в нём что-то неприятное, смешное.

He hated the cook, a curious woman, of whom it was impossible to decide whether she was good or bad.

Он ненавидел кухарку, бабу странную,- нельзя было понять, добрая она или злая.

"What I love most in the world is a fight," she said, opening wide her burning black eyes. "I don't care what sort of fight it is, cock-fights, dog-fights, or fights between men. It is all the same to me."

- Лучше всего на свете люблю я бои,- говорила она, широко открыв чёрные, горячие глаза.- Мне всё едино, какой бой: петухи ли дерутся, собаки ли, мужики - мне это всё едино!

And if she saw cocks or pigeons fighting in the yard, she would throw aside her work and watch the fight to the end, standing dumb and motionless at the window.

И если на дворе дрались петухи или голуби, она, бросив работу, наблюдала за дракою до конца её, глядя в окно, глухая, немая.

In the evenings she would say to me and Sascha:

По вечерам она говорила мне и Саше:

"Why do you sit there doing nothing, children? You had far better be fighting."

- Что вы, ребятишки, зря сидите, подрались бы лучше!

This used to make Sascha angry.

Саша сердится:

"I am not a child, you fool; I am junior assistant."

- Я тебе, дуре, не ребятишка, а второй приказчик!

"That does not concern me.

- Ну, этого я не вижу.

In my eyes, while you remain unmarried, you are a child."

Для меня, покуда не женат, ребёнок!

"Fool! Blockhead!"

- Дура, дурья голова...

"The devil is clever, but God does not love him."

- Бес умён, да его бог не любит.

Her talk was a special source of irritation to Sascha, and he used to tease her; but she would look at him contemptuously, askance, and say:

Её поговорки особенно раздражали Сашу, он дразнил её, а она, презрительно скосив на него глаза, говорила:

"Ugh, you beetle! One of God's mistakes!"

- Эх ты, таракан, богова ошибка!

Sometimes he would tell me to rub blacking or soot on her face when she was asleep, stick pins into her pillow, or play other practical jokes on her; but I was afraid of her. Besides, she slept very lightly and used to wake up frequently. Lighting the lamp, she would sit on the side of her bed, gazing fixedly at something in the corner.

Не однажды он уговаривал меня намазать ей, сонной, лицо ваксой или сажей, натыкать в её подушку булавок или как-нибудь иначе "подшутить" над ней, но я боялся кухарки, да и спала она чутко, часто просыпаясь; проснётся, зажжёт лампу и сидит на кровати, глядя куда-то в угол.

Sometimes she came over to me, where I slept behind the stove, and woke me up, saying hoarsely:

Иногда она приходила ко мне за печку и, разбудив меня, просила хрипло:

"I can't sleep, Leksyeka. I am not very well. Talk to me a little."

- Не спится мне, Лексейка, боязно чего-то, поговори-ка ты со мной.

Half asleep, I used to tell her some story, and she would sit without speaking, swaying from side to side.

Сквозь сон я что-то рассказывал ей, а она сидела молча и покачивалась.

I had an idea that her hot body smelt of wax and incense, and that she would soon die.

Мне казалось, что горячее тело её пахнет воском и ладаном и что она скоро умрёт.

Every moment I expected to see her fall face downward on the floor and die.

Может быть, даже сейчас вот ткнётся лицом в пол и умрёт.

In terror I would begin to speak loudly, but she would check me.

Со страха я начинал говорить громко, но она останавливала меня:

" 'S-sh!

- ТТТттт!

You will wake the whole place up, and they will think that you are my lover."

А то сволочи проснутся, подумают про тебя, что ты любовник мой...

She always sat near me in the same attitude, doubled up, with her wrists between her knees, squeezing them against the sharp bones of her legs.

Сидела она около меня всегда в одной позе: согнувшись, сунув кисти рук между колен, сжимая их острыми костями ног.

She had no chest, and even through the thick linen night-dress her ribs were visible, just like the ribs of a broken cask.

Грудей у неё не было, и даже сквозь толстую холстину рубахи проступали рёбра, точно обручи на рассохшейся бочке.

After sitting a long time in silence, she would suddenly whisper:

Сидит долго молча и вдруг прошепчет:

"What if I do die, it is a calamity which happens to all."

- Хоть умереть бы, что ли, такая всё тоска...

Or she would ask some invisible person,

Или спросит кого-то:

"Well, I have lived my life, haven't If

- Вот и дожила - ну?

"Sleep!" she would say, cutting me short in the middle of a word, and, straightening herself, would creep noiselessly across the dark kitchen.

- Спи! - говорила она, прерывая меня на полуслове, разгибалась и, серая, таяла бесшумно в темноте кухни.

"Witch!" Sascha used to call her behind her back.

- Ведьма! - звал её Саша за глаза.

I put the question to him:

Я предложил ему:

"Why don't you call her that to her face?"

- А ты в глаза скажи ей это!

"Do you think that I am afraid to?"

- Думаешь, побоюсь?

But a second later he said, with a frown:

Но тотчас же сморщился, говоря:

"No, I can't say it to her face.

- Нет, в глаза не скажу!

She may really be a witch."

Может, она вправду ведьма...

Treating every one with the same scornful lack of consideration, she showed no indulgence to me, but would drag me out of bed at six o'clock every morning, crying:

Относясь ко всем пренебрежительно и сердито, она и мне ни в чём не мирволила,- дёрнет меня за ногу в шесть часов утра и кричит:

"Are you going to sleep forever?

- Буде дрыхнуть-то!

Bring the wood in!

Тащи дров!

Get the samovar ready!

Ставь самовар!

Clean the door-plate!"

Чисти картошку!..

Sascha would wake up and complain:

Просыпался Саша и ныл:

"What are you bawling like that for?

- Что ты орёшь?

I will tell the master. You don't give any one a chance to sleep."

Я хозяину скажу, спать нельзя...

Moving quickly about the kitchen with her lean, withered body, she would flash her blazing, sleepless eyes upon him.

Быстро передвигая по кухне свои сухие кости, она сверкала в его сторону воспалёнными бессонницей глазами:

"Oh, it's you, God's mistake?

- У, богова ошибка!

If you were my son, I would give you something!"

Был бы ты мне пасынок, я бы тебя ощипала.

Sascha would abuse her, calling her "accursed one," and when we were going to the shop he said to me: "We shall have to do something to get her sent away.

- Проклятая,- ругался Саша и по дороге в магазин внушал мне: - Надо сделать, чтоб её прогнали.

We'll put salt in everything when she's not looking. If everything is cooked with too much salt, they will get rid of her.

Надо, незаметно, соли во всё подбавлять,- если у неё всё будет пересолено, прогонят её.

Or paraffin would do.

А то керосину!

What are you gaping about?"

Ты чего зеваешь?

"Why don't you do it yourself?"

- А ты?

He snorted angrily:

Он сердито фыркнул:

"Coward!"

- Трус!

The cook died under our very eyes. She bent down to pick up the samovar, and suddenly sank to the floor without uttering a word, just as if some one had given her a blow on the chest. She moved over on her side, stretched out her arms, and blood trickled from her mouth.

Кухарка умерла на наших глазах: наклонилась, чтобы поднять самовар, и вдруг села на пол, точно кто-то толкнул её в грудь, потом молча свалилась на бок, вытягивая руки вперёд, а изо рта у нее потекла кровь.

We both understood in a flash that she was dead, but, stupefied by terror, we gazed at her a long time without strength to say a word.

Мы оба тотчас поняли, что она умерла, но, стиснутые испугом, долго смотрели на неё, не в силах слова сказать.

At last Sascha rushed headlong out of the kitchen, and I, not knowing what to do, pressed close to the window in the light.

Наконец Саша стремглав бросился вон из кухни, а я, не зная, что делать, прижался у окна, на свету.

The master came in, fussily squatted down beside her, and touched her face with his finger.

Пришёл хозяин, озабоченно присел на корточки, пощупал лицо кухарки пальцем, сказал:

"She is dead; that's certain," he said.

- Действительно умерла...

"What can have caused it?"

Что такое?

He went into the corner where hung a small image of Nikolai Chudovortz and crossed himself; and, when he had prayed he went to the door and commanded:

И стал креститься в угол, на маленький образок Николы Чудотворца, а помолившись, скомандовал в сени:

"Kashirin, run quickly and fetch the police!"

- Каширин, беги, объяви полиции!

The police came, stamped about, received money for drinks, and went. They returned later, accompanied by a man with a cart, lifted the cook by the legs and the head, and carried her into the street.

Пришёл полицейский, потоптался, получил на чай, ушёл; потом снова явился, а с ним - ломовой извозчик; они взяли кухарку за ноги, за голову и унесли её на улицу.

The mistress stood in the doorway and watched them. Then she said to me:

Заглянула из сеней хозяйка, приказала мне:

"Wash the floor!"

- Вымой пол!

And the master said:

А хозяин сказал:

"It is a good thing that she died in the evening."

- Хорошо, что она вечером померла...

I could not understand why it was a good thing.

Я не понял, почему это хорошо.

When we went to bed Sascha said to me with unusual gentleness:

Когда ложились спать, Саша сказал мне необычно кротко:

"Don't put out the lamp!"

- Не гаси лампу!

"Are you afraid?"

~ Боишься?

He covered his head with the blanket, and lay silent a long time.

Он закутал голову одеялом и долго лежал молча.

The night was very quiet, as if it were listening for something, waiting for something. It seemed to me that the next minute a bell rang out, and suddenly the whole town was running and shouting in a great terrified uproar.

Ночь была тихая, словно прислушивалась к чему-то, чего-то ждала, а мне казалось, что вот в следующую секунду ударят в колокол и вдруг все в городе забегают, закричат в великом смятении страха.

Sascha put his nose out of the blanket and suggested softly:

Саша высунул нос из-под одеяла и предложил тихонько:

"Let's go and lie on the stove together."

- Давай ляжем на печи, рядом?

"It is hot there."

- Жарко на печи.

After a silence he said:

Помолчав, он сказал:

"How suddenly she went off, didn't she?

- Как она - сразу, а?

I am sure she was a witch.

Вот тебе и ведьма...

I can't get to sleep."

Не могу уснуть...

"Nor I, either."

- И я не могу.

He began to tell tales about dead people - how they came out of their graves and wandered till midnight about the town, seeking the place where they had lived and looking for their relations.

Он стал рассказывать о покойниках, как они, выходя из могил, бродят до полуночи по городу, ищут, где жили, где у них остались родные.

"Dead people can only remember the town," he said softly; "but they forget the streets and houses at once."

- Покойники помнят только город,- тихонько говорил он,- а улицы и дома не помнят уж...

It became quieter and quieter and seemed to be getting darker.

Становилось всё тише, как будто темнее.

Sascha raised his head and asked:

Саша приподнял голову и спросил:

"Would you like to see what I have got in my trunk?"

- Хочешь, посмотрим мой сундук?

I had long wanted to know what he hid in his trunk.

Мне давно хотелось узнать, что он прячет в сундуке.

He kept it locked with a padlock, and always opened it with peculiar caution. If I tried to peep he would ask harshly:

Он запирал его висячим замком, а открывал всегда с какими-то особенными предосторожностями и, если я пытался заглянуть в сундук, грубо спрашивал:

"What do you want, eh?"

- Чего тебе надо? Ну?

When I agreed, he sat up in bed without putting his feet to the floor, and ordered me in a tone of authority to bring the trunk to the bed, and place it at his feet.

Когда я согласился, он сел на постели, не спуская ноги на пол, и уже тоном приказания велел мне поставить сундук на постель, к его ногам.

The key hung round his neck with his baptismal cross.

Ключ висел у него на гайтане, вместе с нательным крестом.

Glancing round at the dark corners of the kitchen, he frowned importantly, unfastened the lock, blew on the lid of the trunk as if it had been hot, and at length, raising it, took out several linen garments.

Оглянув тёмные углы кухни, он важно нахмурился, отпер замок, подул на крышку сундука, точно она была горячая, и, наконец приподняв её, вынул несколько пар белья.

The trunk was half-full of chemist's boxes, packets of variously colored tea-paper, and tins which had contained blacking or sardines.

Сундук был до половины наполнен аптечными коробками, свёртками разноцветной чайной бумаги, жестянками из-под ваксы и сардин.

"What is it?"

- Это что?

"You shall see."

- А вот увидишь...

He put a foot on each side of the trunk and bent over it, singing softly:

Он обнял сундук ногами и склонился над ним, напевая тихонько:

"Czaru nebesnui "

- Царю небесный...

I expected to see toys. I had never possessed any myself, and pretended to despise them, but not without a feeling of envy for those who did possess them.

Я ожидал увидеть игрушки: я никогда не имел игрушек и относился к ним с наружным презрением, но не без зависти к тому, у кого они были.

I was very pleased to think that Sascha, such a serious character, had toys, although he hid them shame-facedly; but I quite understood his shame.

Мне очень понравилось, что у Саши, такого солидного, есть игрушки; хотя он и скрывает их стыдливо, но мне понятен был этот стыд.

Opening the first box, he drew from it the frame of a pair of spectacles, put them on his nose, and, looking at me sternly, said:

Открыв первую коробку, он вынул из неё оправу от очков, надел её на нос и, строго глядя на меня, сказал:

"It does not matter about there not being any glasses. This is a special kind of spectacle."

- Это ничего не значит, что стёкол нет, это уж такие очки!

"Let me look through them."

- Дай мне посмотреть!

"They would not suit your eyes.

- Тебе они не по глазам.

They are for dark eyes, and yours are light," he explained, and began to imitate the mistress scolding; but suddenly he stopped, and looked about the kitchen with an expression of fear.

Это для тёмных глаз, а у тебя какие-то светлые,-объяснил он и по-хозяйски крякнул, но тотчас же испуганно осмотрел всю кухню.

In a blacking tin lay many different kinds of buttons, and he explained to me with pride:

В коробке из-под ваксы лежало много разнообразных пуговиц,- он объяснил мне с гордостью:

"I picked up all these in the street.

- Это я всё на улице собрал!

All by myself!

Сам.

I already have thirty-seven."

Тридцать семь уж...

In the third box was a large brass pin, also found in the street; hobnails, worn-out, broken, and whole; buckles off shoes and slippers; brass door-handles, broken bone cane-heads; girls' fancy combs,

В третьей коробке оказались большие медные булавки, тоже собранные на улице, потом -сапожные подковки, стёртые, сломанные и цельные, пряжки от башмаков и туфель, медная дверная ручка, сломанный костяной набалдашник трости, девичья головная гребёнка,

"The Dream Book and Oracle"; and many other things of similar value.

"Сонник и оракул" и ещё множество вещей такой же ценности.

When I used to collect rags I could have picked up ten times as many such useless trifles in one month.

В моих поисках тряпок и костей я легко мог бы собрать таких пустяковых штучек за один месяц в десять раз больше.

Sascha's things aroused in me a feeling of disillusion, of agitation, and painful pity for him.

Сашины вещи вызвали у меня чувство разочарования, смущения и томительной жалости к нему.

But he gazed at every single article with great attention, lovingly stroked them with his fingers, and stuck out his thick lips importantly. His protruding eyes rested on them affectionately and solicitously; but the spectacles made his childish face look comical.

А он разглядывал каждую штучку внимательно, любовно гладил её пальцами, его толстые губы важно оттопырились, выпуклые глаза смотрели умилённо и озабоченно, но очки делали его детское лицо смешным.

"Why have you kept these things?"

- Зачем это тебе?

He flashed a glance at me through the frame of the spectacles, and asked:

Он мельком взглянул на меня сквозь оправу очков и спросил ломким дискантом:

"Would you like me to give you something?"

- Хочешь, подарю что-нибудь?

"No; I don't want anything."

- Нет, не надо...

He was obviously offended at the refusal and the poor impression his riches had made. He was silent a moment; then he suggested quietly:

Видимо, обиженный отказом и недостатком внимания к богатству его, он помолчал минуту, потом тихонько предложил:

"Get a towel and wipe them all; they are covered with dust."

- Возьми полотенце, перетрём всё, а то запылилось...

When the things were all dusted and replaced, he turned over in the bed, with his face to the wall.

Когда вещи были перетёрты и уложены, он кувырнулся в постель, лицом к стене.

The rain was pouring down. It dripped from the roof, and the wind beat against the window.

Дождь пошёл, капало с крыши, в окна торкался ветер.

Without turning toward me, Sascha said:

Не оборачиваясь ко мне, Саша сказал:

"You wait! When it is dry in the garden I will show you a thing - something to make you gasp."

- Погоди, когда в саду станет суше, я тебе покажу такую штуку ахнешь!

I did not answer, as I was just dropping off to sleep.

Я промолчал, укладываясь спать.

After a few seconds he started up, and began to scrape the wall with his hands. With quivering earnestness, he said:

Прошло ещё несколько секунд, он вдруг вскочил и, царапая руками стену, с потрясающей убедительностью заговорил:

"I am afraid - Lord, I am afraid!

- Я боюсь... Господи, я боюсь!

Lord, have mercy upon me!

Господи помилуй!

What is it?"

Что же это?

I was numbed by fear at this. I seemed to see the cook standing at the window which looked on the yard, with her back to me, her head bent, and her forehead pressed against the glass, just as she used to stand when she was alive, looking at a cock-fight.

Тут и я испугался до онемения: мне показалось, что у окна во двор, спиной ко мне, стоит кухарка, наклонив голову, упираясь лбом в стекло, как стояла она живая, глядя на петушиный бой.

Sascha sobbed, and scraped on the wall.

Саша рыдал, царапая стену, дрыгая ногами.

I made a great effort and crossed the kitchen, as if I were walking on hot coals, without daring to look around, and lay down beside him.

Я с трудом, точно по горячим углям, не оглядываясь, перешёл кухню и лёг рядом с ним.

At length, overcome by weariness, we both fell asleep.

Наревевшись до утомления, мы заснули.

A few days after this there was a holiday. We were in the shop till midday, had dinner at home, and when the master had gone to sleep after dinner, Sascha said to me secretly:

Через несколько дней после этого был какой-то праздник, торговали до полудня, обедали дома, и, когда хозяева после обеда легли спать, Саша таинственно сказал мне:

"Come along!"

- Идём!

I guessed that I was about to see the thing which was to make me gasp.

Я догадался, что сейчас увижу штуку, которая заставит меня ахнуть.

We went into the garden.

Вышли в сад.

On a narrow strip of ground between two houses stood ten old lime-trees, their stout trunks covered with green lichen, their black, naked branches sticking up lifelessly, and not one rook's nest between them.

На узкой полосе земли, между двух домов, стояло десятка полтора старых лип, могучие стволы были покрыты зелёной ватой лишаёв, чёрные голые сучья торчали мёртво. И ни одного вороньего гнезда среди них.

They looked like monuments in a graveyard. There was nothing besides these trees in the garden; neither bushes nor grass. The earth on the pathway was trampled and black, and as hard as iron, and where the bare ground was visible under last year's leaves it was also flattened, and as smooth as stagnant water.

Деревья - точно памятники на кладбище, кроме этих лип, в саду ничего не было, ни куста, ни травы; земля на дорожках плотно утоптана и черна, точно чугунная; там, где из-под жухлой прошлогодней листвы видны её лысины, она тоже подёрнута плесенью, как стоячая вода ряской.

Sascha went to a corner of the fence which hid us from the street, stood under a lime-tree, and, rolling his eyes, glanced at the dirty windows of the neighboring house.

Саша прошёл за угол, к забору с улицы, остановился под липой и, выкатив глаза, поглядел в мутные окна соседнего дома.

Squatting on his haunches, he turned over a heap of leaves with his hands, disclosing a thick root, close to which were placed two bricks deeply embedded in the ground.

Присел на корточки, разгрёб руками кучу листьев,- обнаружился толстый корень и около него два кирпича, глубоко вдавленные в землю.

He lifted these up, and beneath them appeared a piece of roof iron, and under this a square board. At length a large hole opened before my eyes, running under the root of the tree.

Он приподнял их - под ними оказался кусок кровельного железа, под железом - квадратная дощечка, наконец предо мною открылась большая дыра, уходя под корень.

Sascha lit a match and applied it to a small piece of wax candle, which he held over the hole as he said to me:

Саша зажёг спичку, потом огарок восковой свечи, сунул его в эту дырку и сказал мне:

"Look in, only don't be frightened."

- Гляди! Не бойся только...

He seemed to be frightened himself. The piece of candle in his hand shook, and he had turned pale. His lips drooped unpleasantly, his eyes were moist, and he stealthily put his free hand behind his back.

Сам он, видимо, боялся: огарок в руке его дрожал, он побледнел, неприятно распустил губы, глаза его стали влажны, он тихонько отводил свободную руку за спину.

He infected me with his terror, and I glanced very cautiously into the depths under the root, which he had made into a vault, in the back of which he had lit three little tapers that filled the cave with a blue light. It was fairly broad, though in depth no more than the inside of a pail.

Страх его передался мне, я очень осторожно заглянул в углубление под корнем,- корень служил пещере сводом,- в глубине её Саша зажёг три огонька, они наполнили пещеру синим светом.

But it was broad, and the sides were closely covered with pieces of broken glass and broken earthenware.

Она была довольно обширна, глубиною как внутренность ведра, но шире, бока её были сплошь выложены кусками разноцветных стёкол и черепков чайной посуды.

In the center, on an elevation, covered with a piece of red cloth, stood a little coffin ornamented with silver paper, half covered with a fragment of material which looked like a brocaded pall. From beneath this was thrust out a little gray bird's claw and the sharp-billed head of a sparrow.

Посредине, на возвышении, покрытом куском кумача, стоял маленький гроб, оклеенный свинцовой бумагой, до половины прикрытый лоскутом чего-то похожего на парчовый покров, из-под покрова высовывались серенькие птичьи лапки и остроносая головка воробья.

Behind the coffin rose a reading-stand, upon which lay a brass baptismal cross, and around which burned three wax tapers, fixed in candlesticks made out of gold and silver paper which had been wrapped round sweets.

За гробом возвышался аналой, на нём лежал медный нательный крест, а вокруг аналоя горели три восковые огарка, укреплённые в подсвечниках, обвитых серебряной и золотой бумагой от конфет.

The thin flames bowed toward the entrance to the cave. The interior was faintly bright with many colored gleams and patches of light.

Острия огней наклонялись к отверстию пещеры; внутри её тускло блестели разноцветные искры, пятна.

The odor of wax, the warm smell of decay and soil, beat against my face, made my eyes smart, and conjured up a broken rainbow, which made a great display of color.

Запах воска, тёплой гнили и земли бил мне в лицо, в глазах переливалась, прыгала раздробленная радуга.

All this aroused in me such an overwhelming astonishment that it dispelled my terror.

Всё это вызвало у меня тягостное удивление и подавило мой страх.

"Is it good?"

- Хорошо? - спросил Саша.

"What is it for?"

- Это зачем?

"It is a chapel," he explained.

- Часовня,- объяснил он.

"Is it like one?"

- Похоже?

"I don't know."

- Не знаю.

"And the sparrow is a dead person.

- А воробей - покойник!

Perhaps there will be relics of him, because he suffered undeservedly."

Может, мощи будут из него, потому что он невинно пострадавший мученик...

"Did you find him dead?"

- Ты его мёртвым нашёл?

"No. He flew into the shed and I put my cap over him and smothered him."

- Нет, он залетел в сарай, а я накрыл его шапкой и задушил.

"But why?"

- Зачем?

"Because I chose to."

- Так...

He looked into my eyes and asked again:

Он заглянул мне в глаза и снова спросил:

"Is it good?"

- Хорошо?

"No."

- Нет!

Then he bent over the hole, quickly covered it with the board, pressed the bricks into the earth with the iron, stood up, and, brushing the dirt from his knees, asked sternly:

Тогда он наклонился к пещере, быстро прикрыл её доской, железом, втиснул в землю кирпичи, встал на ноги и, очищая с колен грязь, строго спросил:

"Why don't you like it?"

- Почему не нравится?

"I am sorry for the sparrow."

- Воробья жалко.

He stared at me with eyes which were perfectly stationary, like those of a blind person, and, striking my chest, cried :

Он посмотрел на меня неподвижными глазами, точно слепой, и толкнул в грудь, крикнув:

"Fool, it is because you are envious that you say that you do not like it!

- Дурак! Это ты от зависти говоришь, что не нравится!

I suppose you think that the one in your garden in Kanatnoe Street was better done."

Думаешь, у тебя в саду, на Канатной улице, лучше было сделано?

I remembered my summer-house, and said with conviction:

Я вспомнил свою беседку и уверенно ответил:

"Certainly it was better."

- Конечно, лучше!

Sascha pulled off his coat and threw it on the ground, and, turning up his sleeves, spat on his hands and said:

Саша сбросил с плеч на землю свой сюртучок и, засучивая рукава, поплевав на ладони, предложил:

"If that is so, we will fight about it."

- Когда так, давай драться!

I did not want to fight. My courage was undermined by depression; I felt uneasy as I looked at the wrathful face of my cousin.

Драться мне не хотелось, я был подавлен ослабляющей скукой, мне неловко было смотреть на озлобленное лицо брата.

He made a rush at me, struck my chest with his head, and knocked me over. Then he sat astride of me and cried:

Он наскочил на меня, ударил головой в грудь, опрокинул, уселся верхом на меня и закричал:

"Is it to be life or death?"

- Жизни али смерти?

But I was stronger than he and very angry. In a few minutes he was lying face downward with his hands behind his head and a rattling in his throat.

Но я был сильнее его и очень рассердился; через минуту он лежал вниз лицом, протянув руки за голову, и хрипел.

Alarmed, I tried to help him up, but he thrust me away with his hands and feet. I grew still more alarmed.

Испугавшись, я стал поднимать его, но он отбивался руками и ногами, всё более пугая меня.

I went away to one side, not knowing what else to do, and he raised his head and said:

Я отошёл в сторону, не зная, что делать, а он, приподняв голову, говорил:

"Do you know what you have brought on yourself?

- Что, взял?

I will work things so that when the master and mistress are not looking I shall have to complain of you, and then they will dismiss you."

Вот буду так валяться, покуда хозяева не увидят, а тогда пожалуюсь на тебя, тебя и прогонят!

He went on scolding and threatening me, and his words infuriated me. I rushed to the cave, took away the stones, and threw the coffin containing the sparrow over the fence into the street. I dug Out all the inside of the cave and trampled it under my feet.

Он ругался, угрожал; его слова рассердили меня, я бросился к пещере, вынул камни, гроб с воробьём перебросил через забор на улицу, изрыл всё внутри пещеры и затоптал её ногами. - Вот тебе, видел?

Sascha took my violence strangely. Sitting on the ground, with his mouth partly covered and his eyebrows drawn together, he watched me, saying nothing. When I had finished, he stood up without any hurry, shook out his clothes, threw on his coat, and then said calmly and ominously:

Саша отнёсся к моему буйству странно: сидя на земле, он, приоткрыв немножко рот и сдвинув брови, следил за мною, ничего не говоря, а когда я кончил, он, не торопясь, встал, отряхнулся и, набросив сюртучок на плечи, спокойно и зловеще сказал:

"Now you will see what will happen; just wait a little!

- Теперь увидишь, что будет, погоди немножко!

I arranged all this for you purposely; it is witchcraft.

Это ведь я нарочно сделал для тебя, это -колдовство!

Aha!"

Ага?..

I sank down as if his words had physically hurt me, and I felt quite cold inside.

Я так и присел, точно ушибленный его словами, всё внутри у меня облилось холодом.

But he went away without glancing back at me, which accentuated his calm - ness still more.

А он ушёл, не оглянувшись, ещё более подавив спокойствием своим.

I made up my mind to run away from the town the next day, to run away from my master, from Sascha with his witchcraft, from the whole of that worthless, foolish life.

Я решил завтра же убежать из города, от хозяина, от Саши с его колдовством, от всей этой нудной, дурацкой жизни.

The next morning the new cook cried out when she called me:

На другой день утром новая кухарка, разбудив меня, закричала:

"Good gracious! what have you been doing to your face?'

- Батюшки! Что у тебя с рожей-то?..

"The witchcraft is beginning to take effect," I thought, with a sinking heart.

"Началось колдовство!" - подумал я угнетённо.

But the cook laughed so heartily that I also smiled involuntarily, and peeped into her glass. My face was thickly smeared with soot.

Но кухарка так заливчато хохотала, что я тоже улыбнулся невольно и взглянул в её зеркало: лицо у меня было густо вымазано сажей.

"Sascha did this?" I asked.

- Это - Саша?

"Or I," laughed the cook.

- А то я! - смешливо кричала кухарка.

When I began to clean the boots, the first boot into which I put my hand had a pin in the lining, which ran into my finger.

Я начал чистить обувь, сунул руку в башмак,- в палец мне впилась булавка.

"This is his witchcraft!"

"Вот оно - колдовство!"

There were pins or needles in all the boots, put in so skilfully that they always pricked my palm.

Во всех сапогах оказались булавки и иголки, пристроенные так ловко, что они впивались мне в ладонь.

Then I took a bowl of cold water, and with great pleasure poured it over the head of the wizard, who was either not awake or was pretending to sleep.

Тогда я взял ковш холодной воды и с великим удовольствием вылил её на голову ещё не проснувшегося или притворно спавшего колдуна.

But all the same I was miserable. I was always thinking of the coffin containing the sparrow, with its gray crooked claws and its waxen bill pathetically sticking upward, and all around the colored gleams which seemed to be trying unsuccessfully to form themselves into a rainbow.

Но всё-таки я чувствовал себя плохо: мне всё мерещился гроб с воробьём, серые, скрюченные лапки и жалобно торчавший вверх восковой его нос, а вокруг - неустанное мелькание разноцветных искр, как будто хочет вспыхнуть радуга - и не может.

In my imagination the coffin was enlarged, the claws of the bird grew, stretched upward quivering, were alive.

Гроб расширялся, когти птицы росли, тянулись вверх и дрожали, оживая.

I made up my mind to run away that evening, but in warming up some food on an oil-stove before dinner I absentmindedly let it catch fire. When I was trying to put the flames out, I upset the contents of the vessel over my hand, and had to be taken to the hospital.

Бежать я решил вечером этого дня, но перед обедом, разогревая на керосинке судок со щами, я, задумавшись, вскипятил их, а когда стал гасить огонь, опрокинул судок себе на руки, и меня отправили в больницу.

I remember well that oppressive nightmare of the hospital. In what seemed to be a yellow - gray wilderness there were huddled together, grum - bling and groaning, gray and white figures in shrouds, while a tall man on crutches, with eyebrows like whiskers, pulled his black beard and roared:

Помню тягостный кошмар больницы: в жёлтой, зыбкой пустоте слепо копошились, урчали и стонали серые и белые фигуры в саванах, ходил на костылях длинный человек с бровями, точно усы, тряс большой чёрной бородой и рычал, присвистывая:

"I will report it to his Eminence!"

- Пре-освященному донесу!

The pallet beds reminded me of the coffin, and the patients, lying with their noses upward, were like dead sparrows.

Койки напоминали гробы, больные, лёжа кверху носами, были похожи на мёртвых воробьёв.

The yellow walls rocked, the ceiling curved outward like a sail, the floor rose and fell beside my cot. Everything about the place was hope - less and miserable, and the twigs of trees tapped against the window like rods in some one's hand.

Качались жёлтые стены, парусом выгибался потолок, пол зыбился, сдвигая и раздвигая ряды коек, всё было ненадёжно, жутко, а за окнами торчали сучья деревьев, точно розги, и кто-то тряс ими.

At the door there danced a red-haired, thin dead person, drawing his shroud round him with his thin hands and squeaking:

В двери приплясывал рыжий, тоненький покойник, дергал коротенькими руками саван свой и визжал:

"I don't want mad people."

- Мне не надо сумасшедших!

The man on crutches shouted in his ear:

А человек на костылях орал в голову ему:

"I shall report it to his Eminence!"

- Пре-освящен-ному-с...

Grandfather, grandmother, and every one had told me that they always starved people in hospitals, so I looked upon my life as finished.

Дед, бабушка да и все люди всегда говорили, что в больнице морят людей,- я считал свою жизнь поконченной.

A woman with glasses, also in a shroud, came to me, and wrote something on a slate hanging at the head of the bed. The chalk broke and fell all over me.

Подошла ко мне женщина в очках и тоже в саване, написала что-то на чёрной доске в моём изголовье,- мел сломался, крошки его посыпались на голову мне.

"What is your name?"

- Тебя как зовут? - спросила она.

"I have no name."

- Никак.

"But you must have one."

- У тебя же есть имя?

"No."

- Нет.

"Now, don't be silly, or you will be whipped."

- Не дури, а то высекут!

I could well believe that they would whip me; that was why I would not answer her.

Я и до неё был уверен, что высекут, а потому не стал отвечать ей.

She made a hissing sound like a cat, and went out noiselessly, also like a cat.

Она фыркнула, точно кошка, и кошкой, бесшумно, ушла.

Two lamps were lit. The yellow globes hung down from the ceiling like two eyes, hanging and winking, dazzled, and trying to get closer together.

Зажгли две лампы, их жёлтые огни повисли под потолком, точно чьи-то потерянные глаза, висят и мигают, досадно ослепляя, стремясь сблизиться друг с другом.

Some one in the corner said:

В углу кто-то сказал:

"How can I play without a hand?"

- Давай в карты играть? - Как же я без руки-то?

"Ah, of course; they have cut off your hand."

- Ага, отрезали тебе руку!

I came to the conclusion at once that they cut off a man's hand because he played at cards!

Я тотчас сообразил: вот - руку отрезали за то, что человек играл в карты.

What would they do with me before they starved me?

А что сделают со мной перед тем, как уморить меня?

My hands burned and smarted just as if some one were pulling the bones out of them.

Руки мне жгло и рвало, словно кто-то вытаскивал кости из них.

I cried softly from fright and pain, and shut my eyes so that the tears should not be seen; but they forced their way through my eyelids, and, trickling over my temples, fell into my ears.

Я тихонько заплакал от страха и боли, а чтобы не видно было слёз, закрыл глаза, но слёзы приподнимали веки и текли по вискам, попадая в уши.

The night came. All the inmates threw themselves upon their pallet beds, and hid themselves under gray blankets. Every minute it became quieter. Only some one could be heard muttering in a comer,

Пришла ночь, все люди повалились на койки, спрятавшись под серые одеяла, с каждой минутой становилось всё тише, только в углу кто-то бормотал:

"It is no use; both he and she are rotters."

- Ничего не выйдет, и он - дрянь, и она - дрянь...

I would have written a letter to grandmother, telling her to come and steal me from the hospital while I was still alive, but I could not write; my hands could not be used at all.

Написать бы письмо бабушке, чтобы она пришла и выкрала меня из больницы, пока я еще жив, но писать нельзя: руки не действуют и не на чём.

I would try to find a way of getting out of the place.

Попробовать - не удастся ли улизнуть отсюда?

The silence of the night became more intense every moment, as if it were going to last forever.

Ночь становилась всё мертвее, точно утверждаясь навсегда.

Softly putting my feet to the floor, I went to the double door, half of which was open. In the corridor, under the lamp, on a wooden bench with a back to it, appeared a gray, bristling head surrounded by smoke, looking at me with dark, hollow eyes.

Тихонько спустив ноги на пол, я подошёл к двери, половинка её была открыта,- в коридоре, под лампой, на деревянной скамье со спинкой, торчала и дымилась седая ежовая голова, глядя на меня тёмными впадинами глаз.

I had no time to hide myself.

Я не успел спрятаться.

"Who is that wandering about?

- Кто бродит?

Come here!"

Подь сюда!

The voice was not formidable; it was soft.

Голос не страшный, тихий.

I went to him. I saw a round face with short hair sticking out round it. On the head the hair was long and stuck out in all directions like a silver halo, and at the belt of this person hung a bunch of keys.

Я подошёл, посмотрел на круглое лицо, утыканное короткими волосами,- на голове они были длиннее и торчали во все стороны, окружая её серебряными лучиками, а на поясе человека висела связка ключей.

If his beard and hair had been longer, he would have looked like the Apostle Peter.

Будь у него борода и волосы длиннее, он был бы похож на апостола Петра.

"You are the one with the burned hands?

- Это - варёны руки?

Why are you wandering about at night?

Ты чего же шлёндаешь ночью?

By whose authority?"

По какому закону?

He blew a lot of smoke at my chest and face, and, putting his warm hands on my neck, drew me to him.

Он выдул в грудь и лицо мне много дыма, обнял меня тёплой рукой за шею и привлёк к себе.

"Are you frightened?"

- Боишься?

"Yes."

- Боюсь!

"Every one is frightened when they come here first, but that is nothing.

- Здесь все боятся вначале. А бояться нечего.

And you need not be afraid of me, of all people. I never hurt any one.

Особливо со мной - я никого в обиду не дам...

Would you like to smoke"?

Курить желаешь?

No, don't!

Ну, не кури.

It is too soon; wait a year or two.

Это тебе рано, погоди года два...

And where are your parents? You have none?

А отец-мать где?

Ah, well, you don't need them; you will be able to get along without them. Only you must not be afraid, do you see?"

Нету отца-матери! Ну, и не надо - без них проживём, только не трусь! Понял?

It was a long time since I had come across any one who spoke to me simply and kindly in language that I could understand, and it was inexpressibly pleasant to me to listen to him.

Я давно уже не видал людей, которые умеют говорить просто и дружески, понятными словами,- мне было невыразимо приятно слушать его.

When he took me back to my cot I asked him:

Когда он отвёл меня к моей койке, я попросил:

"Come and sit beside me."

- Посиди со мной!

"All right," he agreed.

- Можно,- согласился он.

"Who are you?"

- Ты - кто?

"I?

- Я?

I am a soldier, a real soldier, a Cossack.

Солдат, самый настоящий солдат, кавказский.

And I have been in the wars - well, of course I have!

И на войне был, а как же иначе?

Soldiers live for war.

Солдат для войны живёт.

I have fought with the Hun - garians, with the Circassians, and the Poles, as many as you like.

Я с венграми воевал, с черкесом, поляком -сколько угодно!

War, my boy, is a great profession."

Война, брат, бо-ольшое озорство!

I closed my eyes for a minute, and when I opened them, there, in the place of the soldier, sat grandmother, in a dark frock, and he was standing by her. She was saying:

Я на минуту закрыл глаза, а когда открыл их, на месте солдата сидела бабушка в тёмном платье, а он стоял около неё и говорил:

"Dear me! So they are all dead?"

- Поди-ка померли все, а?

The sun was playing in the room, now gilding every object, then hiding, and then looking radiantly upon us all again, just like a child frolicking.

В палате играло солнце,- позолотит в ней всё и спрячется, а потом снова ярко взглянет на всех, точно ребёнок шалит.

Babushka bent over me and asked:

Бабушка наклонилась ко мне, спрашивая:

"What is it, my darling?

- Что, голубок?

They have been mutilating you?

Изувечили?

I told that old red devil - "

Говорила я ему, рыжему бесу...

"I will make all the necessary arrangements," said the soldier, going away, and grandmother, wiping the tears from her face, said:

- Сейчас я всё сделаю по закону,- сказал солдат, уходя, а бабушка, стирая слёзы с лица, говорила:

"Our soldier, it seems, comes from Balakhna."

- Наш солдат, балахонский, оказался...

I still thought that I must be dreaming, and kept silence.

Я всё ещё думал, что сон вижу, и молчал.

The doctor came, bandaged my burns, and, behold! I was sitting with grandmother in a cab, and driving through the streets of the town.

Пришёл доктор, перевязал мне ожоги, и вот я с бабушкой еду на извозчике по улицам города.

She told me:

Она рассказывает:

"That grandfather of ours he is going quite out of his mind, and he is so greedy that it is sickening to look at him.

- А дед у нас - вовсе с ума сходит, так жаден стал -глядеть тошно!

Not long ago he took a hundred rubles out of the office-book of Xlist the furrier, a new friend of his.

Да ещё у него недавно сторублёвую из псалтиря скорняк Хлыст вытащил, новый приятель его.

What a set-out there was! E-h-h-h!"

Что было - и-и!

The sun shone brightly, and clouds floated in the sky like white birds. We went by the bridge across the Volga. The ice groaned under us, water was visible under the planks of the bridge, and the golden cross gleamed over the red dome of the cathedral in the market-place.

Ярко светит солнце, белыми птицами плывут в небе облака, мы идём по мосткам через Волгу, гудит, вздувается лёд, хлюпает вода под тесинами мостков, на мясисто-красном соборе ярмарки горят золотые кресты.

We met a woman with a broad face. She was carrying an armful of willow-branches. The spring was coming; soon it would be Easter.

Встретилась широкорожая баба с охапкой атласных веток вербы в руках - весна идёт, скоро пасха! Сердце затрепетало жаворонком.

"I love you very much. Grandmother!"

- Люблю я тебя очень, бабушка!

This did not seem to surprise her. She answered in a calm voice:

Это её не удивило, спокойным голосом она сказала мне:

"That is because we are of the same family. But - and I do not say it boastfully - there are others who love me, too, thanks to thee, O Blessed Lady!"

- Родной потому что, а меня, не хвастаясь скажу, и чужие любят, слава тебе, богородица!

She added, smiling:

Улыбаясь, она добавила:

"She will soon be rejoicing; her Son will rise again!

- Вот - обрадуется она скоро, сын воскреснет!

Ah, Variusha, my daughter!"

А Варюша, дочь моя...

Then she was silent.

И замолчала...

CHAPTER II

II

GRANDFATHER met me in the yard; he was on his knees, chopping a wedge with a hatchet.

Дед встретил меня на дворе, - тесал топором какой-то клин, стоя на коленях.

He raised the ax as if he were going to throw it at my head, and then took off his cap, saying mockingly:

Приподнял топор, точно собираясь швырнуть его в голову мне, и, сняв шапку, насмешливо сказал:

"How do you do, your Holiness? Your Highness?

- Здравствуйте, преподобное лицо, ваше благородие!

Have you finished your term of service?

Отслужили?

Well, now you can live as you like, yes.

Ну, уж теперь как хотите живите, да!

U-ugh! you - "

Эх вы-и...

"We know all about it, we know all about it!" said grandmother, hastily waving him away, and when she went into her room to get the samovar ready she told me:

- Знаем, знаем, - торопливо проговорила бабушка, отмахиваясь от него, а войдя в комнату и ставя самовар, рассказывала:

"Grandfather is fairly ruined now. What money there was he lent at interest to his godson Nikolai, but he never got a receipt for it. I don't quite know yet how they stand, but he is ruined; the money is lost.

- Теперь - начисто разорился дедушка-то; какие деньги были, всё отдавал крестнику Николаю в рост, а расписок, видно, не брал с него, - уж не знаю, как это у них сталось, только - разорился, пропали деньги.

And all this because we have not helped the poor or had compassion on the unfortunate. God has said to Himself, 'Why should I do good to the Kashirins?' and so He has taken everything from us."

А всё за то, что бедным не помогали мы, несчастных не жалели, господь-то и подумал про нас: для чего же я Кашириных добром оделил? Подумал да и лишил всего...

Looking round, she went on:

Оглянувшись, она сообщила:

"I have been trying to soften the heart of the Lord toward us a little, so that He may not press too hardly on the old man, and I have begun to give a little in charity, secretly and at night, from what I have earned.

- Уж я все стараюсь господа задобрить немножко, чтобы не больно он старика-то пригнетал, - стала теперь от трудов своих тихую милостыню подавать по ночам.

You can come with me today if you like. I have some money - "

Вот, хошь, пойдём сегодня - у меня деньги есть...

Grandfather came in blinking and asked:

Пришёл дед, сощурился и спросил:

"Are you going to have a snack?"

- Жрать нацелились?

"It is not yours," said grandmother.

- Не твое, - сказала бабушка.

"However, you can sit down with us if you like; there's enough for you."

- А коли хочешь, садись с нами, и на тебя хватит.

He sat down at the table, murmuring:

Он сел к столу, молвив тихонько:

"Pour out -"

- Налей...

Everything in the room was in its old place. Only my mother's corner was sadly empty, and on the wall over grandfather's bed hung a sheet of paper on which was inscribed in large, printed letters:

Всё в комнате было на своём месте, только угол матери печально пустовал, да на стене, над постелью деда, висел лист бумаги с крупной подписью печатными буквами:

"Jesus save. Life of the world!

"Исусе Спасе едино живый!

May Thy holy name be with me all the days and hours of my life!"

Да пребудет святое имя твоё со мною по вся дни и часы живота моего".

"Who wrote that?"

- Это кто писал?

Grandfather did not reply, and grandmother, waiting a little, said with a smile:

Дед не ответил, бабушка, подождав, сказала с улыбкой:

"The price of that paper is - a hundred rubles!"

- Этой бумаге сто рублей цена!

"That is not your business!" cried grandfather.

- Не твоё дело! - крикнул дед.

"I give away everything to others."

- Всё чужим людям раздам!

"It is all right to give now, but time was when you did not give," said grandmother, calmly.

- Раздавать-то нечего, а когда было - не раздавал, -спокойно сказала бабушка.

"Hold your tongue!" he shrieked.

- Молчать! - взвизгнул дед.

This was all as it should be, just like old times.

Здесь всё в порядке, всё по-старому.

In the corner, on a box, in a wicker basket, Kolia woke up and looked out, his blue, washed-out eyes hardly visible under their lids.

В углу на сундуке, в бельевой корзинке, проснулся Коля и смотрел оттуда; синие полоски глаз едва видны из-под век.

He was grayer, more faded and fragile-looking, than ever. He did not recognize me, and, turning away in silence, closed his eyes.

Он стал ещё более серым, вялым, тающим; он не узнал меня, отвернулся молча и закрыл глаза.

Sad news awaited me in the street. Viakhir was dead. He had breathed his last in Passion Week. Khabi had gone away to live in town. Yaz's feet had been taken off, and he would walk no more.

На улице меня ждали печальные вести: Вяхирь помер - его на страстной неделе "ветряк задушил"; Хаби - ушёл жить в город, у Язя отнялись ноги, он не гулял.

As he was giving me this information, black-eyed Kostrom said angrily:

Сообщив мне всё это, черноглазый Кострома сердито сказал:

"Boys soon die!"

- Уж очень скоро мрут мальчишки!

"Well, but only Viakhir is dead."

- Да ведь помер только Вяхирь?

"It is the same thing. Whoever leaves the streets is as good as dead.

- Всё равно: кто ушёл с улицы, тоже будто помер.

No sooner do we make friends, get used to our comrades, than they either are sent into the town to work or they die.

Только подружишься, привыкнешь, а товарища либо в работу отдадут, либо умрёт.

There are new people living in your yard at Chesnokov's; Evsyenki is their name. The boy, Niushka, is nothing out of the ordinary.

Тут на вашем дворе, у Чеснокова, новые живут -Евсеенки; парнишка - Нюшка, ничего, ловкий!

He has two sisters, one still small, and the other lame. She goes about on crutches; she is beautiful!"

Две сестры у него; одна ещё маленькая, а другая хромая, с костылём ходит, красивая.

After thinking a moment he added:

Подумав, он добавил:

"Tchurka and I are both in love with her, and quarrel."

- Мы, брат, с Чуркой влюбились в неё, всё ссоримся!

"With her r

- С ней?

"Why with her?

- Зачем?

Between ourselves.

Промежду себя.

With her - very seldom."

С ней - редко!

Of course I knew that big lads and even men fell in love. I was familiar also with coarse ideas on this subject.

Я, конечно, знал, что большие парни и даже мужики влюбляются, знал и грубый смысл этого.

I felt uncomfortable, sorry for Kostrom, and reluctant to look at his angular figure and angry, black eyes.

Мне стало неприятно, жалко Кострому, неловко смотреть на его угловатое тело, в чёрные сердитые глаза.

I saw the lame girl on the evening of the same day.

Хромую девушку я увидел вечером, в тот же день.

Coming down the steps into the yard, she let her crutch fall, and stood helplessly on the step, holding on to the balustrade with her transparent, thin, fragile hands.

Сходя с крыльца на двор, она уронила костыль и беспомощно остановилась на ступенях, вцепившись в струну перил прозрачными руками, тонкая, слабенькая.

I tried to pick up the crutch, but my bandaged hands were not much use, and I had a lot of trouble and vexation in doing it. Meanwhile she, standing above me, and laughing gently, watched me.

Я хотел поднять костыль, но забинтованные руки действовали плохо, я долго возился и досадовал, а она, стоя выше меня, тихонько смеялась:

"What have you done to your hands?" she said.

- Что это с руками у тебя?

"Scalded them."

- Сварил.

"And I- am a cripple.

- А вот я - хромаю.

Do you belong to this yard?

Ты с этого двора?

Were you long in the hospital?

Долго в больнице лежал?

I was there a lo-o-ong time."

А я лежала там до-олго!

She added, with a sigh,

Вздохнув, она прибавила:

"A very long time."

- Очень долго!

She had a white dress and light blue overshoes, old, but clean; her smoothly brushed hair fell across her breast in a thick, short plait.

На ней было белое платье с голубыми подковками, старенькое, но чистое, гладко причёсанные волосы лежали на груди толстой, короткой косой.

Her eyes were large and serious; in their quiet depths burned a blue light which lit up the pale, sharp-nosed face.

Г лаза у неё - большие, серьёзные, в их спокойной глубине горел голубой огонёк, освещая худенькое, остроносое лицо.

She smiled pleasantly, but I did not care about her.

Она приятно улыбалась, но - не понравилась мне.

Her sickly figure seemed to say,

Вся её болезненная фигурка как будто говорила:

"Please don't touch me!"

"Не трогайте меня, пожалуйста!"

How could my friends be in love with her?

Как могли товарищи влюбиться в неё?

"I have been lame a long time," she told me, willingly and almost boastfully.

- Я - давно хвораю, - рассказывала она охотно и словно хвастаясь.

"A neighbor bewitched me; she had a quarrel with mother, and then bewitched me out of spite.

Меня соседка заколдовала, поругалась с мамой и заколдовала меня, назло ей...

Were you frightened in the hospital?'

В больнице страшно?

"Yes."

- Да--

I felt awkward with her, and went indoors.

С нею было неловко, я ушёл в комнату.

About midnight grandmother tenderly awoke me.

Около полуночи бабушка ласково разбудила меня.

"Are you coming?

- Пойдём, что ли?

If you do something for other people, your hand will soon be well."

Потрудишься людям - руки-то скорее заживут...

She took my arm and led me in the dark, as if I had been blind.

Взяла меня за руку и повела во тьме, как слепого.

It was a black, damp night; the wind blew continuously, making the river flow more swiftly and blowing the cold sand against my legs.

Ночь была чёрная, сырая, непрерывно дул ветер, точно река быстро текла, холодный песок хватал за ноги.

Grandmother cautiously approached the darkened windows of the poor little houses, crossed herself three times, laid a five-copeck piece and three cracknel biscuits on the window-sills, and crossed herself again. Glancing up into the starless sky, she whispered:

Бабушка осторожно подходила к тёмным окнам мещанских домишек, перекрестясь трижды, оставляла на подоконниках по пятаку и по три кренделя, снова крестилась, глядя в небо без звёзд, и шептала:

"Holy Queen of Heaven, help these people!

- Пресвятая царица небесная, помоги людям!

We are all sinners in thy sight, Mother dear."

Все - грешники пред тобою, матушка!

Now, the farther we went from home, the denser and more intense the darkness and silence became.

Чем дальше уходили мы от дома, тем глуше и мертвее становилось вокруг.

The night sky was pitch black, unfathomable, as if the moon and stars had disappeared forever.

Ночное небо, бездонно углублённое тьмой, словно навсегда спрятало месяц и звёзды.

A dog sprang out from somewhere and growled at us. His eyes gleamed in the darkness, and I cravenly pressed close to grandmother.

Выкатилась откуда-то собака, остановилась против нас и зарычала, во тьме блестят её глаза; я трусливо прижался к бабушке.

"It is all right," she said; "it is only a dog. It is too late for the devil; the cocks have already begun to crow."

- Ничего, - сказала она, - это просто собака, бесу -не время, ему поздно, петухи-то ведь уже пропели!

Enticing the dog to her, she stroked it and admonished it:

Подманила собаку, погладила её и советует:

"Look here, doggie, you must not frighten my grandson."

- Ты смотри, собачонка, не пугай мово внучонка!

The dog rubbed itself against my legs, and the three of us went on.

Собака потёрлась о мои ноги, и дальше пошли втроём.

Twelve times did grandmother place "secret alms" on a window-sill. It began to grow light: gray houses appeared out of the darkness; the belfry of Napolni Church rose up white like a piece of sugar; the brick wall of the cemetery seemed to become transparent.

Двенадцать раз подходила бабушка под окна, оставляя на подоконниках "тихую милостыню"; начало светать, из тьмы вырастали серые дома, поднималась белая, как сахар, колокольня Напольной церкви; кирпичная ограда кладбища поредела, точно худая рогожа.

"The old woman is tired," said grandmother; "it is time we went home.

- Устала старуха, - говорила бабушка, - домой пора!

When the women wake up they will find that Our Lady has provided a little for their children.

Проснутся завтра бабы, а ребятишкам-то их припасла богородица немножко!

When there is never enough, a very little comes in useful.

Когда всего не хватает, так и немножко - годится!

O Olesha, our people live so poorly and no one troubles about them!

Охо-хо, Олёша, бедно живёт народ, и никому нет о нём заботы!

"The rich man about God never thinks; Of the terrible judgment he does not dream; The poor man is to him neither friend nor brother; All he cares about is getting gold together.

Богатому о господе не думается, О Страшном суде не мерещится, Бедный-то ему ни друг, ни брат, Ему бы всё только золото собирать

But that gold will be coal in hell!

А быть тому злату в аду угольями!

"That's how it is.

Вот оно как!

But we ought to live for one another, while God is for us all.

Жить надо - друг о дружке, а бог - обо всех!

I am glad to have you with me again."

А рада я, что ты опять со мной...

And I, too, was calmly happy, feeling in a confused way that I had taken part in something which I should never forget.

Я тоже спокойно рад, смутно чувствуя, что приобщился чему-то, о чём не забуду никогда.

Close to me shivered the brown dog, with its bare muzzle and kind eyes which seemed to be begging forgiveness.

Около меня тряслась рыжая собака с лисьей мордой и добрыми виноватыми глазами.

"Will it live with us?"

- Она будет с нами жить?

"What?

- А что ж?

It can, if it likes.

Пускай живёт, коли хочет.

Here, I will give it a cracknel biscuit. I have two left.

Вот я ей крендель дам, у меня два осталось.

Let us sit down on this bench. I am so tired."

Давай сядем на лавочку, что-то я устала...

We sat down on a bench by a gate, and the dog lay at our feet, eating the dry cracknel, while grandmother informed me :

Сели у ворот на лавку, собака легла к ногам нашим, разгрызая сухой крендель, а бабушка рассказывала:

"There's a Jewess living here; she has about ten servants, more or less.

- Тут одна еврейка живет, так у ней - девять человек, мал мала меньше.

I asked her,

Спрашиваю я её:

' Do you live by the law of Moses?'

"Как же ты живешь, Мосевна?"

But she answered, I live as if God were with me and mine; how else should I live?' "

А она говорит: "Живу с богом со своим - с кем иначе жить?"

I leaned against the warm body of grandmother and fell asleep.

Я прислонился к тёплому боку бабушки и заснул.

Once more my life flowed on swiftly and full of interest, with a broad stream of impressions bringing something new to my soul every day, stirring it to enthusiasm, disturbing it, or causing me pain, but at any rate forcing me to think.

Жизнь снова потекла быстро и густо, широкий поток впечатлений каждый день приносил душе что-то новое, что восхищало и тревожило, обижало, заставляло думать.

Before long I also was using every means in my power to meet the lame girl, and I would sit with her on the bench by the gate, either talking or in silence. It was pleasant to be silent in her company.

Вскоре я тоже всеми силами стремился как можно чаще видеть хромую девочку, говорить с нею или молча сидеть рядом, на лавочке у ворот, - с нею и молчать было приятно.

She was very neat, and had a voice like a singing bird. She used to tell me prettily of the way the Cossacks lived on the Don, where she had lived with her uncle, who was employed in some oil-works. Then her father, a locksmith, had gone to live at Nijni.

Была она чистенькая, точно птица пеночка, и прекрасно рассказывала о том, как живут казаки на Дону: там она долго жила у дяди, машиниста маслобойни, потом отец её, слесарь, переехал в Нижний.

"And I have another uncle who serves the czar himself."

- А ещё дядя, второй, так тот служит при самом царе.

In the evenings of Sundays and festivals all the inhabitants of the street used to stand "at the gate." The boys and girls went to the cemetery, the men to the taverns, and the women and children remained in the street.

Вечерами, по праздникам, всё население улицы выходило "за ворота", парни и девушки отправлялись на кладбище водить хороводы, мужики расходились по трактирам, на улице оставались бабы и ребятишки.

The women sat at the gate on the sand or on a small bench. The children used to play at a sort of tennis, at skittles, and at sharmazL The mothers watched the games, encouraging the skilful ones and laughing at the bad players.

Бабы рассаживались у ворот прямо на песке или на лавочках и поднимали громкий галдёж, ссорясь и судача; ребятишки начинали играть в лапту, в городки, в "шар-мазло", - матери следили за играми, поощряя ловких, осмеивая плохих игроков.

It was deafeningly noisy and gay. The presence and attention of the "grown-ups" stimulated us; the merest trifles brought into our games extra animation and passionate rivalry.

Было оглушительно шумно и незабвенно весело; присутствие и внимание "больших", возбуждая нас, мелочь, вносило во все игры особенное оживление, страстное соперничество.

But it seemed that we three, Kostrom, Tchurka, and I, were not so taken up with the game that we had not time, one or the other of us, to run and show off before the lame girl.

Но как бы сильно ни увлекались игрою мы трое -Кострома, Чурка и я, - всё-таки нет-нет да тот или другой бежит похвастаться перед хроменькой девушкой.

"Ludmilla, did you see that I knocked down five of the ninepins in that game of skittles?"

- Видела, Людмила, как я все пять чушек из города вышиб?

She would smile sweetly, tossing her head.

Она ласково улыбалась, кивая головой несколько раз кряду.

In old times our little company had always tried to be on the same side in games, but now I saw that Kostrom and Tchurka used to take opposite sides, trying to rival each other in all kinds of trials of skill and strength, often aggravating each other to tears and fights.

Раньше наша компания старалась держаться во всех играх вместе, а теперь я видел, что Чурка и Кострома играют всегда в разных партиях, всячески соперничая друг с другом в ловкости и силе, часто - до слёз и драки.

One day they fought so fiercely that the adults had to Interfere, and they had to pour water over the combatants, as if they were dogs.

Однажды они подрались так бешено, что должны были вмешаться большие, и врагов разливали водою, как собак.

Ludmilla, sitting on a bench, stamped her sound foot on the ground, and when the fighters rolled toward her, pushed them away with her crutch, crying In a voice of fear:

Людмила, сидя на лавочке, топала о землю здоровой ногой, а когда бойцы подкатывались к ней, отталкивала их костылём, боязливо вскрикивая:

"Leave off!"

- Перестаньте!

Her face was white, almost livid; her eyes blazed and rolled like a person possessed with a devil.

Лицо у неё было досиня бледное, глаза погасли и закатились, точно у кликуши.

Another time Kostrom, shamefully beaten by Tchurka in a game of skittles, hid himself behind a chest of oats In the grocer's shop, and crouched there, weeping silently. It was terrible to see him. His teeth were tightly clenched, his cheek-bones stood out, his bony face looked as if it had been turned to stone, and from his black, surly eyes flowed large, round tears.

Другой раз Кострома, позорно проиграв Чурке партию в городки, спрятался за ларь с овсом у бакалейной лавки, сел там на корточки и молча заплакал, - это было почти страшно: он крепко стиснул зубы, скулы его высунулись, костлявое лицо окаменело, а из чёрных, угрюмых глаз выкатываются тяжёлые, крупные слёзы.

When I tried to console him he whispered, choking back his tears:

Когда я стал утешать его, он прошептал, захлёбываясь слезами:

"You wait! I'll throw a brick at his head. You'll see."

- Погоди... я его кирпичом по башке... увидит!

Tchurka had become conceited; he walked in the middle of the street, as marriageable youths walk, with his cap on one side and his hands in his pocket. He had taught himself to spit through his teeth like a fine bold fellow, and he promised:

Чурка стал заносчив, ходил посредине улицы, как ходят парни-женихи, заломив картуз набекрень, засунув руки в карманы; он выучился ухарски сплёвывать сквозь зубы и обещал:

"I shall leam to smoke soon.

- Скоро курить выучусь.

I have already tried twice, but I was sick."

Уж я два раза пробовал, да тошнит.

All this was displeasing to me.

Всё это не нравилось мне.

I saw that I was losing my friends, and it seemed to me that the person to blame was Ludmilla.

Я видел, что теряю товарища, и мне казалось, что виною этому Людмила.

One evening when I was in the yard going over the collection of bones and rags and all kinds of rubbish, she came to me, swaying from side to side and waving her right hand.

Как-то раз вечером, когда я разбирал на дворе собранные кости, тряпки и всякий хлам, ко мне подошла Людмила, покачиваясь, размахивая правой рукой.

"How do you do?" she said, bowing her head three times.

- Здравствуй, - сказала она, трижды кивнув головой.

"Has Kostrom been with you?

- Кострома с тобой ходил? - Да.

And Tchurka?"

- А Чурка?

"Tchurka is not friends with us now.

- Чурка с нами не дружится.

It is all your fault. They are both in love with you and they have quarreled."

Это всё ты виновата, влюбились они в тебя и -дерутся...

She blushed, but answered mockingly:

Она покраснела, но ответила насмешливо:

"What next!

- Вот ещё!

How is it my fault?"

Чем же я виновата?

"Why do you make them fall in love with you?"

- А зачем влюбляешь?

"I did not ask them to," she said crossly, and as she went away she added: "It is all nonsense.

- Я их не просила влюбляться! - сказала она сердито и пошла прочь, говоря: - Глупости всё это!

I am older than they are; I am fourteen.

Я старше их, мне четырнадцать лет.

People do not fall in love with big girls."

В старших девочек не влюбляются...

"A lot you know!" I cried, wishing to hurt her.

- Много ты знаешь! - желая обидеть её, крикнул я.

"What about the shopkeeper, Xlistov's sister? She is quite old, and still she has the boys after her."

- Вон лавочница, Хлыстова сестра, совсем старая, а как путается с парнями-то!

Ludmilla turned on me, sticking her crutch deep into the sand of the yard.

Людмила воротилась ко мне, глубоко всаживая свой костыль в песок двора.

"You don't know anything yourself," she said quickly, with tears in her voice and her pretty eyes flashing finely.

- Ты сам ничего не знаешь,- заговорила она торопливо, со слезами в голосе, и милые глаза её красиво разгорелись.

"That shopkeeper is a bad woman, and I- what am I?

- Лавочница - распутная, а я - такая, что ли?

I am still a little girl; and - but you ought to read that novel,

Я ещё маленькая, меня нельзя трогать и щипать, и всё... ты бы вот прочитал роман

'Kamchadalka," the second part, and then you would have something to talk about."

"Камчадалка", часть вторая, да и говорил бы!

She went away sobbing.

Она ушла, всхлипывая.

I felt sorry for her. In her words was the ring of a truth of which I was ignorant.

Мне стало жаль её - в словах её звучала какая-то неведомая мне правда.

Why had she embroiled my comrades?

Зачем щиплют её товарищи мои?

But they were in love; what else was there to say?

А ещё говорят влюблены...

The next day, wishing to smooth over my difference with Ludmilla, I bought some barley sugar, her favorite sweet, as I knew well.

На другой день, желая загладить вину свою перед Людмилой, я купил на семишник леденцов "ячменного сахара", любимого ею, как я уже знал.

"Would you like some?"

- Хочешь?

She said fiercely:

Она насильно сердито сказала:

"Go away! I am not friends with you!"

- Уйди, я с тобой не дружусь!

But presently she took the barley sugar, observing:

Но тотчас взяла леденцы, заметив мне:

"You might have had it wrapped up in paper. Your hands are so dirty!"

- Хоть бы в бумажку завернул, - руки-то грязные какие.

"I have washed them, but it won't come off."

~ Я мыл, да уж не отмываются.

She took my hand in her dry, hot hand and looked at it.

Она взяла мою руку своей, сухой и горячей, посмотрела.

"How you have spoiled it!"

- Как испортил...

"Well, but yours are roughened."

- А у тебя пальцы истыканы...

"That is done by my needle. I do a lot of sewing."

- Это - иголкой, я шью много...

After a few minutes she suggested, looking round:

Через несколько минут она предложила мне, оглядываясь:

"I say, let's hide ourselves somewhere and read 'Kamchadalka.' Would you like it?"

- Слушай, давай спрячемся куда-нибудь и станем читать "Камчадалку" хочешь?

We were a long time finding a place to hide in, for every place seemed uncomfortable.

Долго искали, куда спрятаться, везде было неудобно.

At length we decided that the best place was the wash-house. It was dark there, but we could sit at the window, which over-looked a dirty corner between the shed and the neigh - boring slaughter-house. People hardly ever looked that way.

Наконец решили, что лучше всего забраться в предбанник: там - темно, но можно сесть у окна -оно выходит в грязный угол между сараем и соседней бойней, люди редко заглядывают туда.

There she used to sit sidewise to the window, with her bad foot on a stool and the sound one resting on the floor, and, hiding her face with the torn book, nervously pronounced many unintelligible and dull words.

И вот она сидит, боком к окну, вытянув больную ногу на скамье, опустив здоровую на пол, сидит и, закрыв лицо растрёпанной книжкой, взволнованно произносит множество непонятных и скучных слов.

But I was stirred.

Но я - волнуюсь.

Sitting on the floor, I could see how the grave eyes with the two pale-blue flames moved across the pages of the book. Sometimes they were filled with tears, and the girl's voice trembled as she quickly uttered the unfamiliar words, running them into one another unintelligibly.

Сидя на полу, я вижу, как серьёзные глаза двумя голубыми огоньками двигаются по страницам книжки, иногда их овлажняет слеза, голос девочки дрожит, торопливо произнося незнакомые слова в непонятных соединениях.

However, I grasped some of these words, and tried to make them into verse, turning them about in all sorts of ways, which effectually prevented me from understanding what the book said.

Однако я хватаю эти слова и, стараясь уложить их в стихи, перевёртываю всячески, это уж окончательно мешает мне понять, о чём рассказывает книга.

On my knees slumbered the dog, which I had named "Wind," because he was rough and long, swift in running, and howled like the autumn wind down the chimney.

На коленях у меня дремлет собака, я зову её -Ветер, потому что она мохнатая, длинная, быстро бегает и ворчит, как осенний ветер в трубе.

"Are you listening?" the girl would ask.

- Ты слушаешь? - спрашивает девочка.

I nodded my head.

Я молча киваю головой.

The mixing up of the words excited me more and more, and my desire to arrange them as they would sound in a song, in which each word lives and shines like a star in the sky, became more insistent.

Сумятица слов всё более возбуждает меня, всё беспокойнее моё желание расставить их иначе, как они стоят в песнях, где каждое слово живёт и горит звездою в небе.

When it grew dark Ludmilla would let her pale hand fall on the book and ask:

Когда стало темно, Людмила, опустив побелевшую руку с книгой, спросила:

"Isn't it good?

- Хорошо ведь?

You will see."

Вот видишь...

After the first evening we often sat in the wash-house.

С этого вечера мы часто сиживали в предбаннике.

Ludmilla, to my joy, soon gave up reading

Людмила, к моему удовольствию, скоро отказалась читать

"Kamchadalka."

"Камчадалку".

I could not answer her questions about what she had read from that endless book - endless, for there was a third book after the second part which we had begun to read, and the girl said there was a fourth.

Я не мог ответить ей, о чём идёт речь в этой бесконечной книге, - бесконечной потому, что за второй частью, с которой мы начали чтение, явилась третья; и девочка говорила мне, что есть четвертая.

What we liked best was a rainy day, unless it fell on a Saturday, when the bath was heated.

Особенно хорошо было нам в ненастные дни, если ненастье не падало на субботу, когда топили баню.

The rain drenched the yard.

На дворе льёт дождь, - никто не выйдет на двор, не заглянет к нам, в тёмный наш угол.

No one came out or looked at us in our dark comer.

Людмила очень боялась, что нас "застанут".

Ludmilla was in great fear that they would discover us.

- Знаешь, что тогда подумают? - тихонько спрашивала она.

I also was afraid that we should be discovered.

Я знал и тоже опасался, как бы не "застали".

We used to sit for hours at a time, talking about one thing and another. Sometimes I told her some of grandmother's tales, and Ludmilla told me about the lives of the Kazsakas, on the River Medvyedietz.

Мы просиживали целые часы, разговаривая о чём-то, иногда я рассказывал бабушкины сказки, Людмила же - о жизни казаков на реке Медведице.

"How lovely it was there!" she would sigh.

- Ой, как там хорошо! - вздыхала она.

"Here, what is it?

- Здесь - что?

Only beggars live here."

Здесь только нищим жить... Я решил, что, когда вырасту, непременно схожу посмотреть реку Медведицу.

Soon we had no need to go to the wash-house. Ludmilla's mother found work with a fur-dresser, and left the house the first thing in the morning. Her sister was at school, and her brother worked at a tile factory.

Скоро мы перестали нуждаться в предбаннике: мать Людмилы нашла работу у скорняка и с утра уходила из дому, сестрёнка училась в школе, брат работал на заводе изразцов.

On wet days I went to the girl and helped her to cook, and to clean the sitting-room and kitchen. She said laughingly:

В ненастные дни я приходил к девочке, помогая ей стряпать, убирать комнату и кухню, она смеялась:

"We live together - just like a husband and wife.

- Мы с тобой живём, как муж с женой, только спим порознь.

In fact, we live better; a husband does not help his wife."

Мы даже лучше живём - мужья женам не помогают...

If I had money, I bought some cakes, and we had tea, afterward cooling the samovar with cold water, lest the scolding mother of Ludmilla should guess that it had been heated.

Если у меня были деньги, я покупал сластей, мы пили чай, потом охлаждали самовар холодной водой, чтобы крикливая мать Людмилы не догадалась, что его грели.

Sometimes grandmother came to see us, and sat down, making lace, sewing, or telling us wonderful stories, and when grandfather went to the town, Ludmilla used to come to us, and we feasted without a care in the world.

Иногда к нам приходила бабушка, сидела, плетя кружева или вышивая, рассказывала чудесные сказки, а когда дед уходил в город, Людмила пробиралась к нам, и мы пировали беззаботно.

Grandmother said:

Бабушка говорила:

"Oh, how happily we live!

- Ой, хорошо мы живем!

With our own money we can do what we like."

Свой грош - строй что хошь!

She encouraged our friendship.

Она поощряла нашу дружбу.

"It is a good thing when a boy and girl are friends.

- Мальчику с девочкой дружиться - это хорошее дело!

Only there must be no tricks," and she explained in the simplest words what she meant by "tricks."

Только баловать не надо... И простейшими словами объясняла, что значит "баловать".

She spoke beautifully, as one inspired, and made me understand thoroughly that it is wrong to pluck the flower before it opens, for then it will have neither fragrance nor fruit.

Г оворила она красиво, одухотворённо, и я хорошо понял, что не следует трогать цветы, пока они не распустились, а то не быть от них ни запаху, ни ягод.

We had no inclination for "tricks," but that did not hinder Ludmilla and me from speaking of that subject, on which one is supposed to be silent.

"Баловать" не хотелось, но это не мешало мне и Людмиле говорить о том, о чём принято молчать.

Such subjects of conversation were in a way forced upon us because the relationship of the sexes was so often and tiresomely brought to our notice in their coarsest form, and was very offensive to us.

Г оворили, конечно, по необходимости, ибо отношения полов в их грубой форме слишком часто и назойливо лезли в глаза, слишком обижали нас.

Ludmilla's father was a handsome man of forty, curly-headed and whiskered, and had an extremely masterful way of moving his eyebrows.

Отец Людмилы, красивый мужчина лет сорока, был кудряв, усат и как-то особенно победно шевелил густыми бровями.

He was strangely silent; I do not remember one word uttered by him.

Он был странно молчалив, - я не помню ни одного слова, сказанного им.

When he caressed his children he uttered unintelligible sounds, like a dumb person, and even when he beat his wife he did it in silence.

Лаская детей, он мычал, как немой, и даже жену бил молча.

On the evenings of Sundays and festivals, attired in a light-blue shirt, with wide plush trousers and highly polished boots, he would go out to the gate with a harmonica slung with straps behind his back, and stand there exactly like a soldier doing sentry duty.

Вечерами, по праздникам, одев голубую рубаху, плисовые шаровары и ярко начищенные сапоги, он выходил к воротам с большой гармоникой, закинутой на ремне за спину, и становился точно солдат в позиции "на караул".

Presently a sort of "promenade" would be - gin past our gate. One after the other girls and women would pass, glancing at Evsyenko furtively from under their eyelashes, or quite openly, while he stood sticking out his lower lip, and also looking with discriminating glances from his dark eyes.

Тотчас же мимо наших ворот начиналось "гулянье": уточками шли одна за другой девицы и бабы, поглядывая на Евсеенка прикрыто, из-под ресниц, и открыто, жадными глазами, а он стоит, оттопырив нижнюю губу, и тоже смотрит на всех выбирающим взглядом тёмных глаз.

There was something repugnantly dog-like in this silent conversation with the eyes alone, and from the slow, rapt movement of the women as they passed it seemed as if the chosen one, at an imperious flicker of the man's eyelid, would humbly sink to the dirty ground as if she were killed.

Было что-то неприятно-собачье в этой безмолвной беседе глазами, в медленном, обречённом движении женщин мимо мужчины, - казалось, что любая из них, если только мужчина повелительно мигнёт ей, покорно свалится на сорный песок улицы, как убитая.

"Tipsy brute! Brazen face!" grumbled Ludmilla's mother.

- Выпялился козёл, бесстыжая харя! - ворчит мать Людмилы.

She was a tall, thin woman, with a long face and a bad complexion, and hair which had been cut short after typhus. She was like a worn-out broom.

Тонкая и высокая, с длинным, нечистым лицом, с коротко остриженными - после тифа волосами, она была похожа на изработанную метлу.

Ludmilla sat beside her, unsuccessfully trying to turn her attention from the street by asking questions about one thing and another.

Рядом с нею сидит Людмила и безуспешно старается отвлечь внимание её от улицы, упрямо расспрашивает о чём-нибудь.

"Stop it, you monster!" muttered the mother, blinking restlessly. Her narrow Mongol eyes were strangely bright and immovable, always fixed on something and always stationary.

- Отстань, назола, урод несчастный! - бормочет мать, беспокойно мигая; её узкие монгольские глаза светлы и неподвижны, - задели за что-то и навсегда остановились.

"Don't be angry, Mamochka; it doesn't matter," Ludmilla would say.

- Ты не сердись, мамочка, всё равно уж, - говорит Людмила.

"Just look how the mat-maker's widow is dressed up!"

- Ты погляди-ка, как рогожница разоделась!

"I should be able to dress better if it were not for you three. You have eaten me up, devoured me," said the mother, pitilessly through her tears, fixing her eyes on the large, broad figure of the mat-maker's widow.

- Я бы получше оделась, кабы вас троих не было, сожрали вы меня, слопали, - безжалостно и точно сквозь слёзы отвечает мать, вцепившись глазами в большую, широкую вдову рогожника.

She was like a small house. Her chest stuck out like the roof, and her red face, half hidden by the green handkerchief which was tied round it, was like a dormer-window when the sun is reflected on it.

Она похожа на маленький дом, грудь у неё выпятилась, подобно крыльцу; красное лицо, прикрытое и срезанное зелёным платком, напоминает слуховое окно, в час, когда стёкла его отражают солнце.

Evsy - enko, drawing his harmonica to his chest, began to play.

Евсеенко, перекинув гармонию на грудь, играет.

The harmonica played many tunes; the sounds traveled a long way, and the children came from all the street around, and fell in the sand at the feet of the performer, trembling with ecstasy.

На гармонии множество ладов, звуки её неотразимо тянут куда-то, со всей улицы катятся ребятишки, падают к ногам гармониста и замирают в песке, восхищённые.

"You wait; I'll give you something!" the woman promised her husband.

- Погоди, свернут тебе башку, - обещает Евсеенко мужу.

He looked at her askance, without speaking.

Он молча косится на неё.

And the mat-maker's widow sat not far off on the Xlistov's bench, listening intently.

А рогожница камнем села неподалеку, на скамью у Хлыстовой лавки, и, склонив голову на плечо, слушает, пылая.

In the field behind the cemetery the sunset was red. In the street, as on a river, floated brightly clothed, great pieces of flesh. The children rushed along like a whirlwind; the warm air was caressing and intoxicating.

В поле, за кладбищем, рдеет вечерняя заря, по улице, как по реке, плывут ярко одетые большие куски тела, вихрем вьются дети, тёплый воздух ласков и пьян.

A pungent odor rose from the sand, which had been made hot by the sun during the day, and peculiarly noticeable was a fat, sweet smell from the slaughter-house - the smell of blood. From the yard where the fur-dresser lived came the salt and bitter odor of tanning.

Чем-то острым дышит нагретый за день песок, особенно слышен жирный, сладковатый запах боен - запах крови; а со дворов, где живут скорняки, солоно и едко пахнет мездрой.

The women's chatter, the drunken roar of the men, the bell-like voices of the children, the bass melody of the harmonica - all mingled together in one deep rumble. The earth, which is ever creating, gave a mighty sigh.

Бабий говор, пьяный рёв мужиков, звонкие крики детей, пение басовитой гармоники - всё сливается густым гулом, мощно вздыхает неутомимо творящая земля.

All was coarse and naked, but it instilled a great, deep faith in that gloomy life, so shamelessly animal.

Всё - грубо, обнажённо и внушает большое, крепкое чувство доверия к этой чёрной жизни, бесстыдно-животной.

At times above the noise certain painful, never-to-be-forgotten words went straight to one's heart:

Хвастаясь своими силами, она тоскливо и напряжённо ищет, куда излить их. И сквозь шум порою доходят до сердца, навсегда укрепляясь в памяти, какие-то особенно жуткие слова:

"It is not right for you all together to set upon one. You must take turns."

- Одного всем сразу нельзя бить - надо по очереди...

"Who pities us when we do not pity ourselves?"

- Кто нас пожалеет, коли сами себя не жалеем...

"Did God bring women into the world in order to deride them?"

- Али бог бабу на смех родил?..

The night drew near, the air became fresher, the sounds became more subdued. The wooden houses seemed to swell and grow taller, clothing themselves with shadows.

Ночь близко; свежее воздух, тише гул, деревянные дома пухнут, растут, одеваются тенями.

The children were dragged away from the yard to bed. Some of them were already asleep by the fence or at the feet or on the knees of their mothers.

Детей растащили по дворам - спать, иные заснули тут же под заборами, у ног и на коленях матерей.

Most of the children grew quieter and more docile with the night.

Ребятишки побольше становятся к ночи смирнее, мягче.

Evsyenko disappeared unnoticed; he seemed to have melted away. The mat - maker's widow was also missing. The bass notes of the harmonica could be heard somewhere in the distance, beyond the cemetery.

Евсеенко незаметно исчез, точно растаял, рогожницы тоже нет, басовитая гармоника играет где-то далеко, за кладбищем.

Ludmilla's mother sat on a bench doubled up, with her back stuck out like a cat.

Мать Людмилы сидит на лавке, скорчившись, выгнув спину, точно кошка.

My grandmother had gone out to take tea with a neighbor, a midwife, a great fat woman with a nose like a duck's, and a gold medal "for saving lives" on her flat, masculine-looking chest.

Бабушка моя ушла пить чай к соседке, повитухе и сводне, большой, жилистой бабе с утиным носом и золотой медалью "за спасение погибавших" на плоской, мужской груди.

The whole street feared her, regarding her as a witch, and it was related of her that she had carried out of the flames, when a fire broke out, the three children and sick wife of a certain colonel.

Вся улица боится её, считая колдуньей; про неё говорят, что она вынесла из огня, во время пожара, троих детей какого-то полковника и его больную жену.

There was a friendship between grandmother and her. When they met in the street they used to smile at each other from a long way off, as if they had seen something specially pleasant.

У бабушки с нею - дружба; встречаясь на улице, обе они ещё издали улыбаются друг другу как-то особенно хорошо.

Kostrom, Ludmilla, and I sat on the bench at the gate. Tchurka had called upon Ludmilla's brother to wrestle with him. Locked in each other's arms they trampled down the sand and became angry.

Кострома, Людмила и я сидим у ворот на лавке; Чурка вызвал брата Людмилы бороться, -обнявшись, они топчутся на песке и пылят.

"Leave off!" cried Ludmilla, timorously.

- Перестаньте! - боязливо просит Людмила.

Looking at her sidewise out of his black eyes, Kostrom told a story about the hunter Kalinin, a gray-haired old man with cunning eyes, a man of evil fame, known to all the village.

Скосив на неё чёрные глаза, Кострома рассказывает про охотника Калинина, седенького старичка с хитрыми глазами, человека дурной славы, знакомого всей слободе.

He had not long been dead, but they had not buried him in the earth in the grave-yard, but had placed his coffin above ground, away from the other graves.

Он недавно помер, но его не зарыли в песке кладбища, а поставили гроб поверх земли, в стороне от других могил.

The coffin was black, on tall trestles; on the lid were drawn in white paint a cross, a spear, a reed, and two bones.

Гроб чёрный, на высоких ножках, крышка его расписана белой краской, - изображены крест, копьё, трость и две кости.

Every night, as soon as it grew dark, the old man rose from his coffin and walked about the cemetery, looking for something, till the first cock crowed.

Каждую ночь, как только стемнеет, старик встаёт из гроба и ходит по кладбищу, всё чего-то ищет вплоть до первых петухов.

"Don't talk about such dreadful things!" begged Ludmilla.

- Не говори о страшном! - просит Людмила.

"Nonsense!" cried Tchurka, breaking away from her brother. "What are you telling lies for?

- Пусти! - кричит Чурка, освобождаясь от объятий брата её, и насмешливо говорит Костроме: - Что врёшь?

I saw them bury the coffin myself, and the one above ground is simply a monument.

Я сам видел, как зарывали гроб, а сверху - пустой, для памятника...

As to a dead man walking about, the drunken blacksmith set the idea afloat."

А что ходит покойник - это пьяные кузнецы выдумали...

Kostrom, without looking at him, suggested:

Кострома, не глядя на него, сердито предложил:

"Go and sleep in the cemetery; then you will see."

- Поди переспи на кладбище, коли так!

They began to quarrel, and Ludmilla, shaking her head sadly, asked:

Они начали спорить, а Людмила, скучно покачивая головой, спрашивала:

"Mamochka, do dead people walk about at night?"

- Мамочка, покойники по ночам встают?

"They do," answered her mother, as if the question had called her back from a distance.

- Встают, - повторила мать, точно издали отозвалось эхо.

The son of the shopkeeper Valek, a tall, stout, red-faced youth of twenty, came to us, and, hearing what we were disputing about, said:

Подошёл сын лавочницы, Валёк, толстый, румяный парень лет двадцати, послушал наш спор и сказал:

"I will give three greven and ten cigarettes to whichever of you three will sleep till daylight on the coffin, and I will pull the ears of the one who is afraid - as long as he likes. Well?"

- Кто из трёх до света пролежит на гробу -двугривенный дам и десяток папирос, а кто струсит - уши надеру, сколько хочу, ну?

We were all silent, confused, and Ludmilla's mother said:

Все замолчали, смутясь, а мать Людмилы сказала:

"What nonsense!

- Глупости какие!

What do you mean by putting the children up to such nonsense?"

Разве можно детей подбивать на этакое...

"You hand over a ruble, and I will go," announced Tchurka, gruffly.

- Давай рубль - пойду! - угрюмо предложил Чурка.

Kostrom at once asked spitefully:

Кострома тотчас же ехидно спросил:

"But for two greven - you would be afraid?"

- А за двугривенный - трусишь?

Then he said to Valek: "Give him the ruble. But he won't go; he is only making believe."

- И сказал Вальку: - Дай ему рубль, всё равно не пойдет, форсит только...

"Well, take the ruble."

- Ну, бери рубль!

Tchurka rose, and, without saying a word and without hurrying, went away, keeping close to the fence.

Чурка встал с земли и молча, не торопясь, пошёл прочь, держась близко к забору.

Kostrom, putting his fingers in his mouth, whistled piercingly after him.; but Ludmilla said uneasily:

Кострома, сунув пальцы в рот, пронзительно свистнул вслед ему, а Людмила тревожно заговорила:

"O Lord, what a braggart he is! I never!"

- Ах, господи, хвастунишка какой... что же это!

"Where are you going, coward?" jeered Valek.

- Куда вам, трусы! - издевался Валёк.

"And you call yourself the first fighter in the street!"

- А ещё первые бойцы улицы считаетесь, котята...

It was offensive to listen to his jeers. We did not like this overfed youth; he was always putting up little boys to do wrong, told them obscene stories of girls and women, and taught them to tease them. The children did what he told them, and suffered dearly for it.

Было обидно слушать его издёвки; этот сытый парень не нравился нам, он всегда подстрекал ребятишек на злые выходки, сообщал им пакостные сплетни о девицах и женщинах; учил дразнить их; ребятишки слушались его и больно платились за это.

For some reason or other he hated my dog, and used to throw stones at it, and one day gave it some bread with a needle in it.

Он почему-то ненавидел мою собаку, бросал в неё камнями; однажды он дал ей в хлебе иглу.

But it was still more offensive to see Tchurka going away, shrinking and ashamed.

Но ещё обиднее было видеть, как уходит Чурка, съёжившись, пристыженный.

I said to Valek:

Я сказал Вальку:

"Give me the ruble, and I will go."

- Давай рубль, я пойду...

Mocking me and trying to frighten me, he held out the ruble to Ludmilla's mother, who would not take it, and said sternly:

Он, посмеиваясь и пугая меня, отдал рубль Евсеенковой, но женщина строго сказала:

"I don't want it, and I won't have it!"

- Не хочу, не возьму!

Then she went out angrily.

И сердито ушла.

Ludmilla also could not make up her mind to take the money, and this made Valek jeer the more.

Людмила тоже не решилась взять бумажку; это ещё более усилило насмешки Валька.

I was going away without obtaining the money when grandmother came along, and, being told all about it, took the ruble, saying to me softly:

Я уже хотел идти, не требуя денег, но подошла бабушка и, узнав, в чём дело, взяла рубль, а мне спокойно сказала:

"Put on your overcoat and take a blanket with you, for it grows cold toward morning."

- Пальтишко надень да одеяло возьми, а то к утру холодно станет...

Her words raised my hopes that nothing terrible would happen to me.

Её слова внушили мне надежду, что ничего страшного не случится со мною.

Valek laid it down on a condition that I should either lie or sit on the coffin until it was light, not leaving it, whatever happened, even if the coffin shook when the old man Kalinin began to climb out of the tomb.

Валёк поставил условием, что я должен до света лежать или сидеть на гробе, не сходя с него, что бы ни случилось, если даже гроб закачается, когда старик Калинин начнёт вылезать из могилы.

If I jumped to the ground I had lost.

Спрыгнув на землю, я проиграю.

"And remember," said Valek, "that I shall be watching you all night."

- Гляди же, - предупредил Валёк, - я за тобой всю ночь следить буду!

When I set out for the cemetery grandmother made the sign of the cross over me and kissed me.

Когда я пошёл на кладбище, бабушка, перекрестив меня, посоветовала:

"If you should see a glimpse of anything, don't move, but just say, 'Hail, Mary.' "

- Ежели что померещится - не шевелись, а только читай богородицу дево радуйся...

I went along quickly, my one desire being to begin and finish the whole thing.

Я шёл быстро, хотелось поскорее начать и кончить всё это.

Valek, Kostrom, and another youth escorted me thither.

Меня сопровождали Валёк, Кострома и ещё какие-то парни.

As I was getting over the brick wall I got mixed up in the blanket, and fell down, but was up in the same moment, as if the earth had ejected me.

Перелезая через кирпичную ограду, я запутался в одеяле, упал и тотчас вскочил на ноги, словно подброшенный песком.

There was a chuckle from the other side of the wall.

За оградой хохотали.

My heart contracted; a cold chill ran down my back.

Что-то ёкнуло в груди, по коже спины пробежал неприятный холодок.

I went stumblingly on to the black coffin, against one side of which the sand had drifted, while on the other side could be seen the short, thick legs. It looked as if some one had tried to lift it up, and had succeeded only in making it totter.

Спотыкаясь, я дошёл до чёрного гроба. С одной стороны он был занесён песком, с другой - его коротенькие, толстые ножки обнажились, точно кто-то пытался приподнять его и пошатнул.

I sat on the edge of the coffin and looked around. The hilly cemetery was simply packed with gray crosses; quivering shadows fell upon the graves.

Я сел на край гроба, в ногах его, оглянулся: бугроватое кладбище тесно заставлено серыми крестами, тени, размахнувшись, легли на могилы, обняли их щетинистые холмы.

Here and there, scattered among the graves, slender willows stood up, uniting adjoining graves with their branches. Through the lace-work of their shadows blades of grass stuck up.

Кое-где, заплутавшись среди крестов, торчат тонкие, тощие берёзки, связывая ветвями разъединённые могилы; сквозь кружево их теней торчат былинки - эта серая щетина самое жуткое!

The church rose up in the sky like a snow-drift, and in the motionless clouds shone the small setting moon.

Снежным сугробом поднялась в небо церковь, среди неподвижных облаков светит маленькая, истаявшая луна.

The father of Yaz, "the good-for-nothing peasant," was lazily ringing his bell in his lodge. Each time, as he pulled the string, it caught in the iron plate of the roof and squeaked pitifully, after which could be heard the metallic clang of the little bell. It sounded sharp and sorrowful.

Язёв отец - Дрянной Мужик - лениво бьёт в сторожевой колокол; каждый раз, когда он дёргает верёвку, она, задевая за железный лист крыши, жалобно поскрипывает, потом раздаётся сухой удар маленького колокола, - он звучит кратко, скучно.

"God give us rest!" I remembered the saying of the watchman.

"Не дай господь бессонницу", - вспоминается мне поговорка сторожа.

It was very painful and somehow it was suffocating. I was perspiring freely although the night was cool.

Жутко. И почему-то - душно, я обливаюсь потом, хотя ночь свежая.

Should I have time to run into the watchman's lodge if old Kalinin really did try to creep out of his graved

Успею ли я добежать до сторожки, в случае если старик Калинин начнёт вылезать из могилы?

I was well acquainted with the cemetery. I had played among the graves many times with Yaz and other comrades.

Кладбище хорошо знакомо мне, десятки раз я играл среди могил с Язём и другими товарищами.

Over there by the church my mother was buried.

Вон там, около Церкви, похоронена мать...

Every one was not asleep yet, for snatches of laughter and fragments of songs were borne to me from the village.

Ещё не всё уснуло, со слободы доносятся всплески смеха, обрывки песен.

Either on the railway embankment, to which they were carrying sand, or in the village of Katizovka a harmonica gave forth a strangled sound. Along the wall, as usual, went the drunken blacksmith Myachov, singing. I recognized him by his song:

На буграх, в железнодорожном карьере, где берут песок, или где-то в деревне Катызовке верещит, захлёбываясь, гармоника, за оградою идёт всегда пьяный кузнец Мячов и поёт - я узнаю его по песне:

"To our mother's door One small sin we lay.

А у нашей маменьки И грехи-то маленьки,

The only one she loves Is our Papasha."

Она не любя никого, Только тятю одного...

It was pleasant to listen to the last sighs of life, but at each stroke of the bell it became quieter, and the quietness overflowed like a river over a meadow, drowning and hiding everything.

Приятно слышать последние вздохи жизни, но после каждого удара колокола становится тише, тишина разливается, как река по лугам, все топит, скрывает.

One's soul seemed to float in boundless and unfathomable space, to be extinguished like the light of a catch in the darkness, be - coming dissolved without leaving a trace in that ocean of space in which live only the unattainable stars, shining brightly, while everything on earth disappears as being useless and dead.

Душа плавает в бескрайней, бездонной пустоте и гаснет, подобно огню спички во тьме, растворяясь бесследно среди океана этой пустоты, где живут, сверкая, только недосягаемые звёзды, а всё на земле исчезло, ненужно и мёртво.

Wrapping myself in the blanket, I sat on the coffin, with my feet tucked under me and my face to the church. Whenever I moved, the coffin squeaked, and the sand under it crunched.

Закутавшись в одеяло, я сидел, подобрав ноги, на гробнице лицом к церкви, и, когда шевелился, гробница поскрипывала, песок под нею хрустел.

Something twice struck the ground close to me, and then a piece of brick fell near by. I was frightened, but then I guessed that Valek and his friends were throwing things at me from the other side of the wall, trying to scare me.

Что-то ударило о землю сзади меня раз и два, потом близко упал кусок кирпича, - это было страшно, но я тотчас догадался, что швыряют из-за ограды Валёк и его компания - хотят испугать меня.

But I felt all the better for the proximity of human creatures.

Но от близости людей мне стало лучше.

I began unwillingly to think of my mother.

Невольно думалось о матери...

Once she had found me trying to smoke a cigarette. She began to beat me, but I said:

Однажды, застав меня, когда я пробовал курить папиросы, она начала бить меня, а я сказал:

"Don't touch me; I feel bad enough without that. I feel very sick."

- Не трогай, и без того уж мне плохо, тошнит очень...

Afterward, when I was put behind the stove as a punishment, she said to grandmother:

Потом, наказанный, я сидел за печью, а она говорила бабушке:

"That boy has no feeling; he doesn't love any one."

- Бесчувственный мальчишка, никого не любит...

It hurt me to hear that.

Обидно было слушать это.

When my mother punished me I was sorry for her. I felt uncomfortable for her sake, because she seldom punished me deservedly or justly.

Когда мать наказывала меня, мне было жалко её, неловко за неё: редко она наказывала справедливо и по заслугам.

On the whole, I had received a great deal of ill treatment in my life. Those people on the other side of the fence, for example, must know that I was frightened of being alone in the cemetery, yet they wanted to frighten me more.

И вообще - очень много обидного в жизни, вот хотя бы эти люди за оградой, - ведь они хорошо знают, что мне боязно одному на кладбище, а хотят напугать ещё больше.

Why?

Зачем?

I should like to have shouted to them,

Хотелось крикнуть им:

"Go to the devil!" but that might have been disastrous. Who knew what the devil would think of it, for no doubt he was somewhere near.

"Подите к чорту!" Но это было опасно, - кто знает, как отнесётся к этому чорт? Он, наверное, где-нибудь близко.

There was a lot of mica in the sand, and it gleamed faintly in the moonlight, which reminded me how, lying one day on a raft on the Oka, gazing into the water, a bream suddenly swam almost in my face, turned on its side, looking like a human cheek, and, looking at me with its round, bird-like eyes, dived to the bottom, fluttering like a leaf falling from a maple-tree.

В песке много кусочков слюды, она тускло блестела в лунном свете, и это напоминало мне, как однажды я, лёжа на плотах на Оке, смотрел в воду, вдруг, почти к самому лицу моему всплыл подлещик, повернулся боком и стал похож на человечью щеку, потом взглянул на меня круглым птичьим глазом, нырнул и пошёл в глубину, колеблясь, как падающий лист клёна.

My memory worked with increasing effort, recalling different episodes of my life, as if it were striving to protect itself against the imaginations evoked by terror.

Память работала всё напряжённее, воскрешая различные случаи жизни, точно защищаясь ими против воображения, упрямо создававшего страшное.

A hedgehog came rolling along, tapping on the sand with its strong paws. It reminded me of a hob-goblin; it was just as little and as disheveled-looking.

Вот катится ёж, стуча по песку твёрдыми лапками: он напоминает домового - такой же маленький, встрёпанный.

I remembered how grandmother, squatting down beside the stove, said,

Вспоминаю, как бабушка, сидя на корточках перед подпечком, приговаривала:

"Kind master of the house, take away the beetles."

- Ласковый хозяин, выведи тараканов...

Far away over the town, which I could not see, it grew lighter. The cold morning air blew against my cheeks and into my eyes.

Далеко за городом - не видным мне - становилось светлее, утренний холодок сжимал щёки, слипались глаза.

I wrapped myself in my blanket. Let come what would!

Я свернулся калачиком, окутав голову одеялом, -будь что будет!

Grandmother awoke me. Standing beside me and pulling off the blanket, she said:

Разбудила меня бабушка - стоит рядом со мной и, стаскивая одеяло, говорит:

"Get up!

- Вставай!

Aren't you chilled?

Не озяб ли?

Well, were you frightened?"

Ну, что - страшно?

"I was frightened, but don't tell any one; don't tell the other boys."

- Страшно, только ты не говори никому про это, ребятишкам не говори!

"But why not?" she asked in amazement.

- А почто молчать? - удивилась она.

"If you were not afraid, you have nothing to be proud about."

- Коли не страшно, так и хвалиться нечем...

As he went home she said to me gently:

Пошли домой, и дорогой она ласково говорила:

"You have to experience things for yourself in this world, dear heart.

- Всё надо самому испытать, голуба душа, всё надо самому знать...

If you can't teach yourself, no one else can teach you."

Сам не поучишься - никто не научит...

By the evening I was the "hero" of the street, and every one asked me,

К вечеру я стал "героем" улицы, все спрашивали меня:

"Is it possible that you were not afraid?"

- Да неужто не страшно?

And when I answered,

И когда я говорил:

"I was afraid," they shook their heads and exclaimed,

"Страшно!" - качая головами, восклицали:

"Aha I you see!"

- Ага! Вот видишь?

The shopkeeper went about saying loudly:

Лавочница же громко и убеждённо заявила:

"It may be that they talked nonsense when they said that Kalinin walked.

- Стало быть, врали, что Калинин встаёт.

But if he did, do you think he would have frightened that boy?

Кабы вставал, - разве испугался бы мальчишки?

No, he would have driven him out of the cemetery, and no one would know v/here he went."

Да он бы его смахнул с кладбища и не видать куда.

Ludmilla looked at me with tender astonishment. Even grandfather was obviously pleased with me. They all made much of me.

Людмила смотрела на меня с ласковым удивлением, даже дед был, видимо, доволен мною, всё ухмылялся.

Only Tchurka said gruffly:

Только Чурка сказал угрюмо:

"It was easy enough for him; his grandmother is a witch!"

- Ему - легко, у него бабушка - ведьма!

CHAPTER III

III

IMPERCEPTIBLY, like a little star at dawn, my brother Kolia faded away.

Незаметно, как маленькая звезда на утренней заре, погас брат Коля.

Grandmother, he, and I slept in a small shed on planks covered with various rags. On the other side of the chinky wall of the out-house was the family poultry-house. We could hear the sleepy, overfed fowls fluttering and clucking in the evening, and the golden, shrill-voiced cock awoke us in the morning.

Бабушка, он и я спали в маленьком сарайчике, на дровах, прикрытых разным тряпьём; рядом с нами, за щелявой стеной из горбушин, был хозяйский курятник; с вечера мы слышали, как встряхивались и клохтали, засыпая, сытые куры; утром нас будил золотой горластый петух.

"Oh, I should like to tear you to pieces!" grandmother would grumble when they woke her.

- О, чтоб тебя ро'зорвало! - ворчала бабушка, просыпаясь.

I was already awake, watching the sunbeams falling through the chinks upon my bed, and the silver specks of dust which danced in them. These little specks seemed to me just like the words in a fairy-tale.

Я уже не спал, наблюдая, как сквозь щели дровяника пробиваются ко мне на постель лучи солнца, а в них пляшет какая-то серебряная пыль, - эти пылинки - точно слова в сказке.

Mice had gnawed the planks, and red beetles with black spots ran about there.

В дровах шуршат мыши, бегают красненькие букашки с чёрными точками на крыльях.

Sometimes, to escape from the stifling fumes which arose from the soil in the fowl-house, I crept out of the wooden hut, climbed to the roof, and watched the people of the house waking up, eyeless, large, and swollen with sleep.

Иногда, уходя от душных испарений куриного помета, я вылезал из дровяника, забирался на крышу его и следил, как в доме просыпались безглазые люди, огромные, распухшие во сне.

Here appeared the hairy noddle of the boatman Phermanov, a surly drunkard, who gazed at the sun with blear, running eyes and grunted like a bear.

Вот высунулась из окна волосатая башка лодочника Ферманова, угрюмого пьяницы; он смотрит на солнце крошечными щёлками заплывших глаз и хрюкает, точно кабан.

Then grandfather came hurrying out into the yard and hastened to the wash-house to wash himself in cold water.

Выбежал на двор дед, обеими руками приглаживая рыженькие волосёнки, - спешит в баню обливаться холодной водой.

The garrulous cook of the land - lord, a sharp-nosed woman, thickly covered with freckles, was like a cuckoo. The landlord himself was like an old fat dove. In fact, they were all like some bird, animal, or wild beast.

Болтливая кухарка домохозяина, остроносая, густо обрызганная веснушками, похожа на кукушку, сам хозяин - на старого, ожиревшего голубя, и все люди напоминают птиц, животных, зверей.

Although the morning was so pleasant and bright, it made me feel sad, and I wanted to get away into the fields where no one came, for I had already learned that human creatures always spoil a bright day.

Утро такое милое, ясное, но мне немножко грустно и хочется уйти в поле, где никого нет, - я уж знаю, что люди, как всегда, запачкают светлый день.

One day when I was lying on the roof grandmother called me, and said in a low voice, shaking her head as she lay on her bed:

Однажды, когда я лежал на крыше, бабушка позвала меня и негромко сказала, кивнув головой на свою постель:

"Kolia is dead."

- Помер Коля-то...

The little boy had slipped from the pillow, and lay livid, lanky on the felt cover. His night-shirt had worked itself up round his neck, leaving bare his swollen stomach and crooked legs. His hands were curiously folded behind his back, as if he had been trying to lift himself up.

Мальчик съехал с кумача подушки и лежал на войлоке, синеватый, голенький, рубашка сбилась к шее, обнажив вздутый живот и кривые ножки в язвах, руки странно подложены под поясницу, точно он хотел приподнять себя.

His head was bent on one side.

Голова чуть склонилась набок.

"Thank God he has gone!" said grandmother as she did her hair.

- Слава богу, отошёл, - говорила бабушка, расчёсывая волосы свои.

"What would have become of the poor little wretch had he lived?"

Что бы он жил, убогонький-то?

Treading almost as if he were dancing, grandfather made his appearance, and cautiously touched the closed eyes of the child with his fingers. Grandmother asked him angrily:

Притопывая, точно танцуя, явился дед, осторожно потрогал пальцем закрытые глаза ребёнка; бабушка сердито сказала:

"What do you mean by touching him with unwashen hands?"

- Что трогаешь немытыми-то руками?

He muttered:

Он забормотал:

"There you are! He gets born, lives, and eats, and all for nothing."

- Вот - родили... жил, ел... ни то ни сё...

"You are half asleep," grandmother cut him short.

- Проснись, - остановила его бабушка.

He looked at her vacantly, and went out in the yard, saying:

Он слепо взглянул на неё и пошёл на двор, говоря:

"I am not going to give him a funeral; you can do what you like about it."

- Мне хоронить не на что, как хошь сама...

"Phoo! you miserable creature!"

- Тьфу ты, несчастный!

I went out, and did not return until it was close upon evening.

Я ушёл и вплоть до вечера не возвращался домой.

They buried Kolia on the morning of the following day, and during the mass I sat by the reopened grave with my dog and Yaz's father.

Хоронили Колю утром другого дня; я не пошёл в церковь и всю обедню сидел у разрытой могилы матери, вместе с собакой и Язёвым отцом.

He had dug the grave cheaply, and kept praising himself for it before my face.

Он вырыл могилу дёшево и всё хвастался этим передо мной.

"I have only done this out of friendship; for any one else I should have charged so many rubles."

- Это я только по знакомству, а то бы - рубль...

Looking into the yellow pit, from which arose a heavy odor, I saw some moist black planks at one side.

Заглядывая в жёлтую яму, откуда исходил тяжелый запах, я видел в боку её чёрные, влажные доски.

At my slightest movement the heaps of sand around the grave fell to the bottom in a thin stream, leaving wrinkles in the sides.

При малейшем движении моём бугорки песку вокруг могилы осыпались, тонкие струйки текли на дно, оставляя по бокам морщины.

I moved on purpose, so that the sand would hide those boards.

Я нарочно двигался, чтобы песок скрыл эти доски.

"No larks now!" said Yaz's father, as he smoked.

- Не балуй, - сказал Язёв отец, покуривая.

Grandmother carried out the little coffin. The "trashy peasant" sprang into the hole, took the coffin from her, placed it beside the black boards, and, jumping out of the grave, began to hurl the earth into it with his feet and his spade.

Бабушка принесла на руках белый гробик, Дрянной Мужик прыгнул в яму, принял гроб, поставил его рядом с чёрными досками и, выскочив из могилы, стал толкать туда песок и ногами и лопатой. Трубка его дымилась, точно кадило.

Grandfather and grandmother also helped him in silence.

Дед и бабушка тоже молча помогали ему.

There were neither priests nor beggars there; only we four amid a dense crowd of crosses.

Не было ни попов, ни нищих, только мы четверо в густой толпе крестов.

As she gave the sexton his money, grandmother said reproachfully:

Отдавая деньги сторожу, бабушка сказала с укором:

"But you have disturbed Varina's coffin."

- А ты всё-таки потревожил Варину-то домовину...

"What else could I do?

- Как иначе!

If I had not done that, I should have had to take some one else's piece of ground.

И то я чужой земли прихватил.

But there's nothing to worry about."

Это - ничего!

Grandmother prostrated herself on the grave, sobbed and groaned, and went away, followed by grandfather, his eyes hidden by the peak of his cap, clutching at his worn coat.

Бабушка поклонилась могиле до земли, всхлипнула, взвыла и пошла, а за нею - дед, скрыв глаза под козырьком фуражки, одёргивая потёртый сюртук.

"They have sown the seed in unplowed ground," he said suddenly, running along in front, just like a crow on the plowed field.

- Сеяли семя в непахану землю, - сказал он вдруг, убегая вперёд, точно ворон по пашне.

"What does he mean?" I asked grandmother.

Я спросил бабушку: - Чего он?

"God bless him!

- Бог с ним!

He has his thoughts," she answered.

У него свои мысли, - ответила она.

It was hot. Grandmother went heavily; her feet sank in the warm sand. She halted frequently, mopping her perspiring face with her handkerchief.

Было жарко, бабушка шла тяжело, ноги её тонули в тёплом песке, она часто останавливалась, отирая потное лицо платком.

"That black thing in the grave," I asked her, "was it mother's coffin?"

Я спросил её, понатужась: - Чёрное-то в могиле - это материн гроб?

"Yes," she said angrily.

- Да, - сказала она сердито.

"Ignorant dog!

- Пёс неумный...

It is not a year yet, and our Varia is already decayed!

Года ещё нет, а сгнила Варя-то!

It is the sand that has done it; it lets the water through.

Это всё от песку, - он воду пропускает.

If that had to happen, it would have been better to - "

Кабы глина была, лучше бы...

"Shall we all decay?"

- Все гниют?

"All.

- Все.

Only the saints escape it."

Только святых минует это...

"You - you will not decay!"

- Ты - не сгниешь!

She halted, set my cap straight, and said to me seriously:

Она остановилась, поправила картуз на моей голове и серьёзно посоветовала:

"Don't think about it; it is better not.

- Не думай-ка про это, не надо.

Do you hear?'

Слышишь?

But I did think of it.

Но я думал:

How offensive and revolting death was!

"Как это обидно и противно - смерть.

How odious!

Вот гадость!"

I felt very badly about it

Мне было очень плохо.

When we reached home grandfather had already prepared the samovar and laid the table.

Когда пришли домой, дед уже приготовил самовар, накрыл на стол.

"Come and have some tea. I expect you are hot," he said.

- Попьём чайку, а то - жарко, - сказал он.

"I have put in my own tea as well.

- Я уж своего заварю.

This is for us all."

На всех.

He went to grandmother and patted her on the shoulder.

Подошёл к бабушке и похлопал её по плечу.

"Well, Mother, well?"

- Что, матъ, а?

Grandmother held up her hands.

Бабушка махнула рукой.

"Whatever does it all mean?"

- Что уж тут!

"This is what it means: God is angry with us; He is tearing everything away from us bit by bit.

- То-то вот! Прогневался на нас господь, отрывает кусок за куском...

If families lived together in unity, like fingers on a hand -"

Кабы семьи-то крепко жили, как пальцы на руке...

It was long since he had spoken so gently and peaceably.

Давно не говорил он так мягко и миролюбиво.

I listened, hoping that the old man would extinguish my sense of injury, and help me to forget the yellow pit and the black moist boards in protuberance in its side.

Я слушал его и ждал, что старик погасит мою обиду, поможет мне забыть о жёлтой яме и чёрных, влажных клочьях в боку её.

But grandmother cut him short harshly:

Но бабушка сурово остановила его:

"Leave off, Father!

- Перестань-ка, отец!

You have been uttering words like that all your life, and I should like to know who is the better for them?

Всю жизнь говоришь ты эти слова, а кому от них легче?

All your life you have eaten into every one as rust corrodes iron."

Всю жизнь ел ты всех, как ржа железо...

Grandfather muttered, looked at her, and held his tongue.

Дед крякнул, взглянул на неё и замолчал.

In the evening, at the gate, I told Ludmilla sorrowfully about what I had seen in the morning, but it did not seem to make much impression on her.

Вечером, у ворот я с тоскою поведал Людмиле о том, что увидел утром, но это не произвело на неё заметного впечатления.

"Orphans are better off.

- Сиротой жить лучше.

If my father and mother were to die, I should leave my sister to look after my brother, and I myself would go into a convent for the rest of my life.

Умри-ка у меня отец с матерью, я бы сестру оставила на брата, а сама - в монастырь на всю жизнь.

Where else should I go?

Куда мне ещё?

I don't expect to get married, being lame and unable to work.

Замуж я не гожусь, хромая - не работница.

Besides, I might bring crippled children into the world."

Да ещё детей тоже хромых нарожаешь...

She spoke wisely, like all the women of our street, and it must have been from that evening that I lost interest in her. In fact, my life took a turn which caused me to see her very seldom.

Она говорила разумно, как все бабы нашей улицы, и, должно быть, с этого вечера я потерял интерес к ней; да и жизнь пошла так, что я всё реже встречал подругу.

A few days after the death of my brother, grandfather said to me:

Через несколько дней после смерти брата дед сказал мне:

"Go to bed early this evening, while it is still light, and I will call you. We will go into the forest and get some logs."

- Ложись сегодня раньше, на свету разбужу, в лес пойдем за дровами...

"And I will come and gather herbs," declared grandmother.

- А я - травок пособираю, - заявила бабушка.

The forest of fir - and birch - trees stood on a marsh about three versts distant from the village.

Лес, еловый и берёзовый, стоял на болоте, верстах в трёх от слободы.

Abounding in withered and fallen trees, it stretched in one direction to the Oka, and in the other to the high road to Moscow.

Обилен сухостоем и валежником, он размахнулся в одну сторону до Оки, в другую - шёл до шоссейной дороги на Москву, и дальше, за дорогу.

Beyond it, with its soft, black bristles looking like a black tent, rose the fir-thicket on the

Над его мягкой щетиной чёрным шатром высоко поднималась сосновая чаща -

"Ridge of Savelov."

"Савёлова Грива".

All this property belonged to Count Shuvalov, and was badly guarded. The inhabitants of Kunavin regarded it as their own, carried away the fallen trees and cut off the dried wood, and on occasion were not squeamish about cutting down living trees.

Все это богатство принадлежало графу Шувалову и охранялось плохо; кунавинское мещанство смотрело на него как на своё, собирало валежник, рубило сухостой, не брезгуя при случае и живым деревом.

In the autumn, when they were laying in a stock of wood for the winter, people used to steal out here by the dozen, with hatchets and ropes on their backs.

По осени, запасая дрова на зиму, в лес снаряжались десятки людей с топорами и верёвками за поясом.

And so we three went out at dawn over the silver-green, dewy fields. On our left, beyond the Oka, above the ruddy sides of the Hill of Dyatlov, above white Nijni-Novgorod, on the hillocks in the gardens, on the golden domes of churches, rose the lazy Russian sun in its leisurely manner.

Вот и мы трое идём на рассвете по зелёно-серебряному росному полю; слева от нас, за Окою, над рыжими боками Дятловых гор, над белым Нижним-Новгородом, в холмах зелёных садов, в золотых главах церквей, встаёт не торопясь русское ленивенькое солнце.

A gentle wind blew sleepily from the turbid Oka; the golden buttercups, bowed down by the dew, sway to and fro; lilac-colored bells bowed dumbly to the earth; everlasting flowers of different colors stuck up dryly in the barren turf; the blood-red blossoms of the flower called "night beauty" opened like stars.

Тихий ветер сонно веет с тихой, мутной Оки, качаются золотые лютики, отягчённые росою, лиловые колокольчики немотно опустились к земле, разноцветные бессмертники сухо торчат на малоплодном дёрне, раскрывает алые звезды "ночная красавица" - гвоздика...

The woods came to meet us like a dark army; the fir-trees spread out their wings like large birds; the birches looked like maidens.

Тёмною ратью двигается лес навстречу нам. Крылатые ели - как большие птицы; берёзы -точно девушки.

The acrid smell of the marshes flowed over the fields.

Кислый запах болота течёт по полю.

My dog ran beside me with his pink tongue hanging out, often halting and snuffing the air, and shaking his fox-like head, as if in perplexity.

Рядом со мною идет собака, высунув розовый язык, останавливается и, принюхавшись, недоумённо качает лисьей головой.

Grandfather, in grand - mother's short coat and an old peakless cap, blinking and smiling at something or other, walked as cautiously as if he were bent on stealing.

Дед, в бабушкиной кацавейке, в старом картузе без козырька, щурится, чему-то улыбается, шагает тонкими ногами осторожно, точно крадётся.

Grandmother, wearing a blue blouse, a black skirt, and a white handkerchief about her head, waddled comfortably. It was difficult to hurry when walking behind her.

Бабушка, в синей кофте, в чёрной юбке и белом платке на голове, катится по земле споро - за нею трудно поспеть.

The nearer we came to the forest, the more animated grandfather became. Walking with his nose in the air and muttering, he began to speak, at first disjointedly and inarticulately, and afterward happily and beautifully, almost as if he had been drinking.

Чем ближе лес, тем оживлённее дед; потягивая воздух носом, покрякивая, он говорит вначале отрывисто, невнятно, потом, словно пьянея, весело и красиво:

"The forests are the Lord's gardens.

- Леса - господни сады.

No one planted them save the wind of God and the holy breath of His mouth.

Никто их не сеял, один ветер божий, святое дыхание уст его...

When I was working on the boats in my youth I went to Jegoulya.

Бывало, в молодости, в Жигулях, когда я бурлаком ходил...

Oh, Lexei, you will never have the experiences I have had!

Эх, Лексей, не доведётся тебе видеть-испытать, что мною испытано!

There are forests along the Oka, from Kasimov to Mouron, and there are forests on the Volga, too, stretching as far as the Urals.

На Оке леса - от Касимова до Мурома, али - за Волгой лес, до Урала идёт, да!

Yes; it is all so boundless and wonderful."

Всё это безмерно и пречудесно...

Grandmother looked at him askance, and winked at me, and he, stumbling over the hillocks, let fall some disjointed, dry words that have remained forever fixed in my memory.

Бабушка смотрит на него искоса и подмигивает мне, а он, спотыкаясь о кочки, дробно сыплет сухонькие слова, засевая ими мою память.

"We were taking some empty oil-casks from Saratov to Makara on the Yamarka, and we had with us as skipper Kyril of Poreshka. The mate was a Tatar -Asaph, or some such name.

- Вели мы из Саратова расшиву с маслом к Макарию на ярмарку, и был у нас приказчик Кирилло, из Пуреха, а водоливом - татарин касимовский, Асаф, что ли...

When we reached Jegulia the wind was right in our faces, blowing with all its force; and as it remained in the same quarter and tossed us about, we went on shore to cook some food for ourselves.

Дошли до Жигуля, а хватил ветер верховой в глаза нам - выбились из силушки, встали на мёртвую, закачались, - сошли на берег кашу варить.

It was Maytime. The sea lay smooth around the land, and the waves just floated on her, like a flock of birds - like thousands of swans which sport on the Caspian Sea.

А - май на земле, Волга-то морем лежит, и волна по ней стайно гуляет, будто лебеди, тысячами, в Каспий плывут.

The hills of Jegulia are green in the springtime; the sun floods the earth with gold.

Горы-то Жигули, зелёные по-вешнему, в небо взмахнули, в небушке облака белые пасутся, солнце тает на землю золотом.

We rested; we became friendly; we seemed to be drawn to one another. It was gray and cold on the river, but on shore it was warm and fragrant.

Отдыхаем, любуемся, подобрели все друг ко другу; на реке-то сиверко, холодно, а на берегу -тепло, душисто!

At eventide our Kyril - he was a harsh man and well on in years - stood up, took off his cap, and said:

Под вечер Кирилло наш суровый был мужчина и в летах - встал на ноги, шапку снял, да и говорит:

'Well, children, I am no longer either chief or servant. Go away by yourselves, and I will go to the forest.'

"Ну, ребята, я вам боле не начальник, не слуга, идите - сами, а я в леса отойду!"

We were all startled. What was it that he was saying?

Мы все встряхнулись - как да что?

We ought not to be left without some one responsible to be master. You see, people can't get on without a head, although it is only on the Volga, which is like a straight road. It is possible to lose one's way, for people alone are only like a senseless beast, and who cares what becomes of them?

Нам ведь без ответного перед хозяином человека нельзя - без головы люди не ходят! Оно хоть и Волга, а и на прямом пути сбиться можно. Народ - зверь безумный, ему - чего жалко?

We were frightened; but he - he had made up his mind.

Испугались. А он - своё:

T have no desire to go on living as your shepherd; I am going into the forest.'

"Не хочу боле этак жить, пастухом вашим, уйду в леса!"

Some of us had half a mind to seize and keep him by force, but the others said,

Мы было - которые - собрались бить его да вязать, а - которые задумались о нём, кричат:

1 Wait!'

"Стойте!"

Then the Tatar mate set up a cry: T shall go, too!'

А водолив-татарин тоже кричит: "И я ухожу!"

It was very bad luck.

Совсем беда.

The Tatar had not been paid by the proprietors for the last two journeys; in fact, he had done half of a third one without pay, and that was a lot of money to lose in those days.

Ему, татарину, за две путины хозяином не плачено, да полпути в третьи сделал - большие деньги по той поре!

We wrangled over the matter until night, and then seven of our company left us, leaving only sixteen or fourteen of us.

Кричали, кричали до самой ночи, а к ночи семеро ушло от нас, остались мы - не то шестнадцать, не то - четырнадцать.

That's what your forests do for people!"

Вот те и лес!

"Did they go and join the brigands?"

- Они - в разбойники ушли?

"Maybe, or they may have become hermits. We did not inquire into the matter then."

- Может - в разбойники, а может - в отшельники, -в ту пору не очень разбирали эти дела...

Grandmother crossed herself.

Бабушка крестится.

"Holy Mother of God!

- Пресвятая матерь божия!

When one thinks of people, one cannot help being sorry for them."

Как подумаешь про людей-то, так станет жалко всех.

"We are all given the same powers of reason, you know, where the devil draws."

- Всем дан один разум, - знай, куда бес тянет...

We entered the forest by a wet path between marshy hillocks and frail fir-trees.

Входим в лес по мокрой тропе, среди болотных кочек и хилого ельника.

I thought that it must be lovely to go and live in the woods as Kyril of Poreshka had done.

Мне кажется, что это очень хорошо - навсегда уйти в лес, как ушел Кирилло из Пуреха.

There are no chattering human creatures there, no fights or drunkenness. There I should be able to forget the repulsive greediness of grandfather and mother's sandy grave, all of which things hurt me, and weighed on my heart with an oppressive heaviness.

В лесу нет болтливых людей, драк, пьянства, там забудешь о противной жадности деда, о песчаной могиле матери, обо всём, что, обижая, давит сердце тяжёлой скукой.

When we came to a dry place grandmother said:

На сухом месте бабушка говорит:

"We must have a snack now. Sit down."

- Надо закусить, сядемте-ка!

In her basket there were rye bread, onions, cucumbers, salt, and curds wrapped in a cloth. Grandfather looked at all this in confusion and blinked.

В лукошке у неё ржаной хлеб, зелёный лук, огурцы, соль и творог в тряпицах; дед смотрит на всё это конфузливо и мигает.

"But I did not bring anything to eat, good Mother."

- А я ничего не взял еды-то, ох, мать честная...

"There is enough for us all."

- Хватит на всех...

We sat down, leaning against the mast-like trunk of a fir-tree. The air was laden with a resinous odor; from the fields blew a gentle wind; the shave-grass waved to and fro. Grandmother plucked the herbs with her dark hands, and told me about the medicinal properties of St. John's-wort, betony, and rib-wort, and of the secret power of bracken.

Сидим, прислонясь к медному стволу мачтовой сосны; воздух насыщен смолистым запахом, с поля веет тихий ветер, качаются хвощи; тёмной рукой бабушка срывает травы и рассказывает мне о целебных свойствах зверобоя, буквицы, подорожника, о таинственной силе папоротника, клейкого иван-чая, пыльной травы-плавуна.

Grandfather hewed the fallen trees in pieces, and it was my part to carry the logs and put them all in one place; but I stole away unnoticed into the thicket after grandmother. She looked as if she were floating among the stout, hardy tree-trunks, and as if she were diving when she stooped to the earth, which was strewn with fir-cones.

Дед рубит валежник, а я должен сносить нарубленное в одно место, но я незаметно ухожу в чащу, вслед за бабушкой, - она тихонько плавает среди могучих стволов и, точно ныряя, всё склоняется к земле, осыпанной хвоей.

She talked to herself as she went along.

Ходит и говорит сама с собою:

"We have come too early again. There will be hardly any mushrooms.

- Рано опята пошли - мало будет гриба!

Lord, how badly Thou lookest after the poor! Mushrooms are the treat of the poor."

Плохо ты, господи, о бедных заботишься, бедному и гриб - лакомство!

I followed her silently and cautiously, not to attract her attention. I did not wish to interrupt her conversation with God, the herbs, and the frogs.

Я иду за нею молча, осторожно, заботясь, чтобы она не замечала меня: мне не хочется мешать её беседе с богом, травами, лягушками...

But she saw me.

Но она видит меня.

"Have you run away from grandfather?"

- Сбежал от деда-то?

And stooping to the black earth, splendidly decked in flowered vestments, she spoke of the time when God, enraged with mankind, flooded the earth with water and drowned all living creatures.

И, кланяясь чёрной земле, пышно одетой в узорчатую ризу трав, она говорит о том, как однажды бог, во гневе на людей, залил землю водою и потопил всё живое.

"But the sweet Mother of God had beforehand collected the seeds of everything in a basket and hidden them, and when it was all over, she begged the sun: 'Dry the earth from end to end, and then will all the people sing thy praises.'

- А премилая мать его собрала заранее все семена в лукошко, да и спрятала, а после просит солнышко: осуши землю из конца в конец, за то люди тебе славу споют!

The sun dried the earth, and she sowed the seed.

Солнышко землю высушило, а она её спрятанным зерном и засеяла.

God looked. Once more the earth was covered with living creatures, herbs, cattle, and people.

Смотрит господь: опять обрастает земля живым -и травами, и скотом, и людьми!..

'Who has done this against My will?' He asked.

Кто это, говорит, наделал против моей воли?

And here she confessed, and as God had been sorry Himself to see the earth bare, He said to her, 'You have done well.' "

Тут она ему покаялась, а господу-то уж и самому жалко было видеть землю пустой, и говорит он ей: это хорошо ты сделала!

I liked. this story, but it surprised me, and I said very gravely:

Мне нравится рассказ, но я удивлён и пресерьёзно говорю:

"But was that really so?

- Разве так было?

The Mother of God was born long after the flood."

Божья-то матерь родилась долго спустя после потопа.

It was now grandmother's turn to be surprised.

Теперь бабушка удивлена.

"Who told you that?'

- Это кто тебе сказал?

"It was written in the books at school."

- В училище, в книжках написано...

This reassured her, and she gave me the advice:

Это её успокаивает, она советует мне:

"Put all that aside; forget it. It is only out of books; they are lies, those books."

- А ты брось-ка, забудь это, книжки все; врут они, книжки-то!

And laughing softly, gayly,

И смеётся тихонько, весело.

"Think for a moment, silly!

- Придумали, дурачки!

God was; and His Mother was not?

Бог - был, а матери у него не было, эко!

Then of whom was He born?"

От кого же он родился?

"I don't know."

- Не знаю.

"Good!

- Вот хорошо!

You have learned enough to be able to say 1 don't know.' "

До "не знаю" доучился!

"The priest said that the Mother of God was bom of Joachim and Anna."

- Поп говорил, что божья матерь родилась от Иоакима и Анны. - Марья Якимовна, значит?

Then grandmother was angry. She faced about, and looked sternly into my eyes.

Бабушка уже сердится, - стоит против меня и строго смотрит прямо в глаза мне:

"If that is what you think, I will slap you."

- Если ты эдак будешь думать, я тебя так-то ли отшлёпаю!

But in the course of a few minutes she explained to me.

Но через минуту объясняет мне:

"The Blessed Virgin always existed before any one and anything.

- Богородица всегда была, раньше всего!

Of Her was God born, and then - "

От неё родился бог, а потом...

"And Christ, what about Him?"

- А Христос - как же?

Grandmother was silent, shutting her eyes in her confusion.

Бабушка молчит, смущённо закрыв глаза.

"And what about Christ? Eh? thV

- А Христос... да, да, да?

I saw that I was victor, that I had caused the divine mysteries to be a snare to her, and it was not a pleasant thought.

Я вижу, что победил, запутал её в тайнах божьих, и это мне неприятно.

We went farther and farther into the forest, into the dark-blue haze pierced by the golden rays of the sun.

Уходим всё дальше в лес, в синеватую мглу, изрезанную золотыми лучами солнца.

There was a peculiar murmur, dreamy, and arousing dreams.

В тепле и уюте леса тихонько дышит какой-то особенный шум, мечтательный и возбуждающий мечты.

The crossbill chirped, the titmouses uttered their bell-like notes, . the goldfinch piped, the cuckoo laughed, the jealous song of the chaffinch was heard unceasingly, and that strange bird, the hawfinch, sang pensively.

Скрипят клесты, звенят синицы, смеётся кукушка, свистит иволга, немолчно звучит ревнивая песня зяблика, задумчиво поёт странная птица - щур.

Emerald-green frogs hopped around our feet; among the roots, guarding them, lay an adder, with his golden head raised; the squirrel cracked nuts, his furry tail peeping out among the fir-trees. The deeper one went into the forest, the more one saw.

Изумрудные лягушата прыгают под ногами между корней; подняв золотую головку, лежит уж и стерёжет их. Щёлкает белка, в лапах сосен мелькает её пушистый хвост; видишь невероятно много, хочется видеть всё больше, идти всё дальше.

Among the trunks of the fir-trees appeared transparent, aerial figures of gigantic people, which dis appeared into the green mass through which the blue and silver sky shone.

Между стволов сосен являются прозрачные, воздушные фигуры огромных людей и исчезают в зелёной густоте; сквозь неё просвечивает голубое, в серебре, небо.

Under one's feet there was a splendid carpet of moss, sown with red bilberries, and moor-berries shone in the grass like drops of blood. Mushrooms tantalized one with their strong smell.

Под ногами пышным ковром лежит мох, расшитый брусничником и сухими нитями клюквы, костяника сверкает в траве каплями крови, грибы дразнят крепким запахом.

"Holy Virgin, bright earthly light," prayed grandmother, drawing a deep breath.

- Пресвятая богородица, ясный свет земной, -вздыхая, молится бабушка.

In the forest she was like the mistress of a house with all her family round her. She ambled along like a bear, seeing and praising everything and giving thanks.

Она в лесу - точно хозяйка и родная всему вокруг, - она ходит медведицей, всё видит, всё хвалит и благодарит.

It seemed as if a certain warmth flowed from her through the forest, and when the moss, crushed by her feet, raised itself and stood up in her wake, it was peculiarly pleasing to me to see it.

От неё - точно тепло течёт по лесу, и когда мох, примятый её ногой, расправляется и встаёт - мне особенно приятно это видеть.

As I walked along I thought how nice it would be to be a brigand; to rob the greedy and give the spoil to the poor; to make them all happy and satisfied, neither envying nor scolding one another, like bad-tempered curs.

Идёшь и думаешь: хорошо быть разбойником, грабить жадных, богатых, отдавать награбленное бедным, - пусть все будут сыты, веселы, не завистливы и не лаются друг с другом, как злые псы.

It was good to go thus to grand - mother's God, to her Holy Virgin, and tell them all the truth about the bad lives people led, and how clumsily and offensively they buried one another in rubbishy sand.

Хорошо также дойти до бабушкина бога, до её богородицы и сказать им всю правду о том, как плохо живут люди, как нехорошо, обидно хоронят они друг друга в дрянном песке.

And there was so much that was un necessarily repulsive and torturing on earth!

И сколько вообще обидного на земле, чего вовсе не нужно.

If the Holy Virgin believed what I said, let her give me such an intelligence as would enable me to construct everything differently and improve the condition of things.

Если богородица поверит мне, пусть даст такой ум, чтоб я мог всё устроить иначе, получше как-нибудь. Пусть бы люди слушали меня с доверием, - уж я бы поискал, как жить лучше!

It did not matter about my not being grown-up. Christ had been only a year older than I was when the wise men listened to Him.

Это ничего, что я маленький, - Христос был всего на год старше меня, а уж в то время мудрецы его слушали...

Once in my preoccupation I fell into a deep pit, hurting my side and grazing the back of my neck.

Однажды, ослеплённый думами, я провалился в глубокую яму, распоров себе сучком бок и разорвав кожу на затылке.

Sitting at the bottom of this pit in the cold mud, which was as sticky as resin, I realized with a feeling of intense humiliation that I should not be able to get out by myself, and I did not like the idea of frightening grandmother by calling out.

Сидел на дне, в холодной грязи, липкой, как смола, и с великим стыдом чувствовал, что сам я не вылезу, а пугать криком бабушку было неловко.

However, I had to call her in the end.

Однако я позвал её.

She soon dragged me out, and, crossing herself, said:

Она живо вытащила меня и, крестясь, говорила:

"The Lord be praised!

- Слава те господи!

It is a lucky thing that the bear's pit was empty. What would have happened to you if the master of the house had been lying there?"

Ну, ладно что пустая берлога, а кабы там да хозяин лежал?

And she cried through her laughter.

И заплакала сквозь смех.

Then she took me to the brook, washed my wounds and tied them up with strips of her chemise, after laying some healing leaves upon them, and took me into the railway signal-box, for I had not the strength to get all the way home.

Потом повела меня к ручью, вымыла, перевязала раны своей рубашкой, приложив каких-то листьев, утоливших боль, и отвела в железнодорожную будку, - до дому я не мог дойти, сильно ослабев.

And so it happened that almost every day I said to grandmother:

Я стал почти каждый день просить бабушку:

"Let us go into the forest."

- Пойдём в лес!

She used to agree willingly, and thus we lived all the summer and far into the autumn, gathering herbs, berries, mushrooms, and nuts.

Она охотно соглашалась, и так мы прожили все лето, до поздней осени, собирая травы, ягоды, грибы и орехи.

Grandmother sold what we gathered, and by this means we were able to keep ourselves.

Собранное бабушка продавала, и этим кормились.

"Lazy beggars!" shrieked grandfather, though we never had food from him.

- Дармоеды! - скрипел дед, хотя мы совершенно не пользовались его хлебом.

The forest called up a feeling of peace and solace in my heart, and in that feeling all my griefs were swallowed up, and all that was unpleasant was obliterated. During that time also my senses acquired a peculiar keenness, my hearing and sight became more acute, my memory more retentive, my storehouse of impressions widened.

Лес вызывал у меня чувство душевного покоя и уюта; в этом чувстве исчезали все мои огорчения, забывалось неприятное, и в то же время у меня росла особенная настороженность ощущений: слух и зрение становились острее, память - более чуткой, вместилище впечатлений - глубже.

And the more I saw of grandmother, the more she amazed me. I had been accustomed to regard her as a higher being, as the very best and the wisest creature upon the earth, and she was continually strengthening this conviction.

И всё более удивляла меня бабушка, я привык считать её существом высшим всех людей, самым добрым и мудрым на земле, а она неустанно укрепляла это убеждение.

For instance, one evening we had been gathering white mushrooms, and when we arrived at the edge of the forest on our way home grandmother sat down to rest while I went behind the tree to see if there were any more mushrooms.

Как-то вечером, набрав белых грибов, мы, по дороге домой, вышли на опушку леса; бабушка присела отдохнуть, а я зашёл за деревья - нет ли ещё гриба?

Suddenly I heard her voice, and this is what I saw: she was seated by the footpath calmly putting away the root of a mushroom, while near her, with his tongue hanging out, stood a gray, emaciated dog.

Вдруг слышу её голос и вижу: сидя на тропе, она спокойно срезает корни грибов, а около неё, вывесив язык, стоит серая, поджарая собака.

"You go away now! Go away!" said grandmother.

- А ты иди, иди прочь! - говорит бабушка.

"Go, and God be with you!"

- Иди с богом!

Not long before that Valek had poisoned my dog, and I wanted very much to have this one.

Незадолго перед этим Валёк отравил мою собаку; мне очень захотелось приманить эту, новую.

I ran to the path. The dog hunched himself strangely without moving his neck, and, looking at me with his green, hungry eyes, leaped into the forest, with his tail between his legs.

Я выбежал на тропу, собака странно изогнулась, не ворочая шеей, взглянула на меня зелёным взглядом голодных глаз и прыгнула в лес, поджав хвост.

His movements were not those of a dog, and when I whistled, he hurled himself wildly into the bushes.

Осанка у неё была не собачья, и, когда я свистнул, она дико бросилась в кусты.

"You saw?" said grandmother, smiling.

- Видал? - улыбаясь, спросила бабушка.

"At first I was deceived. I thought it was a dog. I looked again and saw that I was mistaken. He had the fangs of a wolf, and the neck, too.

- А я вначале опозналась, думала - собака, гляжу -ан клыки-то волчьи, да и шея тоже!

I was quite frightened. 'Well,' I said, 'if you are a wolf, take yourself off!'

Испугалась даже: ну, говорю, коли ты волк, так иди прочь!

It is a good thing that wolves are not dangerous in the summer."

Хорошо, что летом волки смиренны...

She was never afraid in the forest, and always found her way home unerringly.

Она никогда не плутала в лесу, безошибочно определяя дорогу к дому.

By the smell of the grass she knew what kind of mushrooms ought to be found in such and such a place, what sort in another, and often examined me in the subject.

По запахам трав она знала, какие грибы должны быть в этом месте, какие - в ином, и часто экзаменовала меня.

"What sort of trees do this and that fungus love?

- А какое дерево рыжик любит?

How do you distinguish the edible from the poisonous?"

А как ты отличишь хорошую сыроежку от ядовитой? А какой гриб любит папоротник?

By hardly visible scratches on the bark of a tree she showed me where the squirrel had made his home in a hollow, and I would climb up and ravage the nest of tlie animal, robbing him of his winter store of nuts. Sometimes there were as many as ten pounds in one nest.

По незаметным царапинам на коре дерева она указывала мне беличьи дупла, я влезал на дерево и опустошал гнездо зверька, выбирая из него запасы орехов на зиму; иногда в гнёздах их было фунтов до десяти...

And one day, when I was thus engaged, a hunter planted twenty-seven shot in the right side of my body. Grandmother got eleven of them out with a needle, but the rest remained under my skin for many years, coming out by degrees.

И однажды, когда я занимался этим делом, какой-то охотник всадил мне в правую сторону тела двадцать семь штук бекасиной дроби; одиннадцать бабушка выковыряла иглой, а остальные сидели в моей коже долгие годы, постепенно выходя.

Grandmother was pleased with me for bearing pain patiently.

Бабушке нравилось, что я терпеливо отношусь к боли.

"Brave boy!" she praised me. "He who is most patient will be the cleverest."

- Молодец, - хвалила она, - есть терпение, будет и уменье!

Whenever she had saved a little money from the sale of mushrooms and nuts, she used to lay it on window-sills as "secret alms," and she herself went about in rags and patches even on Sundays.

Каждый раз, когда у неё скоплялось немножко денег от продажи грибов и орехов, она раскладывала их под окнами "тихой милостыней", а сама даже по праздникам ходила в отрепье, в заплатах.

"You go about worse than a beggar. You put me to shame," grumbled grandfather.

- Хуже нищей ходишь, срамишь меня, - ворчал дед.

"What does it matter to you? I am not your daughter. I am not looking for a husband."

- Ничего, я тебе - не дочь, я ведь не в невестах...

Their quarrels had become more frequent.

Их ссоры становились всё более частыми.

"I am not more sinful than others," cried grandfather in injured tones, "but my punishment is greater."

- Я не более других грешен, - обиженно кричал дед, - а наказан больше!

Grandmother used to tease him.

Бабушка поддразнивала его:

"The devils know what every one is worth."

- Черти знают, кто чего стоит.

And she would say to me privately:

И говорила мне с глазу на глаз:

"My old man is frightened of devils.

- Боится старик мой чортушек-то!

See how quickly he is aging! It is all from fear; eh, poor man!"

Вон как стареет быстро, со страху-то... Эх, бедный человек...

I had become very hardy during the summer, and quite savage through living in the forest, and I had lost all interest in the life of my contemporaries, such as Ludmilla. She seemed to me to be tiresomely sensible.

Я очень окреп за лето и одичал в лесу, утратив интерес к жизни сверстников, к Людмиле, - она казалась мне скучно-умной...

One day grandfather returned from the town very wet. It was autumn, and the rains were falling. Shaking himself on the threshold like a sparrow, he said triumphantly:

Однажды дед пришёл из города мокрый весь -была осень, и шли дожди встряхнулся у порога, как воробей, и торжественно сказал:

"Well, young rascal, you are going to a new situation tomorrow."

- Ну, шалыган, завтра сбирайся на место!

"Where now?" asked grandmother, angrily.

- Куда ещё? - сердито спросила бабушка.

"To your sister Matrena, to her son."

- К сестре твоей Матрёне, к сыну её...

"O Father, you have done very wrong."

- Ох, отец, худо ты выдумал!

"Hold your tongue, fool!

- Молчи, дура!

They will make a man of him."

Может, его чертёжником сделают.

Grandmother let her head droop and said nothing more.

Бабушка молча опустила голову.

In the evening I told Ludmilla that I was going to live in the town.

Вечером я сказал Людмиле, что ухожу в город, там буду жить.

"They are going to take me there soon," she informed me, thoughtfully.

- И меня скоро повезут туда, - сообщила она задумчиво.

"Papa wants my leg to be taken off altogether. Without it I should get well."

- Папа хочет, чтобы мне вовсе отрезали ногу, без ноги я буду здоровая.

She had grown very thin during the summer; the skin of her face had assumed a bluish tint, and her eyes had grown larger.

За лето она похудела, кожа лица её стала голубоватой, а глаза выросли.

"Are you afraid?" I asked her.

- Боишься? - спросил я.

"Yes," she replied, and wept silently.

- Боюсь, - сказала она, беззвучно заплакав.

I had no means of consoling her, for I was frightened myself at the prospect of life in town.

Нечем было утешить её - я сам боялся жизни в городе.

We sat for a long time in painful silence, pressed close against each other.

Мы долго сидели в унылом молчании, прижавшись друг к другу.

If it had been summer, I should have asked grandmother to come begging with me, as she had done when she was a girl.

Будь лето, я уговорил бы бабушку пойти по миру, как она ходила, будучи девочкой.

We might have taken Ludmilla with us; I could have drawn her along in a little cart.

Можно бы и Людмилу взять с собой, - я бы возил её в тележке...

But it was autumn. A damp wind blew up the streets, the sky was heavy with rain-clouds, the earth frowned. It had begun to look dirty and unhappy.

Но была осень, по улице летел сырой ветер, небо окутано неиссякаемыми облаками, земля сморщилась, стала грязной и несчастной...

CHAPTER IV

IV

ONCE more I was in the town, in a two-storied white house which reminded me of a coffin meant to hold a lot of people.

Я снова в городе, в двухэтажном белом доме, похожем на гроб, общий для множества людей.

It was a new house, but it looked as if were in ill health, and was bloated like a beggar who has suddenly become rich and has over-eaten.

Дом - новый, но какой-то худосочный, вспухший, точно нищий, который внезапно разбогател и тотчас объелся до ожирения.

It stood sidewise to the street, and had eight windows to each floor, but where the face of the house ought to have been there were only four windows. The lower windows looked on a narrow passage and on the yard, and the upper windows on the laundress's little house and the causeway.

Он стоит боком на улицу, в каждом этаже его по восемь окон, а там, где должно бы находиться лицо дома, - по четыре окна; нижние смотрят в узенький проезд, на двор, верхние - через забор, на маленький домик прачки и в грязный овраг.

No street, as I understood the term, existed. In front of the house a dirty causeway ran in two directions, cut in two by a narrow dike.

Улицы, как я привык понимать её, - нет; перед домом распластался грязный овраг, в двух местах его перерезали узкие дамбы.

To the left, it extended to the House of Detention, and was heaped with rubbish and logs, and at the bottom stood a thick pool of dark-green filth. On the right, at the end of the causeway, the slimy Xvyexdin Pond stagnated. The middle of the causeway was exactly opposite the house, and half of it was strewn with filth and over-grown with nettles and horse sorrel, while in the other half the priest Doriedont Pokrovski had planted a garden in which was a summer-house of thin lathes painted red.

Налево овраг выходит к арестантским ротам, в него сваливают мусор со дворов и на дне его стоит лужа густой, тёмно-зелёной грязи; направо, в конце оврага, киснет илистый Звездин пруд, а центр оврага - как раз против дома; половина засыпана сором, заросла крапивой, лопухами, конским щавелём, в другой половине священник Доримедонт Покровский развёл сад; в саду -беседка из тонких дранок, окрашенных зелёною краской.

If one threw stones at it, the lathes split with a crackling sound.

Если в эту беседку бросать камни - дранки с треском лопаются.

The place was intolerably depressing and shamelessly dirty. The autumn had ruthlessly broken up the filthy, rotten earth, changing it into a sort of red resin which clung to one's feet tenaciously.

Место донельзя скучное, нахально грязное; осень жестоко изуродовала сорную глинистую землю, претворив её в рыжую смолу, цепко хватающую за ноги.

I had never seen so much dirt in so small a space before, and after being accustomed to the cleanliness of the fields and forests, this corner of the town aroused my disgust.

Я никогда ещё не видал так много грязи на пространстве столь небольшом, и, после привычки к чистоте поля, леса, этот угол города возбуждал у меня тоску.

Beyond the causeway stretched gray, broken-down fences, and in the distance I recognized the little house in which I had lived when I was shop-boy.

За оврагом тянутся серые, ветхие заборы, и далеко среди них я вижу бурый домишко, в котором жил зимою, будучи мальчиком в магазине.

The nearness of that house depressed me still more.

Близость этого дома ещё более угнетает меня.

I had known my master before; he and his brother used to be among mother's visitors. His brother it was who had sung so comically:

Почему мне снова пришлось жить на этой улице? Хозяина моего я знаю, он бывал в гостях у матери моей вместе с братом своим, который смешно пищал:

"Andrei - papa, Andrei - papa - "

- Андрей-папа', Андрей-папа'.

They were not changed. The elder, with a hook nose and long hair, was pleasant in manner and seemed to be kind; the younger, Victor, had the same horse-like face and the same freckles.

Они оба такие же, как были: старший, горбоносый, с длинными волосами, приятен и, кажется, добрый; младший, Виктор, остался с тем же лошадиным лицом и в таких же веснушках.

Their mother, grandmother's sister, was very cross and fault-finding.

Их мать - сестра моей бабушки - очень сердита и криклива.

The elder son was married. His wife was a splendid creature, white like bread made from Indian corn, with very large, dark eyes.

Старший - женат, жена у него пышная, белая, как пшеничный хлеб, у неё большие глаза, очень тёмные.

She said to me twice during the first day:

В первые же дни она раза два сказала мне:

"I gave your mother a silk cloak trimmed with jet."

- Я подарила матери твоей шёлковую тальму, со стеклярусом...

Somehow I did not want to believe that she had given, and that my mother had accepted, a present.

Мне почему-то не хотелось верить, что она подарила, а мать приняла подарок.

When she reminded me of it again, I said:

Когда же она напомнила мне об этой тальме ещё раз, я посоветовал ей:

"You gave it to her, and that is the end of the matter; there is nothing to boast about."

- Подарила, так уж не хвастайся.

She started away from me.

Она испуганно отскочила от меня.

"Wh-a-at?

- Что-о?

To whom are you speaking?"

Ты с кем говоришь?

Her face came out in red blotches, her eyes rolled, and she called her husband.

Лицо её покрылось красными пятнами, глаза выкатились, она позвала мужа.

He came into the kitchen, with his compasses in his hand and a pencil behind his ear, listened to what his wife had to say, and then said to me:

Он пришёл в кухню с циркулем в руках, с карандашом за ухом, выслушал жену и сказал мне:

"You must speak properly to her and to us all.

- Ей и всем надо говорит - вы.

There must be no insolence."

А дерзостей не надо говорить!

Then he said to his wife, impatiently,

Потом нетерпеливо сказал жене:

"Don't disturb me with your nonsense!"

- Не беспокой ты меня пустяками!

"What do you mean - nonsense?

- Как - пустяки!

If your relatives - "

Если твоя родня...

"The devil take my relatives!" cried the master, rushing away.

- Чорт её возьми, родню! - закричал хозяин и убежал.

I myself was not pleased to think that they were relatives of grandmother. Experience had taught me that relatives behave worse to one another than do strangers. Their gossip is more spiteful, since they know more of the bad and ridiculous sides of one another than strangers, and they fall out and fight more often.

Мне тоже не нравилось, что эти люди - родня бабушке; по моим наблюдениям, родственники относятся друг к другу хуже чужих: больше чужих зная друг о друге худого и смешного, они злее сплетничают, чаще ссорятся и дерутся.

I liked my master. He used to shake back his hair with a graceful movement, and tuck it behind his ears, and he reminded me somehow of "Good Business."

Хозяин понравился мне, он красиво встряхивал волосами, заправляя их за уши, и напоминал мне чем-то Хорошее Дело.

He often laughed merrily; his gray eyes looked kindly upon me, and funny wrinkles played divertingly about his aquiline nose.

Часто, с удовольствием смеялся, серые глаза смотрели добродушно, около ястребиного носа забавно играли смешные морщинки.

"You have abused each other long enough, wild fowl," he would say to his mother and his wife, showing his small, closely set teeth in a gentle smile.

- Довольно вам ругаться, звери-курицы! - говорил он жене и матери, обнажая мягкой улыбкой мелкие, плотные зубы.

The mother-in-law and the daughter-in-law abused each other all day. I was surprised to see how swiftly and easily they plunged into a quarrel.

Свекровь и сноха ругались каждый день; меня очень удивляло, как легко и быстро они ссорятся.

The first thing in the morning, with their hair unbrushed and their clothes unfastened, they would rush about the rooms as if the house were on fire, and they fussed about all day, only pausing to take breath in the dining-room at dinner, tea, or supper.

С утра, обе нечёсаные, расстёгнутые, они начинали метаться по комнатам, точно в доме случился пожар: суетились целый день, отдыхая только за столом во время обеда, вечернего чая и ужина.

They ate and drank till they could eat and drink no more, and at dinner they talked about the food and disputed lethargically, preparing for a big quarrel.

Пили и ели много, до опьянения, до усталости, за обедом говорили о кушаньях и ленивенько переругивались, готовясь к большой ссоре.

No matter what it was that the mother-in-law had prepared, the daughter-in-law was sure to say:-

Что бы ни изготовила свекровь, сноха непременно говорила:

"My mother did not cook it this way."

- А моя мамаша делает это не так.

"Well, if that is so, she did it badly, that's all."

- Не так, значит - хуже!

"On the contrary, she did it better."

- Нет - лучше!

"Well, you had better go back to your mother."

- Ну, и ступай к своей мамаше.

"I am mistress here."

- Я здесь - хозяйка!

"And who am I?"

- А я кто?

Here the master would intervene.

Вмешивался хозяин:

"That will do, wild fowl!

- Довольно, звери-курицы!

What is the matter with you? Are you mad?"

Что вы-с ума сошли?

For some inexplicable reason everything about that house was peculiar and mirth-provoking. The way from the kitchen to the dining-room lay through a small closet, the only one in the house, through which they carried the samovar and the food into the dining-room. It was the cause of merry witticisms and often of laughable misunderstandings.

В доме всё было необъяснимо странно и смешно: ход из кухни в столовую лежал через единственный в квартире маленький, узкий клозет; через него вносили в столовую самовары и кушанье, он был предметом весёлых шуток и часто - источником смешных недоразумений.

I slept in the kitchen, between that door and the one leading to the stairs. My head was hot from the heat of the cooking-stove, but the draft from the stairs blew on my feet. When I retired to bed, I used to take all the mats off the floor and wrap them round my feet.

На моей обязанности лежало наливать воду в бак клозета, а спал я в кухне, против его двери и у двери на парадное крыльцо: голове было жарко от кухонной печи, в ноги дуло с крыльца; ложась спать, я собирал все половики и складывал их на ноги себе.

The large reception-room, with its two pier-glasses, its pictures in gilt frames, its pair of card-tables, and its dozen Vienna chairs, was a dreary, depressing place.

В большой зале, с двумя зеркалами в простенках, картинами-премиями "Нивы" в золотом багете, с парой карточных столов и дюжиной венских стульев, было пустынно и скучно.

The small drawing-room was simply packed with a medley of soft furniture, with wedding presents, silver articles, and a tea-service. It was adorned with three lamps, one larger than the other two.

Маленькая гостиная тесно набита пёстрой мягкой мебелью, горками с "приданым", серебром и чайной посудой; её украшали три лампы, одна другой больше.

In the dark, windowless bedroom, in addition to the wide bed, there were trunks and cupboards from which came the odors of leaf tobacco and Persian camomile.

В тёмной, без окон, спальне, кроме широкой кровати, стояли сундуки, шкапы, от них исходил запах листового табаку и персидской ромашки.

These three rooms were always unoccupied, while the entire household squeezed itself into the little dining-room.

Эти три комнаты всегда были пусты, а хозяева теснились в маленькой столовой, мешая друг другу.

Directly after breakfast, at eight o'clock, the master and his brother moved the table, and, laying sheets of white paper upon it, with cases, pencils, and saucers containing Indian ink, set to work, one at each end of the table.

Тотчас после утреннего чая, в восемь часов, хозяин с братом раздвигали стол, раскладывали на нём листы белой бумаги, готовальни, карандаши, блюдца с тушью и принимались за работу, один на конце стола, другой против него.

The table was shaky, and took up nearly the whole of the room, and when the mistress and the nurse came out of the nursery they had to brush past the corners.

Стол качался. Он загромождал всю комнату, и когда из детской выходила нянька с хозяйкой, они задевали углы стола.

"Don't come fussing about here!" Victor would cry.

- Да не шляйтесь вы тут! - кричал Виктор.

"Vassia, please tell him not to shout at me," the mistress would say to her husband in an offended tone.

Хозяйка обиженно просила мужа: - Вася, скажи ему, чтоб он на меня не орал!

"All right; but don't come and shake the table," her husband would reply peaceably.

- А ты не тряси стол, - миролюбиво советовал хозяин.

"I am stout, and the room is so small."

- Я - беременная, тут - тесно...

"Well, we will go and work in the large drawing-room."

- Ну, мы уйдем работать в залу.

But at that she cried indignantly:

Но хозяйка кричала, негодуя:

"Lord! why on earth should you work in the large drawing-room?"

- Господи, кто же в зале работает?

At the door of the closet appeared the angry face of Matrena Ivanovna, flushed with the heat of the stove. She called out:

Из двери клозета высовывается злое, раскалённое огнем печи лицо старухи Матрёны Ивановны, она кричит:

"You see how it is, Vassia? She knows that you are working, and yet she can't be satisfied with the other four rooms."

- Вот, Вася, гляди: ты работаешь, а она в четырёх комнатах отелиться не может. Дворянка с Гребешка, умишка ни вершка!.

Victor laughed maliciously, but the master said:

Виктор ехидно смеётся, а хозяин кричит:

"That will do!"

- Довольно!

And the daughter-in-law, with a venomously eloquent gesture, sank into a chair and groaned:

Но сноха, облив свекровь ручьями ядовитейшего красноречия, валится на стул и стонет:

"I am dying!

- Уйду!

I am dying!"

Умру!

"Don't hinder my work, the devil take you!" roared the master, turning pale with the exertion.

- Не мешайте мне работать, чорт вас возьми! -орёт хозяин, бледный от натуги.

"This is nothing better than a mad-house. Here am I breaking my back to feed you.

- Сумасшедший дом - ведь для вас же спину ломаю, вам на корм!

Oh, you wild fowl!"

О, звери-курицы...

At first these quarrels used to alarm me, especially when the mistress, seizing a table knife, rushed into the closet, and, shutting both the doors, began to shriek like a mad thing.

Сначала эти ссоры пугали меня, особенно я был испуган, когда хозяйка, схватив столовый нож, убежала в клозет и, заперев обе двери, начала дико рычать там.

For a minute the house was quiet, then the master, having tried to force the door, stooped down, and called out to me:

На минуту в доме стало тихо, потом хозяин упёрся руками в дверь, согнулся и крикнул мне:

"Climb up on my back and unfasten the hook."

- Лезь, разбей стекло, сними крючок с пробоя!

I swiftly jumped on his back, and broke the pane of glass over the door; but when I bent down, the mistress hit me over the head with the blade of the knife.

Я живо вскочил на спину его, вышиб стекло над дверью, но когда нагнулся вниз - хозяйка усердно начала колотить меня по голове черенком ножа.

However, I succeeded in opening the door, and the master, dragging his wife into the dining-room after a struggle, took the knife away from her.

Я всё-таки успел отпереть дверь, и хозяин, с боем вытащив супругу в столовую, отнял у неё нож.

As I sat in the kitchen rubbing my bruised head, I soon came to the conclusion that I had suffered for nothing. The knife was so blunt that it would hardly cut a piece of bread, and it would certainly never have made an incision in any one's skin. Besides, there had been no need for me to climb on the master's back. I could have broken the glass by standing on a chair, and in any case it would have been easier for a grown person to have unfastened the hook, since his arms would have been longer.

Сидя в кухне и потирая избитую голову, я быстро догадался, что пострадал зря: нож был тупой, им даже хлеба кусок трудно отрезать, а уж кожу -никак не прорежешь; мне не нужно было влезать на спину хозяина, я мог бы разбить стекло со стула и, наконец, удобнее было снять крючок взрослому - руки у него длиннее.

After that episode the quarrels in the house ceased to alarm me.

После этой истории - ссоры в доме больше уже не пугали меня.

The brothers used to sing in the church choir; sometimes they used to sing softly over their work. The elder would begin in a baritone:

Братья пели в церковном хоре; случалось, что они начинали тихонько напевать за работой, старший пел баритоном:

"The ring, which was the maiden's heart, I cast from me into the sea."

Кольцо души девицы Я в мо-ре ур-ронил...

And the younger would join with his tenor:

Младший вступал тенором:

"And I with that very ring Her earthly joy did ruin."

И с тем кольцом я счастье Земное погубил.

The mistress would murmur from the nursery:

Из детской раздавался тихий возглас хозяйки:

"Have you gone out of your minds?

- Вы с ума сошли?

Baby is asleep," or:

Ребёнок спит... Или:

"How can you, Vassia, a married man, be singing about girls?

- Ты, Вася, женат, можно и не петь о девицах, к чему это?

Besides, the bell will ring for vespers in a minute."

Да скоро и ко всенощной ударят...

"What's the matter now? We are only singing a church tune."

- Ну, так мы - церковное...

But the mistress intimated that it was out ox place to sing church tunes here, there, and everywhere. Besides, and she pointed eloquently to the little door.

Но хозяйка внушала, что церковное вообще неуместно петь где-либо, а тут ещё... - и она красноречиво показала рукой на маленькую дверь.

"We shall have to change our quarters, or the devil knows what will become of us," said the master.

- Надо будет переменить квартиру, а то - чорт знает что! - говорил хозяин.

He said just as often that he must get another table, and he said it for three years in succession.

Не менее часто он говорил, что надо переменить стол, но он говорил это на протяжении трех лет.

When I listened to my employers talking about people, I was always reminded of the boot-shop. They used to talk in the same way there.

Слушая беседы хозяев о людях, я всегда вспоминал магазин обуви - там говорили так же.

It was evident to me that my present masters also thought themselves better than any one in the town. They knew the rules of correct conduct to the minutest detail, and, guided by these rules, which were not at all clear to me, they judged others pitilessly and unsparingly.

Мне было ясно, что хозяева тоже считают себя лучшими в городе, они знают самые точные правила поведения и, опираясь на эти правила, неясные мне, судят всех людей безжалостно и беспощадно.

This sitting in judgment aroused in me a ferocious resentment and anger against the laws of my employers, and the breaking of those laws became a source of pleasure to me.

Суд этот вызывал у меня лютую тоску и досаду против законов хозяев, нарушать законы - стало источником удовольствия для меня.

I had a lot of work to do. I fulfilled all the duties of a housemaid, washed the kitchen over on Wednesday, cleaning the samovar and all the copper vessels, and on Saturday cleaned the floor of the rest of the house and both staircases.

Работы у меня было много: я исполнял обязанности горничной, по средам мыл пол в кухне, чистил самовар и медную посуду, по субботам - мыл полы всей квартиры и обе лестницы.

I had to chop and bring in the wood for the stoves, wash up, prepare vegetables for cooking, and go marketing with the mis - tress, carrying her basket of purchases after her, be - sides running errands to the shops and to the chemist.

Колол и носил дрова для печей, мыл посуду, чистил овощи, ходил с хозяйкой по базару, таская за нею корзину с покупками, бегал в лавочку, в аптеку.

My real mistress, grandmother's sister, a noisy, indomitable, implacably fierce old woman, rose early at six o'clock, and after washing herself in a hurry, knelt before the icon with only her chemise on, and complained long to God about her life, her children, and her daughter-in-law.

Моё ближайшее начальство - сестра бабушки, шумная, неукротимо гневная старуха, вставала рано, часов в шесть утра; наскоро умывшись, она, в одной рубахе, становилась на колени перед образом и долго жаловалась богу на свою жизнь, на детей, на сноху.

"Lord," she would exclaim, with tears in her voice, pressing her two first fingers and her thumbs against her forehead -

- Господи! - со слезами в голосе восклицает она, прижав ко лбу пальцы, сложенные щепотью.

"Lord, I ask nothing, I want nothing; only give me rest and peace, Lord, by Thy power!"

- Г осподи, ничего я не прошу, ничего мне не надо,- дай только отдохнуть, успокой меня, господи, силой твоею!

Her sobs used to wake me up, and, half asleep, I used to peep from under the blanket, and listen with terror to her passionate prayers.

Её вопли будили меня; проснувшись, я смотрел из-под одеяла и со страхом слушал жаркую молитву.

The autumn morning looked dimly in at the kitchen window through panes washed by the rain. On the floor in the cold twilight her gray figure swayed from side to side; she waved her arms alarmingly. Her thin, light hair fell from her small head upon her neck and shoulders from under the swathing handkerchief, which kept slipping off. She would replace it angrily with her left hand, muttering

Осеннее утро смутно заглядывает в окно кухни, сквозь стекла, облитые дождём; на полу, в холодном сумраке, качается серая фигура, тревожно размахивая рукою; с её маленькой головы из-под сбитого платка осыпались на шею и плечи жиденькие светлые волосы, платок всё время спадал с головы; старуха, резко поправляя его левой рукой, бормочет:

"Oh, bother you!"

- А, чтоб те ро'зорвало!

Striking her forehead with force, beating her breast and her shoulders, she would wail:

С размаху бьёт себя по лбу, по животу, плечам и шипит:

"And my daughter-in-law - punish her, O Lord, on my account! Make her pay for all that she has made me suffer!

- А сноху - накажи, господи, меня ради; зачти ей всё, все обиды мои!

And open the eyes of my son - open his eyes and Victor's!

И открой глаза сыну моему, - на неё открой и на Викторушку!

Lord, help Victor; be merciful to him!"

Господи, помоги Викторушке, подай ему милостей твоих...

Victorushka also slept in the kitchen, and, hearing the groans of his mother, would cry in a sleepy voice:

Викторушка спит тут же в кухне, на полатях; разбуженный стонами матери, он кричит сонным голосом:

"Mamasha, you are running down the young wife again.

- Мамаша, опять вы орёте спозаранку!

It is really dreadful."

Это просто беда!

"All right; go to sleep," the old woman would whisper guiltily.

- Ну, ну, спи себе, - виновато шепчет старуха.

She would be silent for a minute perhaps, and then she would begin to murmur vindictively, "May their bones be broken, and may there be no shelter for them on earth. Lord!"

Минуту, две качается молча и вдруг снова мстительно возглашает: - И чтоб постреляло их в кости, и ни дна бы им ни покрышки, господи...

Even grandfather had never prayed so terribly.

Так страшно даже дедушка мой не молился.

When she had said her prayers she used to wake meup.

Помолясь, она будила меня:

"Wake up! You will never get on if you do not get up early.

- Вставай, будет дрыхнуть, не затем живешь!..

Get the samovar ready! Bring the wood in! Didn't you get the sticks ready overnight?'

Ставь самовар, дров неси, - лучины-то не приготовил с вечера? У!

I tried to be quick in order to escape hearing the frothy whisper of the old woman, but it was impossible to please her. She went about the kitchen like a winter snow-storm, hissing:

Я стараюсь делать всё быстро, только бы не слышать шипучего шопота старухи, но угодить ей - невозможно; она носится по кухне, как зимняя вьюга, и шипит, завывая:

"Not so much noise, you little devil!

- Тише, бес!

Wake Victorushka up, and I will give you something!

Викторушку разбудишь, я те задам!

Now run along to the shop!"

Беги в лавочку...

On weekdays I used to buy two pounds of wheaten bread and two copecks' worth of rolls for the young mistress.

По будням к утреннему чаю покупали два фунта пшеничного хлеба и на две копейки грошовых булочек для молодой хозяйки.

When I brought it in, the women would look at it suspiciously, and, weighing it in the palms of their hands, would ask:

Когда я приносил хлеб, женщины подозрительно осматривали его и, взвешивая на ладони, спрашивали:

"Wasn't there a make-weight?

- А привеска не было?

No?

Нет?

Open your mouth!" And then they would cry triumphantly: "He has gobbled up the make-weight; here are the crumbs in his teeth! You see, Vassia?"

Ну-ка, открой рот! - и торжествующе кричали: -Сожрал привесок, вон крошки-то в зубах!

I worked willingly enough. It pleased me to abolish dirt from the house, to wash the floors, to clean the copper vessels, the warm-holes, and the door-handles. More than once I heard the women remark about me in their peaceful moments:

...Работал я охотно, - мне нравилось уничтожать грязь в доме, мыть полы, чистить медную посуду, отдушники, ручки дверей; я не однажды слышал, как в мирные часы женщины говорили про меня:

"He is zealous."

- Усердный.

"And clean."

- Чистоплотен.

"Only he is very impudent."

- Только дерзок очень.

"Well, Mother, who has educated him?'

- Ну, матушка, кто ж его воспитывал!

They both tried to educate me to respect them, but I regarded them as half witted. I did not like them; I would not obey them, and I used to answer them back.

И обе старались воспитывать во мне почтение к ним, но я считал их полоумными, не любил, не слушал и разговаривал с ними зуб за зуб.

The young mistress must have noticed what a bad effect their speeches had upon me, for she said with increasing frequency:

Молодая хозяйка, должно быть, замечала, как плохо действуют на меня некоторые речи, и поэтому всё чаще говорила:

"You ought to remember from what a poor family you have been taken.

- Ты должен помнить, что взят из нищей семьи!

I gave your mother a silk cloak trimmed with jet."

Я твоей матери шёлковую тальму подарила. Со стеклярусом!

One day I said to her:

Однажды я сказал ей:

"Do you want me to skin myself to pay for the cloak?"

- Что же, мне за эту тальму шкуру снять с себя для вас?

"Good gracious!" she cried in a tone of alarm, "this boy is capable of setting fire to the place!"

- Батюшки, да он поджечь может! - испуганно вскричала хозяйка.

I was extremely surprised. Why did she say that?

Я был крайне удивлен: почему - поджечь?

They both complained to the master about me on this occasion, and he said to me sternly:

Они обе то и дело жаловались на меня хозяину, а хозяин говорил мне строго:

"Now, my boy, you had better look out."

- Ты, брат, смотри у меня!

But one day he said coolly to his wife and his mother:

Но однажды он равнодушно сказал жене и матери:

"You are a nice pair!

- Тоже и вы хороши!

You ride the boy as if he were a gelding! Any other boy would have run away long ago if you had not worked him to death first."

Ездите на мальчишке, как на мерине, - другой бы давно убежал али издох от такой работы...

This made the women so angry that they wept, and his wife stamped her foot, crying:

Это рассердило женщин до слёз; жена, топая ногою, кричала исступлённо:

"How can you speak like that before him, you long-haired fool?

- Да разве можно при нём так говорить, дурак ты длинноволосый!

What can I do with him after this?

Что же я для него, после этих слов?

And in my state of health, too!"

Я женщина беременная.

The mother cried sadly:

Мать выла плачевно:

"May God forgive you, Vassia Vassilich! Only, mark my words, you are spoiling that boy."

- Бог тебя прости, Василий, только - помяни мое слово - испортишь ты мальчишку!

When they had gone away raging, the master said to me sternly:

Когда они ушли, в гневе, - хозяин строго сказал:

"You see, you little devil, what rows you cause!

- Видишь, чортушка, какой шум из-за тебя?

I shall take you back to your grandfather, and you can be a rag-picker again."

Вот я отправлю тебя к дедушке, и будешь снова тряпичником!

This insult was more than I could bear, and I said:

Не стерпев обиды, я сказал:

"I had a better life as a rag-picker than I have with you.

- Тряпичником-то лучше жить, чем у вас!

You took me as a pupil, and what have you taught me?

Приняли в ученики, а чему учите?

To empty the dish-water!"

Помои выносить...

He took me by the hair, but not roughly, and looked into my eyes, saying in a tone of astonishment:

Хозяин взял меня за волосы, без боли, осторожно и, заглядывая в глаза мне, сказал удивлённо:

"I see you are rebellious.

- Однако ты ёрш!

That, my lad, won't suit me. N-o-o."

Это, брат, мне не годится, не-ет...

I thought that I should be sent away for this, but a few days later he came into the kitchen with a roll of thick paper, a pencil, a square, and a ruler in his hands.

Я думал - меня прогонят, но через день он пришёл в кухню с трубкой толстой бумаги в руках, с карандашом, угольником и линейкой.

"When you have finished cleaning the knives, draw this."

- Кончишь чистить ножи - нарисуй вот это!

On one sheet of paper was outlined the fagade of a two-storied house, with many windows and absurd decorations.

На листе бумаги был изображён фасад двухэтажного дома со множеством окон и лепных украшений.

"Here are compasses for you.

- Вот тебе циркуль!

Place dots on the paper where the ends of the lines come, and then draw from point to point with a ruler, lengthwise first - that will be horizontal - and then across - that will be vertical.

Смеряй все линии, нанеси концы их на бумагу точками, потом проведи по линейке карандашом от точки до точки. Сначала вдоль - это будут горизонтальные, потом поперёк - это вертикальные.

Now get on with it."

Валяй!

I was delighted to have some clean work to do, but I gazed at the paper and the instruments with reverent fear, for I understood nothing about them.

Я очень обрадовался чистой работе и началу учения, но смотрел на бумагу и инструменты с благоговейным страхом, ничего не понимая.

However, after washing my hands, I sat down to learn.

Однако тотчас же, вымыв руки, сел учиться.

I drew all the horizontal lines on the sheet and compared them. They were quite good, although three seemed superfluous.

Провёл на листе все горизонтальные, сверил -хорошо! Хотя три оказались лишними.

I drew the vertical lines, and observed with astonishment that the face of the house was absurdly disfigured. The windows had crossed over to the partition wall, and one came out behind the wall and hung in mid-air.

Провёл все вертикальные и с изумлением увидал, что лицо дома нелепо исказилось: окна перебрались на места простенков, а одно, выехав за стену, висело в воздухе, по соседству с домом.

The front steps were raised in the air to the height of the second floor; a cornice appeared in the middle of the roof; and a dormer-window on the chimney.

Парадное крыльцо тоже поднялось на воздух до высоты второго этажа, карниз очутился посредине крыши, слуховое окно - на трубе.

For a long time, hardly able to restrain my tears, I gazed at those miracles of inaccuracy, trying to make out how they had occurred; and not being able to arrive at any conclusion, I decided to rectify the mistakes by the aid of fancy.

Я долго, чуть не со слезами, смотрел на эти непоправимые чудеса, пытаясь понять, как они совершились.

I drew upon the fagade of the house, upon the cornices, and the edge of the roof, crows, doves, and sparrows, and on the ground in front of the windows, people with crooked legs, under umbrellas which did not quite hide their deformities.

И, не поняв, решил исправить дело помощью фантазии: нарисовал по фасаду дома на всех карнизах и на гребне крыши ворон, голубей, воробьёв, а на земле перед окном - кривоногих людей, под зонтиками, не совсем прикрывшими их уродства.

Then I drew slanting lines across the whole, and took my work to my master.

Затем исчертил всё это наискось полосками и отнёс работу учителю.

He raised his eyebrows, ruffled his hair, and gruffly inquired:

Он высоко поднял брови, взбил волосы и угрюмо осведомился:

"What is all this about?"

- Это что же такое?

"That is rain coming down," I explained.

- Дождик идёт, - объяснил я.

"When it rains, the house looks crooked, because the rain itself is always crooked.

- При дожде все дома кажутся кривыми, потому что дождик сам - кривой всегда.

The birds - you see, these are all birds - are taking shelter.

Птицы - вот это всё птицы спрятались на карнизах.

They always do that when it rains.

Так всегда бывает в дождь.

And these people are running home. There - that is a lady who has fallen down, and that is a peddler with lemons to sell."

А это - люди бегут домой, вот - барыня упала, а это разносчик с лимонами...

"I am much obliged to you," said my master, and bending over the table till his hair swept the paper, he burst out laughing as he cried: "Och! you deserve to be torn up and thrown away yourself, you wild sparrow!"

- Покорно благодарю, - сказал хозяин и, склонясь над столом, сметая бумагу волосами, захохотал, закричал: - Ох, чтоб тебя вдребезги разнесло, зверь-воробей!

The mistress came in, and having looked at my work, said to her husband:

Пришла хозяйка, покачивая животом, как бочонком, посмотрела на мой труд и сказала мужу:

"Beat him!"

- Ты его выпори!

But the master said peaceably:

Но хозяин миролюбиво заметил:

"That's all right; I myself did not begin any better."

- Ничего, я сам начинал не лучше...

Obliterating the spoiled house with a red pencil, he gave me some paper.

Отметив красным карандашом разрушения фасада, он дал мне ещё бумаги.

"Try once more."

- Валяй ещё раз! Будешь чертить это, пока не добьёшься толку.

The second copy came out better, except that a window appeared in place of the front door.

Вторая копия у меня вышла лучше, только окно оказалось на двери крыльца.

But I did not like to think that the house was empty, so I filled it with all sorts of inmates. At the windows sat ladies with fans in their hands, and cavaliers with cigarettes. One of these, a non-smoker, was making a "long nose" at all the others.

Но мне не понравилось, что дом пустой, и я населил его разными жителями: в окнах сидели барыни с веерами в руках, кавалеры с папиросами, а один из них, некурящий, показывал всем длинный нос.

A cabman stood on the steps, and near him lay a dog.

У крыльца стоял извозчик и лежала собака.

"Why, you have been scribbling over it again!" the master exclaimed angrily.

- Зачем же ты опять напачкал? - сердито спросил хозяин.

I explained to him that a house without inhabitants was a dull place, but he only scolded me.

Я объяснил ему, что без людей - скучно очень, но он стал ругаться.

"To the devil with all this foolery!

- К чорту всё это!

If you want to learn, learn!

Если хочешь учиться - учись!

But this is rubbish!"

А это - озорство...

When at length I learned to make a copy of the fagade which resembled the original he was pleased.

Когда мне наконец удалось сделать копию фасада похожей на оригинал, это ему понравилось.

"There, you see what you can do!

- Вот видишь, сумел же!

Now, if you choose, we shall soon get on," and he gave me a lesson.

Этак, пожалуй, мы с тобой дойдём до дела скоро... И задал мне урок:

"Make a plan of this house, showing the arrangement of the rooms, the places of the doors and win - dows, and the rest.

- Сделай план квартиры: как расположены комнаты, где двери, окна, где что стоит.

I shall not show you how. You must do it by yourself."

Я указывать ничего не буду - делай сам!

I went to the kitchen and debated. How was I to do it?

Я пошёл в кухню и задумался - с чего начать?

But at this point my studies in the art of drawing came to a standstill.

Но на этой точке и остановилось моё изучение чертёжного искусства.

The old mistress came to me and said spitefully:

Подошла ко мне старуха хозяйка и зловеще спросила:

"So you want to draw?"

- Чертить хочешь?

Seizing me by the hair, she bumped my head on the table so hard that my nose and lips were bruised. Then she darted upon and tore up the paper, swept the instruments from the table, and with her hands on her hips said triumphantly:

Схватив за волосы, она ткнула меня лицом в стол так, что я разбил себе нос и губы, а она, подпрыгивая, изорвала чертёж, сошвырнула со стола инструменты и, уперев руки в бока, победоносно закричала:

"That was more than I could stand.

- На, черти'! Нет, это не сойдется!

Is an outsider to do the work while his only brother, his own flesh and blood, goes elsewhere?"

Чтобы чужой работал, а брата единого, родную кровь - прочь?

The master came running in, his wife rushed after him, and a wild scene began. All three flew at one another, spitting and howling, and it ended in the women weeping, and the master saying to me:

Прибежал хозяин, приплыла его жена, и начался дикий скандал: все трое наскакивали друг на друга, плевались, выли, а кончилось это тем, что, когда бабы разошлись плакать, хозяин сказал мне:

"You will have to give up the idea for a time, and not learn. You can see for yourself what comes of it!"

- Ты покуда брось всё это, не учись - сам видишь, вон что выходит!

I pitied him. He was so crushed, so defenseless, and quite deafened by the shrieks of the women.

Мне было жалко его - такой он измятый, беззащитный и навеки оглушён криками баб.

I had realized before that the old woman did not like my studying, for she used to hinder me purposely, so I always asked her before I sat down to my drawing:

Я и раньше понимал, что старуха не хочет, чтобы я учился, нарочно мешает мне в этом. Прежде чем сесть за чертёж, я всегда спрашивал её:

"There is nothing for me to do?"

- Делать нечего?

She would answer frowningly:

Она хмуро отвечала:

"When there is I will tell you," and in a few minutes she would send me on some errand, or she would say:

- Когда будет - скажу, торчи знай за столом, балуйся... И через некоторое время посылала меня куда-нибудь или говорила:

"How beautifully you cleaned the staircase today!

- Как у тебя парадная лестница выметена?

The corners are full of dirt and dust.

В углах - сорьё, пыль!

Go and sweep them!"

Иди мети...

I would go and look, but there was never any dust.

Я шёл, смотрел - пыли не было.

"Do you dare to argue with me?" she would cry.

- Ты спорить против меня? - кричала она.

One day she upset kvass all over my drawings, and at another time she spilt oil from the image lamp over them. She played tricks on me like a young girl, with childish artfulness, and with childish ignorance trying to conceal her artfulness.

Однажды она облила мне все чертежи квасом, другой раз опрокинула на них лампаду масла от икон, - она озорничала, точно девчонка, с детской хитростью и с детским неумением скрыть хитрости.

Never before or since have I met a person who was so soon put into a temper and for such trivial reasons, nor any one so passionately fond of complaining about every one and everything.

Ни прежде, ни после я не видал человека, который раздражался бы так быстро и легко, как она, и так страстно любил бы жаловаться на всех и на всё.

People, as a rule, are given to complaining, but she did it with a peculiar delight, as if she were singing a song.

Люди вообще и все любят жаловаться, но она делала это с наслаждением особенным, точно песню пела.

Her love for her son was like an insanity. It amused me, but at the same time it frightened me by what I can only describe as its furious intensity.

Её любовь к сыну была подобна безумию, смешила и пугала меня своей силой, которую я не могу назвать иначе, как яростной силой.

Sometimes, after her morning prayers, she would stand by the stove, with her elbows resting on the mantel-board, and would whisper hotly:

Бывало, после утренней молитвы, она встанет на приступок печи и, положив локти на крайнюю доску полатей, горячо шипит:

"My luck! My idol! My little drop of hot blood, like a jewel! Light as an angel!

- Случайный ты мой, божий, кровинушка моя горячая, чистая, алмазная, ангельское перо лёгкое!

He sleeps. Sleep on, child! Clothe thy soul with happy dreams! Dream to thyself a bride, beautiful above all others, a princess and an heiress, the daughter of a merchant!

Спит, - спи, робёнок, одень твою душеньку весёлый сон, приснись тебе невестушка, первая раскрасавица, королевишна, богачка, купецкая дочь!

As for your enemies, may they perish as soon as they are born! And your friends, may they live for a hundred years, and may the girls run after you like ducks after the drake!"

А недругам твоим - не родясь издохнуть, а дружкам - жить им до ста лет, а девицы бы за тобой - стаями, как утки за селезнем!

All this was inexpressibly ludicrous to me. Coarse, lazy Victor was like a woodpecker, with a woodpecker's large, mottled nose, and the same stubborn and dull nature.

Мне нестерпимо смешно: грубый и ленивый Виктор похож на дятла - такой же пёстрый, большеносый, такой же упрямый и тупой.

Sometimes his mother's whispers awoke him, and he muttered sleepily:

Шопот матери иногда будил его, и он бормотал сонно:

"Go to the devil, Mamasha! What do you mean by snorting right in my face?

- Подите вы к чорту, мамаша, что вы тут фыркаете прямо в рожу мне!..

You make life unbearable."

Жить нельзя!

Sometimes she stole away humbly, laughing:

Иногда она покорно слезала с приступка, усмехаясь:

"Well, go to sleep! Go to sleep, saucy fellow!"

- Ну, спи, спи... грубиян!

But sometimes her legs seemed to give way, her feet came down heavily on the edge of the stove, and she opened her mouth and panted loudly, as if her tongue were on fire, gurgling out caustic words.

Но бывало и так: ноги её подгибались, шлепнувшись на край печи, она, открыв рот, громко дышала, точно обожгла язык, и клокотали жгучие слова:

"So-o?

- Та-ак?

It's your mother you are sending to the devil.

Это ты мать к чорту послал, сукин сын?

Ach! you! My shame! Accursed heart-sore! The devil must have set himself in my heart to ruin you from birth!"

Ах ты, стыд мой полуночный, заноза проклятая, дьявол тебя в душу мою засадил, сгнить бы тебе до рождения!

She uttered obscene words, words of the drunken streets. It was painful to listen to her.

Она говорила слова грязные, слова пьяной улицы - было жутко слышать их.

She slept little, fitfully jumping down from the stove sometimes several times in the night, and coming over to the couch to wake me.

Спала она мало, беспокойно, вскакивая с печи иногда по нескольку раз в ночь, валилась на диван ко мне и будила меня.

"What is it?"

- Что вы?

"Be quiet!" she would whisper, crossing herself and looking at something in the darkness.

- Молчи, - шептала она, крестясь, присматриваясь к чему-то в темноте.

"O Lord, Elias the prophet, great martyr Varvara, save me from sudden death!"

- Господи... Илья пророк... Великомученица Варвара... сохрани нечаянныя смерти...

She lighted the candle with a trembling hand.

Дрожащей рукой она зажигала свечу.

Her round, nosy face was swollen tensely; her gray eyes, blinking alarmingly, gazed fixedly at the surroundings, which looked different in the twilight.

Её круглое носатое лицо напряжённо надувалось, серые глаза, тревожно мигая, присматривались к вещам, изменённым сумраком.

The kitchen, which was large, but encumbered with cupboards and trunks, looked small by night.

Кухня - большая, но загромождена шкафами, сундуками; ночью она кажется маленькой.

There the moonbeams lived quietly; the flame of the lamp burning before the icon quivered; the knives gleamed like icicles on the walls; on the floor the black frying-pans looked like faces without eyes.

В ней тихонько живут лунные лучи, дрожит огонёк неугасимой лампады пред образами, на стене сверкают ножи, как ледяные сосульки, на полках - чёрные сковородки, чьи-то безглазые рожи.

The old woman would clamber down cautiously from the stove, as if she were stepping into the water from a river-bank, and, slithering along with her bare feet, went into the corner, where over the wash-stand hung a ewer that reminded me of a severed head. There was also a pitcher of water standing there.

Старуха слезала с печи осторожно, точно с берега реки в воду, и, шлёпая босыми ногами, шла в угол, где над лоханью для помоев висел ушастый рукомойник, напоминая отрубленную голову; там же стояла кадка с водой.

Choking and panting, she drank the water, and then looked out of the window through the pale-blue pattern of hoar-frost on the panes.

Захлёбываясь и вздыхая, она пила воду, потом смотрела в окно, сквозь голубой узор инея на стёклах.

"Have mercy on me, O God! have mercy on me!" she prayed in a whisper.

- Помилуй мя, боже, помилуй мя, - просит она шопотом.

Then putting out the candle, she fell on her knees, and whispered in an aggrieved tone:

Иногда, погасив свечу, опускалась на колени и обиженно шипела:

"Who loves me, Lord? To whom am I necessary?'

- Кто меня любит, господи, кому я нужна?

Climbing back on the stove, and opening the little door of the chimney, she tried to feel if the flue-plate lay straight, soiling her hands with soot, and fell asleep at that precise moment, just as if she had been struck by an invisible hand.

Влезая на печь и перекрестив дверцу в трубе, она щупала, плотно ли лежат вьюшки; выпачкав руки сажей, отчаянно ругалась и как-то сразу засыпала, точно её пришибла невидимая сила.

When I felt resentful toward her I used to think what a pity it was that she had not married grandfather.

Когда я был обижен ею, я думал: жаль, что не на ней женился дедушка, - вот бы грызла она его!.

She would have led him a life!

Да и ей доставалось бы на орехи.

She often made me very miserable, but there were days when her puffy face became sad, her eyes were suffused with tears, and she said very touchingly:

Обижала она меня часто, но бывали дни, когда пухлое, ватное лицо её становилось грустным, глаза тонули в слезах и она очень убедительно говорила:

"Do you think that I have an easy time?

- Ты думаешь - легко мне?

I brought children into the world, reared them, set them on their feet, and for what"?

Родила детей, нянчила, на ноги ставила - для чего?

To live with them and be their general servant. Do you think that is sweet to me"?

Вот - живу кухаркой у них, сладко это мне?

My son has brought a strange woman and new blood into the family. Is it nice for me?

Привёл сын чужую бабу и променял на неё свою кровь - хорошо это?

Well?"

Ну?

"No, it is not," I said frankly.

- Нехорошо, - искренне говорил я.

"Aha! there you are, you seel" And she began to talk shamelessly about her daughter-in-law.

- Ага? То-то... И она начинала бесстыдно говорить о снохе:

"Once I went with her to the bath and saw her.

- Бывала я с нею в бане, видела её!

Do you think she has anything to flatter herself about?

На что польстился?

Can she be called beautiful?"

Такие ли красавицами зовутся?..

She always spoke objectionably about the relations of husband and wife. At first her speeches aroused my disgust, but I soon accustomed myself to listen to them with attention and with great interest, feeling that there was something painfully true about them.

Об отношениях мужчин к женщинам она говорила всегда изумительно грязно; сначала её речи вызывали у меня отвращение, но скоро я привык слушать их внимательно, с большим интересом, чувствуя за этими речами какую-то тяжкую правду.

"Woman is strength; she deceived God Himself. That is so," she hissed, striking her hand on the table.

- Баба - сила, она самого бога обманула, вот как! -жужжала она, пристукивая ладонью по столу.

"Through Eve are we all condemned to hell. What do you think of that?"

- Из-за Евы все люди в ад идут, на-ка вот!

On the subject of woman's power she could talk endlessly, and it always seemed as if she were trying to frighten some one in these conversations.

О силе женщины она могла говорить без конца, и мне всегда казалось, что этими разговорами она хочет кого-то напугать.

I particularly remembered that

Я особенно запомнил, что

"Eve deceived God."

"Ева - бога обманула".

Overlooking our yard was the wing of a large building, and of the eight flats comprised in it, four were occupied by officers, and the fifth by the regimental chaplain.

На дворе нашем стоял флигель, такой же большой, как дом; из восьми квартир двух зданий в четырёх жили офицеры, в пятой - полковой священник.

The yard was always full of officers' servants and orderlies, after whom ran laundresses, house - maids, and cooks. Dramas and romances were being carried on in all the kitchens, accompanied by tears, quarrels, and fights.

Весь двор был полон денщиками, вестовыми, к ним ходили прачки, горничные, кухарки; во всех кухнях постоянно разыгрывались романы и драмы, со слезами, бранью, дракой.

The soldiers quarreled among themselves and with the landlord's workmen; they used to beat the women.

Дрались солдаты друг с другом, с землекопами, рабочими домохозяина; били женщин.

The yard was a seething pot of what is called vice, immorality, the wild, untamable appetites of healthy lads.

На дворе постоянно кипело то, что называется развратом, распутством, - звериный, неукротимый голод здоровых парней.

This life, which brought out all the cruel sensuality, the thoughtless tyranny, the obscene boastful - ness of the conqueror, was criticized in every detail by my employers at dinner, tea, and supper.

Эта жизнь, насыщенная жестокой чувственностью, бессмысленным мучительством, грязной хвастливостью победителей, подробно и цинично обсуждалась моими хозяевами за обедом, вечерним чаем и ужином.

The old woman knew all the stories of the yard, and told them with gusto, rejoicing in the misfortunes of others.

Старуха всегда знала все истории на дворе и рассказывала их горячо, злорадно.

The younger woman listened to these tales in silence, smiling with her swollen lips.

Молодая слушала эти рассказы, молча улыбаясь пухлыми губами.

Victor used to burst out laughing, but the master would frown and say:

Виктор хохотал, а хозяин, морщась, говорил:

"That will do, Mamasha!"

- Довольно, мамаша...

"Good Lord! I mustn't speak now, I suppose!" the story-teller complained; but Victor encouraged her.

- Господи, уж и слова мне нельзя сказать! -жаловалась рассказчица. Виктор поощрял её:

"Go on, Mother! What is there to hinder you?

- Валяйте, мамаша, чего стесняться!

We are all your own people, after all." I could never understand why one should talk shamelessly before one's own people.

Всё свои ведь...

The elder son bore himself toward his mother with contemptuous pity, and avoided being alone with her, for if that happened, she would surely overwhelm him with complaints against his wife, and would never fail to ask him for money.

Старший сын относился к матери с брезгливым сожалением, избегал оставаться с нею один на один, а если это случалось, мать закидывала его жалобами на жену и обязательно просила денег.

He would hastily press into her hand a ruble or so or several pieces of small silver.

Он торопливо совал ей в руку рубль, три, несколько серебряных монет.

"It is not right, Mother; take the money. I do not grudge it to you, but it is unjust."

- Напрасно вы, мамаша, берёте деньги, не жалко мне их, а - напрасно!

"But I want it for beggars, for candles when I go to church."

- Я ведь для нищих, я - на свечи, в церковь...

"Now, where will you find beggars there?

- Ну, какие там нищие!

You will end by spoiling Victor."

Испортите вы Виктора вконец.

"You don't love your brother. It is a great sin on your part."

- Не любишь ты брата, великий грех на тебе!

He would go out, waving her away.

Он уходил, отмахиваясь от неё.

Victor's manner to his mother was coarse and derisive.

Виктор обращался с матерью грубо, насмешливо.

He was very greedy, and he was always hun - gry.

Он был очень прожорлив, всегда голодал.

On Sundays his mother used to bake custards, and she always hid a few of them in a vessel under the couch on which I slept. When Victor left the dinner-table he would get them out and grumble:

По воскресеньям мать пекла оладьи и всегда прятала несколько штук в горшок, ставя его под диван, на котором я спал; приходя от обедни, Виктор доставал горшок и ворчал:

"Couldn't you have saved a few more, you old fool?"

- Не могла больше-то, гвозди-козыри!

"Make haste and eat them before any one sees you."

- А ты жри скорее, чтобы не увидали...

"I will tell how you steal cakes for me behind their backs."

- Я нарочно скажу, как ты для меня оладьи воруешь, вилки в затылке!

Once I took out the vessel and ate two custards, for which Victor nearly killed me.

Однажды я достал горшок и съел пару оладей, -Виктор избил меня за это.

He disliked me as heartily as I disliked him. He used to jeer at me and make me clean his boots about three times a day, and when I slept in the loft, he used to push up the trap-door and spit in the crevice, trying to aim at my head.

Он не любил меня так же, как и я его, издевался надо мною, заставлял по три раза в день чистить его сапоги, а ложась спать на полати, раздвигал доски и плевал в щели, стараясь попасть мне на голову.

It may be that in imitation of his brother, who often said "wild fowl," Victor also needed to use some catch-words, but his were all senseless and particularly ab - surd.

Должно быть, подражая брату, который часто говорил "звери-курицы", Виктор тоже употреблял поговорки, но все они были удивительно нелепы и бессмысленны.

"Mamasha! Left wheel! where are my socks?"

- Мамаша - кругом направо! - где мои носки?

And he used to follow me about with stupid questions.

Он преследовал меня глупыми вопросами:

"Alesha, answer me. Whv do we write 'sinenki' and pronounce it 'phiniki?

- Алёшка, отвечай: почему пишется - синенький, а говорится - финики?

Why do we say 'Kolokola' and not 'Okolokola"?

Почему говорят - колокола, а не - около кола?

Why do we say 'K'derevou' and not 'gdye plachou?"

Почему - к дереву, а не где пл'ачу?

I did not like the way any of them spoke, and having been educated in the beautiful tongue which grand -mother and grandfather spoke, I could not understand at first how words that had no sort of connection came to be coupled together, such as "terribly funny," "I am dying to eat," "awfully happy." It seemed to me that what was funny could not be terrible, that to be happy could not be awful, and that people did not die for something to eat.

Мне не нравилось, как все они говорят; воспитанный на красивом языке бабушки и деда, я вначале не понимал такие соединения несоединимых слов, как "ужасно смешно", "до смерти хочу есть", "страшно весело"; мне казалось, что смешное не может быть ужасным, весёлое - не страшно и все люди едят вплоть до дня смерти.

"Can one say that?" I used to ask them; but they jeered at me:

Я спрашивал их: - Разве можно так говорить? Они ругались:

"I say, what a teacher!

- Какой учитель, скажите?

Do you want your ears plucked?"

Вот - нарвать уши...

But to talk of "plucking" ears also appeared incorrect to me. One could "pluck" grass and flowers and nuts, but not ears.

Но и "нарвать уши" казалось мне неправильным: нарвать можно травы, цветов, орехов.

They tried to prove to me that ears could be plucked, but they did not convince me, and I said triumphantly:

Они пытались доказать мне, что уши тоже можно рвать, но это не убеждало меня, и я с торжеством говорил:

"Anyhow, you have not plucked my ears."

- А всё-таки уши-то не оторваны!

All around me I saw much cruel insolence, filthy shamelessness. It was far worse here than in the Kunavin streets, which were full of "houses of resort" and "street-walkers."

Крутом было так много жестокого озорства, грязного бесстыдства неизмеримо больше, чем на улицах Кунавина, обильного "публичными домами", "гулящими" девицами.

Beneath the filth and brutality in Kunavin there was a something which made itself felt, and which seemed to explain it all - a strenuous, half-starved existence and hard work.

В Кунавине за грязью и озорством чувствовалось нечто, объяснявшее неизбежность озорства и грязи: трудная, полуголодная жизнь, тяжёлая работа.

But here they were overfed and led easy lives, and the work went on its way without fuss or worry.

Здесь жили сытно и легко, работу заменяла непонятная, ненужная сутолока, суета.

A corrosive, fretting weariness brooded over all.

И на всём здесь лежала какая-то едкая, раздражающая скука.

My life was hard enough, anyhow, but I felt it still harder when grandmother came to see me.

Плохо мне жилось, но ещё хуже чувствовал я себя, когда приходила в гости ко мне бабушка.

She would appear from the black flight of steps, enter the kitchen, cross herself before the icon, and then bow low to her younger sister. That bow bent me down like a heavy weight, and seemed to smother me.

Она являлась с чёрного крыльца, входя в кухню, крестилась на образа, потом в пояс кланялась младшей сестре, и этот поклон, точно многопудовая тяжесть, сгибал меня, душил.

"Ah, Akulina, is it you?" was my mistress's cold and negligent greeting to grandmother.

- А, это ты, Акулина, - небрежно и холодно встречала бабушку моя хозяйка.

I should not have recognized grandmother. Her lips modestly compressed, her face changed out of knowledge, she set herself quietly on a bench near the door, keeping silence like a guilty creature, except when she answered her sister softly and submissively.

Я не узнавал бабушки: скромно поджав губы, незнакомо изменив всё лицо, она тихонько садилась на скамью у двери, около лохани с помоями, и молчала, как виноватая, отвечая на вопросы сестры тихо, покорно.

This was torture to me, and I used to say angrily:

Это мучило меня, и я сердито говорил:

"What are you sitting there for?"

- Что ты где села?

Winking at me kindly, she replied:

Ласково подмигнув мне, она отзывалась внушительно:

"You be quiet. You are not master here."

- А ты помалкивай, ты здесь не хозяин!

"He is always meddling in matters which do not concern him, however we beat him or scold him," and the mistress was launched on her complaints.

- Он всегда суется не в свое дело, хоть бей его, хоть ругай, начинала хозяйка свои жалобы.

She often asked her sister spitefully:

Нередко она злорадно спрашивала сестру:

"Well, Akulina, so you are living like a beggar?"

- Что, Акулина, нищенкой живешь?

"That is a misfortune."

- Эка беда...

"It is no misfortune where there is no shame."

- И всё - не беда, коли нет стыда.

"They say that Christ also lived on charity."

- Говорят - Христос тоже милостыней жил...

"Blockheads say so, and heretics, and you, old fool, listen to them!

- Болваны это говорят, еретики, а ты, старая дура, слушаешь!

Christ was no beggar, but the Son of God. He will come, it is said, in glory, to judge the quick and dead - and dead, mind you.

Христос не нищий, а сын божий, он придёт, сказано, со славою судить живых и мёртвых - и мертвых, помни!

You will not be able to hide yourself from Him, Matushka, although you may be burned to ashes.

От него не спрячешься, матушка, хоть в пепел сожгись...

He is punishing you and Vassili now for your pride, and on my account, because I asked help from you when you were rich."

Он тебе с Василием отплатит за гордость вашу, за меня, как я, бывало, помощи просила у вас, богатых!

"And I helped you as much as it was in my power to do," answered grandmother, calmly, "and God will pay us back, you know." &lt;

- Я ведь посильно помогала тебе, - равнодушно говорила бабушка. - А господь нам отплатил, ты знаешь...

"It was little enough you did, little enough."

- Мало вам! Мало...

Grandmother was bored and worried by her sister's untiring tongue. I listened to her squeaky voice and wondered how grandmother could put up with it.

Сестра долго пилила и скребла бабушку своим неутомимым языком, а я слушал её злой визг и тоскливо недоумевал: как может бабушка терпеть это?

In that moment I did not love her.

И не любил её в такие минуты.

The young mistress came out of her room and nodded affably to grandmother.

Выходила из комнат молодая хозяйка, благосклонно кивала головою бабушке.

"Come into the dining-room. It is all right; come along!"

- Идите в столовую, ничего, идите! Сестра кричала вослед бабушке: - Ноги оботри, деревня еловая, на болоте строена!

The master would receive grandmother joyfully.

Хозяин встречал бабушку весело:

"Ah, Akulina, wisest of all, how are you?

- А, премудрая Акулина, как живёшь?

Is old man Kashirin still alive?"

Старичок Каширин дышит?

And grandmother would give him her most cordial smile.

Бабушка улыбалась ему своей улыбкой из души.

"Are you still working your hardest?"

- Всё гнёшься, работаешь?

"Yes; always working, like a convict."

- Всё работаю! Как арестант.

Grandmother conversed with him affectionately and well, but in the tone of a senior.

С ним бабушка говорила ласково и хорошо, но -как старшая.

Sometimes he called my mother to mind.

Иногда он вспоминал мою мать:

"Ye-es, Varvara Vassilievna.

- Да-а, Варвара Васильевна...

What a woman! A heroine, eh?"

Какая женщина была - богатырь, а?

His wife turned to grandmother and put in:

Жена его обращалась к бабушке и вставляла слово:

"Do you remember my giving her that cloak - black silk trimmed with jet?"

- Помните, я ей тальму подарила, чёрную, шёлковую, со стеклярусом?

"Of course I do."

- Как же...

"It was quite a good one."

- Совсем ещё хорошая тальма была...

"Ye-es," muttered the master, "a cloak, a palm; and life is a trickster." 1 1 A play on the words " tal'ma, cloak; pal'ma, palm; shelma, trickster.

- Да-да, - бормотал хозяин, - тальма, пальма, а жизнь - шельма!

"What are you talking about?" asked his wife, suspiciously.

- Что это ты говоришь? - подозрительно спрашивала его жена.

"I?

- Я?

Oh, nothing in particular.

Так себе...

Happy days and good people soon pass away."

Дни весёлые проходят, люди хорошие проходят...

"I don't know what is the matter with you," said my mistress, uneasily.

- Не понимаю я, к чему это у тебя? - беспокоилась хозяйка.

Then grandmother was taken to see the new baby, and while I was clearing away the dirty cups and saucers from the table the master said to me:

Потом бабушку уводят смотреть новорождённого, я собираю со стола грязную чайную посуду, а хозяин говорит мне негромко и задумчиво:

"She is a good old woman, that grandmother of yours."

- Хороша старуха, бабушка твоя...

I was deeply grateful to him for those words, and when I was alone with grandmother, I said to her, with a pain in my heart:

Я глубоко благодарен ему за эти слова, а оставшись глаз на глаз с бабушкой, говорю ей, с болью в душе:

"Why do you come here? Why?

- Зачем ты ходишь сюда, зачем?

Can't you see how they - "

Ведь ты видишь, какие они...

"Ach, Olesha, I see everything," she replied, looking at me with a kind smile on her wonderful face, and I felt conscience-stricken. Why, of course she saw everything and knew everything, even what was going on in my soul at that moment.

- Эх, Олёша, я всё вижу, - отвечает она, глядя на меня с доброй усмешкой на чудесном лице, и мне становится совестно: ну, разумеется, она всё видит, всё знает, знает и то, что живёт в моей душе этой минутою.

Looking round carefully to see that no one was coming, she embraced me, saying feelingly:

Осторожно оглянувшись, не идет ли кто, она обнимает меня, задушевно говоря:

"I would not come here if it were not for you. What are they to me?

- Не пришла бы я сюда, кабы не ты здесь, - зачем они мне?

As a matter of fact, grandfather is ill, and I am tired with looking after him.

Да дедушка захворал, провозилась я с ним, не работала, денег нету у меня...

I have not been able to do any work, so I have no money, and my son Mikhail has turned Sascha out. I have him now to give food and drink, too.

А сын, Михаила, Сашу прогнал, поить-кормить надо его.

They promised to give you six rubles a month, and I don't suppose you have had a ruble from them, and you have been here nearly half a year."

Они обещали за тебя шесть рублей в год давать, вот я и думаю - не дадут ли хоть целковый? Ты ведь около полугода прожил уж...

Then she whispered in my ear: "They say they have to lecture you, scold you, they say that you do not obey; but, dear heart, stay with them. Be patient for two short years while you grow strong.

- И шепчет на ухо мне: - Они велели пожурить тебя, поругать, не слушаешься никого, говорят. Уж ты бы, голуба душа, пожил у них, потерпел годочка два, пока окрепнешь!

You will be patient, yes?"

Потерпи, а?

I promised.

Я обещал терпеть.

It was very difficult.

Это очень трудно.

That life oppressed me; it was a threadbare, depressing existence. The only excitement was about food, and I lived as in a dream.

Меня давит эта жизнь, нищая, скучная, вся в суете, ради еды, и я живу, как во сне.

Sometimes I thought that I would have to run away, but the accursed winter had set in. Snow-storms raged by night, the wind rushed over the top of the house, and the stanchions cracked with the pressure of the frost. Whither could I run away?

Иногда мне думается: надо убежать! Но стоит окаянная зима, по ночам воют вьюги, на чердаке возится ветер, трещат стропила, сжатые морозом, куда убежишь?

They would not let me go out, and in truth it was no weather for walking. The short winter day, full of the bustle of housework, passed with elusive swiftness.

Гулять меня не пускали, да и времени не было гулять: короткий зимний день истлевал в суете домашней работы неуловимо быстро.

But they made me go to church, on Saturday to vespers and on Sunday to high mass.

Но я обязан был ходить в церковь; по субботам -ко всенощной, по праздникам - к поздней обедне.

I liked being in church. Standing somewhere in a corner where there was more room and where it was darker, I loved to gaze from a distance at the iconastasis, which looked as if it were swimming in the candlelight flowing in rich, broad streams over the floor of the reading-desk. The dark figures of the icons moved gently, the gold embroidery on the vestments of the priests quivered joyfully, the candle flames burned in the dark-blue atmosphere like golden bees, and the heads of the women and children looked like flowers.

Мне нравилось бывать в церквах; стоя где-нибудь в углу, где просторнее и темней, я любил смотреть издали на иконостас - он точно плавится в огнях свеч, стекая густозолотыми ручьями на серый каменный пол амвона; тихонько шевелятся тёмные фигуры икон; весело трепещет золотое кружево царских врат, огни свеч повисли в синеватом воздухе, точно золотые пчёлы, а головы женщин и девушек похожи на цветы.

All the surroundings seemed to blend harmoniously with the singing the choir. Everything seemed to be imbued with the weird spirit of legends. The church seemed to oscillate like a cradle, rocking in pitch-black space.

Всё вокруг гармонично слито с пением хора, всё живёт странною жизнью сказки, вся церковь медленно покачивается, точно люлька, - качается в густой, как смола, тёмной пустоте.

Sometimes I imagined that the church was sunk deep in a lake in which it lived, concealed, a life peculiar to itself, quite different from any other form of life.

Иногда мне казалось, что церковь погружена глубоко в воду озера, спряталась от земли, чтобы жить особенною, ни на что не похожею жизнью.

I have no doubt now that this idea had its source in grandmother's stories of the town of Kitej, and I often found myself dreamily swaying, keeping time, as it were, with the movement around me. Lulled into somnolence by the singing of the choir, the murmur of prayers, the breath of the congregation, I concentrated myself upon the melodious, melancholy story:

Вероятно, это ощущение было вызвано у меня рассказом бабушки о граде Китеже, и часто я, дремотно покачиваясь вместе со всем окружающим, убаюканный пением хора, шорохом молитв, вздохами людей, твердил про себя певучий, грустный рассказ:

"They are closing upon us, the accursed Tatars.

Обложили окаянные татарове

Yes, these unclean beasts are closing in upon Kitej The glorious; yea, at the holy hour of matins.

Да своей поганой силищей, Обложили они славен Китеж-град Да во светлый час, заутренний...

O Lord, our God!

Ой ли, господи, боже наш,

Holy Mother of God!

Пресвятая богородица!

Save Thy servants

Ой, сподобьте вы рабей своих

To sing their morning praises,

Достоять им службу утренню,

To listen to the holy chants!

Дослушать святое писание!

Oi, let not the Tatars

Ой, не дайте татарину

Jeer at holy church;

Святу церкву на глумление,

Let them not put to shame Our women and maidens;

Жён, девиц - на посрамление,

Seize the little maids to be their toys,

Малых детушек - на игрище,

And the old men to be put to a cruel death!

Старых старцев на смерть лютую!

And the God of Sabaoth heard,

А услышал господь Саваоф,

The Holy Mother heard,

Услыхала богородица

These human sighs,

Те людские воздыхания,

These Christians' plaints.

Христианские жалости.

And He said, the Lord of Sabaoth,

И сказал господь Саваоф.

To the Holy Angel Michael,

Свет архангеле Михаиле:

' Go thou, Michael,

- А поди-ка ты, Михайло,

Make the earth shake under Kitej;

Сотряхни землю под Китежем,

Let Kitej sink into the lake!'

Погрузи Китеж во озеро;

And there to this day The people do pray.

Ин пускай там люди молятся

Never resting, and never weary

Без отдыху да без устали

From matins to vespers.

От заутрени до всенощной

Through all the holy offices.

Все святы службы церковные

Forever and evermore!"

Во веки и века веков!

At that time my head was full of grandmother's poetry, as full as a beehive of honey. I used even to think in verse.

В те годы я был наполнен стихами бабушки, как улей медом: кажется, я и думал в форме её стихов.

I did not pray in church. I felt ashamed to utter the angry prayers and psalms of lamentation of grandfather's God in the presence of grandmother's God, Who, I felt sure, could take no more pleasure in them than I did myself, for the simple reason that they were all printed in books, and of course He knew them all by heart, as did all people of education.

В церкви я не молился, - было неловко пред богом бабушки повторять сердитые дедовы молитвы и плачевные псалмы; я был уверен, что бабушкину богу это не может нравиться, так же как не нравилось мне, да к тому же они напечатаны в книгах, - значит, бог знает их на память, как и все грамотные люди.

And this is why, when my heart was oppressed by a gentle grief or irritated by the petty grievances of every day, I tried to make up prayers for myself. And when I began to think about my uncongenial work, the words seemed to form themselves into a complaint without any effort on my part:

Поэтому в церкви, в те минуты, когда сердце сжималось сладкой печалью о чём-то или когда его кусали и царапали маленькие обиды истекшего дня, я старался сочинять свои молитвы; стоило мне задуматься о невесёлой доле моей -сами собою, без усилий, слова слагались в жалобы:

"Lord, Lord! I am very miserable!

Господи, господи - скушно мне!

Oh, let me grow up quickly.

Хоть бы уж скорее вырасти!

For this life I can't endure.

А то - жить терпенья нет,

O Lord, forgive!

Хоть удавись, - господи прости!

From my studies I get no benefit.

Из ученья - не выходит толку.

For that devil's puppet. Granny Matrena, Howls at me like a wolf, And my life is very bitter!"

Чортова кукла, бабушка Матрёна, Рычит на меня волком, И жить мне - очень солоно!

To this day I can remember some of these prayers. The workings of the brain in childhood leave a very deep impression; often they influence one's whole life.

Много "молитв" моих я и до сего дня помню, -работа ума в детстве ложится на душу слишком глубокими шрамами - часто они не зарастают всю жизнь.

I liked being in church; I could rest there as I rested in the forests and fields.

В церкви было хорошо, я отдыхал там так же, как в лесу и поле.

My small heart, which was already familiar with grief and soiled by the mire of a coarse life, laved itself in hazy, ardent dreams.

Маленькое сердце, уже знакомое со множеством обид, выпачканное злой грубостью жизни, омывалось в неясных, горячих мечтах.

But I went to church only during the hard frosts, or when a snow-storm swept wildly up the streets, when it seemed as if the very sky were frozen, and the wind swept across it with a cloud of snow, and the earth lay frozen under the snow-drifts as if it would never live again.

Но я ходил в церковь только в большие морозы или когда вьюга бешено металась по городу, когда кажется, что небо замёрзло, а ветер распылил его в облака снега, и земля, тоже замерзая под сугробами, никогда уже не воскреснет, не оживёт.

When the nights were milder I used to like to wander through the streets of the town, creeping along by all the darkest corners.

Тихими ночами мне больше нравилось ходить по городу, из улицы в улицу, забираясь в самые глухие углы.

Sometimes I seemed to walk as if I had wings, flying along like the moon in the sky. My shadow crept in front of me, extinguishing the sparkles of light in the snow, bobbing up and down comically.

Бывало, идёшь - точно на крыльях несёшься; один, как луна в небе; перед тобою ползёт твоя тень, гасит искры света на снегу, смешно тычется в тумбы, в заборы.

The night watchman patrolled the streets, rattle in hand, clothed in a heavy sheepskin, his dog at his side.

Посредине улицы шагает ночной сторож, с трещоткой в руках, в тяжёлом тулупе, рядом с ним - трясётся собака.

Vague outlines of people came out of yards and flitted along the streets, and the dog gave chase.

Неуклюжий человек похож на собачью конуру, -она ушла со двора и двигается по улице, неизвестно куда, а огорчённая собака - за нею.

Sometimes I met gay young ladies with their escorts. I had an idea that they also were playing truant from vespers.

Иногда встретятся весёлые барышни и кавалеры -я думаю, что и они тоже убежали от всенощной.

Sometimes through a lighted fortochka 2 there came a peculiar smell, faint, unfamiliar, suggestive of a kind of life of which I was ignorant. I used to stand under the windows and inhale it, trying to guess what it was to live like the people in such a house lived.

Порою, сквозь форточки освещённых окон, в чистый воздух прольются какие-то особенные запахи - тонкие, незнакомые, намекающие на иную жизнь, неведомую мне; стоишь под окном и, принюхиваясь, прислушиваясь, догадываешься: какая это жизнь, что за люди живут в этом доме?

It was the hour of vespers, and yet they were singing merrily, laughing, and playing on a sort of guitar. The deep, stringy sound flowed through the fortochka. 2 A small square of glass in the double window which is set on hinges and serves as a ventilator.

Всенощная, а они - весело шумят, смеются, играют на каких-то особенных гитарах, из форточки густо течёт меднострунный звон.

Of special interest to me were the one-storied, dwarfed houses at the corners of the deserted streets, Tikhonovski and Martinovski.

Особенно интересовал меня одноэтажный, приземистый дом на углу безлюдных улиц -Тихоновской и Мартыновской.

I stood there on a moonlight night in mid-Lent and listened to the weird sounds - it sounded as if some one were singing loudly with his mouth closed -which floated out through the fortochka together with a warm steam. The words were indistinguishable, but the song seemed to be familiar and intelligible to me; but when I listened to that, I could not hear the stringy sound which languidly interrupted the flow of song.

Я наткнулся на него лунною ночью, в ростепель, перед масленицей; из квадратной форточки окна, вместе с тёплым паром, струился на улицу необыкновенный звук, точно кто-то очень сильный и добрый пел, закрыв рот; слов не слышно было, но песня показалась мне удивительно знакомой и понятной, хотя слушать её мешал струнный звон, надоедливо перебивая течение песни.

I sat on the curbstone thinking what a wonderful melody was being played on some sort of insupportable violin - in supportable because it hurt me to listen to it.

Я сел на тумбу, сообразив, что это играют на какой-то скрипке, чудесной мощности и невыносимой - потому что слушать её был почти больно.

Some - times they sang so loudly that the whole house seemed to shake, and the panes of the windows rattled.

Иногда она пела с такой силой, что - казалось -весь дом дрожит и гудят стёкла в окне.

Like tears, drops fell from the roof, and from my eyes also.

Капало с крыши, из глаз у меня тоже закапали слёзы.

The night watchman had come close to me without my being aware of it, and, pushing me off the curbstone, said:

Незаметно подошёл ночной сторож и столкнул меня с тумбы, спрашивая:

"What are you stuck here for?"

- Ты чего тут торчишь?

"The music," I explained.

- Музыка, - объяснил я.

"A likely tale!

- Мало ли что!

Be off now!"

Пошёл...

I ran quickly round the houses and returned to my place under the window, but they were not playing now. From the fortochka proceeded sounds of revelry, and it was so unlike the sad music that I thought I must be dreaming.

Я быстро обежал кругом квартала, снова воротился по окно, но в доме уже не играли, из форточки бурно вытекал на улицу весёлый шум, и это было так не похоже на печальную музыку, точно я слышал её во сне.

I got into the habit of running to this house every Saturday, but only once, and that was in the spring, did I hear the violoncello again, and then it played without a break till midnight. When I reached home I got a thrashing.

Почти каждую субботу я стал бегать к этому дому, но только однажды, весною, снова услышал там виолончель - она играла почти непрерывно до полуночи; когда я воротился домой, меня отколотили.

These walks at night beneath the winter sky througn the deserted streets of the town enriched me greatly.

Ночные прогулки под зимними звёздами, среди пустынных улиц города, очень обогащали меня.

I purposely chose streets far removed from the center, where there were many lamps, and friends of my master who might have recognized me. Then he would find out how I played truant from vespers.

Я нарочно выбирал улицы подальше от центра: на центральных было много фонарей, меня могли заметить знакомые хозяев, тогда хозяева узнали бы, что я прогуливаю всенощные.

No "drunkards," "street-walkers," or policemen interfered with me in the more remote streets, and I could see into the rooms of the lower floors if the windows were not frozen over or curtained.

Мешали пьяные, городовые и "гулящие" девицы; а на дальних улицах можно было смотреть в окна нижних этажей, если они не очень замёрзли и не занавешены изнутри.

Many and diverse were the pictures which I saw through those windows. I saw people praying, kissing, quarreling, playing cards, talking busily and soundlessly the while. It was a cheap panoramic show representing a dumb, fish-like life.

Много разных картин показали мне эти окна: видел я, как люди молятся, целуются, дерутся, играют в карты, озабоченно и беззвучно беседуют, - предо мною, точно в панораме за копейку, тянулась немая, рыбья жизнь.

I saw in one basement room two women, a young one and another who was her senior, seated at a table; opposite them sat a school-boy reading to them.

Видел я в подвале, за столом, двух женщин, -молодую и постарше; против них сидел длинноволосый гимназист и, размахивая рукой, читал им книгу.

The younger woman listened with puckered brows, leaning back in her chair; but the elder, who was thin, with luxuriant hair, suddenly covered her face with her hands, and her shoulders heaved. The school-boy threw down the book, and when the younger woman had sprung to her feet and gone away, he fell on his knees before the woman with the lovely hair and began to kiss her hands.

Молодая слушала, сурово нахмурив брови, откинувшись на спинку стула; а постарше -тоненькая и пышноволосая - вдруг закрыла лицо ладонями, плечи у неё задрожали, гимназист отшвырнул книгу, а когда молоденькая, вскочив на ноги, убежала - он упал на колени перед той, пышноволосой, и стал целовать руки её.

Through another window I saw a large, bearded man with a woman in a red blouse sitting on his knee. He was rocking her as if she had been a baby, and was evidently singing something, opening his mouth wide and rolling his eyes.

В другом окне я подсмотрел, как большой бородатый человек, посадив на колени себе женщину в красной кофте, качал её, как дитя, и, видимо, что-то пел, широко открывая рот, выкатив глаза.

The woman was shaking with laughter, throwing herself backward and swinging her feet. He made her sit up straight again, and again began to sing, and again she burst out laughing.

Она вся дрожала от смеха, запрокидывалась на спину, болтая ногами, он выпрямлял её и снова пел, и снова она смеялась.

I gazed at them for a long time, and went away only when I realized that they meant to keep up their merriment all night.

Я смотрел на них долго и ушёл, когда понял, что они запаслись весельем на всю ночь.

There were many pictures of this kind which will always remain in my memory, and often I was so attracted by them that I was late in returning home.

Много подобных картин навсегда осталось в памяти моей, и часто, увлечённый ими, я опаздывал домой.

This aroused the suspicions of my employers, who asked me:

Это возбуждало подозрения хозяев, и они допрашивали меня:

"What church did you go to?

- В какой церкви был?

Who was the officiating priest?"

Какой поп служил?

They knew all the priests of the town; they knew what gospel would be read, in fact, they knew everything. It was easy for them to catch me in a lie.

Они знали всех попов города, знали, когда какое евангелие читают, знали всё - им было легко поймать меня во лжи.

Both women worshiped the wrathful God of my grandfather - the God Who demanded that we should approach Him in fear. His name was ever on their lips; even in their quarrels they threatened one another:

Обе женщины поклонялись сердитому богу моего деда, - богу, который требовал, чтобы к нему приступали со страхом; имя его постоянно было на устах женщин, - даже ругаясь, они грозили друг другу:

"Wait!

- Погоди!

God will punish you! He will plague you for this! Just wait!"

Господь тебя накажет, он те скрючит, подлую!..

On the Sunday in the first week of Lent the old woman cooked some butters and burned them all. Flushed with the heat of the stove, she cried angrily:

В воскресенье первой недели поста старуха пекла оладьи, а они всё подгорали у неё; красная от огня, она гневно кричала:

"The devil take you!"

- А, черти бы вас взяли...

And suddenly, sniffing at the frying-pan, her face grew dark, and she threw the utensil on the floor and moaned:

И вдруг, понюхав сковороду, потемнела, швырнула сковородник на пол и завыла:

"Bless me, the pan has been used for flesh food! It is unclean! It did not catch when I used it clean on Monday."

- Ба-атюшки, сковорода-то скоромная, поганая, не выжгла ведь я её в чистый-то понедельник, го-осподи!

Falling on her knees, she entreated with tears:

Встала на колени и просила со слезами:

"Lord God, Father, forgive me, accursed that I am! For the sake of Thy sufferings and passion forgive me!

- Господи-батюшка, прости меня, окаянную, ради страстей твоих!

Do not punish an old fool, Lord!"

Не покарай, господи, дуру старую...

The burned fritters were given to the dog, the pan was destroyed, but the young wife began to reproach her mother-in-law in their quarrels.

Выпечённые оладьи отдали собакам, сковородку выжгли, а невестка стала в ссорах упрекать свекровь:

"You actually cooked fritters in Lent in a pan which had been used for flesh-meat."

- Вы даже в посте на скоромных сковородах печёте...

They dragged their God into all the household affairs, into every corner of their petty, insipid lives, and thus their wretched life acquired outward significance and importance, as if every hour was devoted to the service of a Higher Power.

Они вовлекали бога своего во все дела дома, во все углы своей маленькой жизни - от этого нищая жизнь приобретала внешнюю значительность и важность, казалась ежечасным служением высшей силе.

The dragging of God into all this dull emptiness oppressed me, and I used to look involuntarily into the corners, aware of being observed by invisible beings, and at night I was wrapped in a cloud of fear. It came from the corner where the ever-burning lamp flickered before the icon.

Это вовлечение бога в скучные пустяки подавляло меня, и невольно я всё оглядывался по углам, чувствуя себя под чьим-то невидимым надзором, а ночами меня окутывал холодным облаком страх, - он исходил из угла кухни, где перед тёмными образами горела неугасимая лампада.

On a level with this shelf was a large window with two sashes joined by a stanchion. Fathomless, deep-blue space looked into the window, and if one made a quick movement, everything became merged in this deep-blue gulf, and floated out to the stars, into the deathly stillness, without a sound, just as a stone sinks when it is thrown into the water.

Рядом с полкой - большое окно, две рамы, разъединённые стойкой; бездонная синяя пустота смотрит в окно, кажется, что дом, кухня, я - всё висит на самом краю этой пустоты и, если сделать резкое движение, всё сорвётся в синюю, холодную дыру и полетит куда-то мимо звёзд, в мёртвой тишине, без шума, как тонет камень, брошенный в воду. Долго я лежал неподвижно, боясь перевернуться с боку на бок, ожидая страшного конца жизни.

I do not remember how I cured myself of this terror, but I did cure myself, and that soon. Grandmother's good God helped me, and I think it was then that I realized the simple truth, namely, that no harm could come to me; that I should not be punished without fault of my own; that it was not the law of life that the innocent should suffer; and that I was not responsible for the faults of others.

Не помню, как я вылечился от этого страха, но я вылечился скоро; разумеется, мне помог в этом добрый бог бабушки, и я думаю, что уже тогда почувствовал простую истину: мною ничего плохого ещё не сделано, без вины наказывать меня - не закон, а за чужие грехи я не ответчик.

I played truant from mass too, especially in the spring, the irresistible force of which would not let me go to church.

Прогуливал я и обедни, особенно весною, -непоборимые силы её решительно не пускали меня в церковь.

If I had a seven-copeck piece given me for the collection, it was my destruction. I bought hucklebones, played all the time mass was going on, and was inevitably late home.

Если же мне давали семишник на свечку - это окончательно губило меня: я покупал бабок, всю обедню играл и неизбежно опаздывал домой.

And one day I was clever enough to lose all the coins which had been given me for prayers for the dead and the blessed bread, so that I had to take some one else's portion when the priest came from the altar and handed it round.

А однажды ухитрился проиграть целый гривенник, данный мне на поминание и просфору, так что уж пришлось стащить чужую просфору с блюда, которое дьячок вынес из алтаря.

I was terribly fond of gambling, and it became a craze with me.

Играть хотелось страстно, и я увлекался играми до неистовства.

I was skilful enough, and strong, and I swiftly gained renown in games of hucklebones, billiards, and skittles in the neighboring streets.

Был достаточно ловок, силён и скоро заслужил славу игрока в бабки, в шар и в городки в ближних улицах.

During Lent I was ordered to prepare for communion, and I went to confession to our neighbor Father Dorimedont Pokrovski.

Великим постом меня заставили говеть, и вот я иду исповедоваться к нашему соседу, отцу Доримедонту Покровскому.

I regarded him as a hard man, and had committed many sins against him personally. I had thrown stones at the summer-house in his garden, and had quarreled with his children. In fact he might call to mind, if he chose, many similar acts annoying to him.

Я считал его человеком суровым и был во многом грешен лично перед ним; разбивал камнями беседку в его саду, враждовал с его детьми, и вообще он мог напомнить мне немало разных поступков, неприятных ему.

This made me feel very uneasy, and when I stood in the poor little church awaiting my turn to go to confession my heart throbbed tremulously.

Это меня очень смущало, и, когда я стоял в бедненькой церкви, ожидая очереди исповедоваться, сердце моё билось трепетно.

But Father Dorimedont greeted me with a good-natured, grumbling exclamation.

Но отец Доримедонт встретил меня добродушно ворчливым восклицанием:

"Ah, it is my neighbor!

- А, сосед...

Well, kneel down!

Ну, вставай на колени!

What sins have you committed?"

В чём грешен?

He covered my head with a heavy velvet cloth. I inhaled the odor of wax and incense. It was difficult to speak, and I felt reluctant to do so.

Он накрыл голову мою тяжёлым бархатом, я задыхался в запахе воска и ладана, говорить было трудно и не хотелось.

"Have you been obedient to your elders?"

- Старших слушаешься?

"No."

- Нет.

"Say, 1 have sinned.' "

- Говори - грешен!

To my own surprise I let fall:

Неожиданно для себя я выпалил:

"I have stolen."

- Просвиры своровал.

"How was that?

- Это - как же?

Where?" asked the priest, thoughtfully and without haste.

Где? - спросил священник, подумав и не спеша.

"At the church of the three bishops, at Pokrov, and at Nikoli."

- У Трёх Святителей, у Покрова, у Николы...

"Well, that is in all the churches.

- Ну-ну, по всем церквам!

That was wrong, my child; it was a sin. Do you understand?"

Это, брат, нехорошо, грех, - понимаешь?

"I understand."

- Понимаю.

"Say, 'I have sinned.'

- Говори - грешен! Несуразный.

What did you steal for? Was it for something to eat?"

Воровал-то, чтобы есть?

"Sometimes and sometimes it was because I had lost money at play, and, as I had to take home some blessed bread, I stole it."

- Когда ел, а то - проиграю деньги в бабки, а просвиру домой надо принести, я и украду...

Father Dorimedont whispered something indistinctly and wearily, and then, after a few more ques - tions, suddenly inquired sternly:

Отец Доримедонт начал что-то шептать, невнятно и устало, потом задал ещё несколько вопросов и вдруг строго спросил:

"Have you been reading forbidden books?"

- Не читал ли книг подпольного издания?

Naturally I did not understand this question, and I asked: '

Я, конечно, не понял вопроса и переспросил:

"What books do you mean?"

- Чего?

"Forbidden books. Have you been reading any?"

- Запрещённых книжек не читал ли?

"No; not one."

- Нет, никаких...

"Your sins are remitted.

- Отпускаются тебе грехи твои...

Stand up!"

Встань!

I glanced at his face in amazement. He looked thoughtful and kind.

Я удивлённо взглянул в лицо ему - оно казалось задумчивым и добрым.

I felt uneasy, conscience-stricken. In sending me to confession, my employers had spoken about its terrors, impressing on me to confess honestly even my slightest sins.

Мне было неловко, совестно: отправляя меня на исповедь, хозяева наговорили о ней страхов и ужасов, убедив каяться честно во всех прегрешениях моих.

"I have thrown stones at your summer-house," I deposed.

- Я в вашу беседку камнями кидал, - заявил я.

The priest raised his head and, looking past me, said:

Священник поднял голову и сказал:

"That was very wrong.

- И это нехорошо!

Now go!"

Ступай...

"And at your dog."

- И в собаку кидал...

"Next!" called out Father Dorimedont, still looking past me.

- Следующий! - позвал отец Доримедонт, глядя мимо меня.

I came away feeling deceived and offended. To be put to all that anxiety about the terrors of confession, and to find, after all, that it was not only far from terrible, but also uninteresting!

Я ушёл, чувствуя себя обманутым и обиженным: так напрягался в страхе исповеди, а всё вышло не страшно и даже не интересно!

The only interesting thing about it was the question about the forbidden books, of which I knew nothing. I remembered the schoolboy reading to the women in that basement room, and "Good Business," who also had many black, thick books, with unintelligible illustrations.

Интересен был только вопрос о книгах, неведомых мне; я вспомнил гимназиста, читавшего в подвале книгу женщинам, и вспомнил Хорошее Дело, - у него тоже было много чёрных книг, толстых, с непонятными рисунками.

The next day they gave me fifteen copecks and sent me to communion.

На другой день мне дали пятиалтынный и отправили меня причащаться.

Easter was late. The snow had been melted a long time, the streets were dry, the roadways sent up a cloud of dust, and the day was sunny and cheerful.

Пасха была поздняя, уже давно стаял снег, улицы просохли, по дорогам курилась пыль; день был солнечный, радостный.

Near the church was a group of workmen gambling with hucklebones. I decided that there was plenty of time to go to communion, and asked if I might join in.

Около церковной ограды азартно играла в бабки большая компания мастеровых; я решил, что успею причаститься, и попросил игроков:

"Let me play."

- Примите меня!

"The entrance-fee is one copeck," said a pock-marked, ruddy-faced man, proudly.

- Копейку за вход в игру, - гордо заявил рябой и рыжий человек.

Not less proudly I replied:

Но я не менее гордо сказал:

"I put three on the second pair to the left."

- Три под вторую пару слева!

"The stakes are on!"

- Деньги на кон!

And the game began.

И началась игра!

I changed the fifteen-copeck piece and placed my three copecks on the pair of hucklebones. Whoever hit that pair would receive that money, but if he failed to hit them, he had to give me three copecks.

Я разменял пятиалтынный, положил три копейки под пару бабок в длинный кон; кто собьёт эту пару - получает деньги, промахнётся - я получу с него три копейки.

I was in luck. Two of them took aim and lost. I had won six copecks from grown-up men.

Мне посчастливилось: двое целились в мои деньги, и оба не попали, - я выиграл шесть копеек со взрослых, с мужиков.

My spirits rose greatly.

Это очень подняло дух мой...

But one of the players remarked:

Но кто-то из игроков сказал:

"You had better look out for that youngster or he will be running away with his winnings."

- Гляди за ним, ребята, а то убежит с выигрышем...

This I regarded as an insult, and I said hotly:

Тут я обиделся и объявил сгоряча, как в бубен ударил:

"Nine copecks on the pair at the extreme left."

- Девять копеек под левой крайней парой!

However, this did not make much impression on the players. Only one lad of my own age cried:

Однако это не вызвало у игроков заметного впечатления, только какой-то мальчуган моих лет крикнул, предупреждая:

"See how lucky he is, that little devil from the Zvezdrinki; I know him."

- Глядите, - он счастливый, это чертёжник со Звездинки, я его знаю!

A thin workman who smelt like a furrier said maliciously:

Худощавый мастеровой, по запаху скорняк, сказал ехидно:

"He is a little devil, is he Goo-oo-ood!"

- Чертёнок? Хар-рошо...

Taking a sudden aim, he coolly knocked over my stake, and, bending down to me, said:

Прицелившись налитком, он метко сбил мою ставку и спросил, нагибаясь ко мне:

"Will that make you howl?'

- Ревёшь?

"Three copecks on the pair to the right!"

Я ответил: - Под крайней правой - три!

"I shall have another three," he said, but he lost.

- И сотру, - похвастался скорняк, но проиграл.

One could not put money on the same "horse" more than three times running, so I chose other nucklebones and won four more copecks. I had a heap of nucklebones.

Больше трёх раз кряду нельзя ставить деньги на кон, - я стал бить чужие ставки и выиграл ещё копейки четыре да кучу бабок.

But when my turn came again, I placed money - three times, and lost it all. Simultaneously mass was finished, the bell rang, and the people came out of church.

Но когда снова дошла очередь до меня, я поставил трижды и проиграл все деньги, как раз вовремя обедня кончилась, звонили колокола, народ выходил из церкви.

"Are you married?" inquired the furrier, intending to seize me by the hair; but I eluded him, and overtaking a lad in his Sunday clothes I inquired politely:

- Женат? - спросил скорняк, намереваясь схватить меня за волосы, но я вывернулся, убежал и, догнав какого то празднично одетого паренька, вежливо осведомился:

"Have you been to communion?"

- Вы причащались?

"Well, and suppose I have; what then?" he answered, looking at me contemptuously.

- Ну, так что? - ответил он, осматривая меня подозрительно.

I asked him to tell me how people took communion, what words the priest said, and what I ought to have done.

Я попросил его рассказать мне, как причащают, что говорит в это время священник и что должен был делать я.

The young fellow shook me roughly and roared out in a terrifying voice:

Парень сурово избычился и устрашающим голосом зарычал:

"You have played the truant from communion, you heretic!

- Прогулял причастье, еретик?

Well, I am not going to tell you anything. Let your father skin you for it!"

Ну, а я тебе ничего не скажу - пускай отец шкуру спустит с тебя!

I ran home expecting to be questioned, and certain that they would discover that I had not been to communion; but after congratulating me, the old woman asked only one question:

Я побежал домой, уверенный, что начнут расспрашивать и неизбежно узнают, что я не причащался. Но, поздравив меня, старуха спросила только об одном:

"How much did you give to the clerk? Much?"

- Дьячку за теплоту - много ли дал?

"Five copecks," I answered, without turning a hair.

- Пятачок, - наобум сказал я.

"And three copecks for himself; that would leave you seven copecks, animal!"

- И три копейки за глаза ему, а семишник себе оставил бы, чучело!

It was springtime.

...Весна.

Each succeeding spring was clothed differently, and seemed brighter and pleasanter than the preceding one. The young grass and the fresh green birch gave forth an intoxicating odor. I had an uncontrollable desire to loiter in the fields and listen to the lark, lying face downward on the warm earth; but I had to clean the winter coats and help to put them away in the trunks, to cut up leaf tobacco, and dust the furniture, and to occupy myself from morning till night with duties which were to me both unpleasant and needless.

Каждый день одет в новое, каждый новый день ярче и милей; хмельно пахнет молодыми травами, свежей зеленью берёз, нестерпимо тянет в поле слушать жаворонка, лёжа на тёплой земле вверх лицом. А я - чищу зимнее платье, помогаю укладывать его в сундук, крошу листовой табак, выбиваю пыль из мебели, с утра до ночи вожусь с неприятными, ненужными мне вещами.

In my free hours I had absolutely nothing to live for. In our wretched street there was nothing, and beyond that I was not allowed to go. The yard was full of cross, tired workmen, untidy cooks, and washer-women, and every evening I saw disgusting sights so offensive to me that I wished that I was blind.

В свободные часы мне совершенно нечем жить; на убогой нашей улице пусто, дальше - не позволено уходить; на дворе сердитые, усталые землекопы, растрёпанные кухарки и прачки, каждый вечер - собачьи свадьбы, - это противно мне и обижает до того, что хочется ослепнуть.

I went up into the attic, taking some scissors and some colored paper with me, and cut out some lace-like designs with which I ornamented the rafters.

Я иду на чердак, взяв с собою ножницы и разноцветной бумаги, вырезаю из неё кружевные рисунки и украшаю ими стропила...

It was, at any rate, something on which my sorrow could feed.

Всё-таки пища моей тоске.

I longed with all my heart to go to some place where people slept less, quarreled less, and did not so wearisomely beset God with complaints, and did not so frequently offend people with their harsh judgments.

Мне тревожно хочется идти куда-то, где меньше спят, меньше ссорятся, не так назойливо одолевают бога жалобами, не так часто обижают людей сердитым судом.

On the Saturday after Easter they brought the miraculous icon of Our Lady of Vlandimirski from the Oranski Monastery to the town. The image became the guest of the town for half of the month of June, and blessed all the dwellings of those who attended the church.

...В субботу на пасхе приносят в город из Оранского монастыря чудотворную икону Владимирской божией матери; она гостит в городе до половины июня и посещает все дома, все квартиры каждого церковного прихода.

It was brought to my employers' house on a weekday. I was cleaning the copper things in the kitchen when the young mistress cried out in a scared voice from her room:

К моим хозяевам она явилась в будни утром; я чистил в кухне медную посуду, когда молодая хозяйка пугливо закричала из комнаты:

"Open the front door. They are bringing the Oranski icon here."

- Отпирай парадную - Оранскую несут!

I rushed down, very dirty, and with greasy hands as rough as a brick opened the door. A young man with a lamp in one hand and a thurible in the other grumbled gently:

Я бросился вниз, грязный, с руками в сале и тёртом кирпиче, отпер дверь, - молодой монах с фонарём в одной руке и кадилом в другой тихонько проворчал:

"Are you all asleep?

- Дрыхнете?

Give a hand here!"

Помогай...

Two of the inhabitants carried the heavy icon-case up the narrow staircase. I helped them by supporting the edge, of it with my dirty hands and my shoulder. The monk came heavily behind me, chanting unwillingly with his thick voice:

Двое обывателей вносили по узкой лестнице тяжёлый киот, я помогал им, поддерживая грязными руками и плечом край киота, сзади топали тяжёлые монахи, неохотно распевая густыми голосами:

"Holy Mother of God, pray for us!"

- "Пресвятая богородице, моли бога о на-ас..."

I thought, with sorrowful conviction:

Я подумал с печальной уверенностью:

"She is angry with me because I have touched her with dirty hands, and she will cause my hands to wither."

"Обидится на меня она за то, что я, грязный, несу её, и отсохнут у меня руки..."

They placed the icon in the corner of the anti-chamber on two chairs, which were covered with a clean sheet, and on each side of it stood two monks, young and beautiful like angels. They had bright eyes, joyful expressions, and lovely hair.

Икону поставили в передний угол на два стула, прикрытые чистой простынёй, по бокам киота встали, поддерживая его, два монаха, молодые и красивые, подобно ангелам - ясноглазые, радостные, с пышными волосами.

Prayers were said.

Служили молебен.

"O, Mother Renowned," the big priest chanted, and all the while he was feeling the swollen lobe of his ear, which was hidden in his luxuriant hair.

- "О, всепетая мати", - высоким голосом выводил большой поп и всё щупал багровыми пальцами припухшую мочку уха, спрятанного в пышных волосах.

"Holy Mother of God, pray for u-u-us!" sang the monks, wearily.

- "Пресвятая богородице, помилуй на-ас", - устало пели монахи.

I loved the Holy Virgin. According to grandmother's stories it was she who sowed on the earth, for the consolation of the poor, all the flowers, all the joys, every blessing and beauty.

Я любил богородицу; по рассказам бабушки, это она сеет на земле для утешения бедных людей все цветы, все радости - всё благое и прекрасное.

And when the time came to salute her, without observing how the adults conducted themselves toward her, I kissed the icon palpitatingly on the face, the lips.

И, когда нужно было приложиться к ручке её, не заметив, как прикладываются взрослые, я трепетно поцеловал икону в лицо, в губы.

Some one with pow - erful hands hurled me to the door.

Кто-то могучей рукой швырнул меня к порогу, в угол.

I do not remem - ber seeing the monks go away, carrying the icon, but I remember very well how my employers sat on the floor around me and debated with much fear and anxiety what would become of me.

Непамятно, как ушли монахи, унося икону, но очень помню: хозяева, окружив меня, сидевшего на полу, с великим страхом и заботою рассуждали - что же теперь будет со мной?

"We shall have to speak to the priest about him and have him taught," said the master, who scolded me without rancor.

- Надо поговорить со священником, который поучёнее, - говорил хозяин и беззлобно ругал меня:

"Ignoramus! How is it that you did not know that you should not kiss the lips?

- Невежа, как же ты не понимаешь, что в губы нельзя целовать?

You must have been taught that at school."

А ещё... в школе учился...

For several days I waited, resigned, wondering what actually would happen to me.

Несколько дней я обречённо ждал - что же будет?

I had touched the icon with dirty hands; I had saluted it in a forbidden manner; I should not be allowed to go unpunished.

Хватался за киот грязными руками, приложился незаконно, - уж не пройдёт мне даром это, не пройдёт!

But apparently the Mother of God forgave the involuntary sin which had been prompted by sheer love, or else her punishment was so light that I did not notice it among the frequent punishments meted out to me by these good people.

Но, видимо, богородица простила невольный грех, вызванный искреннею любовью. Или же наказание её было так легко, что я не заметил его среди частых наказаний, испытанных мною от добрых людей.

Sometimes, to annoy the old mistress, I said compunctiously:

Иногда, чтобы позлить старую хозяйку, я сокрушённо говорил ей:

"But the Holy Virgin has evidently forgotten to punish me."

- А богородица-то, видно, забыла наказать меня...

"You wait," answered the old woman, maliciously.

- А ты погоди, - ехидно обещала старуха.

"We shall see."

- Ещё поглядим...

While I decorated the rafters of the attic with pink tea-wrappers, silver paper, leaves from trees, and all kinds of things, I used to sing anything that came into my head, setting the words to church melodies, as the Kalmucks do on the roads.

...Украшая стропила чердака узорами из розовой чайной бумаги, листиками свинца, листьями деревьев и всякой всячиной, я распевал на церковные мотивы всё, что приходило в голову, как это делают калмыки в дороге:

"I am sitting in the attic With scissors in my hand, Cutting paper - paper.

Сижу я на чердаке, С ножницами в руке. Режу бумагу, режу...

A dunce am I, and dull.

Скушно мне, невеже!

If I were a dog, I could run where'er I wished; But now they all cry out to me:

Был бы я собакой Бегал бы где хотел, А теперь орёт на меня всякой:

'Sit down! Be silent, rogue, While your skin is whole!' "

Сиди да молчи, пострел, Молчи, пока цел!

The old woman came to look at my work, and burst out laughing.

Старуха, разглядывая мою работу, усмехалась, качала головой.

"You should decorate the kitchen like that."

- Ты бы вот этак-то кухню украсил...

One day the master came up to the attic, looked at my performance, and said, with a sigh:

Однажды на чердак пришел хозяин, осмотрел содеянное мною, вздохнул и сказал:

"You are an amusing fellow, Pyeshkov; the devil you are!

- Забавен ты, Пешков, чорт тебя возьми...

I wonder what you will become, a conjurer or what?

Фокусник, что ли, выйдет из тебя?

One can't guess."

Не догадаешься даже...

And he gave me a large Nikolaivski five-copeck piece.

Он дал мне большой николаевский пятак.

By means of a thin wire I fastened the coin in the most prominent position among my works of art.

Я укрепил монету лапками из тонкой проволоки и повесил её, как медаль, на самом видном месте среди моих пёстрых работ.

In the course of a few days it disappeared. I believe that the old woman took it.

Но через день монета исчезла, вместе с лапками, -я уверен, что это старуха стащила её!

CHAPTER V

V

HOWEVER, I did run away in the spring. One morning when I went to the shop for bread the shopkeeper, continuing in my presence a quarrel with his wife, struck her on the forehead with a weight. She ran into the street, and there fell down. People began to gather round at once. The woman was laid on a stretcher and carried to the hospital, and I ran behind the cab which took her there without noticing where I was going till I found myself on the banks of the Volga, with two gr evens in my hand.

Весною я всё-таки убежал: пошёл утром в лавочку за хлебом к чаю, а лавочник, продолжая при мне ссору с женой, ударил её по лбу гирей; она выбежала на улицу и там упала; тотчас собрались люди, женщину посадили в пролётку, повезли её в больницу; я побежал за извозчиком, а потом, незаметно для себя, очутился на набережной Волги, с двугривенным в руке.

The spring sun shone caressingly, the broad expanse of the Volga flowed before me, the earth was full of sound and spacious, and I had been living like a mouse in a trap.

Ласково сиял весенний день, Волга разлилась широко, на земле было шумно, просторно, - а я жил до этого дня, точно мышонок в погребе.

So I made up my mind that I would not return to my master, nor would I go to grandmother at Kunavin; for as I had not kept my word to her, I was ashamed to go and see her, and grandfather would only gloat over my misfortunes.

И я решил, что не вернусь к хозяевам и не пойду к бабушке в Кунавино, - я не сдержал слова, было стыдно видеть её, а дед стал бы злорадствовать надо мной.

For two or three days I wandered by the river-side, being fed by kind-hearted porters, and sleeping with them in their shelters. At length one of them said to me:

Дня два-три я шлялся по набережной, питаясь около добродушных крючников, ночуя с ними на пристанях; потом один из них сказал мне:

"It is no use for you to hang about here, my boy. I can see that.

- Ты, мальчишка, зря треплешься тут, вижу я!

Go over to the boat which is called The Good. They want a washer-up."

Иди-ка на "Добрый", там посудника надо...

I went. The tall, bearded steward in a black silk skullcap looked at me through his glasses with his dim eyes, and said quietly:

Я пошёл; высокий, бородатый буфетчик, в чёрной шёлковой шапочке без козырька, посмотрел на меня сквозь очки мутными глазами и тихо сказал:

"Two rubles a month.

- Два рубля в месяц.

Your passport?"

Паспорт.

I had no passport. The steward pondered and then said:

Паспорта у меня не было, буфетчик подумал и предложил:

"Bring your mother to see me."

- Мать приведи.

I rushed to grandmother. She approved the course I had taken, told grandfather to go to the workman's court and get me a passport, and she herself accompanied me to the boat.

Я бросился к бабушке, она отнеслась к моему поступку одобрительно, уговорила деда сходить в ремесленную управу за паспортом для меня, а сама пошла со мною на пароход.

"Good!" said the steward, looking at us.

- Хорошо, - сказал буфетчик, взглянув на нас.

"Come along."

- Идём.

He then took me to the stern of the boat, where sat at a small table, drinking tea and smoking a fat cigar at the same time, an enormous cook in white overalls and a white cap.

Привёл меня на корму парохода, где за столиком сидел, распивая чай и одновременно куря толстую папиросу, огромный повар в белой куртке, в белом колпаке.

The steward pushed me toward him.

Буфетчик толкнул меня к нему.

"The washer-up."

- Посудник.

Then he went away, and the cook, snorting, and with his black mustache bristling, called after him:

И тотчас пошёл прочь, а повар, фыркнув, ощетинил чёрные усы и сказал вслед ему:

"'You engage any sort of devil as long as he is cheap."

- Нанимаете всякого беса, або дешевле...

Angrily tossing his head of closely cropped hair, he opened his dark eyes very wide, stretched himself, puffed, and cried shrilly:

Сердито вскинул большую голову в чёрных, коротко остриженных волосах, вытаращил тёмные глаза, напрягся, надулся и закричал зычно:

"And who may you be?"

- Кто ты такой?

I did not like the appearance of this man at all. Although he was all in white, he looked dirty. There was a sort of wool growing on his fingers, and hairs stuck out of his great ears.

Мне очень не понравился этот человек, - весь в белом, он всё-таки казался чумазым, на пальцах у него росла шерсть, из больших ушей торчали волосы.

"I am hungry," was my reply to him.

- Я хочу есть, - сказал я ему.

He blinked, and suddenly his ferocious countenance was transformed by a broad smile. His fat, brick-red cheeks widened to his very ears; he displayed his large, equine teeth; his mustache drooped, and all at once he had assumed the appearance of a kind, fat woman.

Он мигнул, и вдруг его свирепое лицо изменилось от широкой улыбки, толстые, калёные щёки волною отошли к ушам, открыв большие лошадиные зубы, усы мягко опустились - он стал похож на толстую, добрую бабу.

Throwing the tea overboard out of his glass, he poured out a fresh lot for me, and pushed a French roll and a large piece of sausage toward me.

Выплеснув за борт чай из своего стакана, налил свежего, подвинул мне непочатую французскую булку, большой кусок колбасы.

"Peg away!

- Лопай!

Are your parents living?

Отец-мать есть?

Can you steal?

Воровать умеешь?

You needn't be afraid; they are all thieves here. You will soon learn."

Ну, не бойся, здесь все воры - научат!

He talked as if he were barking.

Говорил он, точно лаял.

His enormous, blue, clean-shaven face was covered all round the nose with red veins closely set together, his swollen, purple nose hung over his mustache. His lower lip was disiiguringly pendulous. In the corner of his mouth was stuck a smoking cigarette.

Его огромное, досиня выбритое лицо было покрыто около носа сплошной сетью красных жилок, пухлый багровый нос опускался на усы, нижняя губа тяжело и брезгливо отвисла, в углу рта приклеилась, дымясь, папироса.

Apparently he had only just come from the bath. He smelt of birch twigs, and a profuse sweat glistened on his temples and neck.

Он, видимо, только что пришёл из бани - от него пахло берёзовым веником и перцовкой, на висках и на шее блестел обильный пот.

After I had drunk my tea, he gave me a ruble-note.

Когда я напился чаю, он сунул мне рублёвую бумажку.

"Run along and buy yourself two aprons with this.

- Ступай, купи себе два фартука с нагрудниками.

Wait! I will buy them for you myself."

Стой, - я сам куплю!

He set his cap straight and came with me, swaying ponderously, his feet pattering on the deck like those of a bear.

Поправил колпак и пошёл, тяжело покачиваясь, щупая ногами палубу, точно медведь.

At night the moon shone brightly as it glided away from the boat to the meadows on the left.

...Ночь, ярко светит луна, убегая от парохода влево, в луга.

The old red boat, with its streaked funnel, did not hurry, and her propeller splashed unevenly in the silvery water. The dark shore gently floated to meet her, casting its shadow. on the water, and beyond, the windows of the peasant huts gleamed charmingly. They were singing in the village. The girls were merry-making and singing - and when they sang "Aie Ludi," it sounded like "Alleluia."

Старенький рыжий пароход, с белой полосой на трубе не торопясь и неровно шлёпает плицами по серебряной воде, навстречу ему тихонько плывут тёмные берега, положив на воду тени, над ними красно светятся окна изб, в селе поют, - девки водят хоровод, и припев "ай-люли" звучит, как аллилуйя...

In the wake of the steamer a large barge, also red, was being towed by a long rope. The deck was railed in like an iron cage, and in this cage were convicts condemned to deportation or prison.

За пароходом на длинном буксире тянется баржа, тоже рыжая; она прикрыта по палубе железной клеткой, в клетке - арестанты, осуждённые на поселение и в каторгу.

On the prow of the barge the bayonet of a sentry shone like a candle.

На носу баржи, как свеча, блестит штык часового; мелкие звёзды в синем небе тоже горят, как свечи.

It was quiet on the barge itself. The moon bathed it in a rich light while behind the black iron grating could be seen dimly gray patches. These were the convicts looking out on the Volga.

На барже тихо, её богато облил лунный свет, за чёрной сеткой железной решётки смутно видны круглые серые пятна, - это арестанты смотрят на Волгу.

The water sobbed, now weeping, now laughing timidly.

Всхлипывает вода, не то плачет, не то смеётся робко.

It was as quiet here as in church, and there was the same smell of oil.

Всё вокруг какое-то церковное, и маслом пахнет так же крепко, как в церкви.

As I looked at the barge I remembered my early childhood; the journey from Astrakhan to Nijni, the iron faces of mother and grandmother, the person who had introduced me to this interesting, though hard, life, in the world.

Смотрю на баржу и вспоминаю раннее детство, путь из Астрахани в Нижний, железное лицо матери и бабушку - человека, который ввёл меня в эту интересную, хотя и трудную жизнь - в люди.

And when I thought of grandmother, all that I found so bad and repulsive in life seemed to leave me; everything was transformed and became more interesting, pleasanter; people seemed to be better and nicer altogether.

А когда я вспоминаю бабушку, всё дурное, обидное уходит от меня, изменяется, всё становится интереснее, приятнее, люди - лучше и милей...

The beauty of the nights moved me almost to tears, and especially the barge, which looked so like a coffin, and so solitary on the broad expanse of the flowing river in the pensive quietness of the warm night.

Меня почти до слёз волнует красота ночи, волнует эта баржа - она похожа на гроб и такая лишняя на просторе широко разлившейся реки, в задумчивой тишине тёплой ночи.

The uneven lines of the shore, now rising, now falling, stirred the imagination pleasantly. I longed to be good, and to be of use to others.

Неровная линия берега, то поднимаясь, то опускаясь, приятно тревожит сердце, - мне хочется быть добрым, нужным для людей.

The people on our steamboat had a peculiar stamp. They seemed to me to be all alike, young and old, men and women.

Люди на пароходе нашем - особенные, все они -старые и молодые, мужчины и женщины -кажутся мне одинаковыми.

The boat traveled slowly. The busy folk traveled by fast boat, and all the lazy rascals came on our boat.

Наш пароход идет медленно, деловые люди садятся на почтовые, а к нам собираются всё какие-то тихие бездельники.

They sang and ate, and soiled any amount of cups and plates, knives and forks and spoons from morning to night. My work was to wash up and clean the knives and forks, and I was busy with this work from six in the morning till close on midnight.

С утра до вечера они пьют, едят и пачкают множество посуды, ножей, вилок, ложек; моя работа - мыть посуду, чистить вилки и ножи, я занимаюсь этим с шести часов утра и почти вплоть до полуночи.

During the day, from two till six o'clock, and in the evening, from ten till midnight, I had less work to do; for at those times the passengers took a rest from eating, and only drank, tea, beer, and vodka.

Днём, между двумя и шестью часами, и вечером от десяти до полуночи, работы у меня меньше, -пассажиры, отдыхая от еды, только пьют чай, пиво, водку.

All the buffet attendants, my chiefs, were free at that time, too.

В эти часы свободна вся буфетная прислуга - моё начальство.

The cook, Smouri, drank tea at a table near the hatchway with his assistant, Jaakov Ivanich; the kitchen-man, Maxim; and Sergei, the saloon steward, a humpback with high cheek-bones, a face pitted with smallpox, and oily eyes.

За столом около отвода пьют чай повар Смурый, его помощник Яков Иваныч, кухонный посудник Максим и официант для палубных пассажиров Сергей, горбун, со скуластым лицом, изрытым оспой, с масляными глазами.

Jaakov told all sorts of nasty stories, bursting out into sobbing laughs and showing his long, discolored teeth.

Яков Иваныч рассказывает разные мерзости, посмеиваясь рыдающим смешком, показывая зелёные, гнилые зубы.

Sergei stretched his frog-like mouth to his ears. Frowning Maxim was silent, gazing at them with stern, colorless eyes.

Сергей растягивает до ушей свой лягушечий рот, хмурый Максим молчит, глядя на них строгими глазами неуловимого цвета.

"Asiatic!

- Аз-зиаты!

Mordovan!" said the old cook now and again in his deep voice.

Мор-рдва! - изредка гулким голосом произносит старший повар.

I did not like these people.

Эти люди не нравятся мне.

Fat, bald Jaakov Ivanich spoke of nothing but women, and that always filth - ily.

Толстый, лысенький Яков Иваныч говорит только о женщинах и всегда - грязно.

He had a vacant-looking face covered with bluish pimples., On one cheek he had a mole with a tuft of red hair growing from it. He used to pull out these hairs by twisting them round a needle.

Лицо у него пустое, в сизых пятнах, на одной щеке бородавка с кустиком рыжих волос, он их закручивает в иголку.

Whenever an amiable, sprightly passenger of the female sex appeared on the boat, he waited upon her in a peculiar, timid manner like a beggar. He spoke to her sweetly and plaintively, he licked her, as it were, with the swift movements of his tongue.

Когда на пароход является податливая, разбитная пассажирка, он ходит около неё как-то особенно робко и пугливо, точно нищий, говорит с нею слащаво и жалобно, на губах у него появляется мыльная пена, он то и дело слизывает её быстрым движением поганого языка.

For some reason I used to think that such great fat creatures ought to be hangmen.

Мне почему-то кажется, что вот такими жирненькими должны быть палачи.

"One should know how to get round women," he would teach Sergei and Maxim, who would listen to him much impressed, pouting their lips and turning red.

- Бабу надо уметь накалить, - учит он Сергея и Максима; они слушают его внимательно и надуваются, краснеют.

"Asiatics!" Smouri would roar in accents of disgust, and standing up heavily, he gave the order, "Pyeshkov, march!"

- Азиаты, - брезгливо бухает Смурый, тяжело встаёт и командует мне: Пешк'ов - марш!

In his cabin he would hand me a little book bound in leather, and lie down in his hammock by the wall of the ice-house.

В каюте у себя он суёт мне книжку в кожаном переплёте и ложится на койку, у стены ледника.

"Read!" he would say.

- Читай!

I sat on a box and read conscientiously:

Я сажусь на ящик макарон и добросовестно читаю:

" The umbra projected by the stars means that one is on good terms with heaven and free from profanity and vice.' "

- "Умбракул, распещрённый звёздами, значит удобное сообщение с небом, которое имеют они освобождением себя от профанов и пороков"...

Smouri, smoking a cigarette, puffed out the smoke and growled:

Смурый, закурив папироску, фыркает дымом и ворчит:

"Camels!

- Верблюды!

They wrote - "

Написали...

" 'Baring the left bosom means innocence of heart.' "

- "Оголение левой груди означает невинность сердца"...

"Whose bosom?"

- У кого - оголение? :

"It does not say."

- Не сказано.

"A woman's, it means.

- То значит - у баб...

Eh, and a loose woman."

Э,распутники.

He closed his eyes and lay with his arms behind his head. His cigarette, hardly alight, stuck in the corner of his mouth. He set it straight with his tongue, stretched so that something whistled in his chest, and his enormous face was enveloped in a cloud of smoke.

Он закрывает глаза и лежит, закинув руки за голову, папироса чуть дымится, прилепившись к углу губ, он поправляет её языком, затягивается так, что в груди у него что-то свистит, и огромное лицо тонет в облаке дыма.

Sometimes I thought he had fallen asleep and I left off reading to examine the accursed book, which bored me to nauseation.

Иногда мне кажется, что он уснул, я перестаю читать и разглядываю проклятую книгу - надоела она мне до тошноты.

But he said hoarsely:

Но он хрипит:

"Go on reading!"

- Читай!

"The venerable one answered, "Look! My dear brother Suvyerin -.....

- "Венерабль отвечает: посмотри, любезный мой фрер Сюверьян"...

"Syevyeverin - "

- Северьян...

"It is written Suvyerin."

I - Напечатано - Сюверьян...

"Well, that's witchcraft.

- Ну? Вот чертовщина!

There is some poetry at the end. Run on from there."

Там в конце стихами написано, катай оттуда...

I ran on.

Я катаю:

"Profane ones, curious to know our business, Never will your weak eyes spy it out, Nor will you learn how the fairies sing."

Профаны, любопытствующие знать наши дела Никогда слабые ваши очи не узрят оных. Вы и того не узнаете, как поют фреры.

"Wait!" said Smouri. "That is not poetry.

- Стой, - говорит Смурый, - да это ж не стихи!

Give me the book."

Дай книгу...

He angrily turned over the thick, blue leaves, and then put the book under the mattress.

Он сердито перелистывает толстые, синие страницы и суёт книгу под тюфяк.

"Get me another one."

- Возьми другую...

To my grief there were many books in his black trunk clamped with iron. There were

На моё горе у него в чёрном сундуке, окованном железом, много книг тут:

"Precepts of Peace,"

"Омировы наставления",

"Memories of the Artillery,"

"Мемории артиллерийские",

"Letters of Lord Sydanhall,"

"Письма лорда Седенгали",

"Concerning Noxious Insects and their Extinction, with Advice against the Pest," books which seemed to have no beginning and no end.

"О клопе насекомом зловредном, а также об уничтожении оного, с приложением советов против сопутствующих ему"; были книги без начала и конца.

Sometimes the cook set me to turn over all his books and read out their titles to him, but as soon as I had begun he called out angrily:

Иногда повар заставлял меня перебирать эти книги, называть все титулы их, - я читал, а он сердито ворчал:

"What is it all about?

- Сочиняют, ракалии.

Why do you speak through your teeth? It is impossible to understand you.

Как по зубам бьют, а за что - нельзя понять.

What the devil has Gervase to do with me? Gervase!

Гервасий! А на чорта он мне сдался, Гервасий этот!

Umbra indeed!"

Умбракул...

Terrible words, incomprehensible names were wearily remembered, and they tickled my tongue. I had an incessant desire to repeat them, thinking that perhaps by pronouncing them I might discover their meaning.

Странные слова, незнакомые имена надоедливо запоминались, щекотали язык, хотелось ежеминутно повторять их - может быть, в звуках откроется смысл?

And outside the porthole the water unweariedly sang and splashed.

А за окном неустанно пела и плескала вода.

It would have been pleasant to go to the stern, where the sailors and stokers were gathered together among the chests, where the passengers played cards, sang songs, and told interesting stories.

Хорошо бы уйти на корму там, среди ящиков товара, собираются матросы, кочегары, обыгрывают пассажиров в карты, поют песни, рассказывают интересные истории.

It would have been pleasant to sit among them and listen to simple, intelligible conversation, to gaze on the banks of the Kama, at the fir-trees drawn out like brass wires, at the meadows, wherein small lakes remained from the floods, looking like pieces of broken glass as they reflected the sun.

Хорошо сидеть с ними и, слушая простое, понятное, смотреть на берега Камы, на сосны, вытянутые, как медные струны, на луга, где от половодья остались маленькие озёра и лежат, как куски разбитого зеркала, отражая синее небо.

Our steamer was traveling at some distance from the shore, yet the sound of invisible bells came to us, reminding us of the villages and people.

Наш пароход отъединён от земли, убегает прочь от неё, а с берега, в тишине уставшего дня, доносится звон невидимой колокольни, напоминая о сёлах, о людях.

The barks of the fishermen floated on the waves like crusts of bread. There, on the bank a little village appeared, here a crowd of small boys bathed in the river, men in red blouses could be seen passing along a narrow strip of sand.

На волне качается лодка рыбака, похожая на краюху хлеба; вот на берегу явилась деревенька, куча мальчишек полощется в реке, по жёлтой ленте песка идёт мужик в красной рубахе.

Seen from a distance, from the river, it was a very pleasing sight; everything looked like tiny toys of many colors.

Издали, с реки, всё кажется приятным, всё - точно игрушечное, забавно мелко и пёстро.

I felt a desire to call out some kind, tender words to the shore and the barge.

Хочется крикнуть на берег какие-то ласковые, добрые слова, - на берег и на баржу.

The latter interested me greatly; I could look at it for an hour at a time as it dipped its blunt nose in the turbid water.

Эта рыжая баржа очень занимала меня, я целый час мог, не отрываясь, смотреть, как она роет тупым носом мутную воду.

The boat dragged it along as if it were a pig: the tow-rope, slackening, lashed the water, then once more drew taut and pulled the barge along by the nose.

Пароход тащил её, точно свинью; ослабевая, буксир хлестал по воде, потом снова натягивался, роняя обильные капли, и дёргал баржу за нос.

I wanted very much to see the faces of those people who were kept like wild animals in an iron cage.

Мне очень хотелось видеть лица людей, зверями сидевших в железной клетке.

At Perm, where they were landed, I made my way to the gangway, and past me came, in batches of ten, gray people, trampling dully, rattling their fetters, bowed down by their heavy knapsacks. There were all sorts, young and old, handsome and ugly, all exactly like ordinary people except that they were differently dressed and were disfiguringly close-shaven.

В Перми, когда их сводили на берег, я пробирался по сходням баржи; мимо меня шли десятки серых человечков, гулко топая ногами, звякая кольцами кандалов, согнувшись под тяжестью котомок; шли женщины и мужчины, старые и молодые, красивые и уродливые, но совсем такие же, как все люди, только иначе одетые и обезображенные бритьём.

No doubt these were robbers, but grandmother had told me much that was good about robbers.

Конечно, это - разбойники, но бабушка так много говорила хорошего о разбойниках.

Smouri looked much more like a fierce robber than they as he glanced loweringly at the barge and said loudly:

Смурый, более других похожий на свирепого разбойника, угрюмо поглядывая на баржу, ворчал:

"Save me, God, from such a fate!"

- Избави боже такой судьбины!

Once I asked him:

Как-то раз я спросил его:

"Why do you say that? You cook, while those others kill and steal."

- Почему это - вы стряпаете, а другие убивают, грабят?

"I don't cook; I only prepare. The women cook," he said, bursting out laughing; but after thinking a moment he added: "The difference between one person and another lies in stupidity.

- Я не стряпаю, а готовлю, стряпают - бабы, -сказал он, усмехаясь; подумав, прибавил: -Разница меж людьми - в глупости.

One man is clever, another not so clever, and a third may be quite a fool.

Один умнее, другой меньше, третий - совсем дурак.

To become clever one must read the right books -black magic and what not.

А чтобы поумнеть, надо читать правильные книги, чёрную магию и - что там ещё?

One must read all kinds of books and then one will find the right ones."

Все книги надо читать, тогда найдешь правильные...

He was continually impressing upon me:

Он постоянно внушал мне:

"Read!

- Ты - читай!

When you don't understand a book, read it again and again, as many as seven times; and if you do not understand it then, read it a dozen times."

Не поймёшь книгу - семь раз прочитай, семь не поймешь прочитай двенадцать...

To every one on the boat, not excluding the taciturn steward, Smouri spoke roughly. Sticking out his lower lip as if he were disgusted, and, stroking his mustache, he pelted them with words as if they were stones.

Со всеми на пароходе, не исключая и молчаливого буфетчика, Смурый говорил отрывисто, брезгливо распуская нижнюю губу, ощетинив усы, - точно камнями швырял в людей.

To me he always showed kindness and interest, but there was something about his interest which rather frightened me. Sometimes I thought he was crazy, like grandmother's sister.

Ко мне он относился мягко и внимательно, но в этом внимании было что-то пугавшее меня немножко; иногда повар казался мне полоумным, как сестра бабушки.

At times he said to me:

Иногда он говорил мне:

"Leave off reading."

- Подожди читать...

And he would lie for a long time with closed eyes, breathing stertorously, his great stomach shaking. His hairy fingers, folded corpse-like on his chest, moved, knitting invisible socks with invisible needles.

И долго лежит, закрыв глаза, посапывая носом; колышется его большой живот, шевелятся сложенные на груди, точно у покойника, обожжённые, волосатые пальцы рук, - вяжут невидимыми спицами невидимый чулок.

Suddenly he would begin growling:

И вдруг начнёт ворчать:

"Here are you!

- Да.

You have your intelligence. Go and live!

Вот тебе - разум, иди и живи!

But intelligence is given sparingly, and not to all alike.

А разума скупо дано и не ровно.

If all were on the same level intellectually - but they are not.

Коли бы все были одинаково разумны, а то - нет...

One understands, another docs not, and there are some people who do not even wish to understand!"

Один понимает, другой не понимает, и есть такие, что вовсе уж не хотят понять, на!

Stumbling over his words, he related stories of his life as a soldier, the drift of which I could never manage to catch. They seemed very uninteresting to me. Besides, he did not tell them from the beginning, but as he recollected them.

Спотыкаясь на словах, он рассказывал истории из своей солдатской жизни, - смысла этих историй я не мог уловить, они казались мне неинтересными, да и рассказывал он не с начала, а что на память приходило.

"The commander of the regiment called this soldier to him and asked:

- Призывает того солдата полковой командир, спрашивает:

'What did the lieutenant say to you?'

"Что тебе говорил поручик?"

So he told everything just as it had happened - a soldier is bound to tell the truth - but the lieutenant looked at him as if he had been a wall, and then turned away, hanging his head.

Так он отвечает всё, как было, - солдат обязан отвечать правду. А поручик посмотрел на него, как на стену, и отвернулся, опустил голову.

Yes - "

Да...

He became indignant, puffed out clouds of smoke, and growled:

Повар сердится, дышит дымом и ворчит:

"How was I to know what I could say and what I ought not to say?

- Разве же я знаю, что можно говорить, чего нельзя?

Then the lieutenant was condemned to be shut up in a fortress, and his mother said - ah, my God!

Тогда поручика засудили в крепость, а матушка его говорит... а, боже мой!

I am not learned in anything."

Я же не учёный ничему...

It was hot.

Жарко.

Everything seemed to be quivering and tinkling. The water splashed against the iron walls of the cabin, and the wheel of the boat rose and fell. The river flowed in a broad stream between the rows of lights. In the distance could be seen the line of the meadowed bank. The trees drooped.

Всё вокруг тихонько трясётся, гудит, за железной стенкой каюты плещет водой и бухает колесо парохода, мимо иллюминатора широкой полосой течёт река, вдали видна полоска лугового берега, маячат деревья.

When one's hearing had become accustomed to all the sounds, it seemed as if all was quiet, although the soldiers in the stem of the boat howled dismally,

Слух привык ко всем звукам, - кажется, что вокруг тихо, хотя на носу парохода матрос заунывно воет:

"Se-e-even! Se-e-ven!"

- Се-емь, се-емь...

I had no desire to take part in anything. I wanted neither to listen nor to work, but only to sit somewhere in the shadows, where there was no greasy, hot smell of cooking; to sit and gaze, half asleep, at the quiet, sluggish life as it slipped away on the water.

Не хочется принимать участия ни в чём, не хочется слушать, работать, только бы сидеть где-либо в тени, где нет жирного, горячего запаха кухни, сидеть и смотреть полусонно, как скользит по воде эта тихонькая, уставшая жизнь.

"Read!" the cook commanded harshly.

- Читай! - сердито приказывает повар.

Even the head steward was afraid of him, and that mild man of few words, the dining-room steward, who looked like a sandre, was evidently afraid of Smouri too.

Его боятся даже классные официанты, да и смиренный, скупой на слова буфетчик, похожий на судака, тоже, видимо, боится Смурого.

"Ei! You swine!" he would cry to this man.

- Эй ты, свинья! - кричит он на буфетную прислугу.

"Come here! Thief!

- Поди сюда, вор!

Asiatic!"

Азиаты... Умбракул...

The sailors and stokers were very respectful to him, and expectant of favors. He gave them the meat from which soup had been made, and inquired after their homes and their families.

Матросы и кочегары относятся к нему почтительно, заискивающе, - он давал им вываренное бульонное мясо, расспрашивал о деревне, о семьях.

The oily and smoke-dried White Russian stokers were counted the lowest people on the boat. They were all called by one name. Yaks, and they were teased,

Масленые и копчёные кочегары-белоруссы считались на пароходе низшими людьми, их звали одним именем - ягуты, и дразнили:

"Like a Yak, I amble along the shore."

- Ягу, бягу, на берягу...

When Smouri heard this, he bristled up, his face became suffused with blood, and he roared at the stokers:

Когда Смурый слышал это, он, ощетинясь, налившись кровью, орал кочегару:

"Why do you allow them to laugh at you, you mugs?

- Ты что позволяешь смеяться над собой, лыковая харя?

Throw some sauce in their faces."

Бей кацапа в морду!

Once the boatswain, a handsome, but ill-natured, man, said to him:

Как-то раз боцман, красивый и злой мужик, сказал ему:

"They are the same as Little Russians; they hold the same faith."

- Ягут да хохол - одна вера!

The cook seized him by the collar and belt, lifted him up in the air, and said, shaking him:

Повар схватил его за шиворот, за пояс, поднял на воздух и начал трясти, спрашивая:

"Shall I knock you to smithereens?"

- Хочешь - расшибу?

They quarreled often, these two. Sometimes it even came to a fight, but Smouri was never beaten. He was possessed of superhuman strength, and besides this, the captain's wife, with a masculine face and smooth hair like a boy's, was on his side.

Ссорились часто, иногда до драки, но Смурого не били, - он обладал нечеловечьей силищей, а кроме этого, с ним часто и ласково беседовала жена капитана, высокая, дородная женщина с мужским лицом и гладко, как у мальчика, остриженными волосами.

He drank a terrible amount of vodka, but never became drunk.

Он жестоко пил водку, но никогда не пьянел.

He began to drink the first thing in the morning, consuming a whole bottle in four gulps, and after that he sipped beer till close on evening.

Начинал пить с утра, выпивая бутылку в четыре приёма, и вплоть до вечера сосал пиво.

His face gradually grew brown, his eyes widened.

Лицо у него постепенно бурело, тёмные глаза изумлённо расширялись.

Sometimes in the evening he sat for hours in the hatchway, looking large and white, without breaking his silence, and his eyes were fixed gloomily on the distant horizon.

Бывало, вечером, сядет он на отводе, огромный, белый, и часами сидит молча, хмуро глядя в текучую даль.

At those times they were all more afraid of him than ever, but I was sorry for him.

В этот час все особенно боялись его, а я - жалел.

Jaakov Ivanich would come out from the kitchen, perspiring and glowing with the heat. Scratching his bald skull and waving his arm, he would take cover or say from a distance:

Выходил из кухни Яков Иваныч, потный, раскалённый; стоял, почёсывая голый череп, и, махнув рукою, скрывался или говорил издали:

"The fish has gone off."

- Стерлядь уснула...

"Well, there is the salted cabbage."

- Ну, в солянку...

"But if they ask for fish-soup or boiled fish?"

- А если уху закажут или паровую?

"It is ready.

- Готовь.

They can begin gobbling."

Сожрут.

Sometimes I plucked up courage to go to him. He looked at me heavily.

Иногда я решался подойти к нему, он тяжело передвигал глаза на меня.

"What do you want?"

- Что?

"Nothing."

- Ничего...

"Good."

- Добре...

On one of these occasions, however, I asked him:

Я всё-таки спросил его в один из таких часов:

"Why is every one afraid of you? For you are good."

- Зачем вы пугаете всех, ведь вы - добрый?

Contrary to my expectations, he did not get angry.

Против ожидания, он не рассердился.

"I am only good to you."

- Это я только к тебе добрый.

But he added distinctly, simply, and thoughtfully:

Но тотчас же добавил, простодушно и задумчиво:

"Yes, it is true that I am good to every one, only I do not show it.

- А пожалуй, верно, я ко всем добрый.

It does not do to show that to people, or they will be all over you.

Только не показываю этого, нельзя это показывать людям, а то они замордуют.

They will crawl over those who are kind as if they were mounds in a morass, and trample on them.

На доброго всякий лезет, как бы на кочку в болоте... И затопчут.

Go and get me some beer."

Иди, принеси пива...

Having drunk the bottle, he sucked his mustache and said:

Выпив бутылку, стакан за стаканом, он обсосал усы и сказал:

"If you were older, my bird, I could teach you a lot.

- Будь ты, птица, побольше, то я бы многому тебя научил.

I have something to say to a man. I am no fool.

Мне есть что сказать человеку, я не дурак...

But you must read books.

Ты читай книги, в них должно быть всё, что надо.

In them you will find all you need. They are not rubbish - books.

Это не пустяки, книги!

Would you like some beer?"

Хочешь пива?

"I don't care for it."

- Я не люблю.

"Good boy!

- Добре.

And you do well not to drink it.

И не пей.

Drunkenness is a misfortune.

Пьянство - это горе.

Vodka is the devil's own business.

Водка - чортово дело.

If I were rich, I would spur you on to study.

Будь я богатый, погнал бы я тебя учиться.

An uninstructed man is an ox, fit for nothing but the yoke or to serve as meat. All he can do is to wave his tail."

Неучёный человек - бык, его хоть в ярмо, хоть на мясо, а он только хвостом мотае...

The captain's wife gave him a volume of Gogol. I read

Капитанша дала ему том Гоголя, я прочитал

"The Terrible Vengeance" and was delighted with it, but Smouri cried angrily:

"Страшную месть", мне это очень понравилось, но Смурый сердито крикнул:

"Rubbish! A fairy-tale!

- Ерунда, сказка!

I know. There are other books."

Я знаю - есть другие книги...

He took the book away from me, obtained another one from the captain's wife, and ordered me harshly:

Отнял у меня книгу, принёс от капитанши другую и угрюмо приказал:

"Read Tarass' - what do you call it?

- Читай Тараса... как его?

Find it!

Найди.

She says it is good; good for whom?

Она говорит - хорошо... Кому хорошо?

It may be good for her, but not for me, eh?

Ей хорошо, а мне, може, и нехорошо?

She cuts her hair short.

Волосы остригла себе, на!

It is a pity her ears were not cut off too."

А что ж уши не остригла?

When Tarass called upon Ostap to fight, the cook laughed loudly.

Когда Тарас вызвал Остапа драться, повар густо засмеялся.

"That's the way!

- Это - так!

Of course!

А что ж!

You have learning, but I have strength.

Ты - учён, а я - силён!

What do they say about it?

Что печатают!

Camels!"

Верблюды...

He listened with great attention, but often grumbled:

Он слушал внимательно, но часто ворчал:

"Rubbish!

- А, ерунда!

You couldn't cut a man in half from his shoulders to his haunches; it can't be done.

Нельзя же человека разрубить с плеча до сиденья, нельзя!

And you can't thrust a pike upward; it would break it.

И на пику нельзя поднять - переломится пика!

I have been a soldier myself."

Я ж сам солдат...

Andrei's treachery aroused his disgust.

Измена Андрия вызвала у него отвращение.

"There's a mean creature, eh?

- Подлое чадо, а?

Like women!

Из-за бабы!

Tfoor

Тьфу...

But when Tarass killed his son, the cook let his feet slip from the hammock, bent himself double, and wept. The tears trickled down his cheeks, splashed upon the deck as he breathed stertorously and muttered:

Но когда Тарас пристрелил сына, повар, спустив ноги с койки, упёрся в неё руками, согнулся и заплакал, - медленно потекли по щекам слёзы, капая на палубу; он сопел и бормотал:

"Oh, my God! my God!"

- А, боже мой... боже мой...

And suddenly he shouted to me:

И вдруг заорал на меня:

"Go on reading, you bone of the devil!"

- Да читай же, чортова кость!

Again he wept, with even more violence and bitterness, when I read how Ostaf cried out before his death,

Он снова заплакал и - ещё сильнее и горше, когда Остап перед смертью крикнул:

"Father, dost thou hear?'

"Батько! Слышишь ли ты?"

"Ruined utterly!" exclaimed Smouri. "Utterly!

- Всё погибло, - всхлипывал Смурый, - всё, а!

Is that the end? EM/ What an accursed business!

Уже - конец? Эх, проклятое дело!

He was a man, that Tarass. What do you think?

А были люди, Тарас этот - а?

Yes, he was a man."

Да-а, это - люди...

He took the book out of my hands and looked at it with attention, letting his tears fall on its binding.

Взял у меня из рук книгу и внимательно рассмотрел её, окапав переплёт слезами.

"It is a fine book, a regular treat."

- Хорошая книга! Просто - праздник!

After this we read

Потом мы читали

"Ivanhoe." Smouri was very pleased with Richard Plantagenet.

"Ивангоэ", - Смурому очень понравился Ричард Плантагенет.

"That was a real king,' he said impressively.

- Это настоящий король! - внушительно говорил он.

To me the book had appeared dry.

Мне книга показалась скучной.

In fact, our tastes did not agree at all. I had a great liking for

Вообще мы не сходились во вкусах, - меня очень увлекала

"The Story of Thomas Jones," an old translation of

"Повесть о Томасе Ионесе" - старинный перевод

"The History of Tom Jones, Foundling," but Smouri grumbled:

"Истории Тома Джонса, найдёныша", а Смурый ворчал:

"Rubbish!

- Хлупость!

What do I care about your Thomas?

Что мне до него, до Томася?

Of what use is he to me?

На что он мне сдался?

There must be some other books."

Должны быть иные книги...

One day I told him that I knew that there were other books, forbidden books. One could read them only at night, in underground rooms.

Однажды я сказал ему, что мне известно - есть другие книги, подпольные, запрещённые; их можно читать только ночью, в подвалах.

He opened his eyes wide.

Он вытаращил глаза, ощетинился.

"Wha-a-t's that?

- Ш-шо такое?

Why do you tell me these lies?"

Шо ты врешь?

"I am not telling lies. The priest asked me about them when I went to confession, and, for that matter, I myself have seen people reading them and crying over them."

- Я не вру, меня про них поп на исповеди спрашивал, а до того я сам видел, как их читают и плачут...

The cook looked sternly in my face and asked:

Повар, угрюмо глядя в лицо мне, спросил:

"Who was crying?"

- Кто плачет?

"The lady who was listening, and the other actually ran away because she was frightened."

- Барыня, которая слушала. А другая убежала даже со страху...

"You were asleep. You were dreaming," said Smouri, slowly covering his eyes, and after a silence he muttered:

- Проснись, бредишь, - сказал Смурый, медленно прикрывая глаза, а помолчав, забормотал:

"But of course there must be something hidden from me somewhere.

- Конечно, где-нибудь есть... что-нибудь скрытое.

I am not so old as all that, and with my character -well, however that may be -"

Не быть его - не может... Не таковы мои годы, да и характер мой тож.. Ну, а однако ж...

He spoke to me eloquently for a whole hour.

Он мог говорить столь красноречиво целый час...

Imperceptibly I acquired the habit of reading, and took up a book with pleasure. What I read therein was pleasantly different from life, which was becoming harder and harder for me.

Незаметно для себя я привык читать и брал книгу с удовольствием; то, о чём рассказывали книги, приятно отличалось от жизни, - она становилась всё тяжелее.

Smouri also recreated himself by reading, and often took me from my work.

Смурый, тоже увлекаясь чтением всё больше, часто отрывал меня от работы.

"Pyeshkov, come and read."

- Пешков, иди читать.

"I have a lot of washing up to do."

- У меня немытой посуды много.

"Let Maxim wash up."

- Максим вымоет.

He coarsely ordered the senior kitchen-helper to do my work, and this man would break the glasses out of spite, while the chief steward told me quietly:

Он грубо гнал старшего посудника на мою работу, тот со зла бил стаканы, а буфетчик смиренно предупреждал меня:

"I shall have you put off the boat."

- Ссажу с парохода.

One day Maxim on purpose placed several glasses in a bowl of dirty water and tea-leaves. I emptied the water overboard, and the glasses went flying with it.

Однажды Максим нарочно положил в таз с грязной водой и спитым чаем несколько стаканов, а я выплеснул воду за борт, и стаканы полетели туда же.

"It is my fault," said Smouri to the head steward.

- Это моя вина! - сказал Смурый буфетчику.

"Put it down to my account."

- Запишите мне.

The dining-room attendants began to look at me with lowering brows, and they used to say:

Буфетная прислуга стала смотреть на меня исподлобья, мне говорили:

"Eil you bookworm!

- Эй ты, книгочей!

What are you paid for?"

Ты за что деньги получаешь?

And they used to try and make as much work as they could for me, soiling plates needlessly.

И старались дать мне работы возможно больше, зря пачкая посуду.

I was sure that this would end badly for me, and I was not mistaken.

Я понимал, что всё это плохо кончится для меня, и не ошибся.

One evening, in a little shelter on the boat, there sat a red-faced woman with a girl in a yellow coat and a new pink blouse.

Под вечер с какой-то маленькой пристани к нам на пароход села краснорожая баба с девицей в жёлтом платке и розовой новой кофте.

Both had been drinking. The woman smiled, bowed to every one, and said on the note O, like a church clerk:

Обе они были выпивши, - баба улыбалась, кланялась всем и говорила на 'о, точно дьякон:

"Forgive me, my friends; I have had a little too much to drink.

- Простите, родные, выпила я немножко!

I have been tried and acquitted, and I have been drinking for joy."

Судили меня, оправдали, вот я на радостях и выпила...

The girl laughed, too, gazing at the other passengers with glazed eyes. Pushing the woman away, she said:

Девушка тоже смеялась, глядя на людей мутными глазами, и толкала бабу:

"But you, you plaguy creature - we know you."

- А ты иди, чумовая, иди знай...

They had berths in the second-class cabin, opposite the cabin in which Jaakov Ivanich and Sergei slept.

Они поместились около рубки второго класса, против каюты, где спали Яков Иванович и Сергей.

The woman soon disappeared somewhere or other, and Sergei took her place near the girl, greedily stretching his frog-like mouth.

Баба скоро куда-то исчезла, а к девушке подсел Сергей, жадно растягивая лягушечий рот.

That night, when I had finished my work and had laid myself down to sleep on the table, Sergei came to me, and seizing me by the arm, said:

Ночью, когда я, кончив работу, ложился спать на столе, Сергей пришёл ко мне и схватил меня заруку.

"Come along! We are going to marry you."

- Иди, мы тебя женим...

He was drunk.

Он был пьян.

I tried to tear my arm away from him, but he struck me.

Я попытался вырвать руку, но он ударил меня.

"Come along!"

- Иди-и!

Maxim came running in, also drunk, and the two dragged me along the deck to their cabin, past the sleeping passengers.

Подбежал Максим, тоже пьяный, и вдвоём они потащили меня по палубе к своей каюте, мимо спящих пассажиров.

But by the door of the cabin stood Smouri, and in the doorway, holding on to the jamb, Jaakov Ivanich. The girl stuck her elbow in his back, and cried in a drunken voice:

Но у дверей каюты стоял Смурый, в двери, держась за косяки, - Яков Иваныч, а девица колотила его по спине кулаками, пьяным голосом кричала:

"Make way!"

- Пуститя...

Smouri got me out of the hands of Sergei and Maxim, seized them by the hair, and, knocking their heads together, moved away. They both fell down.

Смурый выдернул меня из рук Сергея и Максима, схватил их за волосы и, стукнув головами, отшвырнул, - они оба упали.

"Asiatic!" he said to Jaakov, slamming the door on him. Then he roared as he pushed me along:

- Азиат! - сказал он Якову, захлопнув дверь на нос ему, и загудел, толкая меня:

"Get out of this!"

- Ступай прочь!

I ran to the stern.

Я убежал на корму.

The night was cloudy, the river black. In the wake of the boat seethed two gray lines of water leading to the invisible shore; between these two lines the barge dragged on its way.

Ночь была облачная, река - чёрная; за кормою кипели две серые дорожки, расходясь к невидимым берегам; между этих дорожек тащилась баржа.

Now on the right, now on the left appeared red patches of light, without illuminating anything. They disappeared, hidden by the sudden winding of the shore. After this it became still darker and more gruesome.

То справа, то слева являются красные пятна огней и, ничего не осветив, исчезают за неожиданным поворотом берега; после них становится ещё более темно и обидно.

The cook came and sat beside me, sighed deeply, and pulled at his cigarette.

Пришёл повар, сел рядом со мною, вздохнул тяжко и закурил папиросу.

"So they were taking you to that creature?

- Они тебя к этой тащили?

Ekh! Dirty beasts!

Эт, поганцы!

I heard them trying."

Я же слышал, как они посягали...

"Did you take her away from them?"

- Вы отняли её у них?

"Her?"

- Её?

He abused the girl coarsely, and continued in a sad tone: "It is all nastiness here.

- Он грубо обругал девицу и продолжал тяжёлым голосом: -Тут все гады.

This boat is worse than a village.

Пароходишко этот - хуже деревни.

Have you ever lived in a village?"

В деревне жил?

"No."

- Нет.

"In a village there is nothing but misery, especially in the winter."

- Деревня - насквозь беда! Особенно зимой...

Throwing his cigarette overboard, he was silent. Then he spoke again.

Бросив окурок за борт, он помолчал и заговорил снова:

"You have fallen among a herd of swine, and I am sorry for you, my little one.

- Пропадёшь ты в свином стаде, жалко мне тебя, кутёнок.

I am sorry for all of them, too.

И всех жалко.

Another time I do not know what I should have done. Gone on my knees and prayed.

Иной раз не знаю, что сделал бы... даже на колени бы встал и спросил:

What are you doing, sons of?

"Что же вы делаете, сукины сыны, а?

What are you doing, blind creatures?

Что вы, слепые?"

Camels!"

Верблюды...

The steamer gave a long-drawn-out hoot, the tow-rope splashed in the water, the lights of lanterns jumped up and down, showing where the harbor was. Out of the darkness more lights appeared.

Пароход протяжно загудел, буксир шлёпнулся в воду; в густой темноте закачался огонь фонаря, указывая, где пристань, из тьмы спускались ещё огни.

"Pyani Bor [a certain pine forest]. Drunk," growled the cook.

- Пьяный Бор, - ворчал повар.

"And there is a river called Pyanaia, and there was a captain called Pyenkov, and a writer called Zapivokhin, and yet another captain called Nepeipivo.3 I am going on shore." 3 Pyanaia means "drunk," and the other names mentioned come from the same root. Nepeipivo means, "Do not drink beer."

- И река есть - Пьяная. Был каптенармус -Пьянков... И писарь Запивохин... Пойду на берег...

The coarse-grained women and girls of Kamska dragged logs of wood from the shore in long trucks.

Крупные камские бабы и девки таскали с берега дрова на длинных носилках.

Bending under their load-straps, with pliable tread, they arrived in pairs at the stoker's hold, and, emptying their sooty loads into the black hole, cried ringingly:

Изгибаясь под лямками, упруго пританцовывая, пара за парой они шли к трюму кочегарни и сбрасывали полсажени поленьев в чёрную яму, звонко выкрикивая:

"Logs!"

- Трушша!

When they brought the wood the sailors would take hold of them by the breasts or the legs. The women squealed, spat at the men, turned back, and defended themselves against pinches and blows with their trucks.

Когда они шли с дровами, матросы хватали их за груди, за ноги, бабы визжали, плевали на мужиков; возвращаясь назад, они оборонялись от щипков и толчков ударами носилок.

I saw this a hundred times, on every voyage and at every land-stage where they took in wood, and it was always the same thing.

Я видел это десятки раз - каждый рейс: на всех пристанях, где грузили дрова, было то же самое.

I felt as if I were old, as if I had lived on that boat for many years, and knew what would happen in a week's time, in the autumn, in a year.

Мне казалось, что я - старый, живу на этом пароходе много лет и знаю всё, что может случиться на нём завтра, через неделю, осенью, в будущем году.

It was daylight now.

Уже светало.

On a sandy promontory above the harbor stood out a forest of fir-trees.

На песчаном обрыве выше пристани обозначился мощный сосновый лес.

On the hills and through the forests women went laughing and singing. They looked like soldiers as they pushed their long trucks.

В гору, к лесу, шли бабы, смеялись и пели, подвывая; вооружённые длинными носилками, они были похожи на солдат.

I wanted to weep. The tears seethed in my breast; my heart was overflowing with them. It was painful.

Хотелось плакать, слёзы кипели в груди, сердце точно варилось в них; это было больно.

But it would be shameful to cry, and I went to help the sailor Blyakhin wash the deck.

Но плакать - стыдно, и я стал помогать матросу Бляхину мыть палубу.

Blyakhin was an insignificant-looking man.

Это был незаметный человек, Бляхин.

He had a withered, faded look about him, and always stowed himself away in corners, whence his small, bright eyes shone.

Весь какой-то линючий, блёклый, он всё прятался по углам, поблёскивая оттуда маленькими глазками.

"My proper surname is not Blyakhin, but because, you see, my mother was a loose woman.

~ По-настоящему прозвище мне не Бляхин, а... Потому, видишь ты, - мать у меня была распутной жизни.

I have a sister, and she also.

Сестра есть, так и сестра тоже.

That happened to be their destiny.

Такая, стало быть, назначена судьба обеим им.

Destiny, my brother, is an anchor for all of us.

Судьба, братаня, всем нам - якорь.

You want to go in one direction, but wait!"

Ты б пошёл, ан - погоди...

And now, as he swabbed the deck, he said softly to me:

И теперь, шаркая шваброй по палубе, он говорил мне тихонько:

"You see what a lot of harm women do!

- Видал, как бабов забижают!

There it is.

То-то вот!

Damp wood smolders for a long time and then bursts into flame.

И сырое полено долго поджигать - загорится!

I don't care for that sort of thing myself; it does not interest me.

Не люблю я этого, братаня, не уважаю.

And if I had been born a woman, I should have drowned myself in a black pool. I should have been safe then with Holy Christ, and could do no one any harm.

И родись я бабой утопился бы в чёрном омуте, вот тебе Христос святой порукой!..

But while one is here there is always the chance of kindling a fire.

И так воли нет никому, а тут ещё - зажигают!

Eunuchs are no fools, I assure you.

Скопцы-то, я те скажу, не дурак народ. Про скопцов - слыхал?

They are clever people, they are good at divination, they put aside all small things and serve God alone -cleanly."

Умный народ, очень правильно догадался: напрочь все мелкие вещи, да и служи богу, чисто...

The captain's wife passed us, holding her skirts high as she came through the pools of water.

Мимо нас прошла по лужам капитанша, высоко подбирая юбки; она всегда вставала рано.

Tall and well built, she had a simple, bright face.

Высокая, стройная, и такое простое, ясное лицо у неё...

I wanted to run after her and beg her from my heart:

Захотелось побежать за нею и просить всей душой:

"Say something to me! Say something!"

"Скажите мне что-нибудь, скажите!.."

The boat drew slowly away from the pier. Blyakhin crossed himself and said:

Пароход медленно отвалил от пристани, а Бляхин сказал, крестясь:

"We are off!"

- Поехали...

CHAPTER VI

VI

AT Sarapulia, Maxim left the boat. He went away in silence, saying farewell to no one, serious and calm.

В Сарапуле Максим ушёл с парохода, - ушёл молча, ни с кем не простясь, серьёзный и спокойный.

Behind him, laughing, came the gay woman, and, following her, the girl, looking disheveled, with swollen eyes.

За ним, усмехаясь, сошла весёлая баба, а за нею девица, измятая, с опухшими глазами.

Sergei was on his knees a long time before the captain's cabin, kissing the panel of the door, knocking his forehead against it, and crying:

Сергей же долго стоял на коленях перед каютой капитана, целовал филёнку двери, стукался в неё лбом и взывал:

"Forgive me! It was not my fault, but Maxim's."

- Простите меня, я не виноват! Это - Максимка...

The sailors, the stewards, and even some of the passengers knew that he was lying, yet they advised:

Матросы, буфетная прислуга, даже некоторые пассажиры знали, что он врёт, но поощрительно советовали:

"Come, forgive him!"

- Валяй, валяй - простит!

But the captain drove him away, and even kicked him with such force that he fell over.

Капитан гнал его прочь, даже толкнул ногой, так что Сергей опрокинулся, но всё-таки простил.

Notwithstanding, he forgave him, and Sergei at once rushed on deck, carrying a tray of tea-things, looking with inquiring, dog-like expression into the eyes of the passengers.

И Сергей тотчас же забегал по палубе, разнося подносы с посудой для чая, по-собачьи искательно заглядывая людям в глаза.

In Maxim's place came a soldier from Viatski, a bony man, with a small head and brownish red eyes.

На место Максима взяли с берега вятского солдатика, костлявого, с маленькой головкой и рыжими глазами.

The assistant cook sent him first to kill some fowls. He killed a pair, but let the rest escape on deck. The passengers tried to catch them, but three hens flew over - board.

Помощник повара тотчас послал его резать кур; солдатик зарезал пару, а остальных распустил по палубе; пассажиры начали ловить их, - три курицы перелетели за борт.

Then the soldier sat on some wood near the fowl-house, and cried bitterly.

Тогда солдатик сел на дрова около кухни и горько заплакал.

"What's the matter, you fool?" asked Smouri, angrily.

- Ты что, дурак? - изумлённо спросил его Смурый.

"Fancy a soldier crying!"

- Разве солдаты плачут?

"I belong to the Home Defense Corps," said the soldier in a low voice.

- Я - нестроевой роты, - тихонько сказал солдат.

That was his ruin. In half an hour every one on the boat was laughing at him. They would come quite close to him, fix their eyes on his face, and ask:

Это погубило его, через полчаса все люди на пароходе хохотали над ним; подойдут вплоть к нему, уставятся глазами прямо в лицо, спросят:

"Is this the one?"

- Этот?

And then they would go off into harsh, insulting, absurd laughter.

И затрясутся в судорогах обидного, нелепого смеха.

At first the soldier did not see these people or hear their laughter; he was drying his tears with the sleeve of his old shirt, exactly as if he were hiding them up his sleeve.

Солдат сначала не видел людей, не слышал смеха; собирая слёзы с лица рукавом ситцевой старенькой рубахи, он словно прятал их в рукав.

But soon his brown eyes flashed with ragt, and he said in the quick speech of Viatski:

Но скоро его рыжие глазки гневно разгорелись, и он заговорил вятской сорочьей скороговоркой:

"What are you staring at me for?

- Што вылупили шары-то на меня?

Oi, may you be torn to bits!"

Ой, да чтобы вас р'озорвало на кусочки...

But this only amused the passengers the more, and they began to snap their fingers at him, to pluck at his shirt, his apron, to play with him as if he had been a goat, baiting him cruelly until dinner-time. At dinner some one put a piece of squeezed lemon on the handle of a wooden spoon, and tied it behind his back by the strings of his apron. As he moved, the spoon waggled behind him, and every one laughed, but he was in a fluster, like an entrapped mouse, ignorant of what had aroused their laughter.

Это ещё более развеселило публику, солдата начали тыкать пальцами, дёргать за рубаху, за фартук, играя с ним, точно с козлом, и так травили его до обеда, а пообедав, кто-то надел на ручку деревянной ложки кусок выжатого лимона и привязал за спиной солдата к тесёмкам его фартука; солдат идёт, ложка болтается сзади него, все хохочут, а он - суетится, как пойманный мышонок, не понимая, что вызывает смех.

Smouri sat behind him in silence. His face had become like a woman's.

Смурый следит за ним молча, серьёзно, лицо у повара сделалось бабьим.

I felt sorry for the soldier, and asked:

Мне стало жалко солдата, я спросил повара:

"May I tell him about the spoon?"

- Можно сказать ему про ложку?

He nodded his head without speaking.

Он молча кивнул головой.

When I explained to the soldier what they were laughing at, he hastily seized the spoon, tore it off, threw it on the floor, crushed it with his foot, and took hold of my hair with both hands. We began to fight, to the great satisfaction of the passengers, who made a ring round us at once.

Когда я объяснил солдату, над чем смеются, он быстро нащупал ложку, оторвал её, бросил на пол, раздавил ногой и - вцепился в мои волосы обеими руками; мы начали драться, к великому удовольствию публики, тотчас окружившей нас.

Smouri pushed the spectators aside, separated us, and, after boxing my ear, seized the soldier by the ear.

Смурый расшвырял зрителей, рознял нас и, натрепав уши сначала мне, схватил за ухо солдата.

When the passengers saw how the little man danced under the hand of the cook they roared with excitement, whistled, stamped their feet, split their sides with laughter.

Когда публика увидала, как этот маленький человек трясёт головой и танцует под рукою повара, она неистово заорала, засвистала, затопала ногами, раскалываясь от хохота.

"Hurrah! Garrison!

- Ура, гарнизон!

Butt the cook in the stomach!"

Дай повару головой в брюхо!

This wild joy on the part of others made me feel that I wanted to throw myself upon them and hit their dirty heads with a lump of wood.

Эта дикая радость стада людей возбуждала у меня желание броситься на них и колотить по грязным башкам поленом.

Smouri let the soldier go, and with his hands behind his back turned upon the passengers like a wild boar, bristling, and showing his teeth terrifyingly.

Смурый выпустил солдата и, спрятав руки за спину, пошёл на публику кабаном, ощетинившись, страшно оскалив зубы.

"To your places! March! March!"

- По местам - марш! Аз-зиаты...

The soldier threw himself upon me again, but Smouri seized him round the body with one hand and carried him to the hatchway, where he began to pump water on his head, turning his frail body about as if he were a rag-doll.

Солдат снова бросился на меня, но Смурый одной рукой схватил его в охапку, снёс на отвод и начал качать воду, поливая голову солдата, повёртывая его тщедушное тело, точно куклу из тряпок.

The sailors came running on the scene, with the boatswain and the captain's mate. The passengers crowded about again. A head above the others stood the head-steward, quiet, dumb, as always.

Прибежали матросы, боцман, помощник капитана, снова собралась толпа людей; на голову выше всех стоял буфетчик, тихий и немой, как всегда.

The soldier, sitting on some wood near the kitchen door, took off his boots and began to wring out his leggings, though they were not wet. But the water dripped from his greasy hair, which again amused the passengers.

Солдат, присев на дрова около кухни, дрожащими руками снял сапоги и начал отжимать онучи, но они были сухи, а с его жиденьких волос капала вода, - это снова рассмешило публику.

"All the same," said the soldier, "I am going to kill that boy."

- Всё едино, - сказал солдат тонко и высоко, -убью мальчишку!

Taking me by the shoulder, Smouri said something to the captain's mate. The sailors sent the passengers away, and when they had all dispersed, he asked the soldier:

Придерживая меня за плечо, Смурый что-то говорил помощнику капитана, матросы разгоняли публику, и, когда все разошлись, повар спросил солдата:

"What is to be done with you?"

- Что же с тобой делать?

The latter was silent, looking at me with wild eyes, and all the while putting a strange restraint upon himself.

Тот промолчал, глядя на меня дикими глазами и весь странно дергаясь.

"Be quiet, you devilskin!" said Smouri.

- Смир-рно, кликуша! - сказал Смурый.

"As you are not the piper, you can't call the tune," answered the soldier.

Солдат ответил: - Дудочки, это тебе не в роте.

I saw that the cook was confused. His blown-out cheeks became flabby; he spat, and went away, taking me with him. I walked after him, feeling foolish, with backward glances at the soldier. But Smouri muttered in a worried tone:

Я видел, что повар сконфузился, его надутые щёки дрябло опустились, он плюнул и пошёл прочь, уводя меня с собою; ошалевший, я шагал за ним и всё оглядывался на солдата, а Смурый недоуменно бормотал:

"There's a wild creature for you! What?

- Эт, цаца какая, а?

What do you think of him?"

Извольте вам...

Sergei overtook us and said in a whisper:

Нас догнал Сергей и почему-то шопотом сказал:

"He is going to kill himself."

- Он зарезаться хочет!

"Where is he?" cried Smouri, and he ran.

- Где? - рявкнул Смурый и побежал.

The soldier was standing at the door of the steward's cabin with a large knife in his hand. It was the knife which was used for cutting off the heads of fowls and for cutting up sticks for the stoves. It was blunt, and notched like a saw.

Солдат стоял в двери каюты для прислуги, с большим ножом в руках, этим ножом отрубали головы курам, кололи дрова на растопку, он был тупой и выщерблен, как пила.

In front of the cabin the passengers were assembled, looking at the funny little man with the wet head. His snub-nosed face shook like a jelly; his mouth hung wearily open; his lips twitched.

Перед каютой стояла публика, разглядывая маленького смешного человечка с мокрой головой; курносое лицо его дрожало, как студень, рот устало открылся, губы прыгали.

He roared:

Он мычал:

"Tormentors! Tormentors!"

- Мучители... му-учители...

Jumping up on something, I looked over the heads of people into their faces. They were smiling, giggling, and saying to one another:

Вскочив на что-то, я смотрел через головы людей в их лица - люди улыбались, хихикали, говорили друг другу:

"Look! Look!"

- Гляди, гляди...

When he pushed his crumpled shirt down into his trousers with his skinny, childish hand, a good-looking man near me said:

Когда он стал сухонькой детской ручкой заправлять в штаны выбившуюся рубаху, благообразный мужчина рядом со мною сказал, вздохнув:

"He is getting ready to die, and he takes the trouble to hitch up his trousers."

- Умирать собрался, а штаны поправляет...

The passengers all laughed loudly.

Публика смеялась громче.

It was perfectly plain that they did not think it probable that the soldier would really kill himself, nor did I think so; but Smouri, after one glance at him, pushed the people aside with his stomach, saying:

Было ясно: никто не верит, что солдат может зарезаться, - не верил и я, а Смурый, мельком взглянув на него, стал толкать людей своим животом, приговаривая:

"Get away, you fools!"

- Пошёл прочь, дурак!

He called them fools over and over again, and approaching one little knot of people, said:

Он называл дураком многих сразу, - подойдёт к целой кучке людей и кричит на них:

"To your place, fool!"

- По местам, дурак!

This was funny; but, however, it seemed to be true, for they had all been acting like one big fool from the first thing in the morning.

Это было тоже смешно, однако казалось верным: сегодня с утра все люди - один большой дурак.

When he had driven the passengers, off, he approached the soldier, and, holding out his hand, said:

Разогнав публику, он подошёл к солдату, протянул руку.

"Give me that knife."

- Дай сюда нож...

"I don't care," said the soldier, holding out the handle of the knife. The cook gave the knife to me, and pushed the soldier into the cabin.

- Всё едино, - сказал солдат, протягивая нож острием; повар сунул нож мне и толкнул солдата в каюту.

"Lie down and go to sleep.

- Ляг и спи!

What is the matter with you, eh?"

Ты что такое, а?

The soldier sat on a hammock in silence.

Солдат молча сел на койку.

"He shall bring you something to eat and some vodka. Do you drink vodka?"

- Он тебе есть принесет и водки, - пьёшь водку?

"A little sometimes."

- Немножко пью...

"But, look you, don't you touch him. It was not he who made fun of you, do you hear?

- Ты смотри, не трогай его - это не он посмеялся над тобой, слышишь?

I tell you that it was not he."

Я говорю - не он...

"But why did they torment me?" asked the soldier, softly.

- А зачем меня мучили? - тихонько спросил солдат.

Smouri answered gruffly after a pause:

Смурый не сразу и угрюмо отозвался:

"How should I know?"

- Ну, а я знаю?

As he came with me to the kitchen he muttered:

Идя со мною в кухню, он бормотал:

"Well, they have fastened upon a poor wretch this time, and no mistake!

- Н-на... действительно, привязались к убогому!

You see what he is?

Видишь - как?

There you are!

То-то!

My lad, people can be sent out of their minds; they can really.

Люди, брат, могут с ума свести, могут...

Stick to them like bugs, and the thing is done.

Привяжутся, как клопы, и - шабаш!

In fact, there are some people here like bugs - worse than bugs!"

Даже куда там - клопы! Злее клопов...

When I took bread, meat, and vodka to the soldier he was still sitting in the hammock, rocking himself and crying softly, sobbing like a woman.

Когда я принёс солдату хлеба, мяса и водки, он сидел на койке, покачивался взад и вперед и плакал тихонько всхлипывая, как баба.

I placed the plate on the table, saying:

Поставив тарелку на столик, я сказал:

"Eat."

- Ешь...

"Shut the door."

- Затвори дверь.

"That will make it dark."

- Темно будет.

"Shut it, or they will come crawling in here."

- Затвори, а то они опять прилезут...

I went away.

Я ушёл.

The sight of the soldier was unpleasant to me. He aroused my commiseration and pity and made me feel uncomfortable. Times without number grandmother had told me:

Солдат был неприятен мне, он не возбуждал сострадания и жалости у меня. Это было неловко, - бабушка многократно поучала меня:

"One must have pity on people. We are all unhappy. Life is hard for all of us."

"Людей надо жалеть, все несчастны, всем трудно..."

"Did you take it to him?" asked the cook.

- Отнёс? - спросил меня повар.

"Well, how is he - the soldier?"

- Ну, что он там? - Плачет... - Эт... мешок! Какой он солдат?

"I feel sorry for him."

- Мне его жалко.

"Well, what's the matter now, eh?'

- Ну? Что такое?

"One can't help being sorry for people."

- Людей -надо жалеть...

Smouri took me by the arm, drew me to him, and said:

Смурый взял меня за руку, подтянул к себе и внушительно сказал:

"You do not pity in vain, but it is waste of time to chatter about it.

- Насильно не пожалеешь, а врать не годится, -понял?

When you are not accustomed to mix jellies, you must teach yourself the way."

Ты не привыкай кисели разводить, знай сам себя...

And pushing me away from him, he added gruffly:

И, оттолкнув, прибавил угрюмо:

"This is no place for you.

- Не место тебе здесь!

Here, smoke."

На, покури...

I was deeply distressed, quite crushed by the behavior of the passengers. There was something in expressibly insulting and oppressive in the way they had worried the soldier and had laughed with glee when Smouri had him by the ear.

Я был глубоко взволнован, весь измят поведением пассажиров, чувствуя нечто невыразимо оскорбительное и подавляющее в том, как они травили солдата, как радостно хохотали, когда Смурый трепал его за ухо.

What pleasure could they find in such a disgusting, pitiful affair? What was there to cause them to laugh so joyfully?

Как могло нравиться им всё это противное, жалкое, что тут смешило их столь радостно?

There they were again, sitting or lying under the awning, drinking, making a buzz of talk, playing cards, conversing seriously and sensibly, looking at the river, just as if they had never whistled and hooted an hour ago.

Вот они снова расселись, разлеглись под низким тентом, - пьют, жуют, играют в карты, мирно и солидно беседуя, смотрят на реку, точно это не они свистели и улюлюкали час тому назад.

They were all as quiet and lazy as usual. From morning to night they sauntered about the boat like pieces of fluff or specks of dust in the sunbeams.

Все они такие же тихие, ленивые, как всегда; с утра до вечера они медленно толкутся на пароходе, как мошки или пылинки в лучах солнца.

In groups of ten they would stroll to the hatchway, cross themselves, and leave the boat at the landing-stage from which the same kind of people embarked as they landed, bending their backs under the same heavy wallets and trunks and dressed in the same fashion.

Вот десяток людей, толкаясь у сходен и крестясь, уходит с парохода на пристань, а с пристани прямо на них лезут ещё такие же люди, так же согнули спины под тяжестью котомок и сундуков, так же одеты...

This continual change of passengers did not alter the life on the boat one bit. The new passengers spoke of the same things as those who had left: the land, labor, God, women, and in the same words.

Эта постоянная смена людей ничего не изменяет в жизни парохода, новые пассажиры будут говорить о том же, о чём говорили ушедшие: о земле, о работе, о боге, о бабах, и теми же словами.

"It is ordained by the Lord God that we should suffer; all we can do is to be patient.

- Положено господом богом терпеть, и - терпи, человек!

There is nothing else to be done. It is fate."

Ничего не поделаешь, такая наша судьба...

It was depressing to hear such words, and they exasperated me. I could not endure dirt, and I did not wish to endure evil, unjust, and insulting behavior toward myself. I was sure that I did not deserve such treatment.

Эти слова скучно слушать, и они раздражают: я не терплю грязи, я не хочу терпеть злое, несправедливое, обидное отношение ко мне; я твердо знаю, чувствую, что не заслужил такого отношения.

And the soldier had not deserved it, either.

И солдат не заслужил.

Perhaps he had meant to be funny.

Может быть - он сам хочет быть смешным...

Maxim, a serious, good-hearted fellow, had been dismissed from the ship, and Sergei, a mean fellow, was left.

Прогнали с парохода Максима - это был серьёзный, добрый парень, а Сергея, человека подлого, оставили. Всё это - не так.

And why did these people, capable of goading a man almost to madness, always submit humbly to the furious shouts of the sailors, and listen to their abuse without taking offense?

А почему эти люди, способные затравить человека, довести его почти до безумия, всегда покорно подчиняются сердитым окрикам матросов, безобидно выслушивают ругательства?

"What are you rolling about on the deck for?" cried the boatswain, blinking his handsome, though malevolent, eyes.

- Чего навалились на борт? - кричит боцман, прищурив красивые, но злые глаза.

"If the boat heeled, it would be the end of you, you devils."

- Пароход накренили, разойдись, черти драповые...

The "devils" went peaceably enough to the other deck, but they chased them away from there, too, as if they had been sheep.

Черти смиренно переваливаются на другой борт, а оттуда их снова гонят, как баранов.

"Ah, accursed ones!"

- А, окаянные...

On hot nights, under the iron awning, which had been made red-hot by the sun during the day, it was suffocating. The passengers crawled over the deck like beetles, and lay where they happened to fall. The sailors awoke them at the landing-stages by prodding them with marlinespikes.

Жаркими ночами, под раскалённым за день железным тентом, - душно; пассажиры тараканами расползаются по всей палубе, ложатся где попало; перед пристанью матросы будят их пинками.

"What are you sprawling in the way for?

- Эй, чего растянулись на дороге!

Go away to your proper place!"

Пошли прочь, на места...

They would stand up, and move sleepily in the direction whither they were pushed.

Они встают и сонно двигаются туда, куда их толкают.

The sailors were of the same class as themselves, only they were dressed differently; but they ordered them about as if they were policemen.

Матросы такие же, как они, только иначе одеты, но командуют ими, как полицейские.

The first thing which I noticed about these people was that they were so quiet, so timid, so sadly meek. It was terrible when through that crust of meekness burst the cruel, thoughtless spirit of mischief, which had very little fun in it.

Тихое, робкое и грустно-покорное заметно в людях прежде всего, и так странно, страшно, когда сквозь эту кору покорности вдруг прорвётся жестокое, бессмысленное и почти всегда невесёлое озорство.

It seemed to me that they did not know where they were being taken; it was a matter of indifference to them where they were landed from the boat.

Мне кажется, что люди не знают, куда их везут, им всё равно, где их высадят с парохода.

Wherever they went on shore they stayed for a short time, and then they embarked again on our boat or another, starting on a fresh journey.

Где бы они ни сошли на берег, посидев на нём недолго, они снова придут на этот или другой пароход, снова куда-то поедут.

They all seemed to have strayed, to have no relatives, as if all the earth were strange to them.

Все они какие-то заплутавшиеся, безродные, вся земля чужая для них.

And every single one of them was senselessly cowardly.

И все они до безумия трусливы.

Once, shortly after midnight, something burst in the machinery and exploded like a report from a cannon.

Однажды за полночь что-то лопнуло в машине, выстрелив, как из пушки.

The deck was at once enveloped in a cloud of steam, which rose thickly from the engine-room and crept through every crevice. An invisible person shouted deafeningly:

Палуба сразу заволоклась белым облаком пара, он густо поднимался из машинного трюма, курился во всех щелях; кто-то невидимый кричал оглушительно:

"Gavrilov, some red lead - and some felt!"

- Гаврило, сурик, войлок...

I slept near the engine-room, on the table on which the dishes were washed up, and the explosion and shaking awoke me. It was quiet on deck. The engine uttered a hot, steamy whisper; a hammer sounded repeatedly.

Я спал около машинного трюма, на столе, на котором мыл посуду, и когда проснулся от выстрела и сотрясения, на палубе было тихо, в машине горячо шипел пар, часто стучали молотки.

But in the course of a few minutes all the saloon passengers howled, roared with one voice, and suddenly a distressing scene was in progress.

Но через минуту все палубные пассажиры разноголосно завыли, заорали, и сразу стало жутко.

In a white fog which swiftly rarefied, women with their hair loose, disheveled men with round eyes like fishes' eyes, rushed about, trampling one another, carrying bundles, bags, boxes, stumbling, falling, call - ing upon God and St. Nicholas, striking one another. It was very terrible, but at the same time it was interesting. I ran after them to see what they would do next.

В белом тумане - он быстро редел - метались, сшибая друг друга с ног, простоволосые бабы, встрёпанные мужики с круглыми рыбьими глазами, все тащили куда-то узлы, мешки, сундуки, спотыкаясь и падая, призывая бога, Николу Угодника, били друг друга; это было очень страшно, но в то же время интересно; я бегал за людьми и всё смотрел - что они делают?

This was my first experience of a night alarm, yet I understood at once that the passengers had made a mistake. The boat had not slowed down. On the right hand, quite near, gleamed the life-belts. The night was light, the full moon stood high.

Первый раз я видел ночную тревогу и как-то сразу понял, что люди делали её по ошибке: пароход шёл не замедляя движения, за правым бортом, очень близко, горели костры косарей, ночь была светлая, высоко стояла полная луна.

But the passengers rushed wildly about the deck, and now those traveling in the other classes had come up, too. Some one jumped overboard. He was followed by another, and yet a third. Two peasants and a monk with heavy pieces of wood broke off a bench which was screwed to the desk. A large cage of fowls was thrown into the water from the stern. In the center of the deck, near the steps leading to the captain's bridge, knelt a peasant who prostrated himself before the people as they rushed past him, and howled like a wolf:

А люди носились по палубе всё быстрее, выскочили классные пассажиры, кто-то прыгнул за борт, за ним - другой, и ещё; двое мужиков и монах отбивали поленьями скамью, привинченную к палубе; с кормы бросили в воду большую клетку с курами; среди палубы, около лестницы на капитанский мостик, стоял на коленях мужик и, кланяясь бежавшим мимо него, выл волком:

"I am Orthodox and a sinner - "

- Православные, грешен...

"To the boats, you devils!" cried a fat gentleman who wore only trousers and no shirt, and he beat his breast with his fist.

- Лодку, дьяволы! - кричал толстый барин, в одних брюках, без рубашки, и бил себя в грудь кулаком.

The sailors came running, seized people by the collars, knocked their heads together, and threw them on the deck.

Бегали матросы, хватая людей за шиворот, колотили их по головам, бросали на палубу.

Smouri approached heavily, wearing his overcoat over his night-clothes, addressed them all in a resounding voice:

Тяжело ходил Смурый, в пальто, надетом на ночное бельё, и гулким голосом уговаривал всех:

"Yes, you ought to be ashamed of yourselves.

- Да постыдитесь!

What are you making all this fuss for?

Чего вы, рехнулись?

Has the steamer stopped, eh? Are we going slower?

Пароход же стоит, встал, ну!

There is the shore.

Вот - берег!

Those fools who jumped into the water have caught the life-belts, they have had to drag them out. There they are. Do you see? Two boats - "

Дураков, что попрыгали в воду, косари переловили, повытаскивали, вон они, - видите две лодки?

He struck the third-class passengers on the head with his fist, and they sank like sacks to the deck.

А людей третьего класса он бил кулаками по головам, сверху вниз, и они мешками, молча, валились на палубу.

The confusion was not yet hushed when a lady in a cloak flew to Smouri with a tablespoon in her hand, and, flourishing it in his face, cried:

Ещё суматоха не утихла, как на Смурого налетела дама в тальме, со столовой ложкой в руке, и, размахивая ложкой под носом у него, закричала:

"How dare you?"

- Как ты смеешь?

A wet gentleman, restraining her, sucked his mustache and said irritably:

Мокрый господин, удерживая её, обсасывал усы и с досадой говорил:

"Let him alone, you imbecile!"

- Оставь его, болвана...

Smouri, spreading out his hands, blinked with embarrassment, and asked me:

Смурый, разводя руками, сконфуженно мигал и спрашивал меня:

"What's the matter, eh?

- Что такое, а?

What does she want with me?

За что она меня?

This is nice, I must say!

Здравствуйте!

Why, I never saw her before in my life!"

Да я же её в первый раз вижу!..

And a peasant, with his nose bleeding, cried:

А какой-то мужичок, сморкаясь кровью, вскрикивал:

"Human beings, you call them?

- Ну, люди!

Robbers!"

Ну, разбойники!..

Before the summer I had seen two panics on board the steamboat, and on both occasions they were caused not by real danger, but by the mere possibility of it.

За лето я дважды видел панику на пароходе, и оба раза она была вызвана не прямой опасностью, а страхом перед возможностью её.

On a third occasion the passengers caught two thieves, one of them was dressed like a foreigner, beat them for almost an hour, unknown to the sailors, and when the latter took their victims away from them, the passengers abused them.

Третий раз пассажиры поймали двух воров, - один из них был одет странником, - били их почти целый час потихоньку от матросов, а когда матросы отняли воров, публика стала ругать их:

"Thieves shield thieves. That is plain.

- Вор вора кроет, известно!

You are rogues yourselves, and you sympathize with rogues."

- Сами вы жульё, вот и мирволите жуликам...

The thieves had been beaten into unconsciousness. They could not stand when they were handed over to the police at the next stopping-place.

Жулики были забиты до бесчувствия, они не могли стоять на ногах, когда их сдавали полиции на какой-то пристани...

There were many other occasions on which my feelings were aroused to a high pitch, and I could not make up my mind as to whether people were bad or good, peaceful or mischief-making, and why they were so peculiarly cruel, lusting to work malevolence, and ashamed of being kind.

И много было такого, что, горячо волнуя, не позволяло понять людей злые они или добрые? смирные или озорники? И почему именно так жестоко, жадно злы, так постыдно смирны?

I asked the cook about this, but he enveloped his face in a cloud of smoke, and said briefly in a tone of vexation:

Я спрашивал об этом повара, но он, окружая лицо своё дымом папиросы, говорил нередко с досадой:

"What are you chattering about now?

- Эх, что тебя щекотит!

Human creatures are human creatures.

Люди, ну, и люди...

Some are clever, some are fools.

Один - умный, другой дурак.

Read, and don't talk so much.

Ты читай книжки, а не бормочи.

In books, if they are the right sort, you will find all you want to know."

В книжках, когда они правильные, должно быть всё сказано... Церковных (Духовных - в ред. 1960 г.) книг и житий он не любил. - Ну, это для попов, для поповых сынов...

I wanted to please him by giving him a present of some books.

Мне захотелось сделать ему приятное - подарить книгу.

In Kazan I bought, for five copecks,

В Казани на пристани я купил за пятачок

"The Story of how a Soldier Saved Peter the Great"; but at that time the cook was drinking and was very cross, so I began to read it myself.

"Предание о том, как солдат спас Петра Великого", но в тот час повар был пьян, сердит, и я не решился отдать ему подарок и сначала сам прочитал "Предание".

I was delighted with it, it was so simple, easy to understand, interesting, and short.

Оно мне очень понравилось, - всё так просто, понятно, интересно и кратко.

I felt that this book would give great pleasure to my teacher; but when I took it to him he silently crushed it in his hand into a round ball and threw it overboard.

Я был уверен, что эта книга доставит удовольствие моему учителю. Но, когда я поднёс ему книгу, он молча смял её ладонями в круглый ком и швырнул за борт.

"That for your book, you fool!" he said harshly.

- Вот как твою книгу, дурень! - сказал он угрюмо.

"I teach you like a dog, and all you want to do is to gobble up idle tales, eh?"

- Я ж тебя учу, как собаку, а ты всё хочешь дичь жрать, а?

He stamped and roared.

Топнул ногой и заорал:

"What kind of book is that?

- Это - какая книга?

Do I read nonsense?

Я глупости все уж читал!

Is what is written there true?

Что в ней написано правда?

Well, speak!"

Ну, говори!

"I don't know."

- Не знаю.

"Well, I do know.

- Так я знаю!

If a man's head were cut off, his body would fall down the staircase, and the other man would not have climbed on the haystack. Soldiers are not fools.

Когда человеку отрубить голову, он упадёт с лестницы вниз, и другие уж не полезут на сеновал - солдаты не дураки!

He would have set fire to the hay, and that would have been the end.

Они бы подожгли сено и - шабаш!

Do you understand?"

Понял?

"Yes."

- Понял.

"That's right.

- То-то ж!

I know all about Czar Peter, and that never happened to him.

Я знаю про царя Петра - этого с ним не было!

Run along."

Пошёл прочь...

I realized that the cook was right, but nevertheless the book pleased me. I bought the

Я понимал, что повар прав, но книжка всё-таки нравилась мне: купив ещё раз

"Story" again and read it a second time. To my amazement, I discovered that it was really a bad book.

"Предание", я прочитал его вторично и с удивлением убедился, что книжка действительно плохая.

This puzzled me, and I began to regard the cook with even more respect, while he said to me more frequently and more crossly than ever:

Это смутило меня, и я стал относиться к повару ещё более внимательно и доверчиво, а он почему-то всё чаще, с большей досадой говорил:

"Oh, what a lot you need to be taught!

- Эх, как бы надо учить тебя!

This is no place for you."

Не место тебе здесь...

I also felt that it was no place for me.

Я тоже чувствовал - не место.

Sergei behaved disgustingly to me, and several times I observed him stealing pieces of the tea-service, and giving them to the passengers on the sly.

Сергей относился ко мне отвратительно; я несколько раз замечал, что он таскает у меня со стола чайные приборы и продаёт их пассажирам потихоньку от буфетчика.

I knew that this was theft. Smouri had warned me more than once:

Я знал, что это считается воровством, - Смурый не однажды предупреждал меня:

"Take care. Do not give the attendants any of the cups and plates from your table."

- Смотри, не давай официантам чайной посуды со своего стола!

This made life still harder for me, and I often longed to run away from the boat into the forest; but Smouri held me back.

Было и ещё много плохого для меня, часто мне хотелось убежать с парохода на первой же пристани, уйти в лес.

He was more tender to me every day, and the incessant movement on the boat held a terrible fascination for me.

Но удерживал Смурый: он относился ко мне всё мягче, - и меня страшно пленяло непрерывное движение парохода.

I did not like it when we stayed in port, and I was always expecting something to happen, and that we should sail from Kama to Byela, as far as Viatka, and so up the Volga, and I should see new places, towns, and people.

Было неприятно, когда он останавливался у пристани, и я всё ждал - вот случится что-то, и мы поплывем из Камы в Белую, в Вятку, а то - по Волге, я увижу новые берега, города, новых людей.

But this did not happen. My life on the steamer came to an abrupt end.

Но этого не случилось - моя жизнь на пароходе оборвалась неожиданно и постыдно для меня.

One evening when we were going from Kazan to Nijni the steward called me to him. I went. He shut the door behind me, and said to Smouri, who sat grimly on a small stool:

Вечером, когда мы ехали из Казани к Нижнему, буфетчик позвал меня к себе, я вошёл, он притворил дверь за мною и сказал Смурому, который угрюмо сидел на ковровой табуретке:

"Here he is."

- Вот.

Smouri asked me roughly:

Смурый грубо спросил меня:

"Have you been giving Serejka any of the dinner- and tea-services?"

- Ты даёшь Серёжке приборы?

"He helps himself when I am not looking."

- Он сам берёт, когда я не вижу.

The steward said softly:

Буфетчик тихонько сказал:

"He does not look, yet he knows."

- Не видит, а - знает.

Smouri struck his knee with his fist; then he scratched his knee as he said:

Смурый ударил себя по колену кулаком, потом почесал колено, говоря:

"Wait; take time."

- Постойте, успеете...

I pondered.

И задумался.

I looked at the steward. He looked at me, and there seemed to be no eyes behind his glasses.

Я смотрел на буфетчика, он - на меня, но казалось, что за очками у него нет глаз.

He lived without making a noise. He went about softly, spoke in low tones.

Он жил тихо, ходил бесшумно, говорил пониженным голосом.

Sometimes his faded beard and vacant eyes peeped out from some corner and instantly vanished.

Иногда его выцветшая борода и пустые глаза высовывались откуда-то из-за угла и тотчас исчезали.

Before going to bed he knelt for a long time in the buffet before the icon with the ever-burning lamp. I could see him through the chink of the door, looking like a black bundle; but I had never succeeded in learning how the steward prayed, for he simply knelt and looked at the icon, stroking his beard and sighing.

Перед сном он долго стоял в буфете на коленях у образа с неугасимой лампадой, - я видел его сквозь глазок двери, похожей на червонного туза, но мне не удалось видеть, как молится буфетчик: он просто стоял и смотрел на икону и лампаду, вздыхая, поглаживая бороду.

, After a silence Smouri asked:

Помолчав, Смурый спросил:

"Has Sergei ever given you any money?"

- Серёжка давал тебе денег?

"No."

- Нет.

"Never?"

- Никогда?

"Never."

- Никогда.

"He does not tell lies," said Smouri to the steward, who answered at once in his low voice:

- Он не соврёт, - сказал Смурый буфетчику, а тот негромко ответил:

"It comes to the same thing, please - "

- Всё равно. Пожалуйста.

"Come!" cried the cook to me, and he came to my table, and rapped my crown lightly with his fingers.

- Идём! - крикнул мне повар, подошел к моему столу и легонько щёлкнул меня пальцем в темя.

"Fool!

- Дурак!

And I am a fool, too.

И я - дурак!

I ought to have looked after you."

Мне надо было следить за тобой...

At Nijni the steward dismissed me. I received nearly eight rubles, the first large money earned by me.

В Нижнем буфетчик рассчитал меня: я получил около восьми рублей первые крупные деньги, заработанные мною.

When Smouri took farewell of me he said roughly:

Смурый, прощаясь со мною, угрюмо говорил:

"Well, here you are.

- Н-ну, вот...

Now keep your eyes open, - do you understand?

Теперь гляди в оба - понимаешь?

You mustn't go about with your mouth open."

Рот разевать нельзя...

He put a tobacco-pouch of colored beads into my hand.

Он сунул мне в руку пёстрый бисерный кисет.

"There you are!

- На-ка, вот тебе!

That is good handwork. My godchild made it for me.

Это хорошее рукоделье, это мне крестница вышила...

Well, good-by.

Ну, прощай!

Read books; that is the best thing you can do."

Читай книги - это самое лучшее!

He took me under the arms, lifted me up, kissed me, and placed me firmly on the jetty.

Взял меня под мышки, приподнял, поцеловал и крепко поставил на палубу пристани.

I was sorry for him and for myself. I could hardly keep from crying when I saw him returning to the steamer, pushing aside the porters, looking so large, heavy, solitary.

Мне было жалко и его и себя; я едва не заревел, глядя, как он возвращается на пароход, расталкивая крючников, большой, тяжёлый, одинокий...

So many times since then I have met people like him, kind, lonely, cut off from the lives of other people.

Сколько потом встретил я подобных ему добрых, одиноких, отломившихся от жизни людей!..

CHAPTER VII

VII

GRANDFATHER and grandmother had again gone into the town.

Дед и бабушка снова переехали в город.

I went to them, prepared to be angry and warlike; but my heart was heavy. Why had they accounted me a thief 9

Я пришёл к ним, настроенный сердито и воинственно, на сердце было тяжело, - за что меня сочли вором?

Grandmother greeted me tenderly, and at once went to prepare the samovar. Grandfather asked as mockingly as usual:

Бабушка встретила меня ласково и тотчас ушла ставить самовар; дед насмешливо, как всегда, спросил:

"Have you saved much money?"

- Много ли золота накопил?

"What there is belongs to me," I answered, taking a seat by the window.

- Сколько есть - всё моё, - ответил я, садясь у окна.

I triumphantly produced a box of cigarettes from my pocket and began to smoke importantly.

Торжественно вынул из кармана коробку папирос и важно закурил.

"So-o-o," said grandfather, looking at me fixedly - "so that's it!

- Та-ак, - сказал дед, пристально всматриваясь в мои действия, - вот оно что.

You smoke the devil's poison?

Чортово зелье куришь?

Isn't it rather soon?"

Не рано ли?

"Why, I have even had a pouch given to me," I boasted.

- Мне вот даже кисет подарили, - похвастал я.

"A pouch?" squeaked grandfather.

- Кисет! - завизжал дедушка.

"What! Are you saying this to annoy me?"

- Ты что, дразнишь меня?

He rushed upon me, with his thin, strong hands out-stretched, his green eyes flashing. I leaped up, and stuck my head into his stomach. The old man sat on the floor, and for several oppressive moments looked at me, amazedly blinking, his dark mouth open. Then he asked quietly:

Он бросился ко мне, вытянув тонкие, крепкие руки, сверкая зелёными глазами; я вскочил, ткнул ему головой в живот, - старик сел на пол и несколько тяжёлых секунд смотрел на меня, изумлённо мигая, открыв тёмный рот, потом спросил спокойно:

"You knock me down, your grandfather?

- Это ты меня толкнул, деда?

The father of your mother?"

Матери твоей родного отца?

"You have knocked me about enough in the past," I muttered, not understanding that I had acted abominably.

- Довольно уж вы меня били, - пробормотал я, поняв, что сделал отвратительно.

Withered and light, grandfather rose from the floor, sat beside me, deftly snatched the cigarette from me, threw it out of the window, and said in a tone of fear:

Сухонький и лёгкий, дед встал с пола, сел рядом со мною, ловко вырвал папиросу у меня, бросил её за окно и сказал испуганным голосом:

"You mad fool! Don't you understand that God will punish you for this for the rest of your life?

- Дикая башка, понимаешь ли ты, что это тебе никогда богом не простится, во всю твою жизнь?

Mother," - he turned to grandmother, - "did you see that? He knocked me down - he!

Мать, - обратился он к бабушке, - ты гляди-ка, он меня ударил ведь? Он!

Knocked me down!

Ударил.

Ask him!"

Спроси-ка его!

She did not wait to ask. She simply came over to me, seized me by the hair, and beat me, saying:

Она не стала спрашивать, а просто подошла ко мне и схватила за волосы, начала трепать, приговаривая.

"And for that - take this - and this!"

- А за это - вот как его, вот как...

I was not hurt, but I felt deeply insulted, especially by grandfather's laughter. He jumped on a chair, slapped his legs with his hands, and croaked through his laughter:

Было не больно, но нестерпимо обидно, и особенно обижал ехидный смех деда, - он подпрыгивал на стуле, хлопая себя ладонями по коленям, и каркал сквозь смех:

"Th-a-t's right! Tha-a-t's right!"

- Та-ак, та-ак...

I tore myself away, and ran out to the shed, where I lay in a comer crushed, desolate, listening to the singing of the samovar.

Я вырвался, выскочил в сени, лёг там в углу, подавленный, опустошённый, слушая, как гудит самовар.

Then grandmother came to me, bent over me, and whispered hardly audibly:

Подошла бабушка, наклонилась надо мной и чуть слышно шепнула:

"You must forgive me, for I purposely did not hurt you.

- Ты меня прости, ведь я не больно потрепала тебя, я ведь нарочно!

I could not do otherwise than I did, for grandfather is an old man. He has to be treated with care. He has fractured some of his small bones, and, besides, sorrow has eaten into his heart. You must never do him any harm.

Иначе нельзя, - дедушка-то старик, его надо уважить, у него тоже косточки наломаны, ведь он тоже горя хлебнул полным сердцем, - обижать его не надо.

You are not a little boy now. You must remember that.

Ты не маленький, ты поймешь это...

You must, Oleshal He is like a child, and nothing more."

Надо понимать, Олёша! Он - тот же ребёнок, не боле того...

Her words laved me like warm water. That friendly whisper made me feel ashamed of myself, and, light-hearted, I embraced her warmly. We kissed.

Слова её омывали меня, точно горячей водой, от этого дружеского шопота становилось и стыдно и легко, я крепко обнял её, мы поцеловались.

"Go to him. Go along.

- Иди к нему, иди, ничего!

It is all right, only don't smoke before him yet. Give him time to get used to the idea."

Только не кури при нём сразу-то, дай привыкнуть...

I went back to the room, glanced at grandfather, and could hardly keep from laughing. He really was as pleased as a child. He was radiant, twisting his feet, and running his paws through his red hair as he sat by the table.

Я вошёл в комнату, взглянул на деда и едва удержался от смеха - он действительно был доволен, как ребёнок, весь сиял, сучил ногами и колотил лапками в рыжей шерсти по столу.

"Well, goat, have you come to butt me again?

- Что, козёл? Опять бодаться пришёл?

Ach, you - brigand!

Ах ты, разбойник!

Just like your father!

Весь в отца!

Freemason! You come back home, never cross yourself, and start smoking at once. Ugh, you -Bonaparte! you copeck's worth of goods!"

Фармазон, вошёл в дом - не перекрестился, сейчас табак курить, ах ты, Бонапарт, цена-копейка!

I said nothing.

Я молчал.

He had exhausted his supply of words and was silent from fatigue. But at tea he began to lecture me.

Он истёк словами и тоже замолчал устало, но за чаем начал поучать меня:

"The fear of God is necessary to men.; it is like a bridle to a horse.

- Страх перед богом человеку нужен, как узда коню.

We have no friend except God.

Нет у нас друга, кроме господа!

Man is a cruel enemy to man."

Человек человеку - лютый враг!

That men were my enemies, I felt was the truth, but the rest did not interest me.

Что люди - враги, в этом я чувствовал какую-то правду, а всё остальное не трогало меня.

"Now you will go back to Aunt Matrena, and in the spring you can go on a steamboat again.

- Теперь опять иди к тётке Матрёне, а весной - на пароход.

Live with them during the winter.

Зиму-то проживи у них.

And you need not tell them that you are leaving in the spring."

А не сказывай, что весной уйдёшь от них...

"Now, why should he deceive people?" said grandmother, who had just deceived grandfather by pre tending to give me a beating.

- Ну, зачем же обманывать людей? - сказала бабушка, только что обманув деда притворной трёпкой, данной мне.

"It is impossible to live without deceit," declared grandfather. "Just tell me now. Who lives without deceiving others?"

- Без обмана не проживёшь, - настаивал дед, -ну-ка скажи - кто живёт без обмана?

In the evening, while grandfather was reading his office, grandmother and I went out through the gate into the fields. The little cottage with two windows in which grandfather lived was on the outskirts of the town, at the back of Kanatni Street, where grandfather had once had his own house.

Вечером, когда дед сел читать псалтырь, я с бабушкой вышел за ворота, в поле; маленькая, в два окна, хибарка, в которой жил дед, стояла на окраине города, "на задах" Канатной улицы, где когда-то у деда был свой дом.

"So here we are again!" said grandmother, laughing.

- Вот куда заехали! - посмеиваясь, говорила бабушка.

"The old man cannot find a resting-place for his soul, but must be ever on the move.

- Не может старик места по душе себе найти, всё переезжает.

And he does not even like it here; but I do."

И здесь нехорошо ему, а мне хорошо!

Before us stretched for about three versts fields of scanty herbage, intersected by ditches, bounded by woods and the line of birches on the Kazan highroad.

Перед нами раскинулось версты на три скудное дёрновое поле, изрезанное оврагами, ограниченное гребнем леса, линией берёз казанского тракта.

From the ditches the twigs of bushes projected, the rays of a cold sunset reddened them like blood.

Из оврагов высунулись розгами ветки кустарника, лучи холодного заката окрасили их кровью.

A soft evening breeze shook the gray blades of grass. From a nearer pathway, also like blades of grass, showed the dark form of town lads and girls.

Тихий вечерний ветер качал серые былинки; за ближним оврагом тоже, как былинки, - маячили тёмные фигуры мещанских парней и девиц.

On the right, in the distance, stood the red walls of the burial-ground of the Old Believers. They called it

Вдали, направо, стояла красная стена старообрядческого кладбища, его звали

"The Bugrovski Hermitage." On the left, beyond the causeway, rose a dark group of trees; there was the Jewish cemetery.

"Бугровский скит", налево, над оврагом, поднималась с поля тёмная группа деревьев, там -еврейское кладбище.

All the surroundings were poor, and seemed to lie close to the wounded earth.

Всё вокруг бедно, всё безмолвно прижималось к израненной земле.

The little houses on the outskirts of the town looked timidly with their windows on the dusty road. Along the road wandered small, ill-fed fowl.

Маленькие домики окраины города робко смотрели окнами на пыльную дорогу, по дороге бродят мелкие, плохо кормленные куры.

Toward the Dyevichia Monastery went a herd of lowing cows, from the camp came the sound of martial music. The brass instruments brayed.

У Девичьего монастыря идёт стадо, мычат коровы; из лагеря доносится военная музыка -ревут и ухают медные трубы.

A drunken man came along, ferociously holding out a harmonica. He stumbled and muttered:

Идёт пьяный, жестоко растягивая гармонику, спотыкается и бормочет:

"I am coming to thee - without fail."

- Я дойду до тебя... обязательно...

"Fool!" said grandmother, blinking in the red sun-light. "Where are you going?

- Дурачок, - щурясь на красное солнце, говорит бабушка, - куда тебе дойти?

Soon you will fall down and go to sleep, and you will be robbed in your sleep.

Упадёшь скоро, уснёшь, а во сне тебя оберут...

You will lose your harmonica, your consolation."

И гармония, утеха твоя, пропадёт...

I told her all about the life on the boat as I looked about me.

Я рассказываю ей, как жил на пароходе, и смотрю вокруг.

After what I had seen I found it dull here; I felt like a fish out of water.

После того, что я видел, здесь мне грустно, я чувствую себя ершом на сковороде.

Grandmother listened in silence and with attention, just as I liked to listen to her. When I told her about Smouri she crossed herself and said:

Бабушка слушает молча и внимательно, так же, как я люблю слушать её, и, когда я рассказал о Смуром, она, истово перекрестясь, говорит:

"He is a good man, help him. Mother of God; he is good!

- Хороший человек, помоги ему богородица, хороший!

Take care, you, that you do not forget him!

Ты, гляди, не забывай про него!

You should always remember what is good, and what is bad simply forget."

Ты всегда хорошее крепко помни, а что плохо -просто забывай...

It was very difficult for me to tell her why they had dismissed me, but I took courage and told her.

Мне очень трудно было рассказать ей, почему меня рассчитали, но, скрепя сердце, я рассказал.

It made no impression whatever on her. She merely said calmly:

Это не произвело на неё никакого впечатления, она только заметила равнодушно:

"You are young yet; you don't know how to live."

- Мал ты ещё, не умеешь жить...

"That is what they all say to one another, 'You don't know how to live' - peasants, sailors, Aunt Matrena to her son. But how does one learn?"

- Вот все говорят друг другу: не умеешь жить, -мужики, матросы, тётка Матрёна - сыну, а что надо уметь?

She compressed her lips and shook her head.

Поджав губы, она покачала головой.

"I don't know myself."

- Уж этого я не знаю!

"And yet you say the same as the others!"

- А тоже говоришь!

"And why should I not say it?" replied grandmother, calmly.

- Отчего не сказать? - спокойно молвила бабушка.

"You must not be offended. You are young; you are not expected to know.

- Ты не обижайся, ты еще маленький, тебе и не должно уметь.

And who does know, after all?

Да и кто умеет?

Only rogues.

Одни жулики.

Look at your grandfather. Clever and well educated as he is, yet he does not know."

Вон дедушка-то и умён и грамотен, а тоже ничего не сумел...

"And you - have you managed your life well?"

- Ты сама-то хорошо жила?..

"I?

- Я?

Yes.

Хорошо.

And badly also; all ways."

И плохо жила - всяко...

People sauntered past us, with their long shadows following them. The dust rose like smoke under their feet, burying those shadows.

Мимо нас не спеша проходили люди, влача за собою длинные тени, дымом вставала пыль из-под ног, хороня эти тени.

Then the evening sadness became miore oppressive. The sound of grand - father's grumbling voice flowed from the window:

Вечерняя грусть становилась всё тяжелей, из окон изливался ворчливый голос деда:

"Lord, in Thy wrath do not condemn me, nor in Thy rage punish me!"

- "Господи, да не яростию твоею обличиши мене, ниже гневом твоим накажеши мене..."

Grandmother said, smiling:

Бабушка сказала, улыбаясь:

"He has made God tired of him.

- Надоел же он богу-то, поди!

Every evening he has his tale of woe, and about what?

Каждый вечер скулит, а о чём?

He is old now, and he does not need anything; yet he is always complaining and working himself into a frenzy about something.

Ведь уж старенький, ничего не надо, а всё жалуется, всё топорщится...

I expect God laughs when He hears his voice in the evening. There's Vassili Kashirin grumbling again!'

Бог-от, чай, прислушается к вечерним голосам да и усмехнётся: опять Василий Каширин бубнит!..

Come and go to bed now."

Пойдём-ка спать...

I made up my mind to take up the occupation of catching singing-birds. I thought it would be a good way of earning a living. I would catch them, and grandmother would sell them.

Я решил заняться ловлей певчих птиц; мне казалось, что это хорошо прокормит: я буду ловить, а бабушка - продавать.

I bought a net, a hoop, and a trap, and made a cage. At dawn I took my place in a hollow among the bushes, while grandmother went in the woods with a basket and a bag to find the last mushrooms, bulbs, and nuts.

Купил сеть, круг, западни, наделал клеток, и вот, на рассвете, я сижу в овраге, в кустах, а бабушка с корзиной и мешком ходит по лесу, собирая последние грибы, калину, орехи.

The tired September sun had only just risen. Its pale rays were now extinguished by clouds, now fell like a silver veil upon me in the causeway.

Только что поднялось усталое сентябрьское солнце; его белые лучи то гаснут в облаках, то серебряным веером падают в овраг ко мне.

At the bottom of the hollow it was still dusk, and a white mist rose from it. Its clayey sides were dark and bare, and the other side, which was more sloping, was covered with grass, thick bushes, and yellow, brown, and scarlet leaves. A fresh wind raised them and swept them along the ditch.

На дне оврага ещё сумрачно, оттуда поднимается белёсый туман; крутой глинистый бок оврага тёмен и гол, а другая сторона, более пологая, прикрыта жухлой травой, густым кустарником в жёлтых, рыжих и красных листьях; свежий ветер срывает их и мечет по оврагу.

On the ground, among the turnip-tops, the gold-finch uttered its cry. I saw, among the ragged, gray grass, birds with red caps on their lively heads.

На дне, в репьях, кричат щеглята, я вижу в серых отрепьях бурьяна алые чепчики на бойких головках птиц.

About me fluttered curious titmouses. They made a great noise and fuss, comically blowing out their white cheeks, just like the young men of Kunavin Street on a Sunday. Swift, clever, spiteful, they wanted to know all and to touch everything, and they fell into the trap one after the other.

Вокруг меня щёлкают любопытные синицы; смешно надувая белые щеки, они шумят и суетятся, точно молодые кунавинские мещанки в праздник; быстрые, умненькие, злые, они хотят всё знать, всё потрогать - и попадают в западню одна за другою.

It was pitiful to see how they beat their wings, but my business was strictly commerce. I changed the birds over into the spare cage and hid them in a bag. In the dark they kept quiet.

Жалко видеть, как они бьются, но моё дело торговое, суровое; я пересаживаю птиц в запасные клетки и прячу в мешок, - во тьме они сидят смирно.

A flock of siskins settled on a hawthorn-bush. The bush was suffused by sunlight. The siskins were glad of the sun and chirped more merrily than ever. Their antics were like those of schoolboys.

На куст боярышника опустилась стая чижей, куст облит солнцем, чижи рады солнцу и щебечут ещё веселей; по ухваткам они похожи на мальчишек-школьников.

The thirsty, tame, speckled magpie, late in setting out on his journey to a warmer country, sat on the bending bough of a sweetbriar, cleaning his wing feathers and insolently looking at his prey with his black eyes.

Жадный, домовитый сорокопут запоздал улететь в тёплые края, сидит на гибкой ветке шиповника, чистит носом перья крыла и зорко высматривает добычу чёрными глазами.

The lark soared on high, caught a bee, and, carefully depositing it on a thorn, once more settled on the ground, with his thievish head alert.

Вспорхнул вверх жаворонком, поймал шмеля, заботливо насадил его на шип и снова сидит, вращая серой, вороватой головкой.

Noiselessly flew the talking-bird, - the hawfinch, - the object of my longing dreams, if only I could catch him.

Бесшумно пролетела вещая птица щур, предмет жадных мечтаний моих, - вот бы поймать!

A bullfinch, driven from the flock, was perched on an alder-tree. Red, important, like a general, he chirped angrily, shaking his black beak.

Снегирь, отбившийся от стаи, сидит на ольхе, красный, важный, как генерал, и сердито поскрипывает, качая чёрным носом.

The higher the sun mounted, the more birds there were, and the more gayly they sang.

Чем выше солнце, тем больше птиц и веселее их щебет.

The hollow was full of the music of autumn. The ceaseless rustle of the bushes in the wind, and the passionate songs of the birds, could not drown that soft, sweetly melancholy noise. I heard in it the farewell song of summer. It whispered to me words meant for my ears alone, and of their own accord they formed themselves into a song.

Весь овраг наполняется музыкой, её основной тон - непрерывный шелест кустарника под ветром; задорные голоса птиц не могут заглушить этот тихий, сладко-грустный шум, - я слышу в нём прощальную песнь лета, он нашёптывает мне какие-то особенные слова, они сами собою складываются в песню.

At the same time my memory unconsciously recalled to my mind pictures of the past.

А в то же время память, помимо воли моей, восстановляет картины прожитого.

From somewhere above grandmother cried:

Откуда-то сверху кричит бабушка:

"Where are you?"

- Ты - где?

She sat on the edge of the pathway. She had spread out a handkerchief on which she had laid bread, cucumber, turnips, and apples. In the midst of this display a small, very beautiful cut-glass decanter stood. It had a crystal stopper, the head of Napoleon, and in the goblet was a measure of vodka, distilled from herbs.

Она сидит на краю оврага, разостлала платок, разложила на нём хлеб, огурцы, репу, яблоки; среди всей этой благостыни стоит, блестя на солнце, маленький, очень красивый гранёный графин, с хрустальной пробкой - головой Наполеона, в графине - шкалик водки, настоянной на зверобое.

"How good it is, O Lord!" said grandmother, gratefully.

- Хорошо-то как, господи! ~ благодарно говорит бабушка.

"I have composed a song."

- А я песню сложил!

"Yes? Well?"

- Да ну?

I repeated to her something which I thought was like poetry.

Я говорю ей что-то, похожее на стихи:

"That winter draws near the signs are many;

Всё ближе зима, всё заметнее,

Farewell to thee, my summer sun!"

Прощай, моё солнышко летнее!..

But she interrupted without hearing me out.

Но она, не дослушав меня, перебивает:

"I know a song like that, only it is a better one."

- Такая песня - есть, только она - лучше!

And she repeated in a singsong voice:

И нараспев говорит:

"Oi, the summer sun has gone

Ой, уходит солнце летнее

To dark nights behind the distant woods!

В тёмные ночи, за далёкие леса!

Ekh! I am left behind, a maiden,

Эх, осталася я, девушка,

Alone, without the joys of spring.

Без весенней моей радости, одна...

Every morn I wander round;

Выйду ль утром за околицу,

I trace the walks I took in May.

Вспомню майские гулянки мои,

The bare fields unhappy look;

Поле чистое нерадостно глядит,

There it was I lost my youth.

Потеряла я в нём молодость свою.

Oif my friends, my kind friends,

Ой, подруженьки, любезные мои! Уж как выпадет да первый лёгкий снег,

Take my heart from my white breast,

Выньте сердце из белой моей груди,

Bury my heart in the snow!"

Схороните моё сердце во снегу!..

My conceit as an author suffered not a little, but I was delighted with this song, and very sorry for the girl.

Мое авторское самолюбие нимало не страдает, мне очень нравится песня и очень жалко девушку.

Grandmother said::

А бабушка говорит:

"That is how grief sings.

- Вот как горе поется!

That was made up by a young girl, you know. She went out walking all the springtime, and before the winter her dear love had thrown her over, perhaps for another girl. She wept because her heart was sore.

Это, видишь, девица сложила: погуляла она с весны-то, а к зиме мил любовник бросил её, может, к другой отошёл, и восплакала она от сердечной обиды...

You cannot speak well and truly on what you have not experienced for yourself. You see what a good song she made up."

Чего сам не испытаешь - про то хорошо-верно не скажешь, а она, видишь, как хорошо составила песню!

When she sold a bird for the first time, for forty copecks, she was very surprised.

Когда она впервые продала птиц на сорок копеек, это очень удивило её.

"Just look at that!

- Гляди-ка ты!

I thought it was all nonsense, just a boy's amusement; and it has turned out like this!"

Я думала ~ пустое дело, мальчишья забава, а оно вон как обернулось!

"You sold it too cheaply."

- Дёшево ещё продала...

"Yes; well?"

- Да ну?

On market-days she sold them for a ruble, and was more surprised than ever. What a lot one might earn by just playing about!

В базарные дни она продавала на рубль и более, и всё удивлялась: как много можно заработать пустяками!

"And a woman spends whole days washing clothes or cleaning floors for a quarter of a ruble, and here you just catch them!

- А женщина целый день стирает бельё или полы моет по четвертаку в день, вот и пойми!

But it isn't a nice thing to do, you know, to keep birds in a cage.

А ведь нехорошо это! И птиц держать в клетках нехорошо.

Give it up, Olesha!"

Брось-ка ты это, Олёша!

But bird-catching amused me greatly; I liked it. It gave me my independence and inconvenienced no one but the birds.

Но я очень увлекся птицеловством, оно мне нравилось и, оставляя меня независимым, не причиняло неудобств никому, кроме птиц.

I provided myself with good implements. Conversations with old bird-catchers taught me a lot. I went alone nearly three versts to catch birds: to the forest of Kstocski, on the banks of the Volga, where in the tall fir-trees lived and bred crossbills, and most valuable to collectors, the Apollyon titmouse, a long-tailed, white bird of rare beauty.

Я обзавёлся хорошими снастями; беседы со старыми птицеловами многому научили меня, - я один ходил ловить птиц почти за тридцать вёрст, в Кстовский лес, на берег Волги, где, в мачтовом сосняке, водились клесты и ценимые любителями синицы-аполлоновки - длиннохвостые белые птички редкой красоты.

Sometimes I started in the evening and stayed out all night, wandering about on the Kasanski high-road, and sometimes in the autumn rains and through deep mud.

Бывало - выйдешь с вечера и всю ночь шлёпаешь по казанскому тракту, иногда - под осенним дождём, по глубокой грязи.

On my back I carried an oilskin bag in which were cages, with food to entice the birds.

За спиною обшитый клеёнкой мешок, в нём садки и клетки с приманочной птицей.

In my hand was a solid cane of walnut wood.

В руке солидная ореховая палка.

It was cold and terrifying in the autumn darkness, very terrifying.

Холодновато и боязно в осенней тьме, очень боязно!..

There stood by the side of the road old lightning-riven birches; wet branches brushed across my head. On the left under the hill, over the black Volga, floated rare lights on the masts of the last boats and barges, looking as if they were in an unfathomable abyss. The wheels splashed in the water, the sirens shrieked.

Стоят по сторонам дороги старые, битые громом берёзы, простирая над головой моей мокрые сучья; слева, под горой, над чёрной Волгой, плывут, точно в бездонную пропасть уходя, редкие огоньки на мачтах последних пароходов и барж, бухают колёса по воде, гудят свистки.

From the hard ground rose the huts of the roadside villages. Angry, hungry dogs ran in circles round my legs. The watchman collided with me, and cried in terror:

С чугунной земли встают избы придорожных деревень, подкатываются под ноги сердитые, голодные собаки, сторож бьёт в било и пугливо кричит:

"Who is that?

- Кто идёт?

He whom the devils carry does not come out till night, they say."

Кого черти носят - не к ночи будь сказано?

I was very frightened lest my tackle should be taken from me, and I used to take five-copeck pieces with me to give to the watchmen.

Я очень боялся, что у меня отнимут снасти, и брал с собой для сторожей пятаки.

The watchman of the village of Thokinoi made friends with me, and was al - ways groaning over me.

В деревне Фокиной сторож подружился со мной и всё ахал:

"What, out again?

- Опять идёшь?

O you fearless, restless night-bird, eh?"

Ах ты, бесстрашный, непокойный житель ночной, а?

His name was Niphront. He was small and gray, like a saint. He drew out from his breast a turnip, an apple, a handful of peas, and placed them in my hand, saying:

Звали его Нифонт, был он маленький, седенький, похожий на святого, часто он доставал из-за пазухи репу, яблоко, горсть гороху и совал мне в руки, говоря:

"There you are, friend. There is a little present for you. Eat and enjoy it."

- На-ка, друг, я те гостинцу припас, покушай в сладость.

And conducting me to the bounds of the village, he said,

И провожал меня до околицы.

"Go, and God be with you!"

- Айда, с богом!

I arrived at the forest before dawn, laid my traps, and spreading out my coat, lay on the edge of the forest and waited for the day to come.

В лес я приходил к рассвету, налаживал снасти, развешивал манков, ложился на опушке леса и ждал, когда придёт день.

It was still.

Тихо.

Everything was wrapped in the deep autumn sleep. Through the gray mist the broad meadows under the hill were hardly visible. They were cut in two by the Volga, across which they met and separated again, melting away in the fog.

Всё вокруг застыло в крепком осеннем сне; сквозь сероватую мглу чуть видны под горою широкие луга; они разрезаны Волгой, перекинулись через неё и расплылись, растаяли в туманах.

In the distance, behind the forest on the same side as the meadows, rose without hurry the bright sun. On the black mane of the forest lights flashed out, and my heart began to stir strangely, poignantly. Swifter and swifter the fog rose from the meadows, growing silver in the rays of the sun, and, following it, the bushes, trees, and hay-ricks rose from the ground. The meadows were simply flooded with the sun's rays and flowed on each side, red-gold.

Далеко, за лесами луговой стороны, восходит, не торопясь, посветлевшее солнце, на чёрных гривах лесов вспыхивают огни, и начинается странное, трогающее душу движение: всё быстрее встаёт туман с лугов и серебрится в солнечном луче, а за ним поднимаются с земли кусты, деревья, стога сена, луга точно тают под солнцем и текут во все стороны, рыжевато-золотые.

The sun just glanced at the still water by the bank, and it seemed as if the whole river moved toward the sun. as it rose higher and higher, joyfully blessed and warmed the denuded, chilled earth, which gave forth the sweet smell of autumn.

Вот солнце коснулось тихой воды у берега, -кажется, что вся река подвинулась, подалась туда, где окунулось солнце. Восходя всё выше, оно, радостное, благословляет, греет оголённую, озябшую землю, а земля кадит сладкими запахами осени.

The transparent air made the earth look enormous, boundlessly wide.

Прозрачный воздух показывает землю огромной, бесконечно расширяя её.

Everything seemed to be floating in the distance, and to be luring one to the farthest ends of the world.

Всё плывет вдоль и манит дойти до синих краёв земли.

I saw the sunrise ten times during those months, and each time a new world was born before my eyes, with a new beauty.

Я видел восход солнца в этом месте десятки раз и всегда предо мною рождался новый мир, по-новому красивый...

I loved the sun so much that its very name delighted me. The sweet sound of it was like a bell hidden in it. I loved to close my eyes and place my face right in the way of its hot rays to catch it in my hands when it came, like a sword, through the chinks of the fence or through the branches.

Я как-то особенно люблю солнце, мне нравится самое имя его, сладкие звуки имени, звон, скрытый в них; люблю, закрыв глаза, подставить лицо горячему лучу, поймать его на ладонь руки, когда он проходит мечом сквозь щель забора или между ветвей.

Grandfather had read over and over again "Prince Mikhail Chernigovski and the Lady Theodora who would not Worship the Sun," and my idea of these people was that they were black, like Gipsies, harsh, malignant, and always had bad eyes, like poor Mordovans.

Дедушка очень почитает "князь Михаила Черниговского и болярина Фёдора, не поклонившихся солнцу", - эти люди кажутся мне чёрными, как цыгане, угрюмыми, злыми, и у них всегда большие глаза, как у бедной мордвы.

When the sun rose over the meadows I involuntarily smiled with joy.

Когда солнце поднимется над лугами, я невольно улыбаюсь от радости.

Over me murmured the forest of firs, shaking off the drops of dew with its green paws. In the shadows and on the fern-leaves glistened, like silver brocade, the rime of the morning frost.

Надо мною звенит хвойный лес, отряхая с зелёных лап капли росы; в тени, под деревьями, на узорных листьях папоротника сверкает серебряной парчой иней утреннего заморозка.

The reddening grass was crushed by the rain; immovable stalks bowed their heads to the ground: but when the sun's rays fell on them a slight stir was noticeable among the herbs, as if, may be, it was the last effort of their lives.

Порыжевшая трава примята дождями, склонённые к земле стебли неподвижны, но когда на них падает светлый луч заметен лёгкий трепет в травах, быть может, последнее усилие жизни.

The birds awoke. Like gray balls of down, they fell from bough to bough. Flaming crossbills pecked with their crooked beaks the knots on the tallest firs. On the end of the fir-branches sang a white Apollyon titmouse, waving its long, rudder-like tail, looking askance suspiciously with its black, beady eyes at the net which I had spread.

Проснулись птицы; серые московки пуховыми шариками падают с ветки на ветку, огненные клесты крошат кривыми носами шишки на вершинах сосен, на конце сосновой лапы качается белая аполлоновка, взмахивая длинными рулевыми перьями, чёрный бисерный глазок недоверчиво косится на сеть, растянутую мной.

And suddenly the whole forest, which a minute ago had been solemnly pensive, was filled with the sound of a thousand bird - voices, with the bustle of living beings, the purest on the earth. In their image, man, the father of earthly beauty, created for his own consolation, elves, cherubim, and seraphim, and all the ranks of angels.

И как-то вдруг слышишь, что уже весь лес, за минуту важно задумчивый, налился сотнями птичьих голосов, наполнен хлопотами живых существ, чистейших на земле, - по образу их человек, отец красоты земной, создал в утешение себе эльфов, херувимов, серафимов и весь ангельский чин.

I was rather sorry to catch the little songsters, and had scruples about squeezing them into cages. I would rather have merely looked at them; but the hunter's passion and the desire to earn money drove away mypity.

Мне немножко жалко ловить пичужек, совестно сажать их в клетки, мне больше нравится смотреть на них, но охотничья страсть и желание заработать денег побеждают сожаление.

The birds mocked me with their artfulness. The blue titmouse, after a careful examination of the trap, understood her danger, and, approaching sidewise without running any risk, helped herself to some seed between the sticks of the trap.

Птицы смешат меня своими хитростями: лазоревая синица внимательно и подробно осмотрела западню, поняла, чем она грозит ей, и, зайдя сбоку, безопасно, ловко таскает семя сквозь палочки западни.

Titmouses are very clever, but they are very curious, and that is their undoing.

Синицы очень умны, но они слишком любопытны, и это губит их.

The proud bullfinches are stupid, and flocks of them fall into the nets, like overfed citizens into a church. When they find themselves shut up, they are very astonished, roll their eyes, and peck my fingers with their stout beaks.

Важные снегири - глуповаты: они идут в сеть целой стаей, как сытые мещане в церковь; когда их накроешь, они очень удивлены, выкатывают глаза и щиплют пальцы толстыми клювами.

The crossbill entered the trap calmly and seriously. This grasping, ignorant bird, unlike all the others, used to sit for a long time before the net, stretching out his long beak, and leaning on his thick tail. He can run up the trunk of trees like the woodpecker, always escorting the titmouse.

Клёст идёт в западню спокойно и солидно; поползень, неведомая, ни на кого не похожая птица, долго сидит перед сетью, поводя длинным носом, опираясь на толстый хвост; он бегает по стволам деревьев, как дятел, всегда сопровождая синиц.

About this smoke-gray singing-bird there is something unpleasant. No one loves it. And it loves no one.

В этой дымчатой пичужке есть что-то жуткое, она кажется одинокой, никто её не любит, и она никого.

Like the magpie, it likes to steal and hide bright things.

Он, как сорока, любит воровать и прятать мелкие блестящие вещи.

Before noon I had finished my catch, and went home through the forest. If I had gone by the high-road past the villages, the boys and young men would have taken my cages away from me and broken up my tackle. I had already experienced that once.

К полудню я кончаю ловлю, иду домой лесом и полями, - если идти большой дорогой, через деревни, мальчишки и парни отнимут клетки, порвут и поломают снасть, - это уж было испытано мною.

I arrived home in the evening tired and hungry, but I felt that I had grown older, had learned something new, and had gained strength during that day.

Я прихожу к вечеру усталый, голодный, но мне кажется, что за день я вырос, узнал что-то новое, стал сильнее.

This new strength gave me the power to listen calmly and without resentment to grandfather's jeers; seeing which, grandfather began to speak sensibly and seriously.

Эта новая сила даёт мне возможность слушать злые насмешки деда спокойно и беззлобно; видя это, дед начинал говорить толково, серьёзно:

"Give up this useless business! Give it up!

- Бросай пустые-то дела, брось!

No one ever got on through birds. Such a thing has never happened that I know of.

Через птиц никто в люди не выходил, не было такого случая, я знаю!

Go and find another place, and let your intelligence grow up there.

Избери-ка ты себе место и расти на нём свой разум.

Man has not been given life for nothing; he is God's grain, and he must produce an ear of corn.

Человек не для пустяков живёт, он - богово зерно, он должен дать колос зёрен добрых!

Man is like a ruble; put out at good interest it produces three rubles.

Человек - вроде рубля: перевернулся в хорошем обороте три целковых стало!

You think life is easy to live?

Думаешь, легко жить-то?

No, it is not all easy.

Нет, очень не легко!

The world of men is like a dark night, but every man must make his own light.

Мир человеку - темная ночь, каждый сам себе светить должен.

To every person is given enough for his ten fingers to hold, but every one wants to grasp by handfuls.

Всем дано по десятку пальцев, а всякий хочет больше взять своими-то руками.

One should be strong, but if one is weak, one must be artful. He who has little strength is weak, and he is neither in heaven nor in hell.

Надо явить силу, а нет силы - хитрость; кто мал да слаб, тот - ни в рай, ни в ад!

Live as if you are with others, but remember that you are alone. Whatever happens, never trust any one. If you believe your own eyes, you will measure crookedly.

Живи будто со всеми, а помни, что - один; всякого слушай, никому не верь; на глаз поверишь, криво отмеришь.

Hold your tongue. Neither town or house was built by the tongue, but rubles are made by the ax.

Помалкивай, - дома да города строят не языком, а рублём да топором.

You are neither a fool nor a Kalmuck, to whom all riches are like lice on sheep."

Ты не башкирец, не калмык, у коих всё богатство - вши да овцы...

He could talk like this all the evening, and I knew his words by heart.

Он мог говорить этими словами целый вечер, и я знал их на память.

The words pleased me, but I distrusted their meaning.

Слова нравились мне, но к смыслу их я относился недоверчиво.

From what he said it was plain that two forces hindered man from doing as he wished, God and other people.

Из его слов было ясно, что человеку мешают жить, как он хочет, две силы: бог и люди.

Seated at the window, grandmother wound the cotton for her lace. The spindle hummed under her skil - ful hands. She listened for a long time to grand - father's speech in silence, then she suddenly spoke.

Сидя у окна, бабушка сучила нитки для кружев; жужжало веретено в её ловких руках, она долго слушала дедову речь молча и вдруг говорила:

"It all depends upon whether the Mother of God smiles upon us."

- Всё будет так, как матерь божия улыбнётся.

"What's that?" cried grandfather.

- Чего это? - кричал дед.

"God!

- Бог!

I have not forgotten about God. I know all about God.

Я про бога не забыл, я бога знаю!

You old fool, has God sown fools on the earth, eh?"

Дура старая, что - бог-то дураков на землю посеял, что ли?

In my opinion the happiest people on earth were Cossacks and soldiers. Their lives were simple and gay.

...Мне казалось, что лучше всех живут на земле казаки и солдаты; жизнь у них - простая, весёлая.

On fine mornings they appeared in the hollow near our house quite early. Scattering over the bare fields like white mushrooms, they began a complicated, interesting game. Agile and strong in their white blouses, they ran about the field with guns in their hands, disappeared in the hollow, and suddenly, at the sound of the bugle, again spread themselves over the field with shouts of "Hurrah!" accompanied by the ominous sounds of the drum. They ran straight at our house with fixed bayonets, and they looked as if they would knock it down and sweep it away, like a hay-rick, in a minute.

В хорошую погоду они рано утром являлись против нашего дома, за оврагом, усеяв голое поле, точно белые грибы, и начинали сложную, интересную игру: ловкие, сильные, в белых рубахах, они весело бегали по полю с ружьями в руках, исчезали в овраге и вдруг, по зову трубы, снова высыпавшись на поле, с криками "ура", под зловещий бой барабанов, бежали прямо на наш дом, ощетинившись штыками, и казалось, что сейчас они сковырнут с земли, размечут наш дом, как стог сена.

I cried "Hurrah!" too, and ran with them, quite carried away. The wicked rattle of the drum aroused in me a passionate desire to destroy something, to break down the fence, to hit other boys.

Я тоже кричал "ура" и самозабвенно бежал с ними; злая трель барабана вызывала у меня кипучее желание разрушить что-нибудь, изломать забор, бить мальчишек.

When they were resting, the soldiers used to give me a treat by teaching me how to signal and by showing me their heavy guns. Sometimes one of them would stick his bayonet into my stomach and cry, with a pretense of anger:

Во время отдыха солдаты угощали меня махоркой, показывали тяжёлые ружья, иногда тот или другой, направив штык в живот мне, кричал нарочито свирепо:

"Stick the cockroach!"

- Коли таракана!

The bayonet gleamed; it looked as if it were alive, and seemed to wind about like a snake about to coil itself up. It was rather terrifying, but more pleasant.

Штык блестел, казалось, что он живой, извивается, как змея, и хочет ужалить, - это было немножко боязно, но больше приятно.

The Mordovan drummer taught me to strike the drum with my fingers. At first he used to take me by the wrist, and, moving them so that he hurt me, would thrust the sticks into my crushed fingers.

Мордвин-барабанщик учил меня колотить палками по коже барабана; сначала он брал кисти моих рук и, вымотав их до боли, совал мне палки в намятые пальца.

"Hit it - one, two-one-tw-o-o!

- Стучи - рас-дува, рас-дува!

Rum te - tum!

Трам-та-та-там!

Beat it - left - softly, right - loudly, rum te -!" he shouted threateningly, opening wide his bird-like eyes.

Стучи ему - левы - тиха, правы - шибка, трам-та-та-там! - грозно кричал он, расширяя птичьи глаза.

I used to run about the field with the soldiers, almost to the end of the drill, and after it was finished, I used to escort them across the town to the barracks, listening to their loud songs, looking into their kind faces, all as new as five-ruble pieces just coined.

Я бегал по полю с солдатами вплоть до конца учения и потом провожал их через весь город до казарм, слушая громкие песни, разглядывая добрые лица, всё такие новенькие, точно пятачки, только что отчеканенные.

The close-packed mass of happy men passing up the streets in one united body aroused a feeling of friendliness in me, a desire to throw myself in among them as into a river, to enter into them as into a forest.

Плотная масса одинаковых людей весело текла по улице единою силою, возбуждавшей чувство приязни к ней, желание погрузиться в неё, как в реку, войти, как в лес.

These men were frightened of nothing; they could conquer anything; they were capable of anything; they could do anything they liked; and they were all simple and good.

Эти люди ничего не боятся, на всё смотрят смело, всё могут победить, они достигнут всего, чего захотят, а главное - все они простые, добрые.

But one day during the time they were resting a young non-commissioned officer gave me a fat cigarette.

Но однажды, во время отдыха, молодой унтер дал мне толстую папиросу.

"Smoke this!

- Покури!

I would not give them to any one. In fact I hardly like to give you one, my dear boy, they are so good."

Она у меня - этакая, никому бы не дал, да уж больно ты парень хорош!

I smoked it.

Я закурил.

He moved away a few steps, and suddenly a red flame blinded me, burning my fingers, my nose, my eyebrows. A gray, acrid smoke made me splutter and cough. Blinded, terrified, I stamped on the ground, and the soldiers, who had formed a ring around me, laughed loudly and heartily.

Он отодвинулся на шаг, и вдруг красное пламя ослепило меня, обожгло мне пальцы, нос, брови; серый солёный дым заставил чихать и кашлять; слепой, испуганный, я топтался на месте, а солдаты, окружив меня плотным кольцом, хохотали громко и весело.

I ran away home. Whistles and laughter followed me; something cracked like a shepherd's whip.

Я пошёл домой, - свист и смех катились за мной, что-то щёлкнуло, точно кнут пастуха.

My burned fingers hurt me, my face smarted, tears flowed from my eyes; but it was not the pain which oppressed me, only a heavy, dull amazement.

Болели обожжённые пальцы, саднило лицо, из глаз текли слёзы, но меня угнетала не боль, а тяжёлое, тупое удивление: зачем это сделано со мной?

Why should this amuse these good fellows?

Почему это забавляет добрых парней?

When I reached home I climbed up to the attic and sat there a long time brooding over this inexplicable cruelty which stood so repulsively in my path.

Дома я залез на чердак и долго сидел там, вспоминая всё необъяснимо жестокое, что так обильно встречалось на пути моём.

I had a peculiarly clear and vivid memory of the little soldier from Sarapulia standing before me, as large as life, and saying:

Особенно ярко и живо вспомнился мне маленький солдатик из Сарапула, - стоит предо мной и, словно живой, спрашивает:

"Well, do you understand?"

- Что? Понял?

Soon I had to go through something still more depressing and disgusting.

Вскоре мне пришлось пережить ещё нечто более тяжёлое и поразительное.

I had begun to run about in the barracks of the Cossacks, which stood near the Pecherski Square.

Я стал бегать в казармы казаков, - они стояли около Печёрской слободы.

The Cossacks seemed different from the soldiers, not because they rode so skilfully oh horseback and were dressed more beautifully, but because they spoke in a different way, sang different songs, and danced beautifully.

Казаки казались иными, чем солдаты, не потому, что они ловко ездили на лошадях и были красивее одеты, - они иначе говорили, пели другие песни и прекрасно плясали.

In the evening, after they had seen to their horses, they used to gather in a ring near the stables, and a little red-haired Cossack, shaking his tufts of hair, sang softly in a high-pitched voice, like a trumpet. The long-drawn-out, sad song flowed out upon the Don and the blue Dounia.

Бывало, по вечерам, вычистив лошадей, они соберутся в кружок около конюшен, и маленький рыжий казак, встряхнув вихрами, высоким голосом запоёт, как медная труба; тихонько, напряжённо вытягиваясь, заведёт печальную песню про тихий Дон, синий Дунай.

His eyes were closed, like the eyes of a linnet, which often sings till it falls dead from the branch to the ground. The collar of his Cossack shirt was undone. His collar-bone was visible, looking like a copper band. In fact, he was altogether metallic, coppery.

Глаза у него закрыты, как закрывает их зорянка-птица, которая часто поёт до того, что падает с ветки на землю мёртвой, ворот рубахи казака расстёгнут, видны ключицы, точно медные удила, и весь этот человек - литой, медный.

Swaying on his thin legs, as if the earth under him were rocking, spreading out his hands, he seemed sightless, but full of sound. He, as it were, ceased to be a man, and became a brass instrument.

Качаясь на тонких ногах, точно земля под ним волнуется, разводя руками, слепой и звонкий, он как бы перестал быть человеком, стал трубою горниста, свирелью пастуха.

Sometimes it seemed to me that he was falling, that he would fall on his back to the ground, and die like the linnet, because he put into the song all his soul and all his strength.

Иногда мне казалось, что он опрокинется, упадёт спиною на землю и умрёт, как зорянка, - потому что истратил на песню всю свою душу, всю её силу.

With their hands in their pockets or behind their broad backs, his comrades stood round in a ring, sternly looking at his brassy face. Beating time with their hands, softly spitting into space, they joined in earnestly, softly, as if they were in the choir in church.

Спрятав руки в карманы и за широкие спины, вокруг него венком стоят товарищи, строго смотрят на его медное лицо, следят за рукою, тихо плавающей в воздухе, и поют важно, спокойно, как в церкви на клиросе.

All of them, bearded and shaven, looked like icons, stern and set apart from other people.

Все они - бородатые и безбородые - были в эту минуту похожи на иконы: такие же грозные и отдалённые от людей.

The song was long, like a long street, and as level, as broad and as wide. When I listened to him I forgot everything else, whether it was day or night upon the earth, whether I was an old man or a little boy. Everything else was forgotten.

Песня длинна, как большая дорога, она такая же ровная, широкая и мудрая; когда слушаешь её, то забываешь - день на земле или ночь, мальчишка я или уже старик, забываешь всё!

The voice of the singer died away. The sighs of the horses were audible as they grieved for their native steppes, and gently, but surely, the autumn night crept up from the fields. My heart swelled and almost burst with a multitude of extraordinary feelings, and a great, speechless love for human creatures and the earth.

Замрут голоса певцов, - слышно, как вздыхают кони, тоскуя по приволью степей, как тихо и неустранимо двигается с поля осенняя ночь; а сердце растёт и хочет разорваться от полноты каких-то необычных чувств и от великой, немой любви к людям, к земле.

The little copper-colored Cossack seemed to me to be no man, but something much more significant - a legendary being, better and on a higher plane than ordinary people.

Маленький, медный казак казался мне не человеком, а чем-то более значительным -сказочным существом, лучше и выше всех людей.

I could not talk to him.

Я не мог говорить с ним.

When he asked me a question I smiled blissfully and remained shyly silent.

Когда он спрашивал меня о чём-нибудь, я счастливо улыбался и молчал смущённо.

I was ready to follow him anywhere, silently and humbly, like a dog. All I wanted was to see him often, and to hear him sing.

Я готов был ходить за ним молча и покорно, как собака, только бы чаще видеть его, слышать, как он поёт. Однажды я видел, как он, стоя в углу конюшни, подняв к лицу руку, рассматривает надетое на пальце гладкое серебряное кольцо; его красивые губы шевелились, маленькие рыжие усы вздрагивали, лицо было грустное, обиженное. Но как-то раз, тёмным вечером, я пришёл с клетками в трактир на Старой Сенной площади, трактирщик был страстный любитель певчих птиц и часто покупал их у меня. Казак сидел около стойки, в углу, между печью и стеной; с ним была дородная женщина, почти вдвое больше его телом, её круглое лицо лоснилось, как сафьян, она смотрела на него ласковыми глазами матери, немножко тревожно; он был пьян, шаркал вытянутыми ногами по полу и, должно быть, больно задевал ноги женщины, - она, вздрагивая, морщилась, просила его тихонько: - Не

дурите... Казак с великим усилием поднимал брови, но они вяло снова опускались. Ему было жарко, он расстегнул мундир и рубаху, обнажив шею. Женщина, спустив платок с головы на плечи, положила на стол крепкие белые руки, сцепив пальцы докрасна. Чем больше я смотрел на них, тем более он казался мне провинившимся сыном доброй матери; она что-то говорила ему ласково и укоризненно, а он молчал смущённо, -нечем было ответить на заслуженные упрёки. Вдруг он встал, словно уколотый, неверно - низко на лоб - надел фуражку, пришлёпнул её ладонью и, не застегиваясь, пошёл к двери; женщина тоже поднялась, сказав трактирщику: - Мы сейчас

воротимся, Кузьмич... Люди проводили их

смехом, шутками. Кто-то сказал густо и сурово: - Вернётся лоцман, - он ей задаст! Я ушёл вслед за ними; они опередили меня шагов на десять, двигаясь во тьме, наискось площади, целиком по грязи, к откосу, высокому берегу Волги. Мне было видно, как шатается женщина, поддерживая казака, я слышал, как чавкает грязь под их ногами; женщина негромко, умоляюще спрашивала: - Куда же вы? Ну, куда же? Я

пошёл за ними по грязи, хотя это была не моя дорога. Когда они дошли до панели откоса, казак остановился, отошёл от женщины на шаг и вдруг ударил её в лицо; она вскрикнула с удивлением и испугом: - Ой, да за что же это? Я тоже

испугался; подбежал вплоть к ним, а казак схватил женщину поперёк тела, перебросил её через перила под гору, прыгнул за нею, и оба они покатились вниз, по траве откоса, чёрной кучей. Я обомлел, замер, слушая, как там, внизу, трещит, рвётся платье, рычит казак, а низкий голос женщины бормочет, прерываясь: - Я закричу...

закричу... Она громко, болезненно охнула, и стало тихо. Я нащупал камень, пустил его вниз, -

зашуршала трава. На площади хлопала стеклянная дверь кабака, кто-то ухнул, должно быть, упал, и снова тишина, готовая каждую секунду испугать чем-то. Под горою появился большой белый ком; всхлипывая и сопя, он тихо, неровно поднимается кверху, - я различаю женщину. Она идёт на четвереньках, как овца, мне видно, что она по пояс голая, висят её большие груди, и кажется, что у неё три лица. Вот она добралась до перил, села на них почти рядом со мною, дышит, точно запаленная лошадь, оправляя сбитые волосы; на белизне её тела ясно видны тёмные пятна грязи; она плачет, стирает слёзы со щёк движениями умывающейся кошки, видит меня и тихонько восклицает: - Г осподи -кто это? Уйди, бесстыдник! Я не могу уйти, окаменев от изумления и горького, тоскливого чувства, - мне вспоминаются слова бабушкиной сестры: "Баба - сила, Ева самого бога обманула..." Женщина встала и, прикрыв грудь обрывками платья, обнажив ноги, быстро пошла прочь, а из-под горы поднялся казак, замахал в воздухе белыми тряпками, тихонько свистнул, прислушался и заговорил весёлым голосом: -Дарья! Что? Казак всегда возьмёт что надо... ты думала - пьяный? Не-е, это я тебе показался... Дарья! Он стоит твердо, голос его звучит трезво и насмешливо. Нагнувшись, он вытер тряпками свои сапоги и заговорил снова: - Эй, возьми кофту... Дашк! Да не ломайся... И казак громко произнёс позорное женщине слово. Я сижу на куче щебня, слушая этот голос, одинокий в ночной тишине и такой подавляюще властный. Перед глазами пляшут огни фонарей на площади; справа, в чёрной куче деревьев, возвышается белый институт благородных девиц. Лениво нанизывая грязные слова одно на другое, казак идёт на площадь, помахивая белым тряпьём, и наконец исчезает, как дурной сон. Внизу, под откосом, на водокачке пыхтит пароотводная трубка, по съезду катится пролётка извозчика, вокруг - ни души. Отравленный, я иду вдоль откоса, сжимая в руке холодный камень, - я не успел бросить его в казака. Около церкви Георгия Победоносца меня остановил ночной сторож, сердито расспрашивая - кто я, что несу за спиной в мешке. Я подробно рассказал ему о казаке -он начал хохотать, покрикивая: - Ловко-о! Казаки, брат, дотошный народ, они не нам чета! А бабёнка-то сука... Он подавился смехом, а я пошёл дальше, не понимая - над чем же он смеётся? И думал в ужасе: а что, если бы такое случилось с моей матерью, с бабушкой?

CHAPTER VIII

VIII

WHEN the snows came, grandfather once more took me to grandmother's sister.

Когда выпал снег, дед снова отвёл меня к сестре бабушки.

"It will do you no harm," he said to me.

- Это не худо для тебя, не худо, - говорил он мне.

I seemed to have had a wonderful lot of experience during the summer. I felt that I had grown older and cleverer, and the dullness of my master's house seemed worse than ever.

Мне казалось, что за лето я прожил страшно много, постарел и поумнел, а у хозяев в это время скука стала гуще.

They fell ill as often as ever, upsetting their stomachs with offensive poisons, and giv - ing one another detailed accounts of the progress of their illnesses.

Всё так же часто они хворают, расстраивая себе желудки обильной едой, так же подробно рассказывают друг другу о ходе болезней, старуха так же страшно и злобно молится богу.

The old woman prayed to God in the same terrible and malignant way. The young mistress had grown thin, but she moved about just as pompously and slowly as when she was expecting her child.

Молодая хозяйка после родов похудела, умалилась в пространстве, но двигается столь же важно и медленно, как беременная.

When she stitched at the baby-clothes she always sang the same song softly to herself:

Когда она шьёт детям бельё, то тихонько поёт всегда одну песню:

"Spiria, Spiria, Spiridon,

Спиря, Спиря, Спиридон,

Spiria, my little brother,

Спиря, братик мой родной;

I will sit in the sledge myself

Сама сяду в саночки,

And Spiria on the foot-board."

Спирю - на запяточки...

If any one went into the room she left off singing at once and cried angrily:

Если войти в комнату, она тотчас перестаёт петь и сердито кричит:

"What do you want?"

- Чего тебе?

I fully believed that she knew no other song but that.

Я уверен, что она не знала ни одной песни, кроме этой.

In the evenings they used to call me into the sitting-room, and the order was given: i8o

Вечером хозяева зовут меня в комнату и приказывают:

"Now tell us how you lived on the boat."

- Ну-ка, расскажи, как ты жил на пароходе!

I sat on a chair near the door and spoke. I liked to recall a different life from this which I was forced to lead against my will.

Я сажусь на стул около двери уборной и говорю; мне приятно вспоминать о другой жизни в этой, куда меня сунули против моей воли.

I was so interested that I forgot my audience, but not for long. The women, who had never been on a boat, asked me:

Я увлекаюсь, забываю о слушателях, но -ненадолго; женщины никогда не ездили на пароходе и спрашивают меня:

"But it was very alarming, wasn't it?"

- А всё-таки поди-ка боязно?

I did not understand. Why should it be alarming?

Я не понимаю - чего бояться?

"Why, the boat might go down any moment, and every one would be drowned."

- А вдруг он свернёт на глубокое место да и потонет!

The master burst out laughing, and I, although I knew that boats did not sink just because there were deep places, could not convince the women.

Хозяин хохочет, а я - хотя и знаю, что пароходы не тонут на глубоких местах, - не могу убедить в этом женщин.

The old woman was certain that the boat did not float on the water, but went along on wheels on the bottom of the river, like a cart on dry land.

Старуха уверена, что пароход не плавает по воде, а идёт, упираясь колёсами в дно реки, как телега по земле.

"If they are made of iron, how can they float?

- Коли он железный, как же он плывёт?

An ax will not float; no fear!"

Небось топор не плавает...

"But a scoop does not sink in the water."

- А ковш ведь не тонет в воде?

"There's a comparison to make!

- Сравнил!

A scoop is a small thing, nothing to speak of."

Ковш - маленький, пустой...

When I spoke of Smouri and his books they regarded me with contempt. The old lady said that only fools and heretics wrote books.

Когда я говорю о Смуром и его книгах, они смотрят на меня подозрительно; старуха говорит, что книги сочиняют дураки и еретики.

"What about the Psalms and King David?"

- А псалтирь? А царь Давид?

"The Psalms are sacred writings, and King David prayed God to forgive him for writing the Psalms."

- Псалтирь - священное писание, да и то царь Давид прощенья просил у бога за псалтирь.

"Where does it say so?"

- Где это сказано?

"In the palms of my hands; that's where! When I get hold of you by the neck you will learn where."

- На ладони у меня, - я те вот хвачу по затылку, и узнаешь - где!

She knew everything; she spoke on all subjects with conviction and always savagely.

Она всё знает, обо всём говорит уверенно и всегда - дико.

"A Tatar died on the Pechorka, and his soul came out of his mouth as black as tar."

- На Печорке татарин помер, так душа у него горлом излилась, чёрная, как дёготь!

"Soul? Spirit?" I said, but she cried contemptuously:

- Душа - дух, - говорю я, но она презрительно кричит:

"Of a Tatar!

- У татарина-то?

Fool!"

Дурак!

The young mistress was afraid of books, too.

Молодая хозяйка тоже боится книг.

"It is very injurious to read books, and especially when you are young," she said.

- Это очень вредно книжки читать, а особенно - в молодых годах, говорит она.

"At home, at Grebeshka, there was a young girl of good family who read and read, and the end of it was that she fell in love with the deacon, and the deacon's wife so shamed her that it was terrible to see.

- У нас на Гребешке одна девица хорошего семейства читала-читала, да - в дьякона и влюбилась. Так дьяконова жена так срамила её -ужас даже!

In the street, before everybody."

На улице, при людях...

Sometimes I used words out of Smouri's books, in one of which, one without beginning or end, was written,

Иногда я употреблял слова из книг Смурого; в одной из них, без начала и конца, было сказано:

"Strictly speaking, no one person really invented powder; as is always the case, it appeared at the end of a long series of minor observations and discoveries."

"Собственно говоря, никто не изобрел пороха; как всегда, он явился в конце длинного ряда мелких наблюдений и открытий".

I do not know why I remembered these words so well. What I liked best of all was the joining of two phrases, "strictly speaking, no one person really invented powder." I was aware of force underlying them; but they brought me sorrow, ludicrous sor -row.

Не знаю почему, но мне очень запомнилась эта фраза, особенно же полюбилось сочетание двух слов: "собственно говоря"; я чувствовал в них силу, - много они принесли горя мне, смешного горя.

It happened thus.

Есть такое.

One day when my employers proposed that I should tell them about something which had happened on the boat I answered:

Однажды, на предложение хозяев рассказать им ещё что-нибудь о пароходе, я ответил:

"I haven't anything left to tell, strictly speaking."

- Мне уж нечего рассказывать, собственно говоря...

This amazed them. They cried:

Это их изумило, они закаркали:

"What?

- Как?

What's that you said?'

Как ты сказал?

And all four began to laugh in a friendly fashion, repeating:

И все четверо начали дружно хохотать, повторяя:

"'Strictly speaking,' - ah. Lord!"

- Собственно говоря, а - ба-атюшки!

Even the master said to me:

Даже хозяин сказал мне:

"You have thought that out badly, old fellow."

- Плохо ты выдумал, чудак!

And for a long time after that they used to call me:

С той поры они долго звали меня:

"Hi, 'strictly speaking,' come here and wipe up the floor after the baby, strictly speaking."

- Эй, собственно говоря! Иди-ка подотри пол за ребенком, собственно говоря...

This stupid banter did not offend, but it greatly surprised, me.

Это бестолковое издевательство не обижало, но очень удивляло меня.

I lived in a fog of stupefying grief, and I worked hard in order to fight against it.

Я жил в тумане отупляющей тоски и, чтобы побороть её, старался как можно больше работать.

I did not feel my inefficiencies when I was at work. In the house were two young children. The nurses never pleased the mistresses, and were continually being changed. I had to wait upon the children, to wash baby-clothes every day, and every week I had to go to the Jandarmski Fountain to rinse the linen. Here I was derided by the washerwomen:

Недостатка в работе не ощущалось, - в доме было двое младенцев, няньки не угождали хозяевам, их постоянно меняли; я должен был возиться с младенцами, каждый день мыл пелёнки и каждую неделю ходил на Жандармский ключ полоскать бельё, - там меня осмеивали прачки.

"Why are you doing women's work?"

- Ты что за бабье дело взялся?

Sometimes they worked me up to such a pitch that I slapped them with the wet, twisted linen. They paid me back generously for this, but I found them merry and interesting.

Иногда они доводили меня до того, что я шлёпал их жгутами мокрого белья, они щедро платили мне тем же, но с ними было весело, интересно.

The Jandarmski Fountain ran along the bottom of a deep causeway and fell into the Oka. The causeway cut the town off from the field which was called, from the name of an ancient god, Yarilo.

Жандармский ключ бежал по дну глубокого оврага, спускаясь к Оке, овраг отрезал от города поле, названное именем древнего бога - Ярило.

On that field, near Semika, the inhabitants of the town had made a promenade. Grandmother had told me that in the days of her youth people still believed in Yarilo and offered sacrifices to him. They took a wheel, covered it with tarred tow, and let it roll down the hill with cries and songs, watching to see if the burning wheel would roll as far as the Oka.

На этом поле, по семикам, городское мещанство устраивало гулянье; бабушка говорила мне, что в годы её молодости народ ещё веровал Яриле и приносил ему жертву: брали колесо, обвёртывали его смолёной паклей и, пустив под гору, с криками, с песнями, следили - докатится ли огненное колесо до Оки.

If it did, the god Yarilo had accepted the sacrifice; the summer would be sunny and happy.

Если докатится, бог Ярило принял жертву: лето будет солнечное и счастливое.

The washerwomen were for the most part from Yarilo, bold, headstrong women who had the life of the town at their finger-ends. It was very interesting to hear their tales of the merchants, chinovniks and officers for whom they worked.

Прачки были, в большинстве, с Ярила, всё бойкие, зубастые бабы; они знали всю жизнь города, и было очень интересно слушать их рассказы о купцах, чиновниках, офицерах, на которых они работали.

To rinse the linen in winter in the icy water of the river was work for a galley-slave. All the women had their hands so frost-bitten that the skin was broken.

Полоскать бельё зимою, в ледяной воде ручья -каторжное дело; у всех женщин руки до того мёрзли, что трескалась кожа.

Bending over the stream, inclosed in a wooden trough, under an old penthouse full of crevices, which was no protection against either wind or snow, the women rinsed the linen. Their faces were flushed, pinched by the frost. The frost burned their wet fingers; they could not bend them. Tears trickled from their eyes, but they chatted all the time, telling one another different stories, bearing themselves with a peculiar bravery toward every one and everything.

Согнувшись над ручьём, запертым в деревянную колоду, под стареньким, щелявым навесом, который не защищал от снега и ветра, бабы полоскали бельё; лица их налиты кровью, нащипаны морозом; мороз жжёт мокрые пальцы, они не гнутся, из глаз текут слёзы, а женщины неуёмно гуторят, передавая друг другу разные истории, относясь ко всем и ко всему с какой-то особенной храбростью.

The best of all the stories were told by Natalia Kozlovski, a woman of about thirty, fresh-faced, strong, with laughing eyes and a peculiarly facile and sharp tongue.

Лучше всех рассказывала Наталья Козловская, женщина лет за тридцать, свежая, крепкая, с насмешливыми глазами, с каким-то особенно гибким и острым языком.

All her companions had a high regard for her; she was consulted on all sorts of affairs, and much admired for her skill in work, for the neatness of her attire, and because she had been able to send her daughter to the high school.

Она пользовалась вниманием всех подруг, с нею советовались о разных делах и уважали её за ловкость в работе, за аккуратную одежду, за то, что она отдала дочь учиться в гимназию.

When, bending under the weight of two baskets of wet linen, she came down the hill on the slippery footpath, they greeted her gladly, and asked solicitously:

Когда она, сгибаясь под тяжестью двух корзин с мокрым бельём, спускалась с горы по скользкой тропе, её встречали весело, заботливо спрашивали:

"Well, and how is the daughter?"

- Как дочка-то?

"Very well, thank you; she is learning well, thank God!"

- Ничего, спасибо, учится, слава богу!

"Look at that now! She will be a lady."

- Гляди - барыней будет?

"That's why I am having her taught.

- А того ради и учу.

Where do the ladies with the painted faces come from?

Откуда баре, холёные хари?

They all come from us, from the black earth. And where else should they come from?

Все из нас, из черноты земной, а откуда ещё-то?

He who has the most knowledge has the longest arms and can take more, and the one who takes the most has the honor and glory.

Чем больше науки, тем длинней руки, больше возьмут; а кем больше взято, у того дело и свято...

God sends us into the world as stupid children and expects to take us back as wise old people, which means that we must learn!"

Бог посылает нас сюда глупыми детьми, а назад требует умными стариками, значит - надо учиться!

When she spoke every one was silent, listening attentively to her fluent, self-confident speech.

Когда она говорила, все молчали, внимательно слушая складную, уверенную речь.

They praised her to her face and behind her back, amazed at her cleverness, her intellect; but no one tried to imitate her.

Её хвалили в глаза и за глаза, удивлялись её выносливости, разуму, но - никто не подражал ей.

She had sewn brown leather from the leg of a boot, over the sleeve of her bodice which saved her from the necessity of baring her arms to the elbow, and prevented her sleeves from getting wet.

Она обшила себе рукава кофты рыжей кожей от голенища сапога, - это позволяло ей не обнажать рук по локти, не мочить рукава.

They all said what a good idea it was, but not one of them followed her example. When I did so they laughed at me.

Все говорили, что она хорошо придумала, но никто не сделал этого себе, а когда сделал я - меня осмеяли:

"Ekh, you! Letting a woman teach you!"

- Эх ты, у бабы разуму учишься?

With reference to her daughter she said:

Про дочь её говорили:

"That is an important affair.

- Эко важное дело!

There will be one more young lady in the world. Is that a small thing?

Ну, одной барыней больше будет, легко ли?

But of course she may not be able to finish her studies; she may die.

Да, может, ещё и не доучится, помрёт...

And it is not an easy life for those who are students, you see. There was that daughter of the Bakhilovs. She studied and studied, and even became a teacher herself. Once you become a teacher, you know, you are settled for life."

- Тоже ведь и учёные не сладко живут: вон у Бахилова дочь-то училась-училась, да и сама в учительши пошла, ну, а коли учительша, значит -вековуша...

"Of course, if they marry, they can do without education; that is, if they have something else to recom - mend them."

- Конешно! Замуж-то и без грамоты возьмут, было бы за что взять...

"A woman's wit lies not in her head."

- Бабий ум не в голове...

It was strange and embarrassing to hear them speak about themselves with such lack of reticence.

Было странно и неловко слушать, что они сами о себе говорят столь бесстыдно.

I knew how sailors, soldiers, and tillers of the soil spoke about women. I heard men always boasting among themselves of their skill in deceiving women, of cunning in their relations with them. I felt that their attitude toward "females" was hostile, but generally there was a ring of something in these boastings which led me to suppose that these stories were merely brag, inventions, and not the truth.

Я знал, как говорят о женщинах матросы, солдаты, землекопы, я видел, что мужчины всегда хвастаются друг перед другом своей ловкостью в обманах женщин, выносливостью в сношениях с ними; я чувствовал, что они относятся к "бабам" враждебно, но почти всегда за рассказами мужчин о своих победах, вместе с хвастовством, звучало что-то, позволявшее мне думать, что в этих рассказах хвастовства и выдумки больше, чем правды.

The washerwomen did not tell one another about their love adventures, but in whatever they said about men I detected an undercurrent of derision, of malice, and I thought it might be true that woman was strength.

Прачки не рассказывали друг другу о своих любовных приключениях, но во всём, что говорилось ими о мужиках, я слышал чувство насмешливое, злое и думал, что, пожалуй, это правда: баба - сила!

"Even when they don't go about among their fellows and make friends, they come to women, every one of them!" said Natalia one day, and an old woman cried to her in a rheumy voice:

- Как ни кружись, с кем ни дружись, а к бабе придёшь, не минуешь, сказала однажды Наталья, и какая-то старуха простуженным голосом крикнула ей:

"And to whom else should they go?

- А куда кроме?

Even from God monks and hermits come to us."

От бога и то к нам уходят, монахи-те, отшельники-те...

These conversations amid the weeping splash of the water, the slapping of wet clothes on the ground, or against the dirty chinks, which not even the snow could hide with its clean cover - these shameless, malicious conversations about secret things, about that from which all races and peoples have sprung, roused in me a timid disgust, forced my thoughts and feelings to fix themselves on "the romances" which surrounded and irritated me. For me the understanding of the "romances" was closely intertwined with representations of obscure, immoral stories.

Эти разговоры под плачущий плеск воды, шлёпанье мокрых тряпок, на дне оврага, в грязной щели, которую даже зимний снег не мог прикрыть своим чистым покровом, эти бесстыдные, злые беседы о тайном, о том, откуда все племена и народы, вызывали у меня пугливое отвращение, отталкивая мысль и чувство в сторону от "романов", назойливо окружавших меня; с понятием о "романе" у меня прочно связалось представление о грязной, распутной истории.

However, whether I was with the washerwomen, or in the kitchen with the orderlies or in cellars where lived the field laborers, I found it much more interesting than to be at home, where the stilted conversa - tions were always on the same lines, where the same things happened over and over again, arousing nothing but a feeling of constraint and embittered bore - dom.

Но всё-таки в овраге, среди прачек, в кухнях у денщиков, в подвале у рабочих-землекопов было несравнимо интереснее, чем дома, где застывшее однообразие речей, понятий, событий вызывало только тяжкую и злую скуку.

My employers dwelt within the magic circle of food, illness, sleep, and the anxieties attendant on preparing for eating and sleeping. They spoke of sin and of death, of which they were much afraid. They rubbed against one another as grains of corn are rubbed against the grindstone, which they expect every moment to crush them.

Хозяева жили в заколдованном кругу еды, болезней, сна, суетливых приготовлений к еде, ко сну; они говорили о грехах, о смерти, очень боялись её, они толклись, как зёрна вокруг жернова, всегда ожидая, что вот он раздавит их.

In my free time I used to go into the shed to chop wood, desiring to be alone. But that rarely happened. The orderlies used to come and talk about the news of the yard.

В свободные часы я уходил в сарай колоть дрова, желая побыть наедине с самим собою, но это редко удавалось, - приходили денщики и рассказывали о жизни на дворе.

Ermokhin and Sidorov came more often than the others.

Чаще других ко мне являлись в сарай Ермохин и Сидоров.

The former was a long, bow-backed Kalougan, with thick, strong veins all over him, a small head, and dull eyes.

Первый длинный, сутулый калужанин, весь свитый из толстых и крепких жил, малоголовый, с мутными глазами.

He was lazy and irritatingly stupid; he moved slowly and clumsily, and when he saw a woman he blinked and bent forward, just as if he were going to throw himself at her feet.

Он был ленив, досадно глуп, двигался медленно, неловко, а когда видел женщину, то мычал и наклонялся вперед, точно хотел упасть в ноги ей.

All the yard was amazed by his swift conquest of the cooks and the maids, and envied him. They were all afraid of his bear-like strength.

Все на дворе удивлялись быстроте его побед над кухарками, горничными, завидовали ему, боялись его медвежьей силы.

Sidorov, a lean, bony native of Tula, was always sad, spoke softly, and loved to gaze into dark corners. He would relate some incident in a low voice, or sit in silence, looking into the darkest corner.

Сидоров, тощий и костлявый туляк, был всегда печален, говорил тихонько, кашлял осторожно, глаза его пугливо горели, он очень любил смотреть в тёмные углы; рассказывает ли что-нибудь вполголоса, или сидит молча, но всегда смотрит в тот угол, где темнее.

"What are you looking at?"

- Ты что смотришь?

"I thought I saw a mouse running about.

- А может, мыша выбежит...

I love mice; they run to and fro so quietly."

Люблю мышей, такие, катаются, тихонькие...

I used to write letters home for these orderlies -love-letters. I liked this, but it was pleasanter to write letters for Sidorov than for any of the others. Every Saturday regularly he sent a letter to his sister at Tula.

Я писал денщикам письма в деревни, записки возлюбленным, мне это нравилось; но было приятнее, чем для других, писать письма для Сидорова, он аккуратно каждую субботу посылал письма сестре в Тулу.

He invited me into his kitchen, sat down beside me at the table, and, rubbing his close-cropped hair hard, whispered in my ear:

Пригласив меня к себе в кухню, он садился за стол рядом со мною, крепко растирал ладонями стриженую голову и шептал в ухо мне:

"Well, go on.

- Ну, валяй!

Begin it as it ought to be begun. 'My dearest sister, may you be in good health for many years' - you know how it ought to go.

Сначала - как надо: любезнейшая моя сестрица, здравствуй на много лет - как надо!

And now write, 'I received the ruble; only you need not have sent it. But I thank you.

Теперь пиши: рубль я получил, только этого не надо и благодарю.

I want for nothing; we live well here.' As a matter of fact, we do not live at all well, but like dogs; but there is no need to write that. Write that we live well.

Мне ничего не надо, мы живём хорошо, - мы живём вовсе не хорошо, а как собаки, ну, ты про то не пиши, а пиши - хорошо!

She is little, only fourteen years old. Why should she know?

Она маленькая, ей четырнадцать лет всего - зачем ей знать?

Now write by yourself, as you have been taught."

Теперь пиши сам, как тебя учили...

He pressed upon me from the left side, breathing into my ear hotly and odorously, and whispered perseveringly:

Он наваливался на меня с левого бока, горячо и пахуче дышал в ухо мне и шептал настойчиво: - Чтоб она не давала парням обниматься с нею и трогать её за груди и никак!

"Write 'if any one speaks tenderly to you, you are not to believe him. He wants to deceive you, and ruin you.' "

Пиши: если кто говорит ласково, ты ему не верь, это он хочет обмануть вас, испортить...

His face was flushed by his effort to keep back a cough. Tears stood in his eyes. He leaned on the table and pushed against me.

От усилий сдержать кашель серое лицо его наливалось кровью, он надувал щёки, на глазах выступали слёзы, он ёрзал по стулу и толкал меня.

"You are hindering me!"

- Ты мешаешь!

"It is all right; go on I

- Ничего, пиши!..

'Above all, never believe gentlemen. They will lead a girl wrong the first time they see her.

Господам не верь больше всего, они обманут девушку в один раз.

They know exactly what to say.

Он знает свои слова и всё может сказать, а как ты ему поверила, то - тебя в публичный дом.

And if you have saved any money, give it to the priest to keep for you, if he is a good man.

А если накопишь рубль, так отдай попу, он и сохранит, когда хороший человек.

But the best thing, is to bury it in the ground, and remember the spot.' "

А лучше зарывай в землю, чтоб никто не видел, и помни - где.

It was miserable work trying to listen to this whisper, which was drowned by the squeaking of the tin ventilator in the fortochka, I looked at the blackened front of the stove, at the china cupboard covered with flies. The kitchen was certainly very dirty, overrun with bugs, redolent with an acrid smell of burnt fat, kerosene, and smoke.

Было очень грустно слушать этот шопот, заглушаемый визгом жестяного вертуна форточки. Я оглядываюсь на закопчённое чело печи, на шкаф с посудой, засиженный мухами, -кухня невероятно грязна, обильна клопами, горько пропахла жареным маслом, керосином, дымом.

On the stove, among the sticks of wood, cockroaches crawled in and out. A sense of melancholy stole over my heart. I could have cried with pity for the soldier and his sister.

На печи, в лучине, шуршат тараканы, уныние вливается в душу, почти до слёз жалко солдата, его сестру.

Was it possible, was it right that people should live like this?

Разве можно, разве хорошо жить так?

I wrote something, no longer listening to Sidorov's whisper. I wrote of the misery and repulsiveness of life, and he said to me, sighing:

Я пишу что-то, уже не слушая шопот Сидорова, пишу о том, как скучно и обидно жить, а он, вздыхая, говорит мне:

"You have written a lot; thank you.

- Много пишешь, спасибо!

Now she will know what she has to be afraid of."

Теперь она будет знать, чего надо бояться...

"There is nothing for her to be afraid of," I said angrily, although I was afraid of many things myself.

- Ничего не надо бояться, - сердито говорю я, хотя сам боюсь многого.

The soldier laughed, and cleared his throat.

Солдат смеётся прикашливая:

"What an oddity you are!

- Чудачок!

How is there nothing to be afraid of?

Как же не бояться?

What about gentlemen, and God?

А - господа, а - бог?

Isn't that something?"

Да мало ли!

When he received a letter from his sister he said restlessly:

Получив письмо от сестры, он беспокойно просил:

"Read it, please. Be quick!"

- Читай, пожалуйста, скорее...

And he made me read the badly scrawled, insultingly short, and nonsensical letter three times.

И заставлял меня прочитывать написанное каракулями, обидно краткое и пустое письмо по три раза.

He was good and kind, but he behaved toward women like all the others; that is, with the primitive coarseness of an animal.

Был он добрый, мягкий, но к женщинам относился так же, как все, по-собачьи грубо и просто.

Willingly and unwillingly, as I observed these affairs, which often went on under my eyes, beginning and ending with striking and impure swiftness, I saw Sidorov arouse in the breast of a woman a kind feeling of pity for him in his soldier's life, then intoxicate her with tender lies, and then tell Ermokhin of his conquest, frowning and spitting his disgust, just as if he had been taking some bitter medicine.

Вольно и невольно наблюдая эти отношения, часто с поразительной и поганой быстротой развивающиеся на моих глазах с начала до конца, я видел, как Сидоров возбуждал у бабы доброе чувство жалобами на свою солдатскую жизнь, как он опьяняет её ласковой ложью, а после всего, рассказывая Ермохину о своей победе, брезгливо морщится и плюёт, точно принял горького лекарства.

This made my heart ache, and I angrily asked the soldiers why they all deceived women, lied to them, and then, jeering among themselves at the woman they had treated so, gave her away and often beat her.

Это меня било по сердцу, я сердито спрашивал солдата - зачем все они обманывают баб, лгут им, а потом, издеваясь над женщиной, передают её один другому и часто - бьют?

One of them laughed softly, and said:

Он только тихонько усмехался и говорил:

"It is not necessary for you to know anything about such things. It is all very bad; it is sin.

- Тебе не надо интересоваться этими делами, это всё плохо, это - грех!

You are young; it is too early for you."

Ты - маленький, тебе рано...

But one day I obtained a more definite answer, which I have always remembered.

Но однажды я добился ответа более определённого и очень памятного мне.

"Do you think that she does not know that I am deceiving her?" he said, blinking and coughing.

- Думаешь - она не знает, что я её обманываю? -сказал он, подмигнув и кашляя.

"She kno-o-ows.

- Она - зна-ет!

She wants to be deceived.

Она сама хочет, чтобы обманули.

Everybody lies in such affairs; they are a disgrace to all concerned. There is no love on either side; it is simply an amusement.

Все врут в этом деле, это уж такое дело, стыдно всем, никто никого не любит, а просто баловство!

It is a dreadful disgrace. Wait, and you will know for yourself.

Это больно стыдно, вот, погоди, сам узнаешь! Нужно, чтоб было ночью, а днём - в темноте, в чулане, да!

It was for that God drove them out of paradise, and from that all unhappiness has come."

За это бог из рая прогнал, из-за этого все несчастливы...

He spoke so well, so sadly, and so penitently that he reconciled me a little to these "romances." I began to have a more friendly feeling toward him than towards Ermokhin, whom I hated, and seized every oc -casion of mocking and teasing. I succeeded in this, and he often pursued me across the yard with some evil design, which only his clumsiness prevented him from executing.

Он говорил так хорошо, так грустно, покаянно, что это немного примирило меня с его романами; я относился к нему более дружественно, чем к Ермохину, которого ненавидел и всячески старался высмеять, раздражить - это мне удавалось, и частенько он бегал за мной по двору с недобрыми намерениями, которые только по неловкости редко удавались ему.

"It is forbidden," went on Sidorov, speaking of women.

- Это - запрещено, - говорил Сидоров.

That it was forbidden I knew, but that it was the cause of human unhappiness I did not believe.

Что запрещено - я знал, но что от этого люди несчастны - не верилось.

I saw that people were unhappy, but I did not believe what he said, because I sometimes saw an extraordinary expression in the eyes of people in love, and was aware of a peculiar tenderness in those who loved. To witness this festival of the heart was always pleasant to me.

И видел, что несчастны, а не верил потому, что нередко наблюдал необычное выражение в глазах влюбленных людей, чувствовал особенную доброту любящих; видеть этот праздник сердца всегда было приятно.

However, I remember that life seemed to me to grow more and more tedious, cruel, fixed for ever in those forms of it which I saw from day to day.

Но всё-таки жизнь, помню, казалась мне всё более скучной, жёсткой, незыблемо установленной навсегда в тех формах и отношениях, как я видел её изо дня в день.

I did not dream of anything better than that which passed interminably before my eyes.

Не думалось о возможности чего-либо лучшего, чем то, что есть, что неустранимо является перед глазами каждый день.

But one day the soldiers told me a story which stirred me deeply.

Но однажды солдаты рассказали мне историю, сильно взволновавшую меня.

In one of the flats lived a cutter-out, employed by the best tailor in the town, a quiet, meek foreigner.

В одной из квартир жил закройщик лучшего портного в городе, тихий, скромный, нерусский человек.

He had a little, childless wife who read books all day long.

У него была маленькая, бездетная жена, которая день и ночь читала книги.

Over the noisy yard, amid houses full of drunken people, these two lived, invisible and silent. They had no visitors, and never went anywhere themselves except to the theater in holiday-time.

На шумном дворе, в домах, тесно набитых пьяными людьми, эти двое жили невидимо и безмолвно, гостей не принимали, сами никуда не ходили, только по праздникам в театр.

The husband was engaged from early morning until late at night. The wife, who looked like an undersized girl, went to the library twice a week.

Муж с утра до позднего вечера был на службе, жена, похожая на девочку-подростка, раза два в неделю днём выходила в библиотеку.

I often saw her walking with a limp, as if she were slightly lame, as far as the dike, carrying books in a strap, like a school-girl. She looked unaffected, pleasant, new, clean, with gloves on her small hands.

Я часто видел, как она, покачиваясь, словно прихрамывая, мелкими шагами идёт по дамбе, с книгами в ремнях, словно гимназистка, простенькая, приятная, новая, чистая, в перчатках на маленьких руках.

She had a face like a bird, with little quick eyes, and everything about her was pretty, like a porcelain figure on a mantel-shelf.

Лицо у неё птичье, с быстрыми глазками, вся она красивенькая, как фарфоровая фигурка на подзеркальнике.

The soldiers said that she had some ribs missing in her left side, and that was what made her sway so curiously as she walked; but I thought this very nice, and at once set her above all the other ladies in the yard - the officers' wives. The latter, despite their loud voices, their variegated attire, and haut tournure had a soiled look about them, as if they had been lying forgotten for a long time, in a dark closet among other unneeded things.

Солдаты говорили, что у неё не хватает ребра в правом боку, оттого она и качается так странно на ходу, но мне это казалось приятным и сразу отличало её от других дам на дворе - офицерских жён; эти, несмотря на их громкие голоса, пёстрые наряды и высокие турнюры, были какие-то подержанные, точно они долго и забыто лежали в тёмном чулане, среди разных ненужных вещей.

The little wife of the cutter-out was regarded in the yard as half witted. It was said that she had lost her senses over books, and had got into such a condition that she could not manage the housekeeping; that her husband had to go to the market himself in search of provisions, and order the dinner and supper of the cook, a great, huge foreign female. She had only one red eye, which was always moist, and a narrow pink crevice in place of the other.

Маленькая закройщица считалась во дворе полоумной, говорили, что она потеряла разум в книгах, дошла до того, что не может заниматься хозяйством, её муж сам ходит на базар за провизией, сам заказывает обед и ужин кухарке, огромной, нерусской бабе, угрюмой, с одним красным глазом, всегда мокрым, и узенькой розовой щелью вместо другого.

She was like her mistress, they said of her. She did not know how to cook a dish of fried veal and onions properly, and one day she ignominiously bought radishes, thinking she was buying parsley.

Сама же барыня - говорили о ней - не умеет отличить буженину от телятины и однажды позорно купила вместо петрушки - хрен!

Just think what a dreadful thing that was I

Вы подумайте, какой ужас!

All three were aliens in the building, as if they had fallen by accident into one of the compartments of a large hen-house. They reminded me of a tit-mouse which, taking refuge from the frost, flies through the fortochka into a stifling and dirty habitation of man.

Все трое, они были чужими в доме, как будто случайно попали в одну из клеток этого большого садка для кур, напоминая синиц, которые, спасаясь от мороза, влетают через форточку в душное и грязное жилище людей.

And then the orderlies told me how the officers had played an insulting and wicked trick on the tailor's little wife. They took turns to write her a letter every day, declaring their love for her, speaking of their sufferings and of her beauty.

И вдруг денщики рассказали мне, что господа офицеры затеяли с маленькой закройщицей обидную и злую игру: они почти ежедневно, то один, то другой, передают ей записки, в которых пишут о любви к ней, о своих страданиях, о её красоте.

She answered them, begging them to leave her in peace, regretting that she had been the cause of unhappiness to any one, and praying God that He would help them to give up loving her.

Она отвечает им, просит оставить её в покое, сожалеет, что причинила горе, просит бога, чтобы он помог им разлюбить её.

When any one of them received a letter like that, they used to read it all together, and then make up another letter to her, signed by a different person.

Получив такую записку, офицеры читают её все вместе, смеются над женщиной и вместе же составляют письмо к ней от лица кого-либо одного.

When they told me this story, the orderlies laughed too, and abused the lady.

Рассказывая мне эту историю, денщики тоже смеялись, ругали закройщицу.

"She is a wretched fool, the crookback," said Ermokhin in a bass voice, and Sidorov softly agreed with him.

- Дура несчастная, кривуля, - говорил Ермохин басом, а Сидоров тихонько поддерживал его:

"Whatever a woman is, she likes being deceived.

- Всякая баба хочет, чтоб её обманули.

She knows all about it."

Она всё знает...

I did not believe that the wife of the cutter-out knew that they were laughing at her, and I resolved at once to tell her about it.

Не поверил я, что закройщица знает, как смеются над нею, и тотчас решил сказать ей об этом.

I watched for the cook to go down into the cellar, and I ran up the dark staircase to the flat of the little woman, and slipped into the kitchen. It was empty. I went on to the sitting-room. The tailor's wife was sitting at the table. In one hand she held a heavy gold cup, and in the other an open book. She was startled. Pressing the book to her bosom, she cried in a low voice:

Выследив, когда её кухарка пошла в погреб, я вбежал по чёрной лестнице в квартиру маленькой женщины, сунулся в кухню там было пусто, вошёл в комнаты - закройщица сидела у стола, в одной руке у неё тяжёлая золочёная чашка, в другой - раскрытая книга; она испугалась, прижала книгу к груди и стала негромко кричать:

"Who is that?

- Кто это?

Angus te!

Августа!

Who are you?"

Кто ты?

I began to speak quickly and confusedly, expecting every minute that she would throw the book at me.

Я начал быстро и сбивчиво говорить ей, ожидая, что она бросит в меня книгой или чашкой.

She was sitting in a large, raspberry-colored arm-chair, dressed in a pale-blue wrap with a fringe at the hem and lace on the collar and sleeves over her shoulders was spread her flaxen, wavy hair.

Она сидела в большом малиновом кресле, одетая в голубой капот с бахромою по подолу, с кружевами на вороте и рукавах, по её плечам рассыпались русые волнистые волосы.

She looked like an angel from the gates of heaven.

Она была похожа на ангела с царских дверей.

Leaning against the back of her chair, she looked at me with round eyes, at first angrily, then in smiling surprise.

Прижимаясь к спинке кресла, она смотрела на меня круглыми глазами, сначала сердито, потом удивлённо, с улыбкой.

When I had said what I wanted to say, and, losing my courage, turned to the door, she cried after me:

Когда я сказал всё, что хотел, и, потеряв храбрость, обернулся к двери, она крикнула мне:

"Wait!"

- Постой!

Placing the cup on the tray, throwing the book on the table, and folding her hands, she said in a husky, grown-up voice:

Ткнула чашку на поднос, бросила книгу на стол и, сложив ладошки, заговорила густым голосом взрослого человека:

"What a funny boy you are!

- Какой ты странный мальчик...

Come closer!"

Подойди поближе!

I approached very cautiously. She took me by the hand, and, stroking it with her cold, small fingers, said:

Я подвинулся очень осторожно, она взяла мою руку и, гладя её маленькими холодными пальцами, спросила:

"Are you sure that no one sent you to tell me this? No?

- Тебя никто не научил сказать мне это, нет?

All right; I see that you thought of it yourself."

Ну, хорошо, я вижу, верю - ты сам придумал...

Letting my hand go, she closed her eyes, and said softly and drawingly:

Выпустив мою руку, она закрыла глаза и тихонько, протяжно сказала:

"So that is how the soldiers speak of me?"

- Так об этом говорят грязные солдаты!

"Leave this place," I advised her earnestly.

- Вы бы съехали с квартиры-то, - солидно посоветовал я.

"Why?'

- Зачем?

"They will get the better of you/'

- Одолеют они вас.

She laughed pleasantly. Then she asked:

Она приятно засмеялась, потом спросила:

"Do you study?

- Ты учился?

Are you fond of books?"

Книжки читать любишь?

"I have no time for reading."

- Некогда мне читать.

"If you were fond of it, you would find the time.

- Если бы любил, нашлось бы время.

Well, thank you."

Ну - спасибо!

She held out a piece of silver money to me, grasped between her first finger and her thumb. I felt ashamed to take that cold thing from her, but I did not dare to refuse. As I went out, I laid it on the pedestal of the stair-banisters.

Она протянула мне щепотью сложенные пальцы и в них серебряную монету, - было стыдно взять эту холодную вещь, но я не посмел отказаться от неё и, уходя, положил её на столбик перил лестницы.

I took away with me a deep, new impression from that woman. It was as if a new day had dawned for me. I lived for several days in a state of joy, thinking of the spacious room and the tailor's wife sitting in it, dressed in pale blue and looking like an angel.

Я унёс от этой женщины впечатление глубокое, новое для меня; предо мною точно заря занялась, и несколько дней я жил в радости, вспоминая просторную комнату и в ней закройщицу в голубом, похожую на ангела.

Everything around her was unfamiliarly beautiful. A dull-gold carpet lay under her feet; the winter day looked through the silver panes of the window, warming itself in her presence.

Вокруг всё было незнакомо красиво, пышный золотистый ковёр лежал под её ногами, сквозь серебряные стёкла окон смотрел, греясь около неё, зимний день.

I wanted very much to look at her again. How would it be if I went to her and asked her for a book?

Мне захотелось взглянуть на неё ещё раз, - что будет, если я пойду, попрошу у неё книжку?

I acted upon this idea. Once more I saw her in the same place, also with a book in her hand; but she had a red handkerchief tied round her face, and her eyes were swollen.

Я сделал это и снова увидал её на том же месте, также с книгой в руках, но щека у неё была подвязана каким-то рыжим платком, глаз запух.

As she gave me a book with a black binding, she indistinctly called out something.

Давая мне книгу в чёрном переплёте, закройщица невнятно промычала что-то.

I went away feeling sad, carrying the book, which smelt of creosote and aniseed drops.

Я ушёл с грустью, унося книгу, от которой пахло креозотом и анисовыми каплями.

I hid it in the attic, wrapping it up in a clean shirt and some paper; for I was afraid that my employers might find it and spoil it.

Книгу я спрятал на чердак, завернув её в чистую рубашку и бумагу, боясь, чтобы хозяева не отняли, не испортили её.

They used to take the

Они, получая

"Neva" for the sake of the patterns and prizes, but they never read it. When they had looked at the pictures, they put it away in a cupboard in the bedroom, and at the end of the year they had been bound, placing them under the bed, where already lay three volumes of

"Ниву" ради выкроек и премий, не читали её, но, посмотрев картинки, складывали на шкаф в спальне, а в конце года переплетали и прятали под кровать, где уже лежали три тома

"The Review of Painting."

"Живописного обозрения".

When I washed the floor in the bedroom dirty water flowed under these books.

Когда я мыл пол в спальне, под эти книги подтекала грязная вода.

The master subscribed to the

Хозяин выписывал газету

"Russian Courier," but when he read it in the evening he grumbled at it.

"Русский курьер" и вечерами, читая её, ругался:

"What the devil do they want to write all this for?

- Чорт их поймёт, зачем они пишут всё это!

Such dull stuff!"

Скучища же...

On Saturday, when I was putting away the linen in the attic, I remembered about the book. I undid it from its wrappings, and read the first lines:

В субботу, развешивая на чердаке бельё, я вспомнил о книге, достал её, развернул и прочитал начальную строку:

"Houses are like people; they all have physiognomies of their own."

"Дома - как люди: каждый имеет свою физиономию".

The truth of this surprised me, and I went on reading farther, standing at the dormer-window until I was too cold to stay longer. But in the evening, when they had gone to vespers, I carried the book into the kitchen and buried myself in the yellow, worn pages, which were like autumn leaves. Without effort, they carried me into another life, with new names and new standards, showed me noble heroes, gloomy villains, quite unlike the people with whom I had to do.

Это удивило меня своей правдой, - я стал читать дальше, стоя у слухового окна, и читал, пока не озяб, а вечером, когда хозяева ушли ко всенощной, снёс книгу в кухню и утонул в желтоватых, изношенных страницах, подобных осенним листьям; они легко уводили меня в иную жизнь, к новым именам и отношениям, показывая мне добрых героев, мрачных злодеев, непохожих на людей, приглядевшихся мне.

This was a novel by Xavier de Montepaine. It was long, like all his novels, simply packed with people and incidents, describing an unfamiliar, vehement life.

Это был роман Ксавье де Монтепэна, длинный, как все его романы, обильный людьми и событиями, изображавший незнакомую, стремительную жизнь.

Everything in this novel was wonderfully clear and simple, as if a mellow light hid - den between the lines illuminated the good and evil. It helped one to love and hate, compelling one to follow with intense interest the fates of the people, who seemed so inextricably entangled.

Всё в романе этом было удивительно просто и ясно, как будто некий свет, скрытый между строк, освещал доброе и злое, помогая любить и ненавидеть, заставляя напряжённо следить за судьбами людей, спутанных в тесный рой.

I was seized with sudden desires to help this person, to hinder that, forgetting that this life, which had so unexpectedly opened before me, had its existence only on paper. I forgot everything else in the exciting struggles. I was swallowed up by a feeling of joy on one page, and by a feeling of grief on the next.

Сразу возникло настойчивое желание помочь этому, помешать тому, забывалось, что вся эта неожиданно открывшаяся жизнь насквозь бумажная; всё забывалось в колебаниях борьбы, поглощалось чувством радости на одной странице, чувством огорчения на другой.

I read until I heard the bell ring in the front hall. I knew at once who it was that was ringing, and why.

Я зачитался до того, что, когда услыхал звонок колокольчика на парадном крыльце, не сразу понял, кто это звонит и зачем.

The candle had almost burned out. The candle-stick, which I had cleaned only that morning, was covered with grease; the wick of the lamp, which I ought to have looked after, had slipped out of its place, and the flame had gone out.

Свеча почти догорела, подсвечник, только что утром вычищенный мною, был залит салом; светильня лампадки, за которою я должен был следить, выскользнула из держальца и погасла.

I rushed about the kitchen trying to hide the traces of my crime. I slipped the book under the stove-hole, and began to put the lamp to rights.

Я заметался по кухне, стараясь скрыть следы моих преступлений, сунул книгу в подпечек и начал оправлять лампадку.

The nurse caine running out of the sitting-room.

Из комнат выскочила нянька.

"Are you deaf?

- Оглох?

They have rung!"

Звонят!

I rushed to open the door.

Я бросился отпирать двери.

"Were you asleep?" asked the master roughly. His wife, mounting the stairs heavily, complained that she had caught cold. The old lady scolded me.

- Дрых? - сурово спросил хозяин; жена его, тяжело поднимаясь по лестнице, жаловалась, что я её простудил, старуха ругалась.

In the kitchen she noticed the burned-out candle at once, and began to ask me what I had been doing.

В кухне она сразу увидала сожжённую свечу и начала допрашивать меня - что я делал.

I said nothing. I had only just come down from the heights, and I was all to pieces with fright lest they should find the book. She cried out that I would set the house on fire.

Я молчал, точно свалившись откуда-то с высоты, весь разбитый, в страхе, что она найдёт книгу, а она кричала, что я сожгу дом.

When the master and his wife came down to supper she complained to them.

Пришёл хозяин с женой ужинать, старуха пожаловалась им:

"There, you see, he has let the candle gutter, he will set the house on fire."

- Вот, глядите, всю свечу сжёг и дом сожгёт...

While they were at supper the whole four of them lashed me with their tongues, reminding me of all my crimes, wilful and involuntary, threatening me with perdition; but I knew quite well that they were all speaking not from ill-feeling, or for my good, but simply because they were bored.

Ужиная, они все четверо пилили меня своими языками, вспоминая вольные и невольные проступки мои, угрожая мне погибелью, но я уже знал, что всё это они говорят не со зла и не из добрых чувств, а только от скуки.

And it was curious to observe how empty and foolish they were compared with the people in books.

И было странно видеть, какие они пустые и смешные по сравнению с людьми из книги.

When they had finished eating, they grew heavy, and went wearily to bed. The old woman, after disturbing God with her angry complaints, settled her - self on the stove and was silent.

Вот они кончили есть, отяжелели, устало разошлись спать; старуха, потревожив бога сердитыми жалобами, забралась на печь и примолкла.

Then I got up, took the book from the stove-hole, and went to the window. It was a bright night, and the moon looked straight into the window; but my sight was not good enough to see the small print.

Тогда я встал, вынул книгу из подпечка, подошёл к окну; ночь была светлая, луна смотрела прямо в окно, но мелкий шрифт не давался зрению.

My desire to read was tormenting me.

А читать хотелось мучительно.

I took a brass saucepan from the shelf and reflected the light of the moon from it on the book; but it became still more difficult and blurred.

Взяв с полки медную кастрюлю, я отразил ею свет луны на книгу стало ещё хуже, темнее.

Then I betook myself to the bench in the corner where the icon was, and, standing upon it, began to read by the light of the small lamp. But I was very tired, and dozed, sinking down on the bench. I was awakened by the cries and blows of the old woman.

Тогда я забрался на лавку, в угол, к образам, начал читать стоя, при свете лампады, и, утомлённый, заснул, опустясь на лавку, а проснулся от крика и толчков старухи.

She was hitting me painfully over the shoulders with the book, which she held in her hand. She was red with rage, furiously tossing her brown head, barefooted, and wearing only her night-dress.

Держа книгу в руках, она больно стучала ею по плечам моим, красная со зла, яростно вскидывая рыжей головою, босая, в одной рубахе.

Victor roared from the loft:

С полатей выл Виктор:

"Mamasha, don't make such a noise!

- Мамаша, да не орите вы!

You make life unbearable."

Жить нельзя...

"She has found the book. She will tear it up!" I thought.

"Пропала книга, изорвут", - думал я.

My trial took place at breakfast-time.

За утренним чаем меня судили.

The master asked me, sternly:

Хозяин строго спрашивал:

"Where did you get that book?"

- Где ты взял книгу?

The women exclaimed, interrupting each other. Victor sniffed contemptuously at the pages and said:

Женщины кричали, перебивая друг друга, Виктор подозрительно нюхал страницы и говорил:

"Good gracious! what does it smell of?"

- Духами пахнет, ей-богу...

Learning that the book belonged to the priest, they looked at it again, surprised and indignant that the priest should read novels. However, this seemed to calm them down a little, though the master gave me another long lecture to the effect that reading was both injurious and dangerous.

Узнав, что книга принадлежит священнику, они все ещё раз осмотрели её, удивляясь и негодуя, что священник читает романы, но всё-таки это несколько успокоило их, хотя хозяин ещё долго внушал мне, что читать - вредно и опасно.

"It is the people who read books who rob trains and even commit murders."

- Вон они, читатели-то, железную дорогу взорвали, хотели убить...

The mistress cried out, angry and terrified:

Хозяйка сердито и пугливо крикнула мужу:

"Have you gone out of your mind?

- Ты с ума сошёл.

What do you want to say such things to him for?"

Что ты ему говоришь?

I took Montepaine to the soldier and told him what had happened. Sidorov took the book, opened a small trunk, took out a clean towel, and, wrapping the novel in it, hid it in the trunk.

Я отнёс Монтепэна солдату, рассказал ему, в чём дело, - Сидоров взял книгу, молча открыл маленький сундучок, вынул чистое полотенце и, завернув в него роман, спрятал в сундук, сказав мне:

"Don't you take any notice of them. Come and read here. I shan't tell any one.

- Не слушайся их - приходи ко мне и читай, я никому не скажу!

And if you come when I am not here, you will find the key hanging behind the icon. Open the trunk and read."

А если придёшь - нет меня, ключ висит за образом, отопри сундук и читай...

The attitude my employers had taken with regard to the book raised it to the height of an important and terrible secret in my mind.

Отношение хозяев к книге сразу подняло её в моих глазах на высоту важной и страшной тайны.

That some "readers" had robbed a train or tried to murder some one did not interest me, but I remembered the question the priest had asked me in confession, the reading of the gymnasiast in the basement, the words of Smouri, the "proper books," and grandfather's stories of the black books of freemasonry. He had said:

То, что какие-то "читатели" взорвали где-то железную дорогу, желая кого-то убить, не заинтересовало меня, но я вспомнил вопрос священника на исповеди, чтение гимназиста в подвале, слова Смурого о "правильных книгах" и вспомнил дедовы рассказы о чернокнижниках-фармазонах:

"In the time of the Emperor Alexander Pavlovich of blessed memory the nobles took up the study of 'black books' and freemasonry. They planned to hand over the whole Russian people to the Pope of Rome, if you please!

"А при Благословенном государе Александре Павлыче дворянишки, совратясь к чернокнижию и фармазонству, затеяли предать весь российский народ римскому папе, езуиты!

But General Arakcheev caught them in the act, and, without regard to their position, sent them all to Siberia, into prison. And there they were; exterminated like vermin."

Тут Аракчеев-генерал изловил их на деле да, невзирая на чины-звания, - всех в Сибирь в каторгу, там они и исхизли, подобно тле..."

I remembered the "umbra" of Smouri' s book and

Вспоминался "умбракул, распещрённый звёздами",

"Gervase" and the solemn, comical words:

"Гервасий" и торжественные, насмешливые слова:

Profane ones who are curious to know our business,

"Профаны, любопытствующие знать наши дела!

Never shall your weak eyes spy it out!

Никогда слабые ваши очи не узрят оных!"

I felt that I was on the threshold of the discovery of some great secret, and went about like a lunatic.

Я чувствовал себя у порога каких-то великих тайн и жил, как помешанный.

I wanted to finish reading the book, and was afraid that the soldier might lose it or spoil it somehow.

Хотелось дочитать книгу, было боязно, что она пропадёт у солдата или он как-нибудь испортит её.

What should I say to the tailor's wife then?

Что я скажу тогда закройщице?

The old woman watched me sharply to see that I did not run to the orderly's room, and taunted me:

А старуха, зорко следя, чтобы я не бегал к денщику, грызла меня:

"Bookworm!

- Книжник!

Books! They teach dissoluteness. Look at that woman, the bookish one. She can't even go to market herself. All she can do is to carry on with the officers. She receives them in the daytime. I kno-o-w."

Книжки-то вон распутству учат, вон она, книгочея, до чего дошла, - на базар сама сходить не может, только с офицерами путается, днём принимает их, я зна-аю!

I wanted to cry,

Мне хотелось закричать:

"That's not true.

"Это неправда!

She does not carry on," but I was afraid to defend the tailor's wife, for then the old woman might guess that the book was hers.

Она не путается..." Но я боялся защищать закройщицу - вдруг старуха догадается, что книга-то её?

I had a desperately bad time of it for several days. I was distracted and worried, and could not sleep for fear that Montepaine had come to grief. Then one day the cook belonging to the tailor's household stopped me in the yard and said :

Несколько дней мне жилось отчаянно плохо; мною овладела рассеянность, тревожная тоска, я не мог спать, в страхе за судьбу Монтепэна, и вот однажды кухарка закройщицы, остановив меня на дворе, сказала:

"You are to bring back that book."

- Принеси книгу!

I chose the time after dinner, when my employers lay down to rest, and appeared before the tailor's wife embarrassed and crushed.

Я выбрал время после обеда, когда хозяева улеглись отдыхать, и явился к закройщице сконфуженный, подавленный.

She looked now as she had the first time, only she was dressed differently. She wore a gray skirt and a black velvet blouse, with a turquoise cross upon her bare neck.

Она встретила меня такая же, какою я её встретил в первый раз, только одета иначе: в серой юбке, чёрной бархатной кофте, с бирюзовым крестом на открытой шее.

She looked like a hen bullfinch.

Она была похожа на самку снегиря.

When I told her that I had not had time to read the book, and that I had been forbidden to read, tears filled my eyes. They were caused by mortification, and by joy at seeing this woman.

Когда я сказал ей, что не успел прочитать книгу и что мне запрещают читать, у меня от обиды и от радости видеть эту женщину глаза налились слезами.

"Too! what stupid people!" she said, drawing her fine brows together.

- Ф-фу, какие глупые люди! - сказала она, сдвинув тонкие брови.

"And your master has such an interesting face, too!

- А ещё у твоего хозяина такое интересное лицо.

Don't you fret about it.

Ты погоди огорчаться, я подумаю.

I will write to him."

Я напишу ему! Это меня испугало, я объявил ей, что солгал хозяевам, сказал, что книга взята не у неё, а у священника.

"You must not! Don't write!" I begged her.

- Не надо, не пишите! - просил я её.

"They will laugh at you and abuse you.

- Они будут смеяться над вами, ругать вас.

Don't you know that no one in the yard likes you, that they all laugh at you, and say that you are a fool, and that some of your ribs are missing?"

Вас ведь никто не любит во дворе, все осмеивают, говорят, что вы дурочка и у вас не хватает ребра...

As soon as I had blurted this out I knew that I had said something unnecessary and insulting to her. She bit her lower lip, and clapped her hands on her hips as if she were riding on horseback.

Выпалив всё это, я тотчас понял, что сказал лишнее и обидное для неё, - она закусила верхнюю губу и хлопнула себя по бедру, как будто сидела верхом на лошади.

I hung my head in confusion and wished that I could sink into the earth; but she sank into a chair and laughed merrily, saying over and over again:

Я смущённо опустил голову, желая провалиться сквозь землю, но закройщица навалилась на стул и весело захохотала, повторяя:

"Oh, how stupid I how stupid!

- Ой, как глупо... как глупо!

Well, what is to be done?" she asked, looking fixedly at me. Then she sighed and said, "You are a strange boy, very strange."

Но что же делать? - спросила она сама себя, пристально разглядывая меня, а потом, вздохнув, сказала: - Ты - очень странный мальчик, очень...

Glancing into the mirror beside her, I saw a face with high cheek-bones and a short nose, a large bruise on the forehead, and hair, which had not been cut for a long time, sticking out in all directions. That is what she called "a strange boy."

Взглянув в зеркало рядом с ней, я увидал скуластое, широконосое лицо, с большим синяком на лбу, давно не стриженные волосы торчали во все стороны вихрами, - вот это и называется "очень странный мальчик"?..

The strange boy was not in the least like a fine porcelain figure.

Не похож странный мальчик на фарфоровую тонкую фигурку...

"You never took the money that I gave you.

- Ты не взял тогда денежку, которую я дала.

Why?"

Почему?

"I did not want it."

- Мне не надо.

She sighed.

Она вздохнула.

"Well, what is to be done?

- Ну, что ж делать!

If they will allow you to read, come to me and I will give you some books."

Если тебе позволят читать, приходи, я тебе дам книги...

On the mantel-shelf lay three books. The one which I had brought back was the thickest.

На подзеркальнике лежали три книги; та, которую я принёс, была самая толстая.

I looked at it sadly.

Я смотрел на неё с грустью.

The tailor's wife held out her small, pink hand to me.

Закройщица протянула мне маленькую розовуюруку.

"Well, good-by!"

- Ну, прощай!

I touched her hand timidly, and went away quickly.

Я осторожно дотронулся до её руки и быстро ушёл.

It was certainly true what they said about her not knowing anything. Fancy calling two grevines money! It was just like a child.

А пожалуй, верно говорят про неё, что она ничего не знает, - вот, двугривенный назвала денежкой, точно ребёнок.

But it pleased me.

Но это мне нравилось...

CHAPTER IX

IX

I HAVE sad and ludicrous reasons for remembering the burdensome humiliations, insults, and alarms which my swiftly developed passion for reading brought me.

И грустно и смешно вспоминать, сколько тяжёлых унижений, обид и тревог принесла мне быстро вспыхнувшая страсть к чтению!

The books of the tailor's wife looked as if they were terribly expensive, and as I was afraid that the old mistress might burn them in the stove, I tried not to think of them, and began to buy small colored books from the shop where I bought bread in the mornings.

Книги закройщицы казались страшно дорогими, и, боясь, что старая хозяйка сожжёт их в печи, я старался не думать об этих книгах, а стал брать маленькие разноцветные книжки в лавке, где по утрам покупал хлеб к чаю.

The shopkeeper was an ill-favored fellow with thick lips. He was given to sweating, had a white, wizen face covered with scrofulous scars and pimples, and his eyes were white. He had short, clumsy fingers on puffy hands.

Лавочник был очень неприятный парень -толстогубый, потный, с белым дряблым лицом, в золотушных шрамах и пятнах, с белыми глазами и коротенькими, неловкими пальцами на пухлых руках.

His shop took the place of an evening club for grown-up people; also for the thoughtless young girls living in the street. My master's brother used to go there every evening to drink beer and play cards.

Его лавка являлась местом вечерних собраний для подростков и легкомысленных девиц улицы; брат моего хозяина тоже почти каждый вечер ходил к нему пить пиво и играть в карты.

I was often sent to call him to supper, and more than once I saw, in the small, stuffy room behind the shop, the capricious, rosy wife of the shopkeeper sitting on the knee of Victorushka or some other young fellow.

Меня часто посылали звать его к ужину, и я не однажды видел в тесной, маленькой комнатке за лавкою придурковатую румяную жену лавочника сидевшей на коленях Викторушки или другого парня.

Apparently this did not offend the shop-keeper; nor was he offended when his sister, who helped him in the shop, warmly embraced the drunken men, or soldiers, or, in fact any one who took her fancy.

Это, видимо, не обижало лавочника; не обижался он и тогда, когда его сестру, которая помогала ему торговать в лавке, крепко обнимали певчие, солдаты и все, кому это нравилось.

The business done at the shop was small. He explained this by the fact that it was a new business, al - though the shop had been open since the autumn.

Товару в лавочке было немного, он объяснял это тем, что дело у него новое, - он не успел наладить его, хотя лавка была открыта ещё осенью.

He showed obscene pictures to his guests and customers, allowing those who wished to copy the disgraceful verses beneath them.

Он показывал гостям и покупателям грязные картинки, давал - желающим - списывать бесстыдные стихи.

I read the foolish little books of Mischa Evstignev, paying so many copecks for the loan of them. This was dear, and the books afforded me no pleasure at all.

Я читал пустые книжонки Миши Евстигнеева, платя по копейке за прочтение каждой; это было дорого, а книжки не доставляли мне никакого удовольствия.

"Guyak, or, the Unconquerable Truth,"

"Гуак, или Непреоборимая верность",

"Franzl, the Venitian,"

"Франциль Венециан",

"The Battle of the Russians with the Kabardines," or "The Beautiful Mahomedan Girl, Who Died on the Grave of her Husband," - all that kind of literature did not interest me either, and often aroused a bitter irritation. The books seemed to be laughing at me, as at a fool, when they told in dull words such improbable stories.

"Битва русских с кабардинцами, или Прекрасная магометанка, умирающая на гробе своего супруга" и вся литература этого рода тоже не удовлетворяла меня, часто возбуждая злую досаду: казалось, что книжка издевается надо мною, как над дурачком, рассказывая тяжёлыми словами невероятные вещи.

"The Marksmen,"

"Стрельцы",

"Youri Miloslavski,"

"Юрий Милославский",

"Monks' Secrets,"

"Таинственный монах",

"Yapacha, the Tatar Freebooter," and such books I like better. I was the richer for reading them; but what I liked better than all was the lives of the saints. Here was something serious in which I could believe, and which at times deeply stirred me.

"Япанча, татарский наездник" и подобные книги нравились мне больше - от них что-то оставалось; но ещё более меня увлекали жития святых - здесь было что-то серьёзное, чему верилось и что порою глубоко волновало.

All the martyrs somehow reminded me of "Good Business," and the female martyrs of grandmother, and the holy men of grandfather in his best moments.

Все великомученики почему-то напоминали мне Хорошее Дело, великомученицы - бабушку, а преподобные - деда, в его хорошие часы.

I used to read in the shed when I went there to chop wood, or in the attic, which was equally uncomfortable and cold.

Читал я в сарае, уходя колоть дрова, или на чердаке, что было одинаково неудобно, холодно.

Sometimes, if a book interested me or I had to read it quickly, I used to get up in the night and light the candle; but the old mistress, noticing that my candle had grown smaller during the night, began to measure the candles with a piece of wood, which she hid away somewhere.

Иногда, если книга интересовала меня или надо было прочитать её скорее, я вставал ночью и зажигал свечу, но старая хозяйка, заметив, что свечи по ночам умаляются, стала измерять их лучинкой и куда-то прятала мерки.

In the morning, if my candle was not as long as the measure, or if I, having found the measure, had not broken it to the length of the burned candle, a wild cry arose from the kitchen. Sometimes Victorushka called out loudly from the loft:

Если утром в свече недоставало вершка или если я, найдя лучинку, не обламывал её на сгоревший кусок свечи, в кухне начинался яростный крик, и однажды Викторушка возмущённо провозгласил с полатей:

"Leave off that howling, Mamasha!

- Да перестаньте же лаяться, мамаша!

You make life unbearable.

Жить нельзя!

Of course he burns the candles, because he reads books. He gets them from the shop. I know.

Конечно, он жгёт свечи, потому что книжки читает, у лавочника берёт, я знаю!

Just look among his things in the attic."

Поглядите-ка у него на чердаке...

The old woman ran up to the attic, found a book, and burned it to ashes.

Старуха сбегала на чердак, нашла какую-то книжку и разодрала её в клочья.

This made me very angry, as you may imagine, but my love of reading increased.

Это, разумеется, огорчило меня, но желание читать ещё более окрепло.

I understood that if a saint had entered that household, my employers would have set to work to teach him, tried to set him to their own tune. They would have done this for something to do.

Я понимал, что, если в этот дом придет святой, -мои хозяева начнут его учить, станут переделывать на свой лад; они будут делать это от скуки.

If they had left off judging people, scolding them, jeering at them, they would have forgotten how to talk, would have been stricken with dumbness, and would not have been themselves at all.

Если они перестанут судить людей, кричать, издеваться над ними - они разучатся говорить, онемеют, им не видно будет самих себя.

When a man is aware of himself, it must be through his relations with other people.

Для того чтобы человек чувствовал себя, необходимо, чтобы он как-то относился к людям.

My employers could not behave themselves toward those about them otherwise than as teachers, always ready to condemn; and if they had taught somebody to live exactly as they lived themselves, to think and feel in the same way, even then they would have condemned him for that very reason.

Мои хозяева не умели относиться к ближним иначе, как учительно, с осуждением, и если бы начать жить так же, как они, - так же думать, чувствовать, - всё равно они осуждали бы и за это.

They were that sort of people.

Уж такие люди.

I continued to read on the sly. The old woman destroyed books several times, and I suddenly found my - self in debt to the shopkeeper for the enormous amount of forty-seven copecks.

Я всячески исхитрялся читать, старуха несколько раз уничтожала книги, и вдруг я оказался в долгу у лавочника на огромную сумму в сорок семь копеек!

He demanded the money, and threatened to take it from my employers' money when they sent me to make purchases.

Он требовал денег и грозил, что станет отбирать у меня за долг хозяйские, когда я приду в лавку за покупками.

"What would happen then?" he asked jeeringly.

- Что тогда будет? - спрашивал он меня, издеваясь.

To me he was unbearably repulsive. Apparently he felt this, and tortured me with various threats from which he derived a peculiar enjoyment. When I went into the shop his pimply face broadened, and he would ask gently:

Был он нестерпимо противен мне и, видимо, чувствуя это, мучил меня разными угрозами, с наслаждением особенным: когда я входил в лавку, его пятнистое лицо расплывалось, и он спрашивал ласково:

"Have you brought your debt?"

- Долг принёс?

"No."

- Нет.

This startled him. He frowned.

Это его пугало, он хмурился.

"How is that?

- Как же?

Am I supposed to give you things out of charity?

Что же мне - к мировому подавать на тебя, а?

I shall have to get it from you by sending you to the reformatory."

Чтобы тебя описали да - в колонию?

I had no way of getting the money, my wages were paid to grandfather. I lost my presence of mind. What would happen to me?

Мне негде было взять денег - жалованье моё платили деду, я терялся, не зная - как быть?

And in answer to my entreaty that he wait for settlement of the debt, the shopkeeper stretched out his oily, puffy hand, like a bladder, and said:

А лавочник, в ответ на мою просьбу подождать с уплатою долга, протянул ко мне масленую, пухлую, как оладья, руку и сказал:

"Kiss my hand and I will wait."

- Поцелуй - подожду!

But when I seized a weight from the counter and brandished it at him, he ducked and cried:

Но когда я схватил с прилавка гирю и замахнулся на него, он, приседая, крикнул:

"What are you doing? What are you doing? I was only joking."

- Что, что ты, что ты - я шучу!

Knowing well that he was not joking, I resolved to steal the money to get rid of him.

Понимая, что он не шутит, я решил украсть деньги, чтобы разделаться с ним.

In the morning when I was brushing the master's clothes, money jingled in his trousers' pockets, and sometimes it fell out and rolled on the floor. Once some rolled into a crack in the boards under the staircase. I forgot to say anything about this, and remembered it only several days afterward when I found two greven between the boards.

По утрам, когда я чистил платье хозяина, в карманах его брюк звенели монеты, иногда они выскакивали из кармана и катились по полу, однажды какая-то провалилась в щель под лестницу, в дровяник; я позабыл сказать об этом и вспомнил лишь через несколько дней, найдя двугривенный в дровах.

When I gave it back to the master his wife said to him:

Когда я отдал его хозяину, жена сказала ему:

"There, you see!

- Вот видишь?

You ought to count your money when you leave it in your pockets."

Надо считать деньги, когда оставляешь в карманах.

But my master, smiling at me, said:

Но хозяин сказал, улыбаясь мне:

"He would not steal, I know."

- Он не украдет, я знаю!

Now, having made up my mind to steal, I remembered these words and his trusting smile, and felt how hard it would be for me to rob him.

Теперь, решив украсть, я вспомнил эти слова, его доверчивую улыбку и почувствовал, как мне трудно будет украсть.

Several times I took silver out of the pockets and counted it, but I could not take it.

Несколько раз я вынимал из кармана серебро, считал его и не мог решиться взять.

For three days I tormented myself about this, and suddenly the whole affair settled itself quickly and simply. The master asked me unexpectedly:

Дня три я мучился с этим, и вдруг всё разрешилось очень быстро и просто; хозяин неожиданно спросил меня:

"What is the matter with you, Pyeshkov? You have become dull lately. Aren't you well, or what?"

- Ты что, Пешк'ов, скучный стал, нездоровится, что ли?

I frankly told him all my troubles. He frowned.

Я откровенно рассказал ему все мои печали; он нахмурился.

"Now you see what books lead to!

- Вот видишь, к чему они ведут, книжки-то?

From them, in some way or another, trouble always comes."

От них - так или эдак непременно беда...

He gave me half a ruble and admonished me sternly:

Дал полтинник и посоветовал строго:

"Now look here; don't you go telling my wife or my mother, or there will be a row."

- Смотри же, не проболтайся жене али матери -шум будет!

Then he smiled kindly and said:

Потом, добродушно усмехаясь, сказал:

"You are very persevering, devil take you!

- Настойчив ты, чорт тебя возьми!

Never mind; it is a good thing.

Ничего, это хорошо.

Anyhow, give up books.

Однако - книжки брось!

When the New Year comes, I will order a good paper, and you can read that."

С Нового года я выпишу хорошую газету, вот тогда и читай...

And so in the evenings, from tea-time till supper-time, I read aloud to my employers

И вот, вечерами, от чая до ужина, я читаю хозяевам вслух

"The Moscow Gazette," the novels of Bashkov, Rokshnin, Rudinskovski, and other literature, for the nourishment of people who suffered from deadly dullness.

"Московский листок" - романы Вашкова, Рокшанина, Рудниковского и прочую литературу для пищеварения людей, насмерть убиенных скукой.

I did not like reading aloud, for it hindered me from understanding what I read. But my employers listened attentively, with a sort of reverential eagerness, sighing, amazed at the villainy of the heroes, and saying proudly to one another:

Мне не нравится читать вслух, это мешает мне понимать читаемое; но мои хозяева слушают внимательно, с некоторою как бы благоговейною жадностью, ахают, изумляясь злодейству героев, и с гордостью говорят друг другу:

"And we live so quietly, so peacefully; we know nothing of such things, thank God!"

- А мы-то живём - тихо, смирно, ничего не знаем, слава те, господи!

They mixed up the incidents, ascribed the deeds of the famous brigand Churkin to the post-boy Thoma Kruchin, and mixed the names. When I corrected their mistakes they were surprised.

Они путают события, приписывают поступки знаменитого разбойника Чуркина ямщику Фоме Кручине, путают имена; я поправляю ошибки слушателей, это очень изумляет их.

"What a memory he has!"

- Ну, и память же у него!

Occasionally the poems of Leonide Grave appeared in "The Moscow Gazette." I was delighted with them. I copied several of them into a note-book, but my employers said of the poet:

Нередко в "Московском листке" встречаются стихи Леонида Граве, мне они очень нравятся, я списываю некоторые из них в тетрадку, но хозяева говорят о поэте:

"He is an old man, you know; so he writes poetry."

- Старик ведь, а стихи сочиняет.

"A drunkard or an imbecile, it is all the same."

- Пьяница, полоумный, ему всё равно.

I liked the poetry of Strujkin, and the Count Memento Mori, but both the women said the verses were clumsy.

Нравятся мне стихи Стружкина, графа Мементо-Мори, а женщины, и старая и молодая, утверждают, что стихи - балаганство.

"Only the Petrushki or actors talk in verse."

- Это только петрушки да актёры стихами говорят.

It was a hard life for me on winter evenings, under the eyes of my employers, in that close, small room.

Тяжёлые были мне эти зимние вечера на глазах хозяев, в маленькой, тесной комнате.

The dead night lay outside the window, now and again the ice cracked. The others sat at the table in silence, like frozen fish.

Мёртвая ночь за окном; изредка потрескивает мороз, люди сидят у стола и молчат, как мороженые рыбы.

A snow-storm would rattle the windows and beat against the walls, howl down the chimney, and shake the flue-plate. The children cried in the nursery. I wanted to sit by myself in a dark corner and howl like a wolf.

А то - вьюга шаркает по стёклам и по стене, гудит в трубах, стучит вьюшками; в детской плачут младенцы, хочется сесть в тёмный угол и, съёжившись, выть волком.

At one end of the table sat the women, knitting socks or sewing. At the other sat Victorushka, stooping, copying plans unwillingly, and from time to time calling out:

В одном конце стола сидят женщины, шьют или вяжут чулки; за другим Викторушка, выгнув спину, копирует, нехотя, чертежи и время от времени кричит:

"Don't shake the table!

- Да не трясите стол!

Goats, dogs, mice!"

Жить нельзя, гвозди-козыри, собаки на мышах...

At the side, behind an enormous embroidery-frame, sat the master, sewing a tablecloth in cross-stitch. Under his fingers appeared red lobsters, blue fish, yellow butterflies, and red autumn leaves.

В стороне, за огромными пяльцами, сидит хозяин, вышивая крестиками по холстине скатерть; из-под его пальцев появляются красные раки, синие рыбы, жёлтые бабочки и рыжие осенние листья.

He had made the design himself, and had sat at the work for three winters. He had grown very tired of it, and often said to me in the daytime, when I had some spare time:

Он сам составил рисунок вышивки и третью зиму сидит над этой работой, - она очень надоела ему, и часто, днём, когда я свободен, он говорит мне:

"Come along, Pyeshkov; sit down to the tablecloth and do some of it!"

- Ну-ко, Пешк'ов, садись за скатерть, действуй!

I sat down, and began to work with the thick needle. I was sorry for my master, and always did my best to help him.

Я сажусь и действую толстой иглой, - мне жалко хозяина и всегда, во всём хочется посильно помочь ему.

I had an idea that one day he would give up drawing plans, sewing, and playing at cards, and begin doing something quite different, something interesting, about which he often thought, throwing his work aside and gazing at it with fixed, amazed eyes, as at something unfamiliar to him. His hair fell over his forehead and cheeks; he looked like a laybrother in a monastery.

Мне всё кажется, что однажды он бросит чертить, вышивать, играть в карты и начнёт делать что-то другое, интересное, о чём он часто думает, вдруг бросая работу и глядя на неё неподвижно удивлёнными глазами, как на что-то незнакомое ему; волосы его спустились на лоб и щёки, он похож на послушника в монастыре.

"What are you thinking of?" his wife would ask him.

- Ты о чём думаешь? - спрашивает его жена.

"Nothing in particular," he would reply, returning to his work.

- Так, - отвечает он, принимаясь за работу.

I listened in dumb amazement. Fancy asking a man what he was thinking of.

Я молча удивляюсь: разве можно спрашивать, о чём человек думает?

It was a question which could not be answered. One's thoughts were always sudden and many, about all that passed before one's eyes, of what one saw yesterday or a year ago. It was all mixed up together, elusive, constantly moving and changing.

И нельзя ответить на этот вопрос, - всегда думается сразу о многом: обо всём, что есть перед глазами, о том, что видели они вчера и год тому назад; всё это спутано, неуловимо, всё движется, изменяется.

The serial in "The Moscow Gazette" was not enough to last the evening, and I went on to read the journals which were put away under the bed in the bedroom. The young mistress asked suspiciously:

Фельетонов "Московского листка" не хватало на вечер, я предложил читать журналы, лежавшие в спальне под кроватью, молодая хозяйка недоверчиво сказала:

"What do you find to read there?

- Чего же там читать?

It is all pictures."

Там только картинки...

But under the bed, besides the

Но под кроватью, кроме

"Painting Review," lay also

"Живописного обозрения", оказался ещё

"Flames," and so we read "Count Tyatin-Baltiski," by Saliass.

"Огонёк", и вот мы читаем Салиаса "Граф Тятин-Балтийский".

The master took a great fancy to the eccentric hero of the story, and laughed mercilessly, till the tears ran down his cheeks, at the mel - ancholy adventures of the hero, crying:

Хозяину очень нравится придурковатый герой повести, он безжалостно и до слёз хохочет над печальными приключениями барчука и кричит:

"Really, that is most amusing!"

- Нет, это забавная штука!

"Piffle!" said the mistress to show her independence of mind.

- Враньё поди-ка, - говорит хозяйка, ради оказания самостоятельности своего ума.

The literature under the bed did me a great service. Through it, I had obtained the right to read the papers in the kitchen, and thus made it possible to read at night.

Литература из-под кровати сослужила мне великую службу: я завоевал право брать журналы в кухню и получил возможность читать ночами.

To my joy, the old woman went to sleep in the nursery for the nurse had a drunken fit.

На моё счастье, старуха перешла спать в детскую, - запоем запила нянька.

Victorushka did not interfere with me.

Викторушка не мешал мне.

As soon as the household was asleep, he dressed himself quietly, and disappeared somewhere till morning.

Когда все в доме засыпали, он тихонько одевался и до утра исчезал куда-то.

I was not allowed to have a light, for they took the candles into the bedrooms, and I had no money to buy them for myself; so I began to collect the tallow from the candlesticks on the quiet, and put it in a sardine tin, into which I also poured lamp oil, and, making a wick with some thread, was able to make a smoky light. This I put on the stove for the night.

Огня мне не давали, унося свечку в комнаты, денег на покупку свеч у меня не было; тогда я стал тихонько собирать сало с подсвечников, складывал его в жестянку из-под сардин, подливал туда лампадного масла и, скрутив светильню из ниток, зажигал по ночам на печи дымный огонь.

When I turned the pages of the great volumes, the bright red tongue of flame quivered agitatedly, the wick was drowned in the burning, evil-smelling fat, and the smoke made my eyes smart. But all this unpleasantness was swallowed up in the enjoyment with which I looked at the illustrations and read the description of them.

Когда я перевёртывал страницу огромного тома, красный язычок светильни трепетно колебался, грозя погаснуть, светильня ежеминутно тонула в растопленной пахучей жидкости, дым ел глаза, но все эти неудобства исчезали в наслаждении, с которым я рассматривал иллюстрации и читал объяснения к ним.

These illustrations opened up be - fore me a world which increased daily in breadth - a world adorned with towns, just like the towns of story-land. They showed me lofty hills and lovely sea - shores.

Эти иллюстрации раздвигали предо мною землю всё шире и шире, украшая её сказочными городами, показывая мне высокие горы, красивые берега морей.

Life developed wonderfully for me. The earth became more fascinating, rich in people, abounding in towns and all kinds of things.

Жизнь чудесно разрасталась, земля становилась заманчивее, богаче людьми, обильнее городами и всячески разнообразнее.

Now when I gazed into the distance beyond the Volga, I knew that it was not space which lay beyond, but before that, when I had looked, it used to make me feel oddly miserable. The meadows lay flat, bushes grew in clumps, and where the meadows ended, rose the indented black wall of the forest. Above the meadows it was dull, cold blue.

Теперь, глядя в заволжские дали, я уже знал, что там нет пустоты, а прежде, бывало, смотришь за Волгу, становится как-то особенно скучно: плоско лежат луга, в тёмных заплатах кустарника, на конце лугов зубчатая чёрная стена леса, над лугами - мутная, холодная синева.

The earth seemed an empty, solitary place.

Пусто на земле, одиноко.

And my heart also was empty. A gentle sorrow nipped it; all desires had departed, and I thought of nothing. All I wanted was to shut my eyes.

И сердце тоже пустеет, тихая грусть щекочет его, все желания исчезают, думать - не о чём, хочется закрыть глаза.

This melancholy emptiness promised me nothing, and sucked out of my heart all that there was in it.

Ничего не обещает унылая пустота, высасывая из сердца всё, что там есть.

The description of the illustrations told me in language which I could understand about other countries, other peoples. It spoke of various incidents of the past and present, but there was a lot which I did not understand, and that worried me.

Объяснения к иллюстрациям понятно рассказывали про иные страны, иных людей, говорили о разных событиях в прошлом и настоящем; я многого не могу понять, и это меня мучит.

Sometimes strange words stuck in my brain, like "metaphysics," "chiliasm," "chartist." They were a source of great anx - iety to me, and seemed to grow into monsters obstruct - ing my vision. I thought that I should never under - stand anything. I did not succeed in finding out the meaning of those words. In fact, they stood like sentries on the threshold of all secret knowledge.

Иногда в мозг вонзаются какие-то странные слова "метафизика", "хилиазм", "чартист", - они нестерпимо беспокоят меня, растут чудовищно, всё заслоняют, и мне кажется, что я никогда не пойму ничего, если мне не удастся открыть смысл этих слов, - именно они стоят сторожами на пороге всех тайн.

Often whole phrases stuck in my memory for a long time, like a splinter in my finger, and hindered me from thinking of anything else.

Часто целые фразы долго живут в памяти, как заноза в пальце, мешая мне думать о другом.

I remembered reading these strange verses:

Помню, я прочитал странные стихи:

"All clad in steel, through the unpeopled land, Silent and gloomy as the grave, Rides the Czar of the Huns, Attilla.

В сталь закован, по безлюдью, Нем и мрачен, как могила, Едет гуннов царь, Аттила,

Behind him comes a black mass of warriors, crying,

за ним чёрною тучею идут воины и кричат:

'Where, then, is Rome; where is Rome the mighty? "

Где же Рим, где Рим могучий?

That Rome was a city, I knew; but who on earth were the Huns?

Рим - город, это я уже знал, но кто такие - гунны?

I simply had to find that out.

Это необходимо знать.

Choosing a propitious moment, I asked my master.

Выбрав хорошую минуту, я спрашиваю хозяина.

"The Huns?" he cried in amazement.

- Гунны? - удивлённо повторяет он.

"The devil knows who they are.

- Чорт знает, что это такое!

Some trash, I expect."

Ерунда, наверное...

And shaking his head disapprovingly, he said:

И неодобрительно качает головою.

"That head of yours is full of nonsense. That is very bad, Pyeshkov."

- Чепуха кипит в голове у тебя, это плохо, Пешк'ов!

Bad or good, I wanted to know.

Плохо ли, хорошо ли, но я хочу знать.

I had an idea that the regimental chaplain. Soloviev, ought to know who the Huns were, and when I caught him in the yard, I asked him.

Мне кажется, что полковому священнику Соловьёву должно быть известно что такое гунны, и, поймав его на дворе, я спрашиваю.

The pale, sickly, always disagreeable man, with red eyes, no eyebrows, and a yellow beard, pushing his black staff into the earth, said to me:

Бледный, больной и всегда сердитый, с красными глазами, без бровей, с жёлтой бородкой, он говорит мне, тыкая в землю чёрным посохом:

"And what is that to do with you, eh?"

- А тебе какое дело до этого, а?

Lieutenant Nesterov answered my question by a ferocious:

Поручик Нестеров на мой вопрос свирепо ответил:

"What-a-t?"

- Что-о?

Then I concluded that the right person to ask about the Huns was the dispenser at the chemist's. He always looked at me kindly. He had a clever face, and gold glasses on his large nose.

Тогда я решил, что о гуннах нужно спросить в аптеке у провизора; он смотрит на меня всегда ласково, у него умное лицо, золотые очки на большом носу.

"The Huns," said the dispenser, "were a nomad race, like the people of Khirgiz.

- Гунны, - сказал мне провизор Павел Гольдберг, -были кочевым народом, вроде киргизов.

There are no more of these people now. They are all dead."

Народа этого больше нет, весь вымер.

I felt sad and vexed, not because the Huns were dead, but because the meaning of the word that had worried me for so long was quite simple, and was also of no use to me.

Мне стало грустно и досадно - не потому, что гунны вымерли, а оттого, что смысл слова, которое меня так долго мучило, оказался столь простым и ничего не дал мне.

But I was grateful to the Huns after my collision with the word ceased to worry me so much, and thanks to Attilla, I made the acquaintance of the dispenser Goldberg.

Но я очень благодарен гуннам, - после столкновения с ними слова стали меня меньше беспокоить, и благодаря Аттиле я познакомился с провизором Гольдбергом.

This man knew the literal meaning of all words of wisdom. He had the keys to all knowledge.

Этот человек знал простой смысл всех мудрых слов, у него были ключи ко всем тайнам.

Setting his glasses straight with two fingers, he looked fixedly into my eyes and said, as if he were driving small nails into my forehead:

Поправив очки двумя пальцами, он пристально смотрел сквозь толстые стёкла в глаза мне и говорил, словно мелкие гвозди вбивая в мой лоб.

"Words, my dear boy, are like leaves on a tree. If we want to find out why the leaves take one form instead of another, we must learn how the tree grows. We must study books, my dear boy.

- Слова, дружище, это - как листья на дереве, и, чтобы понять, почему лист таков, а не иной, нужно знать, как растёт дерево, - нужно учиться!

Men are like a good garden in which everything grows, both pleasant and profitable."

Книга, дружище, - как хороший сад, где всё есть: и приятное и полезное...

I often had to run to the chemist's for soda-water and magnesia for the adults of the family, who were continually suffering from heartburn, and for castor-oil and purgatives for the children.

Я часто бегал к нему в аптеку за содой и магнезией для взрослых, которые постоянно страдали "изжогой", за бобковой мазью и слабительными для младенцев.

The short instructions which the dispenser gave me instilled into my mind a still deeper regard for books. They gradually became as necessary to me as vodka to the drunkard.

Краткие поучения провизора внушали мне всё более серьёзное отношение к книгам, и незаметно они стали необходимыми для меня, как пьянице водка.

They showed me a new life, a life of noble sentiments and strong desires which incite people to deeds of heroism and crimes.

Они показывали мне иную жизнь - жизнь больших чувств и желаний, которые приводили людей к подвигам и преступлениям.

I saw that the people about me were fitted for neither heroism nor crime. They lived apart from everything that I read about in books, and it was hard to imagine what they found interesting in their lives.

Я видел, что люди, окружавшие меня, не способны на подвиги и преступления, они живут где-то в стороне от всего, о чём пишут книги, и трудно понять ~ что интересного в их жизни?

I had no desire to live such a life.

Я не хочу жить такой жизнью...

I was quite decided on that point. I would not.

Это мне ясно, - не хочу...

From the letterpress which accompanied the drawings I had learned that in Prague, London, and Paris there are no open drains in the middle of the city, or dirty gulleys choked with refuse. There were straight, broad streets, and different kinds of houses and churches.

Из пояснений к рисункам я знал, что в Праге, Лондоне, Париже нет среди города оврагов и грязных дамб из мусора, там прямые, широкие улицы, иные дома и церкви.

There they did not have a six-months-long winter, which shuts people up in their houses, and no great fast, when only fermenting cabbage, pickled mushrooms, oatmeal, and potatoes cooked in disgusting vegetable oil can be eaten.

Там нет шестимесячной зимы, которая запирает людей в домах, нет великого поста, когда можно есть только квашеную капусту, солёные грибы, толокно и картофель, с противным льняным маслом.

During the great fast books are forbidden, and they took away the

Великим постом нельзя читать книг, - у меня отобрали

"Review of Painting" from me, and that empty, meager life again closed about me.

"Живописное обозрение", и эта пустая, постная жизнь снова подошла вплоть ко мне.

Now that I could compare it with the life pictured in books, it seemed more wretched and ugly than ever.

Теперь, когда я мог сравнить её с тем, что знал из книг, она казалась мне ещё более нищей и безобразной.

When I could read I felt well and strong; I worked well and quickly, and had an object in life. The sooner I was finished, the more time I should have for reading.

Читая, я чувствовал себя здоровее, сильнее, работал спорно и ловко, у меня была цель: чем скорее кончу, тем больше останется времени для чтения.

Deprived of books, I became lazy, and drowsy, and became a victim to forgetfulness, to which I had been a stranger before.

Лишённый книг, я стал вялым, ленивым, меня начала одолевать незнакомая мне раньше болезненная забывчивость.

I remember that even during those dull days something mysterious happened. One evening when we had all gone to bed the bell of the cathedral suddenly rang out, arousing every one in the house at once. Half-dressed people rushed to the windows, asking one another:

Помнится, именно в эти пустые дни случилось нечто таинственное: однажды вечером, когда все ложились спать, вдруг гулко прозвучал удар соборного колокола, он сразу встряхнул всех в доме, полуодетые люди бросились к окнам, спрашивая друг друга:

"Is it a fire?

- Пожар?

Is that the alarm-bell?"

Набат?

In the other flats one could hear the same bustle going on. Doors slammed; some one ran across the yard with a horse ready saddled.

Было слышно, что и в других квартирах тоже суетятся, хлопают дверями; кто-то бегал по двору с лошадью в поводу.

The old mistress shrieked that the cathedral had been robbed, but the master stopped her.

Старая хозяйка кричала, что ограбили собор, хозяин останавливал её:

"Not so loud, Mamasha! Can't you hear that that is not an alarm-bell?"

- Полноте, мамаша, ведь слышно же, что это не набат!

"Then the archbishop is dead."

- Ну, так архиерей помер...

Victorushka climbed down from the loft, dressed himself, and muttered:

Викторушка слез с полатей, одевался и бормотал:

"I know what has happened. I know!"

- А я знаю, что случилось, знаю!

The master sent me to the attic to see if the sky was red. I ran upstairs and climbed to the roof through the dormer-window. There was no red light in the sky. The bell tolled slowly in the quiet frosty air. The town lay sleepily on the earth. In the darkness invisible people ran about, scrunching the snow under their feet. Sledges squealed, and the bell wailed ominously.

Хозяин послал меня на чердак посмотреть, нет ли зарева, я побежал, вылез через слуховое окно на крышу - зарева не было видно; в тихом морозном воздухе бухал, не спеша, колокол; город сонно прилёг к земле; во тьме бежали, поскрипывая снегом, невидимые люди, взвизгивали полозья саней, и всё зловещее охал колокол.

I returned to the sitting-room.

Я воротился в комнаты.

"There is no red light in the sky."

- Зарева нет.

"Foo, you! Good gracious!" said the master, who had on his greatcoat and cap. He pulled up his collar and began to put his feet into his goloshes unde - cidedly.

- Фу ты, господи! - сказал хозяин, одетый в пальто и шапку, приподнял воротник и стал нерешительно совать ноги в калоши.

The mistress begged him:

Хозяйка умоляла его:

"Don't go out!

- Не ходи!

Don't go out!"

Ну, не ходи же...

"Rubbish!"

- Ерунда!

Victorushka, who was also dressed, teased them all.

Викторушка, тоже одетый, дразнил всех:

"I know what has happened."

- А я знаю...

When the brothers went out into the street the women, having sent me to get the samovar ready, rushed to the window. But the master rang the street door-bell almost directly, ran up the steps silently, shut the door, and said thickly:

Когда братья ушли на улицу, женщины, приказав мне ставить самовар, бросились к окнам, но почти тотчас с улицы позвонил хозяин, молча вбежал по лестнице и, отворив дверь в прихожую, густо сказал:

"The Czar has been murdered!"

- Царя убили!

"How murdered?" exclaimed the old lady.

- Убили-таки! - воскликнула старуха.

"He has been murdered. An officer told me so.

- Убили, мне офицер сказал...

What will happen now?"

Что ж теперь будет?

Victorushka rang, and as he unwillingly took off his coat said angrily:

Позвонил Викторушка и, неохотно раздеваясь, сердито сказал:

"And I thought it was war!"

- А я думал - война!

Then they all sat down to drink tea, and talked together calmly, but in low voices and cautiously.

Потом все они сели пить чай, разговаривали спокойно, но тихонько и осторожно.

The streets were quiet now, the bells had given up tolling.

И на улице стало тихо, колокол уже не гудел.

For two days they whispered together mysteriously, and went to and fro. People also came to see them, and related some event in detail.

Два дня они таинственно шептались, ходили куда-то, к ним тоже являлись гости и что-то подробно рассказывали.

I tried hard to understand what had happened, but they hid the news - papers from me. When I asked Sidorov why they had killed the Czar he answered, softly:

Я очень старался понять - что случилось? Но хозяева прятали газету от меня, а когда я спросил Сидорова - за что убили царя, он тихонько ответил:

"It is forbidden to speak of it."

- Про то запрещено говорить...

But all this soon wore away. The old empty life was resumed, and I soon had a very unpleasant experience.

И всё это быстро стёрлось, затянулось ежедневными пустяками, и я вскоре пережил очень неприятную историю.

On one of those Sundays when the household had gone to early mass I set the samovar ready and turned my attention to tidying the rooms. While I was so occupied the eldest child rushed into the kitchen, removed the tap from the samovar, and set himself under the table to play with it.

В одно из воскресений, когда хозяева ушли к ранней обедне, а я, поставив самовар, отправился убирать комнаты, - старший ребёнок, забравшись в кухню, вытащил кран из самовара и уселся под стол играть краном.

There was a lot of charcoal in the pipe of the samovar, and when the water had all trickled away from it, it came unsoldered.

Углей в трубе самовара было много, и, когда вода вытекла из него, он распаялся.

While I was doing the other rooms, I heard an unusual noise. Going into the kitchen, I saw with horror that the samovar was all blue. It was shaking, as if it wanted to jump from the floor.

Я ещё в комнатах услыхал, что самовар гудит неестественно гневно, а войдя в кухню, с ужасом увидал, что он весь посинел и трясётся, точно хочет подпрыгнуть с пола.

The broken handle of the tap was drooping miserably, the lid was all on one side, the pewter was melted and running away drop by drop. In fact the purplish blue samovar looked as if it had drunken shivers.

Отпаявшаяся втулка крана уныло опустилась, крышка съехала набекрень, из-под ручек стекали капли олова, - лиловато-синий самовар казался вдребезги пьяным.

I poured water over it. It hissed, and sank sadly in ruins on the floor.

Я облил его водою, он зашипел и печально развалился на полу.

The front door-bell rang. I went to open the door. In answer to the old lady's question as to whether the samovar was ready, I replied briefly:

Позвонили на парадном крыльце, я отпер двери и на вопрос старухи готов ли самовар, кратко ответил:

"Yes; it is ready."

- Готов.

These words, spoken, of course, in my confusion and terror, were taken for insolence. My punishment was doubled.

Это слово, сказанное, вероятно, в смущении и страхе, было принято за насмешку и усугубило наказание.

They half killed me.

Меня избили.

The old lady beat me with a bunch of fir-twigs, which did not hurt much, but left under the skin of my back a great many splinters, driven in deeply. Before night my back was swollen like a pillow, and by noon the next day the master was obliged to take me to the hospital.

Старуха действовала пучком сосновой лучины, это было не очень больно, но оставило под кожею спины множество глубоких заноз; к вечеру спина у меня вспухла подушкой, а в полдень на другой день хозяин принуждён был отвезти меня в больницу.

When the doctor, comically tall and thin, examined me, he said in a calm, dull voice:

Когда доктор, длинный и тощий до смешного, осмотрел меня, он сказал спокойно глухим басом:

"This is a case of cruelty which will have to be investigated."

- Здесь нужно составить протокол об истязании.

My master blushed, shuffled his feet, and said something in a low voice to the doctor, who looked over his head and said shortly:

Хозяин покраснел, зашаркал ногами и стал что-то тихо говорить доктору, а тот, глядя через голову его, кратко отвечал:

"I can't.

- Не могу.

It is impossible."

Нельзя.

Then he asked me:

Но потом спросил меня:

"Do you want to make a complaint?"

- Жаловаться хочешь?

I was in great pain, but I said:

Мне было больно, но я сказал:

"No, make haste and cure me."

- Не хочу, лечите скорее.

They took me into another room, laid me on a table, and the doctor pulled out the splinters with pleasantly cold pincers. He said, jestingly:

Меня отвели в другую комнату, положили на стол, доктор вытаскивал занозы приятно холодными щипчиками и балагурил:

"They have decorated your skin beautifully, my friend; now you will be waterproof."

- Превосходно отделали кожу тебе, приятель, теперь ты станешь непромокаемый...

When he had finished his work of pricking me unmercifully, he said:

Когда он кончил работу, нестерпимо щекотавшую меня, он сказал:

"Forty-two splinters have been taken out, my friend. Remember that. It is something to boast of!

- Сорок две щепочки вытащено, приятель, запомни, хвастаться будешь!

Come back at the same time tomorrow to have the dressing replaced.

Завтра в этот час приходи на перевязку.

Do they often beat you?"

Часто бьют?

I thought for a moment, then said:

Я подумал и ответил:

"Not so often as they used to."

- Раньше - чаще били...

The doctor burst into a hoarse laugh.

Доктор захохотал басом.

"It is all for the best, my friend, all for the best."

- Всё к лучшему идёт, приятель, всё!

When he took me back to my master he said to him:

Когда он вывел меня к хозяину, то сказал ему:

"I hand him over to you; he is repaired.

- Извольте получить, починен!

Bring him back tomorrow without fail.

Завтра пришлите, перевяжем.

I congratulate you. He is a comical fellow you have there."

На ваше счастье - комик он у вас...

When we were in the cab my master said to me:

Сидя на извозчике, хозяин говорил мне:

"They used to beat me too, Pyeshkov. What do you think of that?

- И меня, Пешк'ов, тоже били - что поделаешь?

They did beat me, my lad!

Били, брат!

And you have me to pity you; but I had no one, no one.

Тебя всё-таки хоть я жалею, а меня и жалеть некому было, некому!

People are very hard everywhere; but one gets no pity - no, not from any one.

Людей везде теснота, а пожалеть - нет ни одного сукина сына!

Ekh! Wild fowl!"

Эх, звери-курицы...

He grumbled all the way home. I was very sorry for him, and grateful to him for treating me like a man.

Он всю дорогу ругался, мне было жалко его, и я был очень благодарен ему, что он говорит со мною по-человечески.

They welcomed me at the house as if it had been my name-day. The women insisted on hearing in detail how the doctor had treated me and what he had said. They listened and sighed, then kissed me tenderly, wrinkling their brows.

Дома меня встретили, как именинника, женщины заставили подробно рассказать, как доктор лечил меня, что он говорил, - слушали и ахали, сладостно причмокивая, морщась.

This intense interest in illness, pain, and all kinds of unpleasantness always amazed me.

Удивлял меня этот их напряжённый интерес к болезням, к боли и ко всему неприятному!

I saw that they were pleased with me for not complaining of them, and I took advantage of the mo- ment to ask if I might have some books from the tail- or's wife.

Я видел, как они довольны мною, что я отказался жаловаться на них, и воспользовался этим, испросив у них разрешения брать книги у закройщицы.

They did not have the heart to refuse me. Only the old lady cried in surprise:

Они не решились отказать мне, только старуха удивлённо воскликнула:

"What a demon he is!"

- Ну и бес!

The next day I stood before the tailor's wife, who said to me kindly:

Через день я стоял перед закройщицей, а она ласково говорила:

"They told me that you were ill, and that you had been taken to hospital. You see what stories get about."

- А мне сказали, что ты болен, отвезён в больницу,- видишь, как неверно говорят?

I was silent.

Я промолчал.

I was ashamed to tell her the truth. Why should she know of such sad and coarse things?

Стыдно было сказать правду - зачем ей знать грубое и печальное?

It was nice to think that she was different from other people.

Так хорошо, что она не похожа на других людей.

Once more I read the thick books of Dumas pere, Ponson de Terraille, Montepaine, Zakonier, Gaboriau, and Bourgobier. I devoured all these books quickly, one after the other, and I was happy.

Снова я читаю толстые книги Дюма-отца, Понсон-де-Террайля, Монтепэна, Законнэ, Габорио, Эмара, Буагобэ, - я глотаю эти книги быстро, одну за другой, и мне - весело.

I felt myself to be part of a life which was out of the ordinary, which stirred me sweetly and aroused my courage.

Я чувствую себя участником жизни необыкновенной, она сладко волнует, возбуждая бодрость.

Once more I burned my improvised candle, and read all through the night till the morning, so that my eyes began to hurt me a little. The old mistress said to me kindly:

Снова коптит мой самодельный светильник, я читаю ночи напролет, до утра, у меня понемногу заболевают глаза, и старая хозяйка любезно говорит мне:

"Take care, bookworm. You will spoil your sight and grow blind!"

- Погоди, книгожора, лопнут зенки-то, ослепнешь!

However, I soon realized that all these interestingly complicated books, despite the different incidents, and the various countries and town? about which they were written, had one common theme: good people made unhappy and oppressed by bad people, the latter were always more successful and clever than the good, but in the end something unexpected always overthrowing the wicked, and the good winning.

Однако я очень скоро понял, что во всех этих интересно запутанных книгах, несмотря на разнообразие событий, на различие стран и городов, речь всё идет об одном: хорошие люди -несчастливы и гонимы дурными, дурные всегда более удачливы и умны, чем хорошие, но в конце концов что-то неуловимое побеждает дурных людей и обязательно торжествуют хорошие.

The "love," of which both men and women spoke in the same terms, bored me.

Надоела "любовь", о которой все мужчины и женщины говорили одними и теми же словами.

In fact, it was not only uninteresting to me, but it aroused a vague contempt.

Это однообразие становилось не только скучным, но и возбуждало смутные подозрения.

Sometimes from the very first chapters I began to wonder who would win or who would be vanquished, and as soon as the course of the story became clear, I would set myself to unravel the skein of events by the aid of my own fancy.

Бывало, уже с первых страниц начинаешь догадываться, кто победит, кто будет побеждён, и как только станет ясен узел событий, стараешься развязать его силою своей фантазии.

When I was not reading I was thinking of the books I had on hand, as one would think about the problems in an arithmetic. I became more skilful every day in guessing which of the characters would enter into the paradise of happiness and which would be utterly confounded.

Перестав читать книгу, думаешь о ней, как о задаче из учебника арифметики, и всё чаще удается правильно решить, кто из героев придёт в рай всяческого благополучия, кто будет ввергнут во узилище.

But through all this I saw the glimmer of living and, to me, significant truths, the outlines of another life, other standards.

Но за всем этим я вижу проблески живой и значительной для меня правды, черты иной жизни, иных отношений.

It was clear to me that in Paris the cabmen, working men, soldiers, and all "black people" 4 were not at all as they were in Nijni, Kazan, or Perm. They dared to speak to gentlefolk, and behaved toward them more simply and independently than our people.

Мне ясно, что в Париже извозчики, рабочие, солдаты и весь "чёрный народ" не таков, как в Нижнем, в Казани, в Перми, - он смелее говорит с господами, держится с ними более просто и независимо.

Here, for example, was a soldier quite unlike any I had known, unlike Sidorov, unlike the Viatskian on the boat, and still more unlike Ermokhin. He was more human than any of these.

Вот - солдат, но он не похож ни на одного из тех, кого я знаю, - ни на Сидорова, ни на вятича с парохода, ни, тем более, на Ермохина; он больше человек, чем все они.

He had something of Smouri about him, but he was not so savage and coarse.

В нём есть нечто общее со Смурым, но он не так звероват и груб.

Here was a shopkeeper, but he was much better than any of the shopkeepers I had known.

Вот - лавочник, и он также лучше всех известных мне лавочников.

And the priests in books were not like the priests I knew. They had more feeling, and seemed to enter more into the lives of their flocks.

И священники в книгах не такие, каких я знаю, -они сердечнее, более участливо относятся к людям.

And in general it seemed to me that life abroad, as it appeared in books, was more interesting, easier, better than the life I knew. Abroad, people did not behave so brutally. They never jeered at other human creatures as cruelly as the Viatskian soldier had been jeered at, nor prayed to God as importunately as the old mistress did.

Вообще вся жизнь за границей, как рассказывают о ней книги, интереснее, легче, лучше той жизни, которую я знаю: за границею не дерутся так часто и зверски, не издеваются так мучительно над человеком, как издевались над вятским солдатом, не молятся богу так яростно, как молится старая хозяйка.

What I noticed particularly was that, when villains, misers, and low characters were depicted in books, they did not show that incomprehensible cruelty, that inclination to jeer at humanity, with which I was ac -quainted, and which was often brought to my notice.

Особенно заметно, что, рассказывая о злодеях, людях жадных и подлых, книги не показывают в них той необъяснимой жестокости, того стремления издеваться над человеком, которое так знакомо мне, так часто наблюдалось мною.

There was method in the cruelty of these bookish villains. One could almost always understand why they were cruel; but the cruelty which I witnessed was aimless, senseless, an amusement from which no one ex - pected to gain any advantage. 4 The common people.

Книжный злодей жесток деловито, почти всегда можно понять, почему он жесток, а я вижу жестокость бесцельную, бессмысленную, ею человек только забавляется, не ожидая от неё выгод.

With every book that I read this dissimilarity between Russian life and that of other countries stood out more clearly, causing a perplexed feeling of irritation within me, strengthening my suspicion of the veracity of the old, well-read pages with their dirty "dogs'-ears."

С каждой новой книгой эта несхожесть русской жизни с жизнью иных стран выступает предо мною всё яснее, возбуждая смутную досаду, усиливая подозрение в правдивости жёлтых, зачитанных страниц с грязными углами.

And then there fell into my hands Goncourt's novel,

И вдруг мне попал в руки роман Гонкура

"The Brothers Zemganno." I read it through in one night, and, surprised at the new experience, read the simple, pathetic story over again.

"Братья Земганно", я прочитал его сразу, в одну ночь, и, удивлённый чем-то, чего до этой поры не испытывал, снова начал читать простую, печальную историю.

There was nothing complicated about it, nothing interesting at first sight. In fact, the first pages seemed dry, like the lives of the saints.

В ней не было ничего запутанного, ничего внешне интересного, с первых страниц она казалась серьёзной и сухой, как жития святых.

Its language, so precise and stripped of all adornment, was at first an unpleasant surprise to me; but the paucity of words, the strongly constructed phrases, went straight to the heart. It so aptly described the drama of the acrobat brothers that my hands trembled with the enjoyment of reading the book.

Её язык, такой точный и лишённый прикрас, сначала неприятно удивил меня, но скупые слова, крепко построенные фразы так хорошо ложились на сердце, так внушительно рассказывали о драме братьев-акробатов, что у меня руки дрожали от наслаждения читать эту книгу.

I wept bitterly as I read how the unfortunate artist, with his legs broken, crept up to the loft where his brother was secretly engaged in his favorite art.

Я плакал навзрыд, читая, как несчастный артист со сломанными ногами ползёт на чердак, где его брат тайно занимается любимым искусством.

When I returned this glorious book to the tailor's wife I begged her to give me another one like it.

Отдавая эту славную книгу закройщице, я просил её дать мне ещё такую же.

"How do you mean like that?" she asked, laughing.

- Как это такую же? - спросила она, усмехаясь.

This laugh confused me, and I could not explain what I wanted. Then she said:

Эта усмешка смутила меня, и я не сумел объяснить, чего мне хочется, а она говорила:

"That is a dull book. Just wait! I will give you another more interesting."

- Это - скучная книга, вот, подожди, я тебе принесу другую, интереснее...

In the course of a day or two she gave me Greenwood's

Через несколько дней она дала мне Гринвуда

"The True History of a little Waif." The title of the book at first turned me agairieTit, but the first pages called up a smile of joy, and still smiling, I read it from beginning to end, rereading some of the pages two or three times.

"Подлинную историю маленького оборвыша"; заголовок книги несколько уколол меня, но первая же страница вызвала в душе улыбку восторга, - так с этою улыбкою я и читал всю книгу до конца, перечитывая иные страницы по два, по три раза.

So in other countries, also, boys lived hard and harassing lives!

Так вот как трудно и мучительно даже за границею живут иногда мальчики!

After all, I was not so badly off; I need not complain.

Ну, мне вовсе не так плохо, значит - можно не унывать!

Greenwood gave me a lot of courage, and soon after that I was given a "real" book, "Eugenie Grandet."

Много бодрости подарил мне Гринвуд, а вскоре после него мне попалась уже настоящая "правильная" книга - "Евгения Гранде".

Old Grandet reminded me vividly of grandfather. I was annoyed that the book was so small, and surprised at the amount of truth it contained.

Старик Гранде ярко напомнил мне деда, было обидно, что книжка так мала, и удивляло, как много в ней правды.

Truths which were familiar and boring to me in life were shown to me in a different light in this book, without malice and quite calmly.

Эту правду, очень знакомую мне и надоевшую в жизни, книга показывала в освещении совершенно новом незлобивом, спокойном.

All the books which I had read before Greenwood's, condemned people as severely and noisily as my employers did, often arousing my sympathy for the villain and a feeling of irritation with the good people.

Все ранее прочитанные мною книги, кроме Г онкура, судили людей так же строго и крикливо, как мои хозяева, очень часто они вызывали симпатию к преступнику и чувство досады на добродетельных людей.

I was always sorry to see that despite enormous expenditure of intelligence and will-power, a man still failed to obtain his desires. The good characters stood awaiting events from first to last page, as immovable as stone pillars, and although all kinds of evil plots were formed against these stone pillars, stones do not arouse sympathy.

Всегда было жалко видеть, что, при огромной затрате разума и воли, человек всё-таки не может достичь желаемого, - добродетельные люди стоят перед ним с первой до последней страницы незыблемо, точно каменные столбы. Хотя об эти столбы неизбежно разбиваются все злые намерения порока, но - камни не возбуждают симпатии.

No matter how beautiful and strong a wall may be, one does not love it if one wants to get the apple on the tree on the other side of it.

Ведь как бы ни была красива и крепка стена, но, когда хочешь сорвать яблоко с яблони за этой стеной, - нельзя любоваться ею.

It always seemed to me that all that was most worth having, and vigorous was hidden behind the "good" people.

А мне уже казалось, что наиболее ценное и живое спрятано где-то за добродетелью...

In Goncourt, Greenwood, and Balzac there were no villains, but just simple people, wonderfully alive. One could not doubt that, whatever they were alleged to have said and done, they really did say and do, and they could not have said and done anything else.

У Гонкура, Гринвуда, Бальзака - не было злодеев, не было добряков, были просто люди, чудесно живые; они не позволяли сомневаться, что всё сказанное и сделанное ими было сказано и сделано именно так и не могло быть сделано иначе.

In this fashion I learned to understand what a great treat a "good and proper" book can be.

Таким образом я понял, какой великий праздник "хорошая, правильная" книга.

But how to find it?

Но как найти её?

The tailor's wife could not help me in this.

Закройщица не могла помочь мне в этом.

"Here is a good book," she said, laying before me Arsene Huissier's

- Вот хорошая книга, - говорила она, предлагая мне Арсена Гуссэ

"Hands full of Roses, Gold, and Blood." She also gave me the novels of Beyle, Paul de Kock and Paul Feval, and I read them all with relish.

"Руки, полные роз, золота и крови", романы Бэло, Поль де Кока, Поль Феваля, но я читал их уже с напряжением.

She liked the novels of Mariette and Vernier, which to me appeared dull.

Ей нравились романы Марриета, Вернера, - мне они казались скучными.

I did not care for Spielhagen, but I was much taken with the stories of Auer - bach.

Не радовал и Шпильгаген, но очень понравились рассказы Ауэрбаха.

Sue and Huga, also, I did not like, preferring Walter Scott.

Сю и Гюго тоже не очень увлекали меня, я предпочитал им Вальтер-Скотта.

I wanted books which excited me, and made me feel happy, like wonderful Balzac.

Мне хотелось книг, которые волновали бы и радовали, как чудесный Бальзак.

I did not care for the porcelain woman as much as I had done at first.

Фарфоровая женщина тоже всё меньше нравилась мне.

When I went to see her, I put on a clean shirt, brushed my hair, and tried to appear good-looking. In this I was hardly successful. I always hoped that, seeing my good looks, she would speak to me in a simple and friendly manner, without that fish-like smile on her frivolous face.

Являясь к ней, я надевал чистую рубаху, причёсывался, всячески стараясь принять благообразный вид, - едва ли это удавалось мне, но я всё ждал, что она, заметив моё благообразие, заговорит со мною более просто и дружески, без этой рыбьей улыбки на чистеньком, всегда праздничном лице.

But all she did was to smile and ask me in her sweet, tired voice:

Но она, улыбаясь, спрашивала усталым и сладким голосом:

"Have you read it?

- Прочитал?

Did you like it?"

Понравилось?

"No."

- Нет.

Slightly raising her eyebrows, she looked at me, and, drawing in her breath, spoke through her nose.

Чуть приподняв тонкие брови, она смотрела на меня и, вздыхая, знакомо говорила в нос:

"But why?"

- Но почему же?

"I have read about all that before."

- Я уж читал об этом.

"Above what?"

- О чём - об этом?

"About love."

- О любви...

Her eyes twinkled, as she burst out into her honeyed laugh.

Прищурясь, она смеялась сахарным смешком.

""Ach, but you see all books are written about love!"

- Ах, но ведь во всех книгах пишут о любви!

Sitting in a big arm-chair, she swung her small feet, incased in fur slippers, to and fro, yawned, wrapped her blue dressing-gown around her, and drummed with her pink fingers on the cover of the book on her knee.

Сидя в большом кресле, она болтает маленькими ножками в меховых туфлях, позёвывая, кутается в голубой халатик и стучит розовыми пальцами по переплёту книги на коленях у неё.

I wanted to say to her:

Мне хочется спросить:

"Why don't you leave this flat?

"Что же вы не съезжаете с квартиры?

The officers write letters to you, and laugh at you."

Ведь офицеры всё пишут записки вам, смеются над вами..."

But I had not the audacity to say this, and went away, bearing with me a thick book on "Love," a sad sense of disenchantment in my heart.

Но не хватает смелости сказать ей это, и я ухожу, унося толстую книгу о "любви" и печальное разочарование в сердце.

They talked about this woman in the yard more evilly, derisively, and spitefully than ever.

На дворе говорят об этой женщине всё хуже, насмешливее и злее.

It offended me to hear these foul and, no doubt, lying stories. When I was away from her, I pitied the woman, and suffered for her; but when I was with her, and saw her small, sharp eyes, the cat-like flexibility of her small body, and that always frivolous face, pity and fear disappeared, vanished like smoke.

Мне очень обидно слышать эти россказни, грязные и, наверное, лживые; за глаза я жалею женщину, мне боязно за неё. Но когда, придя к ней, я вижу её острые глазки, кошачью гибкость маленького тела и это всегда праздничное лицо, жалость и страх исчезают, как дым.

In the spring she suddenly went away, and in a few days her husband moved to new quarters.

Весною она вдруг уехала куда-то, а через несколько дней и муж её переменил квартиру.

While the rooms stood empty, awaiting a new tenant, I went to look at the bare walls, with their square patches where pictures had hung, bent nails, and wounds made by nails.

Когда комнаты стояли пустые, в ожидании новых насельников, я зашёл посмотреть на голые стены с квадратными пятнами на местах, где висели картины, с изогнутыми гвоздями и ранами от гвоздей.

Strewn about the stained floor were pieces of different-colored cloth, balls of paper, broken boxes from the chemist, empty scent-bottles. A large brass pin gleamed in one spot.

По крашеному полу были разбросаны разноцветные лоскутки, клочья бумаги, изломанные аптечные коробки, склянки от духов и блестела большая медная булавка.

All at once I felt sad and wished that I could see the tailor's little wife once more to tell her how grateful I was to her.

Мне стало грустно, захотелось ещё раз увидать маленькую закройщицу, сказать, как я благодарен ей...

CHAPTER X

Х

BEFORE the departure of the tailor's wife there had come to live under the flat occupied by my employers a black-eyed young lady, with her little girl and her mother, a gray-haired old woman, everlastingly smoking cigarettes in an amber mouthpiece.

Ещё до отъезда закройщицы под квартирою моих хозяев поселилась черноглазая молодая дама с девочкой и матерью, седенькой старушкой, непрерывно курившей папиросы из янтарного мундштука.

The young lady was very beautiful, imperious, and proud. She spoke in a pleasant, deep voice. She looked at every one with head held high and unblinking eyes, as if they were all far away from her, and she could hardly see them.

Дама была очень красивая; властная, гордая, она говорила густым, приятным голосом, смотрела на всех вскинув голову, чуть-чуть прищурив глаза, как будто люди очень далеко от неё и она плохо видит их.

Nearly every day her black soldier-servant, Tuphyaev, brought a thin-legged, brown horse to the steps of her flat. The lady came out in a long, steel-colored, velvet dress, wearing white gauntleted gloves and tan boots.

Почти каждый день к крыльцу её квартиры черный солдат Тюфяев подводил тонконогого рыжего коня, дама выходила на крыльцо в длинном, стального цвета, бархатном платье, в белых перчатках с раструбами, в жёлтых сапогах.

Holding the train of her skirt and a whip with a lilac-colored stone in its handle in one hand, with the other little hand she lovingly stroked the horse's muzzle. He fixed his great eyes upon her, trembling all over, and softly trampled the soaked ground under his hoofs.

Держа в одной руке шлейф и хлыст с лиловым камнем в рукоятке, она гладила маленькой рукой ласково оскаленную морду коня, - он косился на неё огненным глазом, весь дрожал и тихонько бил копытом по утоптанной земле.

"Robaire, Robaire," she said in a low voice, and patted the beautiful, arched neck of the steed with a firm hand.

- Робэр, Ро-обэр, - негромко говорила она и крепко хлопала коня по красиво выгнутой шее.

Then setting her foot on the knee of Tuphyaev, she sprang lightly into the saddle, and the horse, prancing proudly, went through the gateway. She sat in the saddle as easily as if she were part of it.

Потом, поставив ногу на колено Тюфяева, дама ловко прыгала на седло, и конь, гордо танцуя, шёл по дамбе; она сидела на седле так ловко, точно приросла к нему.

She was beautiful with that rare kind of beauty which always seems new and wonderful, and always fills the heart with an intoxicating joy.

Красива она была той редкой красотой, которая всегда кажется новой, невиданною и всегда наполняет сердце опьяняющей радостью.

When I looked at her I thought that Diana of Poitiers, Queen Margot, the maiden La Valliere, and other beauties, heroines of historical novels, were like her.

Г лядя на неё, я думал, что вот таковы были Диана Пуатье, королева Марго, девица Ла-Вальер и другие красавицы, героини исторических романов.

She was constantly surrounded by the officers of the division which was stationed in the town, and in the evenings they used to visit her, and play the piano, violin, guitar, and dance and sing.

Её постоянно окружали офицеры дивизии, стоявшей в городе, по вечерам у неё играли на пианино и скрипке, на гитарах, танцевали и пели.

The most frequent of her visitors was Major Olessov, who revolved about her on his short legs, stout, red-faced, gray-haired, and as greasy as an engineer on a steamboat.

Чаще других около неё вертелся на коротеньких ножках майор Олесов, толстый, краснорожий, седой и сальный, точно машинист с парохода.

He played the guitar well, and bore himself as the humble, devoted servant of the lady.

Он хорошо играл на гитаре и вёл себя, как покорный, преданный слуга дамы.

As radiantly beautiful as her mother was the little five-year-old, curly-haired, chubby girl.

Так же счастливо красива, как мать, была и пятилетняя девочка, кудрявая, полненькая.

Her great, dark-blue eyes looked about her gravely, calmly expectant, and there was an air of thoughtfulness about her which was not at all childish.

Её огромные синеватые глаза смотрели серьёзно, спокойно ожидающим взглядом, и было в этой девочке что-то недетски вдумчивое.

Her grandmother was occupied with housekeeping from morning to night, with the help of Tuphyaev, a morose, taciturn man, and a fat, cross-eyed housemaid. There was no nursemaid, and the little girl lived almost without any notice being taken of her, playing about all day on the front steps or on a heap of planks near them.

Бабушка с утра до вечера занята хозяйством вместе с Тюфяевым, угрюмо немым, и толстой, косоглазой горничной; няньки у ребенка не было, девочка жила почти беспризорно, целыми днями играя на крыльце или на куче брёвен против него.

I often went out to play with her in the evenings, for I was very fond of her. She soon became used to me, and would fall asleep in my arms while I was telling her a story.

Я часто по вечерам выходил играть с нею и очень полюбил девочку, а она быстро привыкла ко мне и засыпала на руках у меня, когда я рассказывал ей сказку.

When this happened, I used to carry her to bed.

Заснёт, а я её отнесу в постель.

Before long it came about that she would not go to sleep, when she was put to bed, unless I went to say good night to her.

Скоро дошло до того, что, ложась спать, она непременно требовала, чтобы я пришел проститься с нею.

When I went to her, she would hold out her plump hand with a grand air and say:

Я приходил, она важно протягивала мне пухлую ручку и говорила:

"Good-by till tomorrow.

- Прощай до завтра!

Grandmother, how ought I to say it?"

Бабушка, как нужно сказать?

"God preserve you!" said the grandmother, blowing a cloud of dark-blue smoke from her mouth and thin nose.

- Храни тебя господь, - говорила бабушка, выпуская изо рта и острого носа сизые струйки дыма.

"God preserve you till tomorrow! And now I am going to sleep," said the little girl, rolling herself up in the bedclothes, which were trimmed with lace.

- Храни тебя господь до завтра, а я уж буду спать,- повторяла девочка, кутаясь в одеяло, обшитое кружевом.

The grandmother corrected her.

Бабушка внушала ей:

"Not till tomorrow, but for always."

- Не до завтра, а - всегда!

"But doesn't tomorrow mean for always?"

- А разве завтра не всегда бывает?

She loved the word "tomorrow," and whatever pleased her specially she carried forward into the future. She would stick into the ground flowers that had been plucked or branches that had been broken by the wind, and say:

Она любила слово "завтра" и всё, что нравилось ей, переносила в будущее; натыкает в землю сорванных цветов, сломанных веток и говорит:

"Tomorrow this will be a garden."

- Завтра это будет сад...

"Tomorrow, some time, I shall buy myself a horse, and ride on horseback like mother."

- Когда-нибудь завтра я тоже куп'ю себе ошадь и поеду верхом, как мама...

She was a clever child, but not very lively, and would often break off in the midst of a merry game to become thoughtful, or ask unexpectedly:

Она была умненькая, но не очень весёлая, - часто во время оживлённой игры вдруг задумается и спросит неожиданно:

"Why do priests have hair like women?"

- Зачем у священников во'осы, как у женщинов?

If she stung herself with nettles, she would shake her finger at them, saying:

Обожглась крапивой и, грозя ей пальцем, сказала:

"You wait! I shall pray God to do something vewy bady to you.

- Смотри, я помо'юсь богу, так он сде'ает тебе очень п'охо.

God can do bad things to every one; He can even punish mama."

Бог всем может сде'ать п'охо - он даже маму может наказать...

Sometimes a soft, serious melancholy descended upon her. She would press close to me, gazing up at the sky with her blue, expectant eyes, and say:

Иногда на неё спускалась тихая, серьёзная печаль; прижимаясь ко мне, глядя в небо синими, ожидающими глазами, она говорила:

"Sometimes grandmother is cross, but mama never; she on'y laughs.

- Бабушка бывает сердитая, а мама никогда не бывает, она тойко смеется.

Every one loves her, because she never has any time. People are always coming to see her and to look at her because she is so beautiful.

Её все юбят, потому что ей всегда некогда, всё приходят гости, гости, и смотрят на неё, потому что она красивая.

She is 'ovely, mama is.

Она - ми'ая, мама.

' Oseph says so - 'ovely!"

И 0'есов так говорит: ми'ая мама!

I loved to listen to her, for she spoke of a world of which I knew nothing.

Мне страшно нравилось слушать девочку, - она рассказывала о мире, незнакомом мне.

She spoke willingly and often about her mother, and a new life gradually opened out before me. I was again reminded of Queen Margot, which deepened my faith in books and also my interest in life.

Про мать свою она говорила всегда охотно и много, - предо мною тихонько открывалась новая жизнь, снова я вспоминал королеву Марго, это ещё более углубляло доверие к книгам, а также интерес к жизни.

One day when I was sitting on the steps waiting for my people, who had gone for a walk, and the little girl had dozed off in my arms, her mother rode up on horseback, sprang lightly to the ground, and, throwing back her head, asked:

Однажды вечером, когда я сидел на крыльце, ожидая хозяев, ушедших гулять на Откос, а девочка дремала на руках у меня, подъехала верхом её мать, легко спрыгнула на землю и, вскинув голову, спросила:

"What, is she asleep?"

- Что это она - спит?

"Yes."

- Да.

"That's right."

- Вот как...

The soldier Tuphyaev came running to her and took the horse. She stuck her whip into her belt and, holding out her arms, said:

Выскочил солдат Тюфяев, принял коня, дама сунула хлыст за кушак и сказала, протянув руки:

"Give her to me!"

- Дай мне её!

"I'll carry her in myself."

- Я сам отнесу!

"Come on!" cried the lady, as if I had been a horse, and she stamped her foot on the step.

- Но! - крикнула дама на меня, как на лошадь, и топнула ногою о ступень крыльца.

The little girl woke up, blinking, and, seeing her mother, held out her arms to her.

Девочка проснулась, мигая, посмотрела на мать и тоже протянула к ней руки.

They went away.

Они ушли.

I was used to being shouted at, but I did not like this lady to shout at me. She had only to give an order quietly, and every one obeyed her.

Я привык, чтобы на меня кричали, но было неприятно, что эта дама тоже кричит, - всякий послушает её, если она даже и тихо прикажет.

In a few minutes the cross-eyed maid came out for me. The little girl was naughty, and would not go to sleep without saying good night.

Через несколько минут меня позвала косоглазая горничная, - девочка капризничает, не хочет идти спать, не простясь со мною.

It was not without pride in my bearing toward the mother that I entered the drawing-room, where the little girl was sitting on the knees of her mother, who was deftly undressing her.

Я, не без гордости перед матерью, вошёл в гостиную, - девочка сидела на коленях матери, дама ловкими руками раздевала её.

"Here he is," she said. "He has come - this monster."

- Ну, вот, - сказала она, - вот он пришёл, это чудовище!

"He is not a monster, but my boy."

- Это не чудовище, а мой майчик...

"Really?

- Вот как?

Very good.

Очень хорошо.

Well, you would like to give something to your boy, wouldn't you?"

Давай же подарим что-нибудь твоему мальчику. Хочешь?

"Yes, I should."

- Да, хочу!

"A good idea! I will see to it, and you will go to bed."

- Прекрасно, я это сделаю, а ты иди спать.

"Good-by till tomorrow," said the little girl, holding out her hand to me.

- Прощай до завтра, - сказала девочка, протянув мне руку.

"God preserve you till to - morrow!"

- Храни тебя господь до завтра...

The lady exclaimed in surprise:

Дама удивлённо воскликнула:

"Who taught you to say that? Grandmother?'

- Кто это тебя научил - бабушка?

"Ye-es."

- Да-а...

When the child had left the room the lady beckoned to me.

Когда она ушла, дама поманила меня пальцем.

"What shall we give you?"

- Что же тебе подарить?

I told her that I did not want anything; but could she let me have a book to read?

Я сказал, что мне ничего не надо дарить, а не даст ли она мне какую-нибудь книжку?

She lifted my chin with her warm, scented fingers, and asked, with a pleasant smile:

Она приподняла мой подбородок горячими, душистыми пальцами, спрашивая с приятной улыбкой:

"So you are fond of reading?

- Вот как, ты любишь читать, да?

Yes; what books have you read?"

Какие же книги ты читал?

When she smiled she looked more beautiful than ever. I confusedly told her the names of several books.

Улыбаясь, она стала ещё красивее; я смущённо назвал ей несколько романов.

"What did you find to like in them?" she asked, laying her hand on the table and moving her fingers slightly.

- Что же в них нравится тебе? - спрашивала она, положив руки на стол и тихонько шевеля пальцами.

A strong, sweet smell of some sort of flowers came from her, mixed with the odor of horse-sweat.

От неё исходил сладкий, крепкий запах каких-то цветов, с ним странно сливался запах лошадиного пота.

She looked at me through her long eyelashes, thoughtfully grave. No one had ever looked at me like that before.

Она смотрела на меня сквозь длинные ресницы задумчиво-серьёзно, - до этой минуты никто ещё не смотрел на меня так.

The room was packed as tightly as a bird's nest with beautiful, soft furniture. The windows were covered with thick green curtains; the snowy white tiles of the stove gleamed in the half-light; beside the stove shone the glossy surface of a black piano; and from the walls, in dull-gold frames, looked dark writings in large Russian characters. Under each writing hung a large dark seal by a cord.

От множества мягкой и красивой мебели в комнате было тесно, как в птичьем гнезде; окна закрывала густая зелень цветов, в сумраке блестели снежно-белые изразцы печи, рядом с нею лоснился чёрный рояль, а со стен в тусклом золоте рам смотрели какие-то тёмные грамоты, криво усеянные крупными буквами славянской печати, и под каждой грамотой висела на шнуре тёмная, большая печать.

Everything about her looked at that woman as humbly and timidly as I did.

Все вещи смотрели на эту женщину так же покорно и робко, как я.

I explained to her as well as I could that my life was hard and uninteresting and that reading helped me to forget it.

Я объяснил ей, как умел, что жить очень трудно и скучно, а читая книги, забываешь об этом.

"Yes; so that's what it is," she said, standing up.

- Да-а, вот как? - сказала она, вставая.

"It is not a bad idea, and, in fact, it is quite right.

- Это - недурно, это, пожалуй, верно...

Well, what shall we do?

Ну, что ж?

I will get some books for you, but just now I have none.

Я стану давать тебе книги, но сейчас у меня нет...

But wait! You can have this one."

А впрочем, возьми вот это...

She took a tattered book with a yellow cover from the couch.

Она взяла с дивана истрёпанную книжку в жёлтой обложке.

"When you have read this I will give you the second volume; there are four."

- Прочитаешь - дам вторую часть, их четыре...

I went away with the

Я ушёл, унося с собой

"Secrets of Peterburg," by Prince Meshtcheski, and began to read the book with great attention. But before I had read many pages I saw that the Peterburgian "secrets" were considerably less interesting than those of Madrid, Lon - don, or Paris.

"Тайны Петербурга" князя Мещерского, и начал читать эту книгу с большим вниманием, но с первых же страниц мне стало ясно, что петербургские "тайны" значительно скучнее мадридских, лондонских и парижских.

The only part which took my fancy was the fable of Svoboda (Liberty) and Palka (stick).

Забавною показалась мне только басня о Свободе и Палке.

"I am your superior," said Svoboda, "because I am cleverer."

"Я выше тебя, - сказала Свобода, - потому что умнее".

But Palka answered her:

Но Палка ответила ей:

"No, it is I who am your superior, because I am stronger than you."

"Нет, я выше тебя, потому что я - сильней тебя".

They disputed and disputed and fought about it. Palka beat Svoboda, and, if I remember rightly, Svoboda died in the hospital as the result of her injuries.

Спорили, спорили и подрались; Палка избила Свободу, и Свобода помнится мне - умерла в больнице от побоев.

There was some talk of nihilists in this book.

В книге шла речь о нигилисте.

I remember that, according to Prince Meshtcheski, a ni - hilist was such a poisonous person that his very glance would kill a fowl.

Помню, что - по князю Мещерскому нигилист есть человек настолько ядовитый, что от взгляда его издыхают курицы.

What he wrote about nihilists struck me as being offensive and rude, but I un derstood nothing else, and fell into a state of melan - choly. It was evident that I could not appreciate good books; for I was convinced that it was a good book. Such a great and beautiful lady could never read bad books.

Слово нигилист показалось мне обидным и неприличным, но больше я ничего не понял и впал в уныние: очевидно, я не умею понимать хорошие книги! А что книга хорошая, в этом я был убежден: ведь не станет же такая важная и красивая дама читать плохие!

"Well, did you like it?" she asked me when I took back the yellow novel by Meshtcheski.

- Ну, что же, понравилось? - спросила она, когда я возвратил ей жёлтый роман Мещерского.

I found it very hard to answer no; I thought it would make her angry.

Мне было очень трудно ответить - нет, я думал, что это её рассердит.

But she only laughed, and going behind the portiere which led into her sleeping-chamber, brought back a little volume in a binding of dark - blue morocco leather.

Но она только рассмеялась, уходя за портьеру, где была её спальня, и вынесла оттуда маленький томик в переплёте синего сафьяна.

"You will like this one, only take care not to soil it."

- Это тебе понравится, только не пачкай!

This was a volume of Pushkin's poems.

Это были поэмы Пушкина.

I read all of them at once, seizing upon them with a feeling of greed such as I experienced whenever I happened to visit a beautiful place that I had never seen before. I always tried to run all over it at once.

Я прочитал их все сразу, охваченный тем жадным чувством, которое испытываешь, попадая в невиданное красивое место, всегда стремишься обежать его сразу.

It was like roaming over mossy hillocks in a marshy wood, and suddenly seeing spread before one a dry plain covered with flowers and bathed in sunrays.

Так бывает после того, когда долго ходишь по моховым кочкам болотистого леса и неожиданно развернётся пред тобою сухая поляна, вся в цветах и солнце.

For a second one gazes upon it enchanted, and then one begins to race about happily, and each contact of one's feet with the soft growth of the fertile earth sends a thrill of joy through one.

Минуту смотришь на неё очарованный, а потом счастливо обежишь всю, и каждое прикосновение ноги к мягким травам плодородной земли тихо радует.

Pushkin had so surprised me with the simplicity and music of poetry that for a long time prose seemed unnatural to me, and it did not come easy to read it.

Пушкин до того удивил меня простотой и музыкой стиха, что долгое время проза казалась мне неестественной и читать её было неловко.

The prologue to

Пролог к

"Ruslan" reminded me of grandmother's best stories, all wonderfully compressed into one, and several lines amazed me by their striking truth.

"Руслану" напоминал мне лучшие сказки бабушки, чудесно сжав их в одну, а некоторые строки изумляли меня своей чеканной правдой.

There, by ways which few observe, Are the trails of invisible wild creatures.

Там, на неведомых дорожках, Следы невиданных зверей,

I repeated these wonderful words in my mind, and I could see those footpaths so familiar to me, yet hardly visible to the average being. I saw the mysterious footprints which had pressed down the grass, which had not had time to shake off the drops of dew, as heavy as mercury.

- мысленно повторял я чудесные строки и видел эти, очень знакомые мне, едва заметные тропы, видел таинственные следы, которыми примята трава, ещё не стряхнувшая капель росы, тяжёлых, как ртуть.

The full, sounding lines of poetry were easily remembered. They adorned everything of which they spoke as if for a festival. They made me happy, my life easy and pleasant. The verses rang out like bells heralding me into a new life.

Полнозвучные строки стихов запоминались удивительно легко, украшая празднично всё, о чём говорили они; это делало меня счастливым, жизнь мою - лёгкой и приятной, стихи звучали, как благовест новой жизни.

What happiness it was to be educated!

Какое это счастье - быть грамотным!

The magnificent stories of Pushkin touched me more closely, and were more intelligible to me than anything I had read. When I had read them a few times I knew them by heart, and when I went to bed I whispered the verses to myself, with my eyes closed, until I fell asleep.

Великолепные сказки Пушкина были всего ближе и понятнее мне; прочитав их несколько раз, я уже знал их на память; лягу спать и шепчу стихи, закрыв глаза, пока не усну.

Very often I told these stories to the orderlies, who listened and laughed, and abused me jokingly. Sidorov stroked my head and said softly:

Нередко я пересказывал эти сказки денщикам; они, слушая, хохочут, ласково ругаются, Сидоров гладит меня по голове и тихонько говорит:

"That's fine, isn't it?

- Вот славно, а?

O Lord -"

Ах, господи...

The awakening which had come to me was noticed by my employers. The old lady scolded me.

Возбуждение, охватившее меня, было замечено хозяевами, старуха ругалась:

"You read too much, and you have not cleaned the samovar for four days, you young monkey!

- Зачитался, пострел, а самовар четвёртый день не чищен!

I shall have to take the rolling-pin to you - "

Как возьму скалку...

What did I care for the rolling-pin?

Что - скалка?

I took refuge in verses.

Я оборонялся против неё стихами:

Loving black evil with all thy heart, O old witch that thou art!

Душою черной зло любя, Колдунья старая...

The lady rose still higher in my esteem. See what books she read!

Дама ещё выше выросла в моих глазах, - вот какие книги читает она!

She was not like the tailor's porcelain wife.

Это - не фарфоровая закройщица...

When I took back the book, and handed it to her with regret, she said in a tone which invited confidence:

Когда я принёс ей книгу и с грустью отдал, она уверенно сказала:

"Did you like it?

- Это тебе понравилось!

Had you heard of Pushkin before?"

Ты слыхал о Пушкине?

I had read something about the poet in one of the newspapers, but I wanted her to tell me about him, so I said that I had never heard of him.

Я что-то уже читал о поэте в одном из журналов, но мне хотелось, чтобы она сама рассказала о нём, и я сказал, что не слыхал.

Then she briefly told me the life and death of Pushkin, and asked, smiling like a spring day:

Кратко рассказав мне о жизни и смерти Пушкина, она спросила, улыбаясь, точно весенний день:

"Do you see how dangerous it is to love women?"

- Видишь, как опасно любить женщин?

All the books I had read had shown me it was really dangerous, but also pleasant, so I said:

По всем книжкам, прочитанным мною, я знал, что это действительно опасно, но и - хорошо. Я сказал:

"It is dangerous, yet every one falls in love.

- Опасно, а все любят!

And women suffer for love, too."

И женщины тоже ведь мучаются от этого...

She looked at me, as she looked at every one, through her lashes, and said gravely:

Она взглянула на меня, как смотрела на всё, сквозь ресницы, и сказала серьёзно:

"You think so?

- Вот как?

You understand that?

Ты это понимаешь?

Then the best thing I can wish you is that you may not forget it."

Тогда я желаю тебе - не забывай об этом!

And then she asked me what verses I liked best.

И начала спрашивать, какие стихи понравились мне.

I began to repeat some from memory, with gesticulations.

Я стал что-то говорить ей, размахивая руками, читая на память.

She listened silently and gravely, then rose, and, walking up and down the room, said thoughtfully:

Она слушала меня молча и серьёзно, потом встала и прошлась по комнате, задумчиво говоря:

"We shall have to have you taught, my little wild animal.

- Тебе, милейший зверь, нужно бы учиться!

I must think about it.,Your employers - are they relatives of yours?"

Я подумаю об этом... Твои хозяева -родственники тебе?

When I answered in the affirmative she exclaimed:

И, когда я ответил утвердительно, она воскликнула:

"Oh!" as if she blamed me for it.

- О! - как будто осуждая меня.

She gave me

Она дала мне

"The Songs of Beranger," a special edition with engravings, gilt edges, and a red leather binding.

"Песни Беранже", превосходное издание, с гравюрами, в золотом обрезе и красном кожаном переплете.

These songs made me feel giddy, with their strange mixture of bitter grief and boisterous happiness.

Эти песни окончательно свели меня с ума странно тесною связью едкого горя с буйным весельем.

With a cold chill at my heart I read the bitter words of "The Old Beggar."

С холодом в груди я читал горькие слова "Старого нищего":

Homeless worm, have I disturbed you?

Червь зловредный - я вас беспокою?

Crush me under your feet!

Раздавите гадину ногою!

Why be pitiful?

Что жалеть?

Crush me quickly!

Приплюсните скорей!

Why is it that you have never taught me,

Отчего меня вы не учили,

Nor given me an outlet for my energy?

Не дали исхода дикой силе?

From the grub an ant might have come.

Вышел бы из червя - муравей!

I might have died in the love of my fellows.

Я бы умер, братьев обнимая,

But dying as an old tramp,

А бродягой старым умирая,

I shall be avenged on the world!

Призываю мщенье на людей!

And directly after this I laughed till I cried over the

А вслед за этим я до слёз хохотал, читая

"Weeping Husband."

"Плачущего мужа".

I remembered especially the words of Beranger:

И особенно запомнились мне слова Беранже:

A happy science of life

Жизни весёлой наука

Is not hard for the simple.

Не тяжела для простых!..

Beranger aroused me to moods of joyfulness, to a desire to be saucy, and to say something rude to people, - rude, sharp words. In a very short time I had become proficient in this art.

Беранже возбудил у меня неукротимое веселье, желание озорничать, говорить всем людям дерзкие, острые слова, и я, в краткий срок, очень преуспел в этом.

His verses I learned by heart, and recited them with pleasure to the orderlies, running into the kitchen, where they sat for a few minutes at a time.

Его стихи я тоже заучил на память и с великим увлечением читал денщикам, забегая в кухни к ним на несколько минут.

But I soon had to give this up because the lines,

Но скоро я должен был отказаться от этого, потому что строки:

But such a hat is not becoming To a young girl of seventeen, gave rise to an offensive conversation about girls that made me furiously disgusted, and I hit the soldier Ermokhin over the head with a saucepan.

А девушке в семнадцать лет Какая шапка не пристанет! вызвали отвратительную беседу о девушках, - это оскорбило меня до бешенства, и я ударил солдата Ермохина кастрюлей по голове.

Sidorov and the other orderlies tore me away from his clumsy hands, but I made up my mind from that time to go no more to the officers' kitchen.

Сидоров и другие денщики вырвали меня из неловких рук его, но с той поры я не решался бегать по офицерским кухням.

I was not allowed to walk about the streets. In fact, there was no time for it, since the work had so increased. Now, in addition to my usual duties as housemaid, yardman, and errand-boy, I had to nail calico to wide boards, fasten the plans thereto, and copy calculations for my master's architectural work. I also had to verify the contractor's accounts, for my master worked from morning to night, like a machine.

Гулять на улицу меня не пускали, да и некогда было гулять, - работа всё росла; теперь, кроме обычного труда за горничную, дворника и "мальчика на посылках", я должен был ежедневно набивать гвоздями на широкие доски коленкор, наклеивать на него чертежи, переписывать сметы строительных работ хозяина, проверять счета подрядчиков, - хозяин работал с утра до ночи, как машина.

At that time the public buildings of the Yarmarka 5 were private property. Rows of shops were built very rapidly, and my master had the contracts for the reconstruction of old shops and the erection of new ones.

В те годы казённые здания ярмарки отходили в частную собственность торговцев; торговые ряды торопливо перестраивались; мой хозяин брал подряды на ремонт лавок и на постройку новых.

He drew up plans for the rebuilding of vaults, the throwing out of a dormer-window, and such changes. I took the plans to an old architect, together with an envelop in which was hidden paper money to the value of twenty-five rubles. The architect took the money, and wrote under the plans:

Он составлял чертежи "на переделку перемычек, пробить в крыше слуховое окно" и т. п.; я носил эти чертежи к старенькому архитектору, вместе с конвертом, куда пряталась двадцатипятирублевая бумажка, - архитектор брал деньги и подписывал:

"The plans are correct, and the inspection of the work has been performed by me. Imraik."

"Чертёж с натурою верен, и надзор за работами принял Имярек".

As a matter of fact, he had not seen the original of the plans, and he could not inspect the work, as he was always obliged to stay at home by reason of his malady. 5 Market-place.

Разумеется, натуры он не видал, а надзора за работами не мог принять, ибо по болезни вовсе не выходил из дома.

I used to take bribes to the inspector of the Yarmarka and to other necessary people, from whom I re -ceived what the master called papers, which permitted all kinds of illegalities.

Я же разносил взятки смотрителю ярмарки и ещё каким-то нужным людям, получая от них "разрешительные бумажки на всякое беззаконие", как именовал хозяин эти документы.

For this service I obtained the right to wait for my employers at the door on the front steps when they went out to see their friends in the evenings.

За всё это я получил право дожидаться хозяев у двери, на крыльце, когда они вечерами уходили в гости.

This did not often happen, but when it did, they never returned until after midnight. I used to sit at the top of the steps, or on the heap of planks opposite them, for hours, looking into the windows of my lady's flat, thirstily listening to the gay conversation and the music.

Это случалось не часто, но они возвращались домой после полуночи, и несколько часов я сидел на площадке крыльца или на куче бревен, против него, глядя в окна квартиры моей дамы, жадно слушая весёлый говор и музыку.

The windows were open.

Окна открыты.

Through the curtains and the screen of flowers I could see the fine figures of officers moving about the room. The rotund major waddled about, and she floated about, dressed with astonishing simplicity, but beautifully.

Сквозь занавеси и сети цветов я видел, как по комнатам двигаются стройные фигуры офицеров, катается круглый майор, плавает она, одетая удивительно просто и красиво.

In my own mind I called her "Queen Margot."

Я назвал её про себя - Королева Марго.

"This is the gay life that they write about in French books," I thought, looking in at the window.

"Вот та самая весёлая жизнь, о которой пишут во французских книгах", думал я, глядя в окна.

And I always felt rather sad about it. A childish jealousy made it painful for me to see "Queen Margot" surrounded by men, who buzzed about her like bees over flowers.

И всегда мне было немножко печально: детской ревности моей больно видеть вокруг Королевы Марго мужчин, - они вились около неё, как осы над цветком.

Her least-frequent visitor was a tall, unhappy-looking officer, with a furrowed brow and deep-sunken eyes, who always brought his violin with him and played marvelously - so marvelously that the passers-by used to stop under the window, and all the dwellers in the street used to gather round. Even my employers, if they happened to be at home, would open the window, listen, and praise.

Реже других к ней приходил высокий, невесёлый офицер, с разрубленным лбом и глубоко спрятанными глазами; он всегда приносил с собою скрипку и чудесно играл, - так играл, что под окнами останавливались прохожие, на брёвнах собирался народ со всей улицы, даже мои хозяева - если они были дома - открывали окна и, слушая, хвалили музыканта.

I never remember their praising any one else except the subdeacon of the cathedral, and I knew that a fish-pie was more pleasing to them than any kind of music.

Не помню, чтобы они хвалили ещё кого-нибудь, кроме соборного протодьякона, и знаю, что пирог с рыбьими жирами нравился им всё-таки больше, чем музыка.

Sometimes this officer sang, or recited verses in a muffled voice, sighing strangely and pressing his hand to his brow.

Иногда офицер пел и читал стихи глуховатым голосом, странно задыхаясь, прижимая ладонь ко лбу.

Once when I was playing under the window with the little girl and "Queen Margot" asked him to sing, he refused for a long time. Then he said clearly:

Однажды, когда я играл под окном с девочкой и Королева Марго просила его петь, он долго отказывался, потом чётко сказал:

"Only a song has need of beauty, While beauty has no need of songs."

Только песне нужна красота, Красоте же - и песни не надо...

I thought these lines were lovely, and for some reason I felt sorry for the officer.

Мне очень понравились эти стихи, и почему-то стало жалко офицера.

What I liked best was to look at my lady when she sat at the piano, alone in the room, and played.

Мне было приятнее смотреть на мою даму, когда она сидела у рояля, играя, одна в комнате.

Music intoxicated me, and I could see nothing but the window, and beyond that, in the yellow light of the lamp, the finely formed figure of the woman, with her haughty profile and her white hands hovering like birds over the keys.

Музыка опьяняла меня, я ничего не видел, кроме окна и за ним, в жёлтом свете лампы, стройную фигуру женщины, гордый профиль её лица и белые руки, птицами летавшие по клавиатуре.

I gazed at her, listened to the plaintive music, and dreamed. If I could find some treasure, I would give it all to her, so that she should be rich.

Смотрел я на неё, слушал грустную музыку и бредил: найду где-то клад и весь отдам ей, - пусть она будет богата!

If I had been Skobelev, I would have declared war on the Turks again. I would have taken money for ransoms, and built a house for her on the Otkossa, the best site in the whole town, and made her a present of it. If only she would leave this street, where every one talked offensively about her.

Если б я был Скобелевым, я снова объявил бы войну туркам, взял бы выкуп, построил бы на Откосе - лучшем месте города - дом и подарил бы ей, - пусть только она уедет из этой улицы, из этого дома, где все говорят про неё обидно и гадко.

The neighbors, the servants belonging to our yard, and my employers more than all spoke about "Queen Margot" as evilly and spitefully as they had talked about the tailor's wife, though more cautiously, with lowered voices, and looking about them as they spoke.

И соседи и вся челядь нашего двора, - а мои хозяева в особенности, все говорили о Королеве Марго так же плохо и злобно, как о закройщице, но говорили более осторожно, понижая голоса и оглядываясь.

They were afraid of her, probably because she was the widow of a very distinguished man. The writings on the walls of her rooms, too, were privileges be -stowed on her husband's ancestors by the old Russian emperors Goudonov, Alexei, and Peter the Great. This was told me by the soldier Tuphyaev, a man of education, who was always reading the gospels.

Боялись её, может быть, потому, что она была вдовою очень знатного человека, - грамоты на стенах комнаты её были жалованы дедам её мужа старыми русскими царями: Годуновым, Алексеем и Петром Великим, - это сказал мне солдат Тюфяев, человек грамотный, всегда читавший евангелие.

Or it may have been that people were afraid lest she should thrash them with her whip with the lilac-colored stone in the handle. It was said that she had once struck a person of position with it.

Может быть, люди боялись, как бы она не избила своим хлыстом с лиловым камнем в ручке, -говорили, что она уже избила им какого-то важного чиновника.

But words - uttered under the breath are no better than words uttered aloud. My lady lived in a cloud of enmity - an enmity which I could not understand and which, tormented me.

Но слова вполголоса были не лучше громко сказанных слов; моя дама жила в облаке вражды к ней, вражды непонятной мне и мучившей меня. Викторушка рассказывал, что, возвращаясь домой после полуночи, он посмотрел в окно спальни Королевы Марго и увидел, что она в одной рубашке сидит на кушетке, а майор, стоя на коленях, стрижёт ногти на её ногах и вытирает их губкой. Старуха, ругаясь, плевалась, молодая хозяйка визжала, покраснев: - Виктор, фу! Какой бесстыжий! Ах, какие пакостники эти господа! Хозяин молчал, улыбался, - я был очень благодарен ему за то, что он молчит, но со страхом ждал, что и он вступится сочувственно в шум и вой. Взвизгивая, ахая, женщины подробно расспрашивали Викторушку, как именно сидела дама, как стоял на коленях майор - Виктор прибавлял всё новые подробности. - Рожа красная, язык высунул... Я не видел ничего зазорного в том, что майор стрижёт ногти даме, но я не верил, что он высунул язык, это мне показалось обидною ложью, и я сказал Викторушке: - Если это нехорошо, так зачем вы в окошко-то смотрели? Вы - не маленький... Меня изругали, конечно, но ругань не обижала меня, мне только одного хотелось - сбежать вниз, встать на колени перед дамой, как стоял майор, и просить её: "Пожалуйста, уезжайте из этого дома!"

Now that I knew there was another life; that there were different people, feelings, and ideas, this house and all its tenants aroused in me a feeling of disgust that oppressed me more and more.

Теперь, когда я знал, что есть другая жизнь, иные люди, чувства, мысли, этот дом, со всеми его жителями, возбуждал во мне отвращение всё более тяжёлое.

It was entangled in the meshes of a dirty net of disgraceful tittle-tattle, there was not a single person in it of whom evil was not spoken.

Весь он был оплетён грязною сетью позорных сплетен, в нём не было ни одного человека, о котором не говорили бы злостно.

The regimental chaplain, though he was ill and miserable, had a reputation for being a drunkard and a rake; the officers and their wives were living, according to my employers, in a state of sin; the soldiers' conversation about women, which ran on the same lines, had become repulsive to me. But my employers disgusted me most of all. I knew too well the real value of their favorite amusement, namely, the merciless judgment of other people.

Полковой поп, больной, жалкий, был ославлен как пьяница и развратник; офицеры и жёны их жили, по рассказам моих хозяев, в свальном грехе; мне стали противны однообразные беседы солдат о женщинах, и больше всего опротивели мне мои хозяева - я очень хорошо знал истинную цену излюбленных ими, беспощадных суждений о людях.

Watching and com menting on the crimes of others was the only amuse - ment in which they could indulge without paying for it.

Наблюдения за пороками людей - единственная забава, которою можно пользоваться бесплатно.

They amused themselves by putting those about them verbally on the rack, and, as it were, revenged themselves on others because they lived so piously, laboriously, and uninterestingly themselves.

Мои хозяева только забавлялись, словесно истязуя ближних, и как бы мстили всем за то, что сами живут так благочестиво, трудно и скучно.

When they spoke vilely about "Queen Margot" I was seized by a convulsion of feeling which was not childish at all. My heart swelled with hatred for the backbiters. I was overcome by an irresistible desire to do harm to every one, to be insolent, and sometimes a flood of tormenting pity for myself and every one else swept over me. That dumb pity was more painful than hatred.

Когда о Королеве Марго говорили пакостно, я переживал судорожные припадки чувств не детских, сердце мое набухало ненавистью к сплетникам, мною овладевало неукротимое желание злить всех, озорничать, а иногда я испытывал мучительные приливы жалости к себе и ко всем людям, - эта немая жалость была ещё тяжелее ненависти.

I knew more about my queen than they did, and I was always afraid that they would find out what I knew.

Я знал о Королеве больше, чем знали они, и я боялся, чтобы им не стало известно то, что я знаю.

On Sundays, when my employers had gone to the cathedral for high mass, I used to go to her the first thing in the morning. She would call me into her bedroom, and I sat in a small armchair, upholstered in gold-colored silk, with the little girl on my knee, and told the mother about the books I had read.

По праздникам, когда хозяева уходили в собор к поздней обедне, я приходил к ней утром; она звала меня в спальню к себе, я садился на маленькое, обитое золотистым шёлком кресло, девочка влезала мне на колени, я рассказывал матери о прочитанных книгах.

She lay in a wide bed, with her cheek resting on her small hands, which were clasped together. Her body was hidden under a counterpane, gold in color, like everything else in the bedroom; her dark hair lay in a plait over her swarthy shoulder and her breast, and sometimes fell over the side of the bed till it touched the floor.

Она лежала на широкой кровати, положив под щёку маленькие ладошки, сложенные вместе, тело её спрятано под покрывалом, таким же золотистым, как и всё в спальне, тёмные волосы, заплетённые в косу, перекинувшись через смуглое плечо, лежали впереди её, иногда свешиваясь с кровати на пол.

As she listened to me she looked into my face with her soft eyes and a hardly perceptible smile and said:

Слушая меня, она смотрит в лицо моё мягкими глазами и, улыбаясь чуть заметно, говорит:

"That's right."

- Вот как?

Even her kind smile was, in my eyes, the condescending smile of a queen.

Даже благожелательная улыбка её была, в моих глазах, только снисходительной улыбкой королевы.

She spoke in a deep, tender voice, and it seemed to me that it said always:

Она говорила густым ласкающим голосом, и мне казалось, что она говорит всегда одно:

"I know that I am immeasurably above all other people; no one of them is necessary to me."

"Я знаю, что я неизмеримо лучше, чище всех людей, и никто из них не нужен мне".

Sometimes I found her before her mirror, sitting in a low chair and doing her hair, the ends of which lay on her knees, over the arms, and back of the chair, and fell almost to the floor. Her hair was as long and thick as grandmother's.

Иногда я заставал её перед зеркалом, - она сидела на низеньком кресле, причёсывая волосы; концы их лежали на коленях её, на ручках кресла, спускались через спинку его почти до полу, -волосы у неё были так же длинны и густы, как у бабушки.

She put on her stockings in my presence, but her clean nudity aroused in me no feeling of shame. I had only a joyful feeling of pride in her.

Я видел в зеркале её смуглые, крепкие груди, она надевала при мне лиф, чулки, но её чистая нагота не будила у меня ощущений стыдных, а только радостное чувство гордости за неё.

A flowerlike smell always came from her, protecting her from any evil thoughts concerning her.

Всегда от неё исходил запах цветов, защищавший её от дурных мыслей о ней. Я был здоров, силён, хорошо знал тайны отношений мужчины к женщине, но люди говорили при мне об этих тайнах с таким бессердечным злорадством, с такой жестокостью, так грязно, что эту женщину я не мог представить себе в объятиях мужчины, мне трудно было думать, что кто-то имеет право прикасаться к ней дерзко и бесстыдно, рукою хозяина её тела.

I felt sure that the love of the kitchen and the pantry was unknown to Queen Margot. She knew something different, a higher joy, a different kind of love.

Я был уверен, что любовь кухонь и чуланов неведома Королеве Марго, она знает какие-то иные, высшие радости, иную любовь.

But one day, late in the afternoon, on going into her drawing-room, I heard from the bedroom the ringing laugh of the lady of my heart. A masculine voice said:

Но однажды, перед вечером, придя в гостиную, я услыхал за портьерой спальни звучный смех дамы моего сердца и мужской голос, просивший:

"Wait a minute!

- Подожди же...

Good Lord!

Господи!

I can't believe - " I ought to have gone away. I knew that, but I could not.

Не верю... Мне нужно было уйти, я понимал это, но - не мог уйти...

"Who is that?" she asked.

- Кто там? - спросила она.

"You?

- Ты?

Come in!"

Войди...

The bedroom was heavy with the odor of flowers. It was darkened, for the curtains were drawn.

В спальне было душно от запаха цветов, сумрачно, окна были занавешены...

Queen Margot lay in bed, with the bedclothes drawn up to her chin, and beside her, against the wall, sat, clad only in his shirt, with his chest bared, the officer violinist. On his breast was a scar which lay like a red streak from the right shoulder to the nipple and was so vivid that even in the half-light I could see it distinctly.

Королева Марго лежала на постели, до подбородка закрывшись одеялом, а рядом с нею, у стены, сидел в одной рубахе, с раскрытой грудью, скрипач-офицер, - на груди у него тоже был шрам, он лежал красной полосою от правого плеча к соску и был так ярок, что даже в сумраке я отчетливо видел его.

The hair of the officer was ruffled comically, and for the first time I saw a smile on his sad, furrowed countenance. He was smiling strangely.

Волосы офицера были смешно встрёпаны, и впервые я видел улыбку на его печальном, изрубленном лице, - улыбался он странно.

His large, feminine eyes looked at the "queen" as if it were the first time he had gazed upon her beauty.

А его большие, женские глаза смотрели на Королеву так, как будто он только впервые разглядел красоту её.

"This is my friend," said Queen Margot. I did not know whether she were referring to me or to him.

- Это мой друг, - сказала Королева Марго, не знаю- мне или ему.

"What are you looking so frightened about?" I heard her voice as if from a distance.

- Чего ты так испугался? - услыхал я, точно издали, её голос.

"Come here."

- Поди сюда...

When I went to her she placed her hands on my bare neck and said:

Когда я подошёл, она обняла меня за шею голой, горячей рукой и сказала:

"You will grow up and you will be happy.

~ Вырастешь - и ты будешь счастлив...

Go along!"

Иди!

I put the book on the shelf, took another, and went away as best I could.

Я положил книгу на полку, взял другую и ушёл, как во сне.

Something seemed to grate in my heart.

Что-то хрустнуло в сердце у меня.

Of course I did not think for a moment that my queen loved as other women nor did the officer give me reason to think so.

Конечно, я ни минуты не думал, что моя Королева любит, как все женщины, да и офицер не позволял думать так.

I saw his face before me, with that smile. He was smiling for joy, like a child who has been pleasantly surprised, and his sad face was wonderfully transfigured.

Я видел перед собою его улыбку, - улыбался он радостно, как улыбается ребёнок, неожиданно удивлённый, его печальное лицо чудесно обновилось.

He had to love her. Could any one not love her?

Он должен был любить её - разве можно её не любить?

And she also had cause to bestow her love upon him generously. He played so wonderfully, and could quote poetry so touchingly.

И она тоже могла щедро одарить его любовью своей - он так чудесно играл, так задушевно умел читать стихи...

But the very fact that I had to find these consolations showed me clearly that all was not well with my attitude toward what I had seen or even toward Queen Margot herself.

Но уже потому, что я должен был найти эти утешения, для меня ясно было, что не всё хорошо, не всё верно в моём отношении к тому, что я видел, и к самой Королеве Марго.

I felt that I had lost something, and I lived for several days in a state of deep dejection.

Я чувствовал себя потерявшим что-то и прожил несколько дней в глубокой печали.

One day I was turbulently and recklessly insolent, and when I went to my lady for a book, she said to me sternly:

...Однажды я буйно и слепо наозорничал, и, когда пришёл к даме за книжкой, она сказала мне очень строго:

"You seem to be a desperate character from what I have heard.

- Однако ты отчаянный шалун, как я слышала!

I did not know that."

Не думала я этого...

I could not endure this, and I began to explain how nauseating I found the life I had to lead, and how hard it was for me to hear people speaking ill of her.

Я не стерпел и начал рассказывать, как мне тошно жить, как тяжело слушать, когда о ней говорят плохо.

Standing in front of me, with her hand on my shoulder, she listened at first attentively and seriously; but soon she was laughing and pushing me away from her gently.

Стоя против меня, положив руку на плечо мне, она сначала слушала мою речь внимательно, серьёзно, но скоро засмеялась и оттолкнула меня тихонько.

"That will do; I know all about it. Do you understand?

- Довольно, я всё это знаю - понимаешь?

I know."

Знаю!

Then she took both my hands and said to me very tenderly:

Потом взяла меня за обе руки и сказала очень ласково:

"The less attention you pay to all that, the better for you.

- Чем меньше ты будешь обращать внимания на все эти гадости, тем лучше для тебя...

You wash your hands very badly."

А руки ты плохо моешь...

She need not have said this. If she had had to clean the brasses, and wash the floor and the dirty cloths, her hands would not have been any better than mine, I think.

Ну, этого она могла бы и не говорить; если б она чистила медь, мыла полы и стирала пелёнки, и у неё руки были бы не лучше моих, я думаю.

"When a person knows how to live, he is slandered; they are jealous of him. And if he doesn't know how to live, they despise him," she said thoughtfully, drawing me to her, and looking into my eyes with a smile.

- Умеет жить человек - на него злятся, ему завидуют; не умеет - его презирают, - задумчиво говорила она, обняв меня, привлекая к себе и с улыбкой глядя в глаза мои.

"Do you love me?"

- Ты меня любишь?

"Yes."

- Да

"Very much?"

- Очень?

"Yes."

- Да

"But how?"

- А - как?

"I don't know."

- Не знаю.

"Thank you! You are a good boy.

- Спасибо; ты - славный!

I like people to love me."

Я люблю, когда меня любят...

She smiled, looked as if she were going to say something more, but remained silent, still keeping me in her arms.

Она усмехнулась, хотела что-то сказать, но, вздохнув, долго молчала, не выпуская меня из рук своих.

"Come oftener to see me; come whenever you can."

- Ты - чаще приходи ко мне; как можешь, так и приходи...

I took advantage of this, and she did me a lot of good.

Я воспользовался этим и много получил доброго от неё.

After dinner my employers used to lie down, and I used to run downstairs. If she was at home, I would stay with her for an hour and sometimes even longer.

После обеда мои хозяева ложились спать, а я сбегал вниз и, если она была дома, сидел у неё по часу, даже больше.

"You must read Russian books; you must know all about Russian life." She taught me, sticking hair-pins into her fragrant hair with rosy fingers.

- Читать нужно русские книги, нужно знать свою, русскую жизнь, поучала она меня, втыкая ловкими розовыми пальцами шпильки в свои душистые волосы.

And she enumerated the Russian authors, adding:

И, перечисляя имена русских писателей, спрашивала:

"Will you remember them?"

- Ты запомнишь?

She often said thoughtfully, and with an air of slight vexation:

Она часто говорила задумчиво и с лёгкой досадой:

"We must have you taught, and I am always forgetting.

- Тебе нужно учиться, учиться, а я всё забываю об этом!

Ach, my God!"

Ах, боже мой...

After sitting with her, I ran downstairs with a new book in my hands, feeling as if I had been washed inside.

Посидев у неё, я бежал наверх с новой книгой в руках и словно вымытый изнутри.

I had already read Aksakov's "Family Chronicle," the glorious Russian poem

Я уже прочитал "Семейную хронику" Аксакова, славную русскую поэму

"In the Forests," the amazing

"В лесах", удивительные

"Memoirs of a Hunter," several volumes of Greb -enkov and Solugub, and the poetry of Venevitinov, Odoevski, and Tutchev.

"Записки охотника", несколько томиков Гребёнки и Соллогуба, стихи Веневитинова, Одоевского, Тютчева.

These books laved my soul, washing away the husks of barren and bitter reality. I felt that these were good books, and realized that they were indispensable to me.

Эти книги вымыли мне душу, очистив её от шелухи впечатлений нищей и горькой действительности; я почувствовал, что такое хорошая книга, и понял её необходимость для меня.

One result of reading them was that I gained a firm conviction that I was not alone in the world, and the fact that I should not be lost took root in my soul.

От этих книг в душе спокойно сложилась стойкая уверенность: я не один на земле и - не пропаду!

When grandmother came to see me I used to tell her joyfully about Queen Margot, and she, taking a pinch of snuff with great enjoyment, said heartily:

Приходила бабушка, я с восторгом рассказывал ей о Королеве Марго, бабушка, вкусно понюхивая табачок, говорила уверенно:

Well, well; that is very nice.

- Ну, ну, вот и хорошо!

You see, there are plenty of good people about. You only have to look for them, and then you will find them."

Хороших-то людей много ведь, только поищи найдёшь!

And one day she suggested:

И однажды предложила:

"How would it be if I went to her and said thank you for what she does for you?"

- Может, сходить к ней, сказать спасибо за тебя?

"No; it is better not."

- Нет, не надо...

"Well, if you don't want me to Lord! Lord! how good it all is!

- Ну и не надо... Господи, господи, хорошо-то все как!

I would like to go on living for ever and ever!"

Жить я согласна - веки вечные!

Queen Margot never carried out her project of having me taught, for an unpleasant affair happened on the feast of the Holy Trinity that nearly ruined me.

Королеве Марго не удалось позаботиться о том, чтобы я учился, - на троицу разыгралась противная история и едва не погубила меня.

Not long before the holiday my eyelids became terribly swollen, and my eyes were quite closed up. My employers were afraid that I should go blind, and I also was afraid.

Незадолго перед праздниками у меня страшно вспухли веки и совсем закрылись глаза, хозяева испугались, что я ослепну, да и сам я испугался.

They took me to the well-known doctor, Genrikh Rodzevich, who lanced my eyelids and for days I lay with my eyes bandaged, in tormenting, black misery.

Меня отвели к знакомому доктору-акушеру Г енриху Родзевичу, он прорезал мне веки изнутри, несколько дней я лежал с повязкой на глазах, в мучительной, чёрной скуке.

The day before the feast of the Trinity my bandages were taken off, and I walked about once more, feeling as if I had come back from a grave in which I had been laid alive.

Накануне троицы повязку сняли, и я снова встал на ноги, точно поднялся из могилы, куда был положен живым.

Nothing can be more terrible than to lose one's sight. It is an unspeakable injury which takes away a hundred worlds from a man.

Ничего не может быть страшнее, как потерять зрение; это невыразимая обида, она отнимает у человека девять десятых мира.

The joyful day of the Holy Trinity arrived, and, as an invalid, I was off duty from noon and went to the kitchen to pay a visit to the orderlies.

В весёлый день троицы я, на положении больного, с полудня был освобождён от всех моих обязанностей и ходил по кухням, навещая денщиков.

All of them, even the strict Tuphyaev, were drunk, and toward evening Ermokhin struck Sidorov on the head with a block of wood. The latter fell senseless to the ground, and Ermokhin, terrified, ran out to the causeway.

Все, кроме строгого Тюфяева, были пьяны; перед вечером Ермохин ударил Сидорова поленом по голове, Сидоров без памяти упал в сенях, испуганный Ермохин убежал в овраг.

An alarming rumor that Sidorov had been murdered soon spread over the yard.

По двору быстро разбежался тревожный говор, что Сидоров убит.

People gathered on the steps and looked at the soldier stretched motionless across the threshold. There were whispers that the police ought to be sent for, but no one went to fetch them, and no one could be persuaded to touch the soldier.

Около крыльца собрались люди, смотрели на солдата, неподвижно растянувшегося через порог из кухни в сени головой; шептали, что надо позвать полицию, но никто не звал и никто не решался дотронуться до солдата.

Then the washerwoman Natalia Kozlovski, in a new, blue frock, with a white neckerchief, appeared on the scene. She pushed the people aside angrily, went into the entrance passage, squatted down, and said loudly:

Явилась прачка Наталья Козловская, в новом сиреневом платье, с белым платком на плечах, сердито растолкала людей, вошла в сени, присела на корточки и сказала громко:

"Fools! He is alive!

- Дураки - он жив!

Give me some water!"

Воды давайте...

They began to protest.

Её стали уговаривать:

"Don't meddle with what is not your business!"

- Не совалась бы не в своё дело-то!

"Water, I tell you!" she cried, as if there were a fire. She lifted her new frock over her knees in a businesslike manner, spread out her underskirt, and laid the soldier's bleeding head on her knees.

- Воды, говорю! - крикнула она, как на пожаре; деловито приподняв новое своё платье выше колен, одёрнула нижнюю юбку и положила окровавленную голову солдата на колено себе.

The crowd dispersed, disapproving and fearful. In the dim light of the passage I could see the eyes of the washerwoman full of tears, flashing angrily in her white, round face.

Публика неодобрительно и боязливо разошлась; в сумраке сеней я видел, как сердито сверкают на круглом белом лице прачки глаза, налитые слезами.

I took her a pail of water, and she ordered me to throw it over the head and breast of Sidorov with the caution:

Я принёс ведро воды, она велела лить воду на голову Сидорова, на грудь и предупредила:

"Don't spill it over me. I am going to pay a visit to some friends."

- Меня не облей, - мне в гости идти...

The soldier came to himself, opened his dull eyes, and moaned.

Солдат очнулся, открыл тупые глаза, застонал.

"Lift him up," said Natalia, holding him under the armpits with her hands outstretched lest he should soil her frock.

- Поднимай, - сказала Наталья, взяв его под мышки и держа на вытянутых руках, на весу, чтобы не запачкать платья.

We carried the soldier into the kitchen and laid him on the bed. She wiped his face with a wet cloth, and went away, saying:

Мы внесли солдата в кухню, положили на постель, она вытерла его лицо мокрой тряпкой, а сама ушла, сказав:

"Soak the cloth in water and hold it to his head. I will go and find that fool.

- Смачивай тряпку водой и держи на голове, а я пойду, поищу того дурака.

Devils! I suppose they won't be satisfied until they have drunk themselves into prison."

Черти, так и жди, что до каторги допьются.

She went out, after slipping her soiled under-petticoat to the floor, flinging it into a corner and carefully smoothing out her rustling, crumpled frock.

Ушла, спустив с ног на пол и швырнув в угол испачканную нижнюю юбку, заботливо оправив шумящее, помятое платье.

Sidorov stretched himself, hiccupped, sighed. Warm drops of thick blood fell on my bare feet from his head. This was unpleasant, but I was too frightened to move my feet away from those drops.

Сидоров, потягиваясь, икал, охал, с головы его на мою босую ступню падала тёмными каплями тяжёлая кровь, - это было неприятно, но со страху я не решался отодвинуть ногу из-под этой капели.

It was bitter. The sun shone festively out in the yard; the steps of the houses and the gate were decorated with young birch; to each pedestal were tied freshly cut branches of maple and mountain ash. The whole street was gay with foliage; everything was young, new. Ever since the morning I had felt that the spring holiday had come to stay, and that it had made life cleaner, brighter, and happier.

Было горько; на дворе сияет праздничный день, крыльцо дома, ворота убраны молодыми берёзками; к каждой тумбе привязаны свежесрубленные ветки клёна, рябины, вся улица весело зазеленела, всё так молодо, ново; с утра мне казалось, что весенний праздник пришёл надолго и с этого дня жизнь пойдёт чище, светлее, веселее.

The soldier was sick. The stifling odor of warm vodka and green onion filled the kitchen. Against the window were pressed dull, misty, broad faces, with flattened noses, and hands held against their cheeks, which made them look hideous.

Солдата стошнило, душный запах тёплой водки и зелёного лука наполнил кухню, к стёклам окна то и дело прилипают какие-то мутные, широкие рожи с раздавленными носами, ладони, приложенные к щекам, делают эти рожи безобразно ушастыми.

The soldier muttered as he recollected himself:

Солдат бормотал, вспоминая:

"What happened to me?

- Это - как же я?

Did I fall, Ermokhin?

Упал? Ермохин?

Go-o-od comrade!"

Хор-рош товарищ...

Then he began to cough, wept drunken tears, and groaned,

Потом стал кашлять, заплакал пьяными слезами и заныл:

"My little sister! my little sister!"

- Сестричка моя... сестрёнка...

He stood up, tottering, wet. He staggered, and, falling back heavily upon the bed, said, rolling his eyes strangely:

Встал на ноги, скользкий, мокрый и вонючий, пошатнулся и, шлёпнувшись на койку, сказал, странно ворочая глазами:

"They have quite killed me!"

- Совсем убили...

This struck me as funny.

Мне стало смешно.

"What the devil are you laughing at?" he asked, looking at me dully.

- Кто, чорт, смеётся? - спросил солдат, тупо глядя на меня.

"What is there to laugh at?

- Как ты смеёшься?

I am killed forever!"

Меня убили навсегда...

He began to hit out at me with both hands, muttering:

Он стал отталкивать меня обеими руками и бормотал:

"The first time was that of Elias the prophet; the second time, St. George on his steed; the third - Don't come near me!

- Первый срок - Илья пророк, второй - Егорий на коне, а третий - не ходи ко мне!

Go away, wolf!"

Пошёл прочь, волк...

"Don't be a fool!" I said.

Я сказал: - Не дури!

He became absurdly angry, roared, and stamped his feet.

Он нелепо рассердился, заорал, зашаркал ногами.

"I am killed, and you - "

- Меня убили, а ты...

With his heavy, slow, dirty hand he struck me in the eyes. I set up a howl, and blindly made for the yard, where I ran into Natalia leading Ermokhin by the arm, crying:

И тяжело, вялой, грязной рукою ударил меня по глазам, - я взвыл, ослеп и кое-как выскочил на двор, навстречу Наталье; она вела за руку Ермохина и покрикивала:

"Come along, horse!

- Иди, лошадь!

What is the matter with you?" she asked, catching hold of me.

Ты что? - поймав меня, спросила она.

"He has come to himself."

- Дерётся...

"Come to himself, eh?" she drawled in amazement. And drawing Ermokhin along, she said,

- Дерётся-а? - с удивлением протянула Наталья и, дёрнув Ермохина, сказала ему:

"Well, werwolf, you may thank your God for this!"

- Ну, леший, значит - благодари бога своего!

I washed my eyes with water, and, looking through the door of the passage, saw the soldiers make their peace, embracing each other and crying. Then they both tried to embrace Natalia, but she hit out at them, shouting:

Я промыл глаза водою и, глядя из сеней в дверь, видел, как солдаты мирились, обнимаясь и плача, потом оба стали обнимать Наталью, а она колотила их по рукам, вскрикивая:

"Take your paws off me, curs!

- Прочь лапы, псы!

What do you take me for?

Что я вам - потаскушка из ваших?

Make haste and get to sleep before your masters come home, or there will be trouble for you!"

Валитесь дрыхнуть, пока бар ваших дома нет, -ну, живо! А то беда будет вам!

She made them lie down as if they were little children, the one on the floor, the other on the pallet -bed, and when they began to snore, came out into the porch.

Она уложила их, как малых детей, одного - на полу, другого на койке, и, когда они захрапели, вышла в сени.

"I am in a mess, and I was dressed to go out visiting, too!

- Измазалась я вся, а - в гости одета!

Did he hit you"?

Ударил он тебя?..

What a fool!

Ишь ведь дурак какой!

That's what it does - vodka!

Вот она, водочка-то.

Don't drink, little fellow, never drink."

Не пей, паренёк, никогда не пей...

Then I sat on the bench at the gate with her, and asked how it was that she was not afraid of drunken people.

Потом я сидел с нею у ворот на лавочке и спрашивал, как это она не боится пьяных.

"I am not afraid of sober people, either. If they come near me, this is what they get!"

- Я и тверёзых не боюсь, они у меня - вот где!

She showed me her tightly clenched, red list.

- Она показала туго сжатый, красный кулак.

"My dead husband was also given to drink too much, and once when he was drunk I tied his hands and feet. When he had slept it off, I gave him a birching for his health. 'Don't drink; don't get drunk when you are married,' I said. 'Your wife should be your amusement, and not vodka.'

- У меня муженёк, покойник, тоже заливно пьянствовал, так я его, бывало, пьяненького-то, свяжу по рукам, по ногам, а проспится - стяну штаны с него да прутьями здоровыми и отхлещу: не пей, не пьянствуй, коли женился - жена тебе забава, а не водка!

Yes, I scolded him until I was tired, and after that he was like wax in my hands."

Да. Вспорю до устали, так он после этого как воск у меня...

"You are strong," I said, remembering the woman Eve, who deceived even God Himself.

- Сильная вы, - сказал я, вспомнив о женщине Еве, которая даже бога обманула.

Natalia replied, with a sigh:

Наталья сказал, вдохнув:

"A woman needs more strength than a man. She has to have strength enough for two, and God has bestowed it upon her.

- Бабе силы надо больше, чем мужику, ей на двоих силы-то надо бы, а господь обделил её!

Man is an unstable creature."

Мужик - человек неровный.

She spoke calmly, without malice, sitting with her arms folded over her large bosom, resting her back against the fence, her eyes fixed sadly on the dusty gutter full of rubbish.

Она говорила спокойно, беззлобно, сидела, сложив руки на большой груди, опираясь спиною о забор, печально уставив глаза на сорную, засыпанную щебнем дамбу.

Listening to her clever talk, I forgot all about the time. Suddenly I saw my master coming along arm in arm with the mistress. They were walking slowly, pompously, like a turkey-cock with his hen, and, looking at us attentively, said something to each other.

Я заслушался умных речей, забыл о времени и вдруг увидал на конце дамбы хозяйку под руку с хозяином; они шли медленно, важно, как индейский петух с курицей, и пристально смотрели на нас, что-то говоря друг другу.

I ran to open the front door for them, and as she came up the steps the mistress said to me, venomously:

Я побежал отпереть дверь парадного крыльца, отпер; подымаясь по лестнице, хозяйка ядовито сказала мне:

"So you are courting the washerwoman?

- С прачками любезничаешь?

Are you learning to carry on with ladies of that low class?"

Научился обхождению у нижней-то барыни?

This was so stupid that it did not even annoy me but I felt offended when the master said, laughing:

Это было до того глупо, что даже не задело меня; более обидным показалось, что хозяин, усмехнувшись, молвил:

"What do you expect? It is time."

- Что ж - пора!..

The next morning when I went into the shed for the wood I found an empty purse, in the square hole which was made for the hook of the door. As I had seen it many times in the hands of Sidorov I took it to him at once.

На другой день утром, спустившись в сарай за дровами, я нашёл у квадратной прорези для кошек, в двери сарая, пустой кошелёк; я десятки раз видел его в руках Сидорова и тотчас же отнёс ему.

"Where is the money gone?" he asked, feeling inside the purse with his fingers.

- А где же деньги? - спросил он, исследуя пальцем внутренность кошелька.

"Thirty rubles there were!

- Рубль тридцать?

Give them here!"

Давай сюда!

His head was enveloped in a turban formed of a towel. Looking yellow and wasted, he blinked at me angrily with his swollen eyes, and refused to believe that I had found the purse empty.

Голова у него была в чалме из полотенца; жёлтый, похудевший, он сердито мигал опухшими глазами и не верил, что я нашел кошелёк пустым.

Ermokhin came in and backed him up, shaking his head at me.

Пришёл Ермохин и начал убеждать его, кивая на меня:

"It is he who has stolen it. Take him to his master.

- Это он украл, он, веди его к хозяевам!

Soldiers do not steal from soldiers."

Солдат у солдата не украдёт!

These words made me think that he had stolen the money himself and had thrown the purse into my shed. I called out to his face, without hesitation:

Эти слова подсказали мне, что украл именно он, он же и подбросил кошелёк в сарай ко мне,- я тотчас крикнул ему в глаза:

"Liar! You stole it yourself!"

- Врёшь, ты украл!

I was convinced that I had guessed right when I saw his wooden face drawn crooked with fear and rage. As he writhed, he cried shrilly:

И окончательно убедился, что я прав в своей догадке, - его дубовое лицо исказилось страхом и гневом, он завертелся и завыл тонко:

"Prove it!"

- Докажи!

How could I prove it?

Чем бы я доказал?

Ermokhin dragged me, with a shout, across the yard. Sidorov followed us, also shouting. Several people put their heads out of the windows. The mother of Queen Margot looked on, smoking calmly.

Ермохин с криком вытащил меня на двор, Сидоров шёл за нами и тоже что-то кричал, из окон высунулись головы разных людей; спокойно покуривая, смотрела мать Королевы Марго.

I realized that I had fallen in the esteem of my lady, and I went mad.

Я понял, что пропал в глазах моей дамы, и -ошалел.

I remember the soldiers dragging me by the arms and my employers standing before them, sympathetically agreeing with them, as they listened to the com plaint. Also the mistress saying:

Помню - солдаты держали меня за руки, а хозяева стоят против них, сочувственно поддакивая друг другу, слушают жалобы, и хозяйка говорит уверенно:

"Of course he took it!

- Конечно, это его дело!

He was courting the washerwoman at the gate last evening, and he must have had some money. No one gets anything from her without money."

То-то он вчера с прачкой у ворот любезничал: значит, были деньги, от неё без денег ничего не возьмёшь...

"That's true," cried Ermokhin.

- Так точно! - кричал Ермохин.

I was swept off my feet, consumed by a wild rage. I began to abuse the mistress, and was soundly beaten.

Подо мною пол заходил, меня опалила дикая злоба, я заорал на хозяйку и был усердно избит.

But it was not so much the beating which tortured me as the thought of what my Queen Margot was now thinking of me.

Но не столько побои мучили меня, сколько мысль о том, что теперь думает обо мне Королева Марго.

How should I ever set myself right in her eyes?

Как оправдаюсь я перед ней?

Bitter were my thoughts in that dreadful time.

Солоно мне было в эти сквернейшие часы.

I did not strangle myself only because I had not the time to do so. Fortunately for me, the soldiers spread the story over the whole yard, the whole street, and in the evening, as I lay in the attic, I heard the loud voice of Natalia Kozlovski below.

На моё счастье, солдаты быстро разнесли эту историю по всему двору, по всей улице, и вечером, лёжа на чердаке, я услыхал внизу крик Натальи Козловской:

"No! Why should I hold my tongue?

- Нет, зачем я буду молчать!

No, my dear fellow, get away! Get along with you!

Нет, голубчик, иди-ка, иди!

Go away, I say!

Я говорю иди!

If you don't, I will go to your gentleman, and he will give you something!"

А то я к барину пойду, он тебя заставит...

I felt at once that this noise was about me.

Я сразу почувствовал, что этот шум касается меня.

She was shouting near our steps; her voice rang out loudly and triumphantly.

Кричала она около нашего крыльца, голос её звучал всё более громко и торжествующе.

"How much money did you show me yesterday?

- Ты вчера сколько мне показывал денег?

Where did you get it from? Tell us!"

Откуда они у тебя - расскажи.

Holding my breath with joy, I heard Sidorov drawl sadly:

Задыхаясь от радости, я слышал, как Сидоров уныло тянет:

"Ate, aze! Ermokhin - "

- Ай-яй, Ермохин...

"And the boy has had the blame for it? He has been beaten for it, eh?"

- А мальчишку ославили, избили, а?

I felt like running down to the yard, dancing there for joy, kissing the washerwoman out of gratitude; but at that moment, apparently from the window, my mistress cried:

Мне хотелось сбежать вниз на двор, плясать от радости, благодарно целовать прачку, но в это время, - должно быть, из окна, - закричала моя хозяйка:

"The boy was beaten because he was insolent. No one believed that he was a thief except you, you slut!"

- Мальчишку за то били, что он ругается, а что он вор - никто этого не думал, кроме тебя, халда!

"Slut yourself, madam! You are nothing better than a cow, if you will permit me to say so."

- Вы сами, сударыня, халда, корова вы этакая, позвольте вам сказать.

I listened to this quarrel as if it were music. My heart burned with hot tears of self-pity, and gratitude to Natalia. I held my breath in the effort to keep them back.

Я слушал эту брань, как музыку, сердце больно жгли горячие слёзы обиды и благодарности Наталье, я задыхался в усилиях сдержать их.

Then the master came slowly up to the attic, sat on a projecting beam near me, and said, smoothing his hair:

Потом на чердак медленно поднялся по лестнице хозяин, сел на связь стропил около меня и сказал, оправляя волосы:

"Well, brother Pyeshkov, and so you had nothing to do with it?"

- Что, брат, Пешк'ов, не везёт тебе?

I turned my face away without speaking.

Я молча отвернулся от него.

"All the same, your language was hideous," he went on. I announced quietly:

- А всё-таки ругаешься ты безобразно, -продолжал он, а я тихо объявил ему:

"As soon as I can get up I shall leave you."

- Когда встану - уйду от вас...

He sat on in silence, smoking a cigarette. Looking fixedly at its end, he said in a low voice:

Он посидел, помолчал, куря папироску, и, внимательно разглядывая конец её, сказал негромко:

"What of it? That is your business.

- Что же, твоё дело!

You are not a little boy any longer; you must look about and see what is the best thing for yourself."

Ты уж не маленький, сам гляди, как будет лучше для тебя...

Then he went away.

И ушёл.

As usual, I felt sorry for him.

Как всегда - было жалко его.

Four days after this I left that house.

На четвёртые сутки после этого - я ушёл из дома.

I had a passionate desire to say good-by to Queen Margot, but I had not the audacity to go to her, though I confess I thought that she would have sent for me herself.

Мне нестерпимо хотелось проститься с Королевой Марго, но у меня не хватило смелости пойти к ней, и, признаться, я ждал, что она сама позовёт меня.

When I bade good-by to the little girl I said:

Прощаясь с девочкой, я попросил:

"Tell your mother that I thank her very much, will you?"

- Скажи маме, что я очень благодарю её, очень! Скажешь?

"Yes, I will," she promised, and she smiled lovingly and tenderly.

- Скажу, - обещала она, ласково и нежно улыбаясь.

"Good-by till tomorrow, eh? Yes?"

- Прощай до завтра, да?

I met her again twenty years later, married to an officer in the gendarmerie.

Я встретил её лет через двадцать, замужем за офицером-жандармом.

CHAPTER XI

XI

ONCE more I became a washer-up on a steamboat, the Perm, a boat as white as a swan, spacious, and swift.

Я снова посудником на пароходе "Пермь", белом, как лебедь, просторном и быстром.

This time I was a "black" washer-up, or a "kitchen man." I received seven rubles a month, and my duties were to help the cook.

Теперь я "чёрный" посудник, или "кухонный мужик", я получаю семь рублей в месяц, моя обязанность - помогать поварам.

The steward, stout and bloated, was as bald as a billiard-ball. He walked heavily up and down the deck all day long with his hands clasped behind his back, like a boar looking for a shady corner on a sultry day.

Буфетчик, круглый и надутый спесью, лыс, как мяч; заложив руки за спину, он целые дни тяжело ходит по палубе, точно боров в знойный день ищет тенистый угол.

His wife flaunted herself in the buffet. She was a woman of about forty, handsome, but faded, and so thickly powdered that her colored dress was covered with the white, sticky dust that fell from her cheeks.

В буфете красуется его жена, дама лет за сорок, красивая, но измятая, напудренная до того, что со щёк её осыпается на яркое платье белая липкая пыль.

The kitchen was ruled over by an expensive cook, Ivan Ivanovich, whose surname was Medvyejenok. He was a small, stout man, with an aquiline nose and mocking eyes.

В кухне воеводит дорогой повар Иван Иванович, по прозвищу Медвежонок, маленький, полненький, с ястребиным носом и насмешливыми глазами.

He was a coxcomb, wore starched collars, and shaved every day. His cheeks were dark blue, and his dark mustaches curled upward. He spent all his spare moments in the arrangement of these mustaches, pulling at them with fingers stained by his work at the stove, and looking at them in a small hand-glass.

Он щёголь, носит крахмальные воротнички, ежедневно бреется, щёчки у него синие, тёмные усы подкручены вверх; в свободные минуты он непрерывно беспокоит усы, поправляя печёными красными пальцами, и всё смотрит в круглое ручное зеркальце.

The most interesting person on the boat was the stoker, Yaakov Shumov, a broad-chested, square man.

Самый интересный человек на пароходе - кочегар Яков Шумов, широкогрудый, квадратный мужик.

His snub-nosed face was as smooth as a spade; his coffee-colored eyes were hidden under thick eyebrows; his cheeks were covered with small, bristling hairs, like the moss which is found in marshes; and the same sort of hair, through which he could hardly pass his crooked fingers, formed a close-fitting cap for his head.

Курносое лицо его плоско, точно лопата, медвежьи глазки спрятаны под густыми бровями, щёки - в мелких колечках волос, похожих на болотный мох, на голове эти волосы свалялись плотной шапкой, он с трудом просовывает в них кривые пальцы.

He was skilful in games of cards for money, and his greed was amazing. He was always hanging about the kitchen like a hungry dog, asking for pieces of meat and bones. In the evenings he used to take his tea with Medvyejenok and relate amazing stories about himself.

Он ловко играл в карты на деньги и удивлял своим обжорством; как голодная собака, он постоянно тёрся около кухни, выпрашивая куски мяса, кости, а по вечерам пил чай с Медвежонком и рассказывал про себя удивительные истории.

In his youth he had been assistant to the town shepherd of Riazin. Then a passing monk lured him into a monastery, where he served for four years.

Смолоду он был подпаском у городского пастуха в Рязани, потом прохожий монах сманил его в монастырь; там он четыре года послушничал.

"And I should have become a monk, a black star of God," he said in his quick, comical way, "if a pilgrim had not come to our cloister from Penza. She was very entertaining, and she upset me. 'Eh, you 're a fine strong fellow,' says she, 'and I am a respectable widow and lonely. You shall come to me,' she says. 'I have my own house, and I deal in eider-down and feathers.'

- И быть бы мне монахом, чёрной божьей звездой,- скороговоркой балагурил он, - только пришла к нам в обитель богомолочка из Пензы забавная такая, да и сомутила меня: экой ты ладной, экой крепкой, а я, бает, честная вдова, одинокая, и шёл бы ты ко мне в дворники, у меня, бает, домик свой, а торгую я птичьим пухом и пером...

That suited me, and I went to her. I became her lover, and lived with her as comfortably as warm bread in a oven, for three years."

- Ладно-о, она меня - в дворники, я к ней - в любовники, и жил около её тёплого хлеба года с три время...

"You lie hardily," Medvyejenok interrupted him, anxiously examining a pimple on his nose.

- Смело врёшь, - прерывает его Медвежонок, озабоченно разглядывая прыщики на своём носу.

"If lies could make money, you would be worth thousands."

- Кабы за ложь деньги платили - быть бы тебе в тысячах!

Yaakov hummed. The blue, bristling hairs moved on his impassive face, and his shaggy mustaches quivered. After he had heard the cook's remark he con tinued as calmly and quickly as before:

Яков жуёт, по слепому его лицу двигаются сивые колечки волос, шевелятся мохнатые уши; выслушав замечание повара, он продолжает так же мерно и быстро:

"She was older than I, and she began to bore me. Then I must go and take up with her niece, and she found it out, and turned me out by the scruff of the neck."

- Была она меня старше, стало мне с ней скушно, стало мне нудно, и связался я с племянницей ейной, а она про то узнала да по шее меня со двора-то...

"And served you right, you did not deserve anything better," said the cook as easily and smoothly as Yaakov himself.

- Это тебе награда - лучше не надо, - говорит повар так же легко и складно, как Яков.

The stoker went on, with a lump of sugar in his check:

Кочегар продолжает, сунув за щёку кусок сахара:

"I was at a loose end till I came across an old Volodimerzian peddler. Together we wandered all over the world. We went to the Balkan Hills to Turkey itself, to Rumania, and to Greece, to different parts of Austria. We visited every nation. Wherever there were likely to be buyers, there we went, and sold our goods."

- Проболтался я по ветру некоторое время и приснастился к старичку володимерцу, офене, и пошли мы с ним сквозь всю землю: на Балкан-горы ходили, к самым - к туркам, к румынам тоже, ко грекам, австриякам разным все народы обошли, у того - купишь, этому - продашь.

"And stole others?" asked the cook, gravely.

- А воровали? - серьёзно спрашивает повар.

"No! no!" the old man said to me.

- Старичок - ни-ни!

"You must act honestly in a strange land, for they are so strict here, it is said, that they will cut off your head for a mere nothing.'

И мне сказал: в чужой земле ходи честно, тут, дескать, такой порядок, что за пустяки башку оторвут.

It is true that I did try to steal, but the result was not at all consoling. I managed to get a horse away from the yard of a certain merchant, but I had done no more than that when they caught me, knocked me about, and dragged me to the police station.

Воровать я - верно пробовал, только - неутешно вышло: затеял я у купца коня свести со двора, ну -не сумел, поймали, начали, конешное дело, бить, били-били - в полицию оттащили.

There were two of us. The other was a real horse-stealer, but I did it only for the fun of the thing.

А было нас - двое, один-то настоящий, законный конокрад, а я так себе, из любопытства больше.

But I had been working at the merchant's house, putting in a new stove for his bath, and the merchant fell ill, and had bad dreams about me, which alarmed him, so that he begged the magistrate, 'Let him go,' -that was me, you know, - 'let him go; for I have had dreams about him, and if you don't let him off, you will never be well. It is plain that he is a wizard.' That was me, if you please - a wizard!

А у купца этого я работал, печь в новой бане клал, и начал купец хворать, тут я ему во сне приснился нехорошо, испугался он и давай просить начальство: отпустите его, - это меня, значит, а то-де он во сне снится: не простишь ему, бает, не выздоровеешь, колдун он, видно - это я, стало быть, колдун!

However, the merchant was a person of influence, and they let me go."

Н-ну, купец он знатный, отпустили меня...

"I should not have let you go. I should have let you lie in water for three days to wash the foolery out of you," said the cook.

- Тебя бы не отпустить, а в воду опустить дня на три, чтобы из тебя дурь вымокла, - вставил повар.

Yaakov instantly seized upon his words.

Яков тотчас подхватил его слова:

"True, there is a lot of folly about me, and that is the fact - enough folly for a whole village."

- Правильно, дури во мне много, прямо сказать -на целую деревню дури во мне...

Thrusting his fingers into his tight collar, the cook angrily dragged it up, and complained in a tone of vexation:

Запустив палец за тугой воротничок, повар сердито оттягивает его, мотая головой и жалуясь с досадой:

"Fiddlesticks!

- Какова чушь!

How a villain like you can live, gorge himself, drink, and stroll about the world, beats me.

Живёт на земле вот такой арестант, жрёт, пьёт, шляется, а - к чему?

I should like to know what use you are."

Ну, скажи, зачем ты живёшь?

Munching, the stoker, answered:

Чавкая, кочегар отвечает:

"I don't know myself.

- Это мне неизвестно.

I live, and that is all I *can say about it.

Живу и живу.

One man lies down, and another walks about. A chinovnik leads a sedentary life, but every one must eat."

Один - лежит, другой - ходит, чиновник сиднем сидит, а есть - всякий должен.

The cook was more incensed than ever.

Повар ещё более сердится.

"You are such a swine that you are absolutely unbearable.

- То есть, какая ты свинья, что даже - невыразимо!

Really, pigs' food - "

Прямо - свиной корм...

"What are you in such a rage about?" asked Yaakov, surprised.

- Чего ты ругаешься? - удивляется Яков.

"All men are acorns from the same oak.

- Мужики - все одного дуба жёлуди.

But don't you abuse me. It won't make me any better, you know."

Ты - не ругайся, я ведь с этого лучше никак не стану...

This man attracted me and held me at once. I gazed at him with unbounded astonishment, and listened to him with open mouth.

Этот человек сразу и крепко привязал меня к себе; я смотрел на него с неизбывным удивлением, слушал разинув рот.

I had an idea that he possessed a deep knowledge of life.

В нём было, как я думал, какое-то своё, крепкое знание жизни.

He said "thou" to every one, looked at every one from under his bushy brows with the same straight and independent glance, and treated every one - the captain, the steward, and the first-class passengers, who were very haughty - as if they were the equals of himself, the sailors, the waiters, and the deck passengers.

Он всем говорил "ты", смотрел на всех из-под мохнатых бровей одинаково прямо, независимо, и всех - капитана, буфетчика, важных пассажиров первого класса - как бы выравнивал в один ряд с самим собою, с матросами, прислугой буфета и палубными пассажирами.

Sometimes he stood before the captain or the chief engineer, with his ape-like hands clasped behind his back, and listened while they scolded him for laziness, or for having unscrupulously won money at cards. He listened, but it was evident that scolding made not the slightest impression upon him, and that the threats to put him off the boat at the first stopping-place did not frighten him.

Бывало - стоит он перед капитаном или машинистом, заложив за спину свои длинные обезьяньи руки, и молча слушает, как его ругают за лень или за то, что он беспечно обыграл человека в карты, стоит - и видно, что ругань на него не действует, угрозы ссадить с парохода на первой пристани не пугают его.

There was something alien about him, as there had been about "Good Business." Evidently he was aware of his own peculiari - ties and of the fact that people could not understand him.

В нём есть что-то всем чужое - как это было в Хорошем Деле, он, видимо, и сам уверен в своей особенности, в том, что люди не могут понять его.

I never once knew this man to be offended, and, when I think of it, do not remember that he was ever silent for long. From his rough mouth and, as it were, despite himself, a stream of words always flowed.

Я никогда не видал этого человека обиженным, задумавшимся, не помню, чтобы он долго молчал,- из его мохнатого рта всегда и даже как будто помимо его желания непрерывным ручьём текли слова.

When he was being scolded or when he was listening to some interesting story, his lips moved just as if he were repeating what he heard to himself or simply continued speaking quietly to himself.

Когда его ругают или он слушает чей-либо интересный рассказ, губы его шевелятся, точно он повторяет про себя то, что слышит, или тихонько продолжает говорить своё.

Every day, when he had finished his watch, he climbed out of the stoke-hole, barefooted, sweating, smeared with naphtha, in a wet shirt without a belt, showing his bare chest covered with thick, curly hair, and that very minute his even, monotonous, deep voice could be heard across the deck. His words followed one another like drops of rain.

Каждый день, кончив вахту, он вылезал из люка кочегарни, босой, потный, вымазанный нефтью, в мокрой рубахе без пояса, с раскрытой грудью в густой кудрявой шерсти, и тотчас по палубе растекался его ровный, однозвучный, сиповатый голос, сеялись слова, точно капли дождя.

"Good morning. Mother!

- Здорово, мать!

Where are you going?

Куда едешь?

To Chistopol?

В Чистополь?

I know it; I have been there. I lived in the house of a rich Tatar workman; his name was Usan Gubaildulin. The old man had three wives.

Знаю, бывал там, у богатого татарина батраком жил. А звали татарина Усан Губайдулин, о трёх жёнах был старик, ядрёный такой, морда красная.

A robust man he was, with a red face, and one of his wives was young. An amu-u-sing little Tatar girl she was."

А одна молодуха, за-абавная была татарочка, я с ней грех имел...

He had been everywhere, and apparently had committed sin with all the women who had crossed his path. He spoke of every one without malice, calmly, as he had never in his life been hurt or scolded.

Он везде - был, со всеми женщинами на своём пути имел грех; он рассказывал обо всём беззлобно, спокойно, как будто никогда в жизни своей не испытал ни обиды, ни поругания.

In a few minutes his voice would be heard in the stem.

Через минуту его речь звучала где-то на корме.

"Good people, who will have a game of cards?

- Честной народ, которые - в карты играют!

Just a little flutter, ei?

В стуколку, в три листика, в ремешок, эй!

Cards are a consolation. You can make money sitting down, a profitable undertaking."

Утешное дело - карта, сидя можно деньги взять, купеческое занятие...

I noticed that he hardly ever said that anything was good, bad, or abominable, but always that it was amusing, consoling, or curious.

Я заметил, что он редко говорит: хорошо, плохо, скверно, но почти всегда: забавно, утешно, любопытно.

A beautiful woman was to him an amusing little female. A fine sunny day was a consoling little day.

Красивая женщина для него - забавная бабочка, хороший солнечный день - утешный денёк.

But more often than anything else he said:

А чаще всего он говорил:

"I spit upon it!"

- Наплевать!

He was looked upon as lazy, but it seemed to me that he performed his laborious task in that infernal, suffocating, and fetid heat as conscientiously as any of the others. I never remember that he complained of weariness or heat, as the other stokers did.

Все считали его лентяем, а мне казалось, что он делает свою трудную работу перед топкой, в адской, душной и вонючей жаре, так же добросовестно, как все, но я не помню, чтобы он жаловался на усталость, как жаловались другие кочегары.

One day some one stole a purse containing money from one of the old women passengers. It was a clear, quiet evening; every one was amiable and peaceably inclined.

Однажды у старухи пассажирки кто-то вытащил кошель с деньгами; было это ясным, тихим вечером, все люди жили добродушно и мирно.

The captain gave the old woman five rubles. The passengers also collected a small sum among themselves. When the old woman was given the money, she crossed herself, and bowed low, saying:

Капитан дал старухе пять рублей, пассажиры тоже собрали между собою сколько-то; когда деньги отдали старухе, она, крестясь и кланяясь в пояс людям, сказала:

"Kind friends, you have given me three graven too much."

- Родимые - тут на три целковых с гривенником лишку вышло противу моих-то!

Some one cried gayly:

Кто-то весело крикнул:

"Take it all, my good woman, - all that your eyes fall upon.

- Бери всё, бабка, чего зря звонить? Трёшница никогда не лишняя... Кто-то складно сказал:

Why do you talk nonsense? No bne can have too much."

- Деньги - не люди, лишними не будут...

But Yaakov went to the old woman and said quite seriously:

А Яков подошёл к старухе и предложил серьёзно:

"Give me what you don't want; I will play cards with it."

- Давай мне лишнее-то, я в карты сыграю!

The people around laughed, thinking that the stoker was joking, but he went on urging the confused woman perseveringly :

Публика засмеялась, думая, что кочегар шутит, но он стал настойчиво уговаривать смущенную старуху:

"Come, give it to me, woman!

- Давай, бабка!

What do you want the money for?

На кой тебе деньги?

Tomorrow you will be in the churchyard."

Тебе завтра - на погост...

They drove him away with abuse, but he said to me, shaking his head, and greatly surprised:

Его прогнали, изругав; он, покачивая головою, говорил мне с удивлением:

"How funny people are!

- Чудак народ!

Why do they interfere in what does not concern them?

Чего бы путаться в чужое дело?

She said herself that she had more than she wanted.

Ведь она сама объявила деньги ей лишние!

And three greven would have been very consoling to me."

А меня бы трёшка утешила...

The very sight of money evidently pleased him. While he was talking he loved to clean the silver and brass on his breeches, and would polish coins till they shone. Moving his eyebrows up and down, he would gaze at them, holding them in his crooked fingers before his snub-nosed face.

Деньги, должно быть, очень забавляли его своей внешностью, разговаривая, он любил чистить серебро и медь о штаны, а высветлив монету до блеска и пошевеливая бровями, разглядывал её, держа в кривых пальцах перед курносым лицом.

But he was not avaricious.

Но он был не жаден на деньги.

One day he asked me to play with him, but I could not.

Однажды он предложил мне играть с ним в стуколку, я не умел.

"You don't know how?" he cried.

- Не умеешь? - удивился он.

"How is that?

- Как же ты?

And you call yourself educated!

А ещё грамотен!

You must learn.

Надо тебя обучить.

We will play for lumps of sugar."

Давай играть внарошку, на сахар...

He won from me half a pound of the best sugar, and hid every lump in his furry cheek. As soon as he found that I knew how to play he said:

Он выиграл у меня полфунта пилёного сахару и всё прятал куски за мохнатую щёку, потом, найдя, что я умею уже играть, предложил:

"Now we will play seriously for money.

- Теперь давай всерьез играть, на деньги!

Have you any money?"

Есть деньги?

"I have five rubles."

- Есть пять рублей.

"And I have two."

- А у меня два с гаком.

As may be imagined, he soon won from mc.

Разумеется, он живо обыграл меня.

Desiring to have my revenge, I staked my jacket, worth five rubles, and lost. Then I staked my new boots, and lost again.

Желая отыграться, я поставил на кон поддёвку в пять рублей и - проиграл, поставил новые сапоги в трёшницу тоже проиграл.

Yaakov said to me, unwillingly, almost crossly:

Тогда Яков сказал мне недовольно, почти сердито:

"No, you don't know how to play yet; you get too hot about it. You must go and stake everything, even your boots.

- Нет, ты играть не можешь, больно горяч - сейчас поддевку долой, сапоги!

I don't care for that sort of thing.

Это мне не надо.

Come, take back your clothes and your money, - four rubles, - and I will keep a ruble for teaching you.

На-ко, возьми обратно одёжу и деньги возьми, четыре целковых, а рубль - мне за науку...

Agreed?'

Ладно ли?

I was very grateful to him.

Я был очень благодарен ему.

"It is a thing to spit upon," he said in answer to my thanks.

- Наплевать! - сказал он в ответ на мои благодарности.

"A game is a game, just an amusement, you know; but you would turn it into a quarrel.

- Игра - это игра, забава, значит, а ты словно в драку лезешь.

And even in a quarrel it doesn't do to get too warm. You want to calculate the force of your blows.

Горячиться и в драке не надо - бей с расчётом!

What have you to get in a stew about?

Чего там горячиться?

You are young; you must learn to hold yourself in.

Ты - молодой, должен держать себя крепко.

The first time you don't succeed; five times you don't succeed; the seventh time - spit!

Раз - не удалось, пять - не удалось, семь - плюнь!

Go away, get yourself cool, and have another go!

Отойди. Простынешь - опять валяй!

That is playing the game."

Это - игра!

He delighted me more and more, and yet he jarred on me.

Мне он всё более нравился и не нравился.

Sometimes his stories reminded me of grandmother.

Иногда его рассказы напоминали бабушку.

There was a lot in him which attracted me, but his lifelong habit of dull indifference repelled me violently.

Было в нём много чего-то, что привлекало меня, но резко отталкивало его густое, видимо, на всю жизнь устоявшееся, равнодушие к людям.

Once at sunset a drunken second-class passenger, a corpulent merchant of Perm, fell overboard, and was carried away, struggling on the red-gold water-way.

Как-то раз, на закате солнца, пьяный пассажир второго класса, дородный купец-пермяк, упал за борт и, барахтаясь, поплыл по красно-золотой водной дороге.

The engineers hastily shut off steam, and the boat came to a standstill, sending off a cloud of foam from the wheel, which the red beams of the sun made look like blood. In that blood-red, seething, caldron a dark body struggled, already far away from the stern of the boat. Wild cries were heard from the river; one's heart shook.

Машину быстро застопорили, пароход остановился, пустив из-под колёс облако пены, красные лучи заката окровавили её; в этой кипящей крови, уже далеко за кормой, бултыхалось тёмное тело, раздавался по реке дикий крик, потрясавший душу.

The passengers also screamed, and jostled one another, rolling about the deck, crowding into the stern.

Пассажиры тоже орали, толкаясь, наваливаясь на борта, сгрудившись на корме.

The friend of the drowning man, also drunk, red, and bald, hit out with his fists and roared:

Товарищ утопавшего - тоже пьяный, рыжий и лысый - бил всех кулаками, прорываясь к борту, и рычал:

"Get out of the way!

- Прочь!

I will soon get him!"

Я его сейчас достигну...

Two sailors had already thrown themselves into the water, and were swimming toward the drowning man. The boats were let down. Amid the shouts of the commander and the shrieks of the women Yaakov's deep voice rang out calmly and evenly:

Уже двое матросов бросились в воду и саженками плыли к утопавшему, с кормы спускали шлюпку, а среди криков команды, визга женщин спокойной и ровной струйкой растекался сиповатый голос Якова:

"He will be drowned; he will certainly be drowned, because he has his clothes on.

- Уто-онет, всё едино утонет, потому - поддёвка на нём!

Fully dressed as he is, he must certainly drown.

В длинной одежде - обязательно утонешь.

Look at women for example. Why do they always drown sooner than men?

Напримерно - бабы, отчего они скорее мужика тонут?

Because of their petticoats.

От юбок.

A woman, when she falls into the water, goes straight to the bottom, like a pound weight.

Баба, как попала в воду, так сейчас и на дно, гирей-пудовкой...

You will see that he will be drowned. I do not speak at random."

Глядите - вот и потонул, я зря не скажу...

As a matter of fact, the merchant was drowned.

Купец действительно потонул, его искали часа два и не нашли.

They sought for him for two hours, and failed to find him. His companion, sobered, sat on the deck, and, panting heavily, muttered plaintively:

Товарищ его, отрезвев, сидел на корме и, отдуваясь, жалобно бормотал:

"We are almost there.

- Ну, вот, доехали-и!

What will happen when we arrive, eh?

Как теперь быть, а?

What will his family say?

Что родным-то скажу, а?

He had a family."

Родные у него...

Yaakov stood in front of him, with his hands behind his back, and began to console him.

Яков встал перед ним, спрятав руки за спину, и начал утешать:

"There is nothing to worry about.

- Ничего, купец!

No one knows when he is destined to die.

Никто ведь не знает, где ему заказано помереть.

One man will eat mushrooms, fall ill and die, while thousands of people can eat mushrooms and be all the better for them. Yet one will die.

Иной человек поест грибов, да хвать - и помер! Тыщи людей грибы едят на здоровье, а один - на смерть!

And what are mushrooms?"

А - что грибы?

Broad and strong, he stood like a rock in front of the merchant, and poured his words over him like bran.

Широкий, крепкий, он жерновом стоял перед купцом и сыпал на него слова, как отруби.

At first the merchant wept silently, wiping the tears from his beard with his broad palms, but when he had heard him out, he roared:

Сначала купец молча плакал, отирая слёзы с бороды широкими ладонями, но, прислушавшись, взвыл:

"What do you mean by torturing me like this?

- Леший! Что ты из меня душеньку тянешь?

Fellow-Christians, take him away, or there will be murder!"

Православные, уберите его, а то - грех будет!

Yaakov went away, calmly saying:

Яков, спокойно отходя, сказал:

"How funny people are!

- Чудак народ!

You go to them out of kindness, and all they do is to abuse you!"

К нему - с добром, а он - колом...

Sometimes I thought the stoker a fool, but more often I thought that he purposely pretended to be stupid.

Иногда кочегар казался мне дурачком, но чаще я думал, что он нарочно притворяется глупым.

I asked him straight out about his youth and his wanderings around the world. The result was not what I meant it to be. Throwing his head back, almost closing his dark, copper-colored eyes, he stroked his mossy face with his hand and drawled:

Мне упрямо хотелось выспросить его о том, как он ходил по земле, что видел, но это плохо удавалось; закидывая голову вверх, чуть приоткрыв медвежьи тёмные глаза, он гладил рукою мшистое свое лицо и тянул, вспоминая:

"People everywhere. Brother, - everywhere, - are simple as ants!

- Народишку везде, браток, как муравья!

And where there are people, there is always trouble, I tell you!

И там народ, и тут, - суета, я те скажу!

The greater number, of course, are peasants. The earth is absolutely strewn with muzhiks - like autumn leaves, as we say.

Боле всего, конешно, крестьян, - прямо засыпана земля мужиком, как осенним листом, скажем.

I have seen the Bulgars, and Greeks, too, and those -what do you call them? - Serbians; Rumanians also, and all kinds of Gipsies. Are there many different sorts?

Болгаре? Видал болгаров, и греков тоже, а то сербей, румынцев тоже и всяких цыган, - много их, разных!

What sort of people?

Какой народ?

What do you mean by that?

Да ведь какой же?

In the towns they are townspeople, and in the country - why, they are just like the country people among us.

В городах - городской, в деревнях - деревенской, совсем как у нас.

They resemble them in many ways.

Схожести много.

Some of them even speak our tongue, though badly, as, for instance, the Tatars and the Mordovans.

Которые даже говорят по-нашему, только плохо, как, напримерно, татаре али мордва.

The Greeks cannot speak our language. They chatter whatever comes into their heads, and it sounds like words; but what they say or about what it is impossible to understand.

Греки не могут по-нашему, они лопочут как попало, говорят будто слова, а что к чему - нельзя понять.

You have to talk on your fingers to them.

С ними надо на пальцах говорить.

But my old man managed to talk so that even the Greeks understood him. He muttered something, and they knew what he meant.

А старичок мой - он прикидывался, что будто и греков понимает, бормочет - карамара да калимера.

An artful old man he was. He knew how to work upon them.

Хитрый был старичок, здорово калил их!..

Again you want to know what sort of people?

Опять ты спрашиваешь - какие?

You funny fellow! What should people be like?

Чудак, какие же люди могут быть?

They were black, of course; and the Rumanians, too, were of the same faith.

Ну, конешно, чёрные они, и румыне тоже чёрные, это одна вера.

The Bulgars are also black, but they hold the same religion as ourselves.

Болгаре тоже чёрные, ну, эти веруют по-нашему.

As for the Greeks, they are of the same race as the Turks."

А греки - это вроде турков...

It seemed to me that he was not telling me all he knew; that there was something which he did not wish to tell.

Мне казалось, что он говорит не всё, что знает; есть у него ещё что-то, о чём он не хочет сказать.

From illustrations in the magazines I knew that the capital of Greece was Athens, an ancient and most beautiful town. But Yaakov shook his head doubtfully as he rejected the idea.

По картинам журналов я знал, что столица Греции Афины - древнейший и очень красивый город, но Яков, сомнительно покачивая головой, отвергал Афины.

"They have been telling you lies, my friend. There is no place called Athens, but there is a place called Athon; only it is not a town, but a hill with a monastery on it, and that is all.

- Это тебе наврали, браток, Афинов нету, а есть -Афон, только это не город, а гора, и на ней -монастырь. Боле ничего.

It is called the Holy Hill of Athon. There are pictures of it; the old man used to sell them.

Называется: святая гора Афон, такие картинки есть, старик торговал ими.

There is a town called Byelgorod, which stands on the Dounai River, built in the style of Yaroslav or Nijni.

Есть город Белгород, стоит на Дунай-реке, вроде Ярославля алибо Нижнего.

Their towns are nothing out of the ordinary, but their villages, that is another matter.

Города у них неказисты, а вот деревни - другое дело!

Their women, too - well, they are absolutely killingly pleasant.

Бабы тоже, ну, бабы просто до смерти утешны!

I very nearly stayed there altogether for the sake of one. What the deuce was her name?'

Из-за одной я чуть не остался там, - как бишь её звали?

He rubbed his perspiring face hard with the palms of his hands, and his coarse hair clicked softly. In his throat, somewhere deep down, rumbled his laugh, like the rattle of a drum.

Он крепко трёт ладонями слепое лицо, жёсткие волосы тихонько хрустят, в горле у него, глубоко где-то, звучит смех, напоминая бряканье разбитого бубенчика.

"How forgetful a man can be!

- Забывчив человек!

And yet, you know, we were - When she said good-by to me - she cried, and I cried, too. Good -go-o - " Calmly and with an entire absence of reticence, he began to instruct me in the way to behave to women.

А ведь как мы с ней, бывало... Прощалась она плакала, и я плакал даже, ей-бо-о... Он со спокойным бесстыдством начинал поучать меня, как нужно обращаться с женщинами.

We were sitting on the deck. The warm moon-light night swam to meet us; the meadow-land of the shore was hardly visible beyond the silver water. In the heavens twinkled yellow lights; these were certain stars which had been captivated by the earth.

Мы сидим на корме, тёплая лунная ночь плывёт навстречу нам, луговой берег едва виден за серебряной водою, с горного - мигают жёлтые огни, какие-то звёзды, пленённые землёю.

All around there was movement, sleeplessly palpitating, quiet; but real life was going on.

Всё вокруг движется, бессонно трепещет, живёт тихою, но настойчивой жизнью.

Into this pleas - ant, melancholy silence fell the hoarse words:

В милую, грустную тишину падают сиповатые слова:

"And so we let go of each other's hands and parted."

- Бывало, раскинет руки, распнется...

Yaakov's stories were immodest, but not repulsive, for they were neither boastful nor cruel, and there was a ring of artlessness and sorrow in them.

Рассказ Якова бесстыден, но не противен, в нём нет хвастовства, в нём нет жестокости, а звучит что-то простодушное и немножко печали.

The moon in the sky was also shamelessly naked, and moved me in the same way, setting me fretting for I knew not what.

Луна в небе тоже бесстыдно гола и так же волнует, заставляя грустить о чём-то.

I remembered only what was good, the very best thing in my life - Queen Margot and the verses, unforgettable in their truth:

Вспоминается только хорошее, самое лучшее -Королева Марго и незабвенные своею правдой стихи:

Only a song has need of beauty, While beauty has no need of songs.

Только песне нужна красота, Красоте же - и песни не надо...

Shaking off this dreamy mood as if it had been a light doze, I again asked the stoker about his life and what he had seen.

Стряхивая с себя это мечтательное настроение, как лёгкую дремоту, я снова выспрашиваю кочегара об его жизни, о том, что он видел.

"You 're a funny fellow," he said. "What am I to tell ycu?

- Чудак ты, - говорит он, -- чего же тебе сказать?

I have seen everything.

Я всё видел.

You ask have I seen a monastery?

Спроси: монастыри видел?

I have.

Видел.

Traktirs?

А трактиры?

I have seen them also.

Тоже видел.

I have seen the life of a gentleman and the life of a peasant.

Видел господскую жизнь и мужицкую.

I have lived well-fed, and I have lived hungry."

Жил сыто, жил и голодно...

Slowly, as if he were crossing a deep stream by a shaky, dangerous bridge, he recalled the past.

Медленно, точно переходя глубокий ручей по зыбкому, опасному мосту, он вспоминает:

"For instance, I was sitting in the police station after the horse-stealing affair. 'They will send me to Siberia,' I was thinking when the constable began to rage because the stove in his new house smoked.

- Ну, вот, напримерно, сижу я в части, за конокрадство - будет мне Сибирь, думаю! А квартальный - ругается, печи у него дымят в новом доме.

I said to him,

Я говорю:

'This is a business which I can set right for you, your Honor.'

"Это дело я, ваше благородие, могу поправить".

He shut me up.

Он - на меня:

'It is a thing,' he grumbled, 'which the cleverest workman could not manage.'

"Молчать! Тут, бает, самолучший мастер ничего не мог..."

Then I said to him,

А я ему:

'Sometimes a shepherd is cleverer than a general.' I felt very brave toward every one just then. Nothing mattered now, with Siberia before me.

"Случается, что и пастух умнее генерала", - я тогда осмелел очень ко всему, всё едино - впереди Сибирь!

'All right; try,' he said, 'but if it smokes worse afterwards I will break all your bones for you.'

Он говорит: "Валяй, ну, говорит, если ещё хуже буде - я те кости в дробь истолку!"

In two days I had finished the work. The constable was astonished. 'AchP he cried, 'you fool, you blockhead!

В двое суток я ему дело наладил удивляется квартальный, кричит: "Ах ты, дурак, болван!

Why, you are a skilled workman, and you steal horses! How is it?

Ведь ты - мастер, а ты коней крадешь, как это?"

I said to him,

Я ему баю:

' That was simply a piece of foolery, your Honor.'

"Это, мол, ваше благородие, просто глупость." -

'That's true,' he said, 'it was foolery. I am sorry for you.'

"Верно, говорит, глупость, жалко, говорит, мне тебя!"

' Yes, I am sorry,' he repeated.

Да. Жалко, дескать.

Do you see"?

Видал?

A man in the police force, carrying out his duties without remorse, and yet he was sorry for me."

Полицейский человек, по должности своей безжалостный, а вот пожалел...

"Well, what happened then?" I asked him.

- Ну, и что же? - спрашиваю я.

"Nothing.

- Ничего.

He was sorry for me.

Пожалел.

What else should happen?"

А чего еще?

"What was the use of pitying you? You are like a stone."

- Чего ж тебя жалеть, ты вон какой камень!

Yaakov laughed good-naturedly. "Funny fellow!

Яков добродушно смеется: - Ч-чудак!

A stone, you say?

Камень, говорит, а?

Well, one may feel for stones. A stone also serves in its proper place; streets are paved with stones.

А ты и камень сумей пожалеть, камень тоже своему месту служит, камнем улицы мостят.

One ought to pity all kinds of materials; nothing is in its place by chance.

Всякой материал жалеть надо, зря ничего не лежит.

What is soil?

Что есть песок?

Yet little blades of grass grow in it/'

А и на нем растут былинки...

When the stoker spoke like this, it was quite clear to me that he knew something more than I could grasp.

Когда кочегар говорит так, мне особенно ясно, что он знает что-то непостижимое для меня.

"What do you think of the cook?" I asked him.

- Что ты думаешь о поваре? - спрашиваю я.

"Of Medvyejenok?" said Yaakov, calmly.

- Про Медвежонка-то? - равнодушно говорит Яков.

"What do I think of him?

- Что про него думать?

There is nothing to think about him at all."

Тут думать вовсе нечего.

That was true.

Это верно.

Ivan Ivanovich was so strictly correct and smooth that one's thoughts could get no grip on him.

Иван Иванович такой строго правильный, гладкий, что мысль не может зацепиться за него.

There was only one interesting thing about him: he loved the stoker, was always scolding him, and yet always invited him to tea.

В нем интересно только одно: он не любит кочегара, всегда ругает его и - всегда приглашает пить чай.

One day he said to him: "If you had been my serf and I had been your master, I would have flogged you seven times each week, you sluggard!"

Однажды он сказал ему: - Кабы стояло крепостное право да был бы я твой барин - я бы те, дармоеда, каждую неделю по семи раз порол!

Yaakov replied in a serious tone: "Seven times? That's rather a lot!"

Яков серьезно заметил: - Семь разов - многонько!

Although he abused the stoker, the cook for some reason or other fed him with all kinds of things. He would throw a morsel to him roughly and say: "There. Gobble it up!"

Ругая кочегара, повар зачем-то кормит его всякой всячиной; грубо сунет ему кусок и скажет: - Жри!

Yaakov would devour it without any haste, saying: "I am accumulating a reserve of strength through you, Ivan Ivanovich."

Яков, не торопясь, жует и говорит: - Множество силы накоплю я через тебя, Иван Иваныч!

"And what is the use of strength to you, lazy-bones?"

- А куда тебе, лентяю, сила?

"What is the use?

- Как куда?

Why, I shall live all the longer for it.'

Жить буду долго...

"Why should you live, useless one?"

- Да зачем тебе жить? Леший!

"But useless people go on living.

- И леший живет.

Besides, you know, it is very amusing to be alive, isn't it?

Али, скажешь, не забавно жить-то?

Living, Ivan Ivanovich, is a very comforting business."

Жить, Иван Иваныч, утешно очень...

"What an idiot!"

- Экой едиот!

"Why do you say that?"

- Чего это?

"I-di-ot!"

- Е-ди-от.

"There's a way of speaking!" said Yaakov in amazement, and Medvyejenok said to me: "Just think of it! We dry up our blood and roast the marrow out of our bones in that infernal heat at the stoves while he guzzles like a boar!"

- Вона какое слово, - удивляется Яков, а Медвежонок говорит мне: - Вот, сообрази: мы кровь сочим, кости сушим в адовой жаре у плиты, а он - на? вот, жует себе, как боров!

"Every one must work out his own fate," said the stoker, masticating.

- Всякому своя судьба, - говорит кочегар, пережевывая пищу.

I knew that to stoke the furnaces was heavier and hotter work than to stand at the stove, for I had tried several times at night to stoke with Yaakov, and it seemed strange to me that he did not enlighten the cook with regard to the heaviness of his labors.

Я знаю, что перед топкой тяжелее и жарче работать, чем у плиты, я несколько раз по ночам пытался "шуровать" вместе с Яковом, и мне странно, что он почему-то не хочет указать повару на тяжесть своего труда.

Yes, this man certainly had a peculiar knowledge of his own.

Нет, этот человек знает что-то особенное...

They all scolded him, - the captain, the engineer, the first mate, all of those who must have known he was not lazy. I thought it very strange. Why did they not appraise him rightly?

Его все ругали - капитан, машинист, боцман - все, кому не лень, и было странно: почему его не рассчитают?

The stokers behaved considerably better to him than the rest al - though they made fun of his incessant chatter and his love of cards.

Кочегары относились к нему заметно лучше других людей, хотя и высмеивали за болтовню, за игру в карты.

I asked them: "What do you think of Yaakov? Is he a good man?"

Я спрашивал их: - Яков - хороший человек?

"Yaakov?

- Яков-то?

He's all right.

Ничего.

You can't upset him whatever you do, even if you were to put hot coals in his chest."

Он - безобидный, с ним что хошь делай, хоть каленые угли за пазуху ему клади...

What with his heavy labor at the boilers, and his appetite of a horse, the stoker slept but little. Often, when the watches were changed, without changing his clothes, sweating and dirty, he stayed the whole night on deck, talking with the passengers, and playing cards.

При тяжелом труде у котлов и при его лошадином аппетите, кочегар спал очень мало - сменится с вахты и, часто не переодеваясь, потный, грязный, торчит всю ночь на корме, беседуя с пассажирами или играя в карты.

In my eyes he was like a locked trunk in which something was hidden which I simply must have, and I obstinately sought the key by which I might open it.

Он стоял предо мною, как запертый сундук, в котором, я чувствовал, спрятано нечто необходимое мне, и я упрямо искал ключа, который отпер бы его.

"What you are driving at, little brother, I cannot, for the life of me, understand," he would say, looking at me with his eyes almost hidden under his eyebrows.

- Чего ты, браток, добиваешься, не могу я понять?- справлялся он, разглядывая меня невидимыми из-под бровей глазами.

"It is a fact that I have traveled about the world a lot. What about it?

- Ну, земля, ну, действительно, что обошел я ее много, а еще что?

Funny fellow!

Ч-чудак!

You had far better listen to a story I have to tell you about what happened to me once "

Я те, вот лучше послушай, расскажу, что однова со мной было.

And he told me how there had lived, somewhere in one of the towns he had passed through, a young consumptive lawyer who had a German wife - a fine, healthy woman, without children.

И рассказывает: жил-был в уездном городе молодой судья, чахоточный, а жена у него -немка, здоровая, бездетная.

And this German woman was in love with a dry-goods merchant. The merchant was married, and his wife was beautiful and had three children.

И влюбилась немка в краснорядца-купца; купец -женатый, жена - красивая, трое детей.

When he discovered that the German woman was in love with him, he planned to play a practical joke on her. He told 'her to meet him in the garden at night, and invited two of his friends to come with him, hiding them in the garden among the bushes.

Вот купец заметил, что немка влюбилась в него, и затеял посмеяться над нею: позвал ее к себе в сад ночью, а сам пригласил двоих приятелей и спрятал их в саду, в кустах.

"Wonderful!

- Чудесно!

When the German woman came, he said, 'Here she is, all there!'

Ну, пришла немка, то да се, я - вот она, дескать, вся тут!

And to her, he said, 'I am no use to you, lady; I am married. But I have brought two of my friends to you. One of them is a widower, and the other a bachelor.'

А он ей говорит: я тебе, барыня, не могу отвечать, я - женатый, а вот припас я для тебя двух приятелев, так они - один вдов, другой холост.

The German woman - ach! she gave him such a slap on the face that he fell over the garden bench, and then she trampled his ugly mug and his thick head with her heel I I had brought her there, for I was dvornik at the lawyer's house. I looked through a chink in the fence, and saw how the soup was boiling.

Немка - ах! - да как хлобыснет его по харе, он -опрокинулся через скамью, а она его, в морду-то, башмаком да каблуком! А я ее провожал, - я дворником был у судьи; гляжу в щель, сквозь забор - вижу, кипит похлебка.

Then the friends sprang out upon her, and seized her by the hair, and I dashed over the fence, and beat them off. 'You must not do this, Mr. Merchants!' I said.

Тут выскочили приятели на нее да - за косы, а я перемахнул через забор, растолкал их, этак, баю, нельзя, господа купцы!

The lady had come trustfully, and he had imagined that she had evil intentions.

Барыня к нему со всей душой, а он придумал срамно.

I took her away, and they threw a brick at me, and bruised my head.

Увел ее, а они мне кирпичом голову прошибли...

She was overcome with grief, and almost beside herself. She said to me, as we crossed the yard:

Затосковала она, ходит по двору сама не своя и говорит мне:

'I shall go back to my own people, the Germans, as soon as my husband dies!'

"Уеду я к своим, к немцам, Яков, как только муж помрет, - уеду!"

I said to her,

Я говорю:

' Of course you must go back to them.'

"Конешно, надо уезжать!"

And when the lawyer died, she went away.

Номер судья, и уехала она.

She was very kind, and so clever, tool And the lawyer was kind, too, - God rest his soul!"

Ласковая была, разумная такая. И судья тоже ласковый был, упокой господи...

Not being quite sure that I had understood the meaning of this story, I was silent.

Недоумевая, не понимая смысла этой истории, я молчу.

I was conscious of something familiar, something which had happened before, something pitiless and blind about it. But what could I say?

Чувствую в этом что-то знакомое, безжалостное, нелепое, но - что сказать?

"Do you think that is a good story?" asked Yaakov.

- Хороша история? - спрашивает Яков.

I said something, making some confused objections, but he explained calmly: "People who have more than is necessary are easily amused, but sometimes, when they want to play a trick on some one, it turns out not to be fun at all. It doesn't come off as they expected.

Я что-то говорю, возмущенно ругаюсь, но он спокойно объясняет: - Люди сытые, всем довольны; ну, иной раз хочется пошутить, а не выходит у них шутка, не умеют будто.

Merchants are brainy people, of course.

Люди серьезные, торговые, конешно.

Commerce demands no little cleverness, and the life of clever persons is very dull, you see, so they like to amuse themselves."

Торговля требует немалого ума; умом жить, поди-ка, скушно, вот и захочется побаловать.

Beyond the prow, all in a foam, the river rushed swiftly. The seething, running water was audible, the dark shore gliding slowly along with it.

За кормою, вся в пене, быстро мчится река, слышно кипение бегущей воды, черный берег медленно провожает ее.

On the deck lay snoring passengers. Among the benches, among the sleeping bodies, a tall faded woman in a black frock, with uncovered gray head, moved quietly, coming towards us. The stoker, nudging me, said softly: "Look - she is in trouble!"

На палубе храпят пассажиры, между скамей -между сонных тел - тихо двигается, приближаясь к нам, высокая сухая женщина в черном платье, с открытой седой головою, - кочегар, толкнув меня плечом, говорит тихонько: - Гляди - тоскует...

And it seemed to me that other people's griefs were amusing to him.

И мне кажется, что чужая тоска забавляет его.

He told me many stories, and I listened greedily. I remember his stories perfectly, but I do not remember one of them that was happy.

Рассказывал он много, я слушал его жадно, хорошо помню все его рассказы, но не помню ни одного веселого.

He spoke more calmly than books. In books, I was often conscious of the feelings of the writer, - of his rage, his joy, his grief, his mockery; but the stoker never mocked, never judged. Nothing excited either his disgust or his pleasure to any extent. He spoke like an impartial witness at a trial, like a man who was a stranger alike to accuser, accused, and judge.

Он говорил более спокойно, чем книги, - в книгах я часто слышал чувство писателя, его гнев, радость, его печаль, насмешку. Кочегар не смеялся, не осуждал, ничто не обижало его и не радовало заметно; он говорил, как равнодушный свидетель перед судьей, как человек, которому одинаково чужды обвиняемые, обвинители, судьи...

This equanimity aroused in me an ever-increasing sense of irritated sorrow, a feeling of angry dislike for Yaakov.

Это равнодушие вызывало у меня всё более злую тоску, будило чувство сердитой неприязни к Якову.

Life burned before his eyes like the flame of the stove beneath the boilers. He stood in front of the stove with a wooden mallet in his pock-marked, coffee-colored hands, and softly struck the edge of the regu - lator, diminishing or increasing the heat.

Жизнь горела перед ним, как огонь в топке под котлами, он стоял перед топкой с деревянным молотком в корявой медвежьей лапе и тихонько стучал по крану форсунки, убавляя или прибавляя топлива.

"Hasn't all this done you harm?"

- Обижали тебя?

"Who would harm me?

- Кто ж меня обидит?

I am strong. You see what blows I can give!"

Я ведь сильный, как дам раза!..

"I am not speaking of blows, but has not your soul been injured?"

- Я не про побои, а душу - обижали?

"The soul cannot be hurt. The soul does not receive injuries," he said.

- Душу нельзя обидеть, душа обиды не принимает, - говорит он.

"Souls are not affected by any human agency, by anything external."

- Души человеческой никак не коснешься, ничем...

The deck passengers, the sailors, every one, in fact, used to speak of the soul as often and as much as they spoke of the land, of their work, of food and women.

Палубные пассажиры, матросы, все люди говорили о душе так же много и часто, как о земле, работе, о хлебе и женщинах.

"Soul" is the tenth word in the speech of simple people, a word expressive of life and movement.

Душа - десятое слово в речах простых людей, слово ходовое, как пятак.

I did not like to hear this word so habitually on people's slippery tongues, and when the peasants used foul language, defiling their souls, it struck me to the heart.

Мне не нравится, что слово это так прижилось на скользких языках людей, а когда мужики матерщинничают, злобно или ласково, поганя душу, - это бьет меня по сердцу.

I remember so well how carefully grandmother used to speak of the soul, - that secret receptacle of love, beauty, and joy. I believed that, after the death of a good person, white angels carried his soul to the good God of my grandmother, and He greeted it with tenderness. "Well, my dear one, my pure one, thou hast suffered and languished below."

Я очень помню, как осторожно говорила бабушка о душе, таинственном вместилище любви, красоты, радости, я верил, что после смерти хорошего человека белые ангелы относят душу его в голубое небо, к доброму богу моей бабушки, а он ласково встречает ее: - Что, моя милая, что, моя чистая, - настрадалась, намаялась?

And He would give the soul the wings of seraphim -six white wings.

И дает душе серафимовы крылья - шесть белых крылий.

Yaakov Shumov spoke of the soul as carefully, as reluctantly, and as seldom as grandmother.

Яков Шумов говорит о душе так же осторожно, мало и неохотно, как говорила о ней бабушка.

When he was abused, he never blasphemed, and when others discussed the soul he said nothing, bowing his red, bull-like neck.

Ругаясь, он не задевал душу, а когда о ней рассуждали другие, молчал, согнув красную бычью шею.

When I asked him what the soul was like, he replied: "The soul is the breath of God."

Когда я спрашиваю его, что такое душа, - он отвечает: - Дух, дыхание божие...

This did not enlighten me much, and I asked for more; upon which the stoker, inclining his head, said: "Even priests do not know much about the soul, little brother; that is hidden from us."

Мне мало этого, я спрашиваю еще о чем-то, тогда кочегар, наклонив голову, говорит: - О душе, браток, и попы мало понимают, это дело закрытое...

He held my thoughts continually, in a stubborn effort to understand him, but it was an unsuccessful effort.

Он держит меня в постоянных думах о нем, в упорном напряжении понять его, но это напряжение безуспешно.

I saw nothing else but him. He shut out everything else with his broad figure.

Кроме его, я ничего не вижу, он всё заслоняет от меня своей широкой фигурой.

The stewardess bore herself towards me with suspicious kindness. In the morning, I was deputed to take hot water for washing to her, although this was the duty of the second-class chambermaid, Lusha, a fresh, merry girl.

Ко мне подозрительно ласково относится буфетчица, - утром я должен подавать ей умываться, хотя это обязанность второклассной горничной Луши, чистенькой и веселой девушки.

When I stood in the narrow cabin, near the stewardess, who was stripped to the waist, and looked upon her yellow body, flabby as half-baked pastry, I thought of the lissom, swarthy body of "Queen Margot," and felt disgusted.

Когда я стою в тесной каюте, около буфетчицы, по пояс голой, и вижу ее желтое тело, дряблое, как перекисшее тесто, вспоминается литое, смуглое тело Королевы Марго, и - мне противно.

And the stewardess talked all the time, now complainingly and scolding, now crossly and mockingly.

А буфетчица всё говорит о чем-то, то жалобно и ворчливо, то сердито и насмешливо.

I did not grasp the meaning of her speech, although I dimly guessed at it - at its pitiful, low, shameful meaning.

Смысл ее речей не доходит до меня, хотя я как бы издали догадываюсь о нем, - это жалкий, нищенский, стыдный смысл.

But I was not disturbed by it. I lived far away from the stewardess, and from all that went on in the boat. I lived behind a great rugged rock, which hid from me all that world. All that went on during those days and nights flowed aVay into space.

Но я не возмущаюсь - я живу далеко от буфетчицы и ото всего, что делается на пароходе, я - за большим мохнатым камнем, он скрывает от меня весь этот мир, день и ночь плывущий куда-то.

"Our Gavrilovna is quite in love with you." I heard the laughing words of Lusha as in a dream.

- Совсем влюбилась в тебя наша Г авриловна, - как сквозь сон слышу я насмешливые слова Луши.

"Open your mouth, and take your happiness."

- Разевай рот, лови счастье...

And not only did she make fun of me, but all the dining-room attendants knew of the weakness of their mistress. The cook said, with a frown: "The woman has tasted everything, and now she has a fancy for pastry!

Не только она высмеивает меня, вся буфетная прислуга знает о слабости хозяйки, а повар говорит, морщась: - Всего баба покушала -пирожного захотела, безе!

People like that 1 You look, Pyeshkov, before you leap."

Н-народ... Гляди, Пешко?в, в оба, а зри - в три...

And Yaakov also gave me paternal advice. "Of course, if you were a year or two older, I should give you different advice, but at your age, it is better for you to keep yourself to yourself.

И Яков тоже внушает мне отечески деловито: -Конешно, ежели бы ты был лета на два старше, ну - я бы те сказал иначе как, а теперь, при твоих годах, - лучше, пожалуй, не сдавайся!

However, you must do as you like."

А то - как хошь...

"Shut up!" said I. "The whole thing is disgusting."

- Брось, - говорю я, - пакость это...

"Of course it is."

Он соглашается: - Конешно...

But almost immediately after this, trying to make the limp hair on his head stand up with his fingers, he said tersely, in well-rounded periods: "Well, one must look at it from her point of view, too. She has a miserable, comfortless job.

Но тотчас же, пытаясь растрепать пальцами свалявшиеся волосы на голове, сеет свои кругленькие слова: - Ну, тоже и ее дело надо понять, - это дело - скудное, дело зимнее...

Even a dog likes to be stroked, and how much more a human being.

И собака любит, когда ее гладят, того боле -человек!

A female lives by caresses, as a mushroom by moisture.

Баба живет лаской, как гриб сыростью.

She ought to be ashamed of herself, but what is she to do?"

Ей, поди, самой стыдно, а - что делать? Тело просит холи и - ничего боле...

I asked, looking intently into his elusive eyes: "Do you begrudge her that, then?"

Я спрашиваю, с напряжением глядя в его неуловимые глаза: - Тебе - жалко ее?

"What is she to me?

- Мне-то?

Is she my mother?

Мать она мне, что ли?

And if she were But you are a funny fellow!"

Матерей не жалеют, а ты... чудак!

He laughed in a low voice, like the beating of a drum.

Он смеется негромко, разбитым бубенчиком.

Sometimes when I looked at him, I seemed to be falling into silent space, into a bottomless pit full of twilight.

Иногда я, глядя на него, как бы проваливаюсь в немую пустоту, в бездонную яму и сумрак.

"Every one is married but you, Yaakov. Why haven't you ever married?"

- Вот все женятся, а ты, Яков, почему не женишься?

"Why?

- А на што?

I have always been a favorite with the women, thank God, but it's like this.

Бабу я и так завсегда добуду, это, слава богу, просто...

When one is married, one has to live in one place, settle down on the land. My land is very poor, a very small piece, and my uncle has taken even that from me.

Женатому надо на месте жить, крестьянствовать, а у меня - земля плохая, да и мало ее, да и ту дядя отобрал.

When my young brother came back from being a soldier, he fell out with our uncle, and was brought before the court for punching his head.

Воротился брательник из солдат, давай с дядей спорить, судиться, да - колом его по голове.

There was blood shed over the matter, in fact.

Кровь пролил.

And for that they sent him to prison for a year and a half. When you come out of prison, son, there is only one road for you; and that leads back to prison again.

Его за это - в острог на полтора года, а из острога - одна дорога, - опять в острог.

His wife was such a pleasant young woman - but what is the use of talking about it?

А жена его утешная молодуха была... да что говорить!

When one is married, one ought to be master of one's own stable. But a soldier is not even master of his own life."

Женился - значит сиди около своей конуры хозяином, а солдат - не хозяин своей жизни.

"Do you say your prayers?"

- Ты богу молишься?

"You fun - n - y - y fellow, of course I do!"

- Ч-чудак! Конешно, молюсь...

"But how?"

- А как?

"All kinds of ways."

- Всяко.

"What prayers do you say?"

- Ты какие молитвы читаешь?

"I know the night prayers.

- Молитвов я не знаю.

I say quite simply, my brother: 'Lord Jesus, while I live, have mercy on me, and when I am dead give me rest. Save me. Lord, from sickness.' and one or two other things I say."

Я, братец, просто: господи Исусе, живого -помилуй, мертвого - упокой, спаси, господи, от болезни... Ну, еще что-нибудь скажу...

"What things?"

- Что?

"Several things.

- А так!

Even what you don't say, gets to Him."

Ему - что ни скажи, всё дойдет!

His manner to me was kind, but full of curiosity, as it might have been to a clever kitten which could perform amusing tricks.

Он относится ко мне ласково, с любопытством, как к неглупому кутенку, который умеет делать забавные штуки.

Sometimes, when I was sitting with him at night, when he smelt of naphtha, burning oil, and onions, for he loved onions and used to gnaw them raw, like apples, he would suddenly ask: "Now, Olekha, lad, let's have some poetry."

Бывало, сидишь с ним ночью, от него пахнет нефтью, гарью, луком, - он любил лук и грыз сырые луковицы, точно яблоки; вдруг он спросит: - Ну-кося, Олеха, ероха-воха, скажи стишок!

I knew a lot of verse by heart, besides which I had a large notebook in which I had copied my favorites.

Я знаю много стихов на память, кроме того, у меня есть толстая тетрадь, где записано любимое.

I read

Читаю ему

"Rousslan" to him - and he listened without moving, like a deaf and dumb man, holding his wheezy breath. Then he said to me in a low voice: "That's a pleasant, harmonious, little story.

"Руслана", он слушает неподвижно, слепой и немой, сдерживая хрипящее дыхание, потом говорит негромко: - Утешная, складная сказочка!

Did you make it up yourself?

Сам, что ли, придумал?

There is a gentleman called Mukhin Pushkin. I have seen him."

Пушкин? Есть такой барин Мухин-Пушкин, видал я его...

"But this man was killed ever so long ago."

- Не тот, того давно убили!

"What for?"

- За што?

I told him the story in short words, as "Queen Margot" had told it to me.

Я рассказываю теми краткими словами, как рассказывала мне Королева Марго.

Yaakov listened, and then said calmly: "Lots of people are ruined by women."

Яков слушает, потом спокойно говорит: - Из-за баб очень достаточно пропадает народа...

I often told him similar stories which I had read in books. They were all mixed up, effervescing in my mind into one long story of disturbed, beautiful lives, interspersed with flames of passion. They were full of senseless deeds of heroism, blue-blooded nobility, legendary feats, duels and deaths, noble words and mean actions.

Часто я передаю ему разные истории, вычитанные из книг; все они спутались, скипелись у меня в одну длиннейшую историю беспокойной, красивой жизни, насыщенной огненными страстями, полной безумных подвигов, пурпурового благородства, сказочных удач, дуэлей и смертей, благородных слов и подлых деяний.

Rokambol was confused with the knightly forms of Lya-Molya and Annibal Kokonna, Ludovic XI took the form of the Pere Grandet, the Cornet Otletaev was mixed up with Henry IV.

Рокамболь принимал у меня рыцарские черты Ля-Моля и Аннибала Коконна; Людовик XI -черты отца Гранде; корнет Отлетаев сливается с Генрихом IV.

This story, in which I changed the character of the people and altered events according to my inspiration, became a whole world to me. I lived in it, free as grandfather's God, Who also played with every one as it pleased Him.

Эта история, в которой я, по вдохновению, изменял характеры людей, перемещал события, была для меня миром, где я был свободен, подобно дедову богу, - он тоже играет всем, как хочет.

While not hindering me from seeing the reality, such as it was, nor cooling my desire to understand living people, nevertheless this bookish chaos hid me by a transparent but impenetrable cloud from much of the infectious obscenity, the venomous poison of life.

Не мешая мне видеть действительность такою, какова она была, не охлаждая моего желания понимать живых людей, этот книжный хаос прикрывал меня прозрачным, но непроницаемым облаком от множества заразной грязи, от ядовитых отрав жизни.

Books rendered many evils innocuous for me. Knowing how people loved and suffered, I could never enter a house of ill fame. Cheap depravity only roused a feeling of repulsion and pity for those to whom it was sweet.

Книги сделали меня неуязвимым для многого: зная, как любят и страдают, нельзя идти в публичный дом; копеечный развратишко возбуждал отвращение к нему и жалость к людям, которым он был сладок.

Rokambol taught me to be a Stoic, and not be conquered by circumstances. The hero of Dumas inspired me with the desire to give myself for some great cause.

Рокамболь учил меня быть стойким, не поддаваться силе обстоятельств, герои Дюма внушали желание отдать себя какому-то важному, великому делу.

My favorite hero was the gay monarch, Henry IV, and it seemed to me that the glorious songs of Beranger were written about him. He relieved the peasants of their taxes, And himself he loved to drink. Yes, and if the whole nation is happy, Why should the king not drink?

Любимым героем моим был веселый король Генрих IV, мне казалось, что именно о нем говорит славная песня Беранже: Он мужику дал много льгот И выпить сам любил; Да - если счастлив весь народ, С чего бы царь не пил?

Henry IV was described in novels as a kind man, in touch with his people. Bright as the sun, he gave me the idea that France - the most beautiful country in the whole world, the country of the knights - was equally great, whether represented by the mantle of a king or the dress of a peasant. Ange Piutou was just as much a knight as D'Artagnan.

Романы рисовали Генриха IV добрым человеком, близким своему народу; ясный, как солнце, он внушал мне убеждение, что Франция -прекраснейшая страна всей земли, страна рыцарей, одинаково благородных в мантии короля и одежде крестьянина: Анж Питу такой же рыцарь, как и Д'Артаньян.

When I read how Henry was murdered, I cried bitterly, and ground my teeth with hatred of Ravaillac.

Когда Генриха убили, я угрюмо заплакал и заскрипел зубами от ненависти к Равальяку.

This king was nearly always the hero of the stories I told the stoker, and it seemed to me that Yaakov also loved France and Khenrik.

Этот король почти всегда являлся главным героем моих рассказов кочегару, и мне казалось, что Яков тоже полюбил Францию и "Хенрика".

"He was a good man was King 'Khenrik,' whether he was punishing rebels, or whatever he was doing," he said.

- Хороший человек был Хенрик-король - с ним хоть ершей ловить, хоть что хошь, - говорил он.

He never exclaimed, never interrupted my stories with questions, but listened in silence, with lowered brows and immobile face, like an old stone covered with fungus growth.

Он не восхищался, не перебивал моих рассказов вопросами, он слушал молча, опустив брови, с лицом неподвижным, - старый камень, прикрытый плесенью.

But if, for some reason, I broke off my speech, he at once asked: "Is that the end??'

Но если я почему-либо прерывал речь, он тотчас осведомлялся: - Конец?

"Not yet."

- Нет еще.

"Don't leave off, then!"

- А ты не останавливайся!

Of the French nation he said, sighing: "They had a very easy time of it!"

О французах он говорил, вздыхая: - Прохладно живут...

"What do you mean?"

- Как это?

"Well, you and I have to live in the heat. We have to labor, while they lived at ease.

- А вот мы с тобой в жаре живем, в работе, а они -в прохладе.

They had nothing to do but to sing and walk about - a very consoling life!"

И делов у них никаких нет, только пьют да гуляют, - утешная жизнь!

"They worked, too!"

- Они и работают.

"It doesn't say so in your stories," observed the stoker with truth, and I suddenly realized clearly that the greater number of the books which I had read hardly ever spoke of the heroes working, or of the hardships they had to encounter.

- Не видать этого по историям-то по твоим, -справедливо заметил кочегар, и мне вдруг стало ясно, что огромное большинство книг, прочитанных мною, почти совсем не говорит, как работают, каким трудом живут благородные герои.

"Now I am going to sleep for a short time," said Yaakov, and falling back where he lay, he was soon snoring peacefully.

- Ну-кось, посплю я немножко, - говорил Яков, опрокидываясь на спину там, где сидел, и через минуту мерно свистал носом.

In the autumn, when the shores of the Kama were turning red, the leaves were taking a golden tinge, and the crosswise beams of the sun grew pallid, Yaakov unexpectedly left the boat.

Осенью, когда берега Камы порыжели, деревья озолотились, а косые лучи солнца стали белеть, -Яков неожиданно ушел с парохода.

The day before, he had said to me: "The day after tomorrow, you and I, my lad, will be in Perm. We will go to the bath, steam ourselves to our hearts' content, and when we have finished will go together to a Traktir. There is music and it is very pleasant.

Еще накануне этого он говорил мне: -Послезавтрея прибудем мы с тобой, ероха-воха, в Пермь, сходим в баню, попаримся за милую душу, а оттолева - засядем в трактире с музыкой, -утешно!

I like to see them playing on those machines."

Люблю я глядеть, как машина играет.

But at Sarapulia there came on the boat a stout man with a flabby, womanish face. He was beardless and whiskerless.

Но в Сарапуле сел на пароход толстый мужчина, с дряблым бабьим лицом без бороды и усов.

His long warm cloak, his cap with car flaps of fox fur, increased his resemblance to a woman.

Теплая длинная чуйка и картуз с наушниками лисьего меха еще более усиливали его сходство с женщиной.

He at once engaged a small table near the kitchen, where it was warmest, asked for tea to be served to him, and began to drink the yellow boiling liquid. As he neither unfastened his coat nor removed his cap, he perspired profusely.

Он тотчас же занял столик около кухни, где было теплее, спросил чайный прибор и начал пить желтый кипяток, не расстегнув чуйки, не сняв картуза, обильно потея.

A fine rain fell unweariedly from the autumn mist. It seemed to me that when this man wiped the sweat from his face with his checked handkerchief, the rain fell less, and in proportion as he began to sweat again, it began to rain harder.

Осенние тучи неугомонно сеяли мелкий дождь, и казалось, что, когда этот человек вытрет клетчатым платком пот с лица, дождь идет тише, а по мере того, как человек снова потеет, - и дождь становится сильнее.

Very soon Yaakov appeared, and they began to look at a map together. The passenger drew his finger across it, but Yaakov said: "What's that"?

Скоро около него очутился Яков, и они стали рассматривать карту в календаре, - пассажир водил по ней пальцем, а кочегар спокойно говорил: - Что ж!

Nothing!

Ничего.

I spit upon it!"

Это мне - наплевать...

"All right," said the passenger, putting away the map in a leather bag which lay on his knees.

- И хорошо, - тоненьким голосом сказал пассажир, сунув календарь в приоткрытый кожаный мешок у своих ног.

Talking softly together, they began to drink tea.

Тихонько разговаривая, они начали пить чай.

Before Yaakov went to his watch, I asked him what sort of a man this was.

Перед тем, как Яков пошел на вахту, я спросил его, что? это за человек.

He replied, with a laugh: "To see him, he might be a dove. He is a eunuch, that's what he is.

Он ответил, усмехаясь: - Видать, будто голубь, скопец, значит.

He comes from Siberia - a long way off!

Из Сибири, дале-еко!

He is amusing; he lives on a settlement."

Забавный, по планту живет...

Setting his black strong heels on the deck, like hoofs, once again he stopped, and scratched his side.

Он пошел прочь от меня, ступая по палубе черными пятками, твердыми, точно копыта, но снова остановился, почесывая бок.

"I have hired myself to him as a workman. So when we get to Perm, I shall leave the boat, and it will be good-by to you, lad!

- Я к нему в работники нанялся; как в Перму приедем, слезу с парохода, прощай, ероха-воха!

We shall travel by rail, then by river, and after that by horses. For five weeks we shall have to travel, to get to where the man has his colony."

По железной дороге ехать, потом - по реке да на лошадях еще, - пять недель будто ехать надо, вона, куда человек забился...

"Did you know him before?" I asked, amazed at his sudden decision. "How should I know him"?

- Ты его знаешь? - спросил я, удивленный неожиданным решением Якова - Отколе?

I have never seen him before. I have never lived anywhere near him."

И не видывал николи, я в его местах не жил ведь...

In the morning Yaakov, dressed in a short, greasy fur-coat, with sandals on his bare feet, wearing Medvyejenok's tattered, brimless straw hat, took hold of my arm with his iron grasp, and said: "Why don't you come with me, eh?

Наутро Яков, одетый в короткий сальный полушубок, в опорках на босую ногу, в изломанной, без полей, соломенной шляпе Медвежонка, тискал мою руку чугунными пальцами и говорил: - Вали со мной, а?

He will take you as well, that dove, if you only tell him you want to go. Would you like to? Shall I tell him?

Он возьмет и тебя, голубь-то, ежели сказать ему; хошь - скажу?

They will take away from you something which you will not need, and give you money.

Отрежут тебе лишнее, денег дадут.

They make a festival of it when they mutilate a man, and they reward him for it."

Им это - праздник, человека изуродовать, они за это наградят...

The eunuch 6 stood on board, with a white bundle under his arm, and looked stubbornly at Yaakov with his dull eyes, which were heavy and swollen, like those of a drowned person.

Скопец стоял у борта с беленьким узелком под мышкой, упорно смотрел на Якова мертвыми глазами, грузный, вспухший, как утопленник.

I abused him in a low voice, and the stoker once more took hold of my arm. 6 Skoptsi, or eunuchs, form a sect in Russia, or rather part of the schism known as the Old Believers. Sexual purity being enjoined on its members, and the practice of it being found to be lax, mutilation was resorted to.

Я негромко обругал его, кочегар еще раз тиснул мою ладонь.

"Let him alone! There's no harm in him.

- Пускай его, наплевать!

Every one has his own way of praying. What business is it of ours?

Всяк своему богу молится, нам - что?

Well, good-by.

Ну, прощай!

Good luck, to you!"

Живи на счастье!

And Yaakov Shumov went away, rolling from side to side like a bear, leaving in my heart an uneasy, perplexed feeling. I was sorry to lose the stoker, and angry with him. I was, I remember, a little jealous and I thought fearfully, "Fancy a man going away like that, without knowing where he is going!"

И ушел Яков Шумов, переваливаясь с ноги на ногу, как медведь, оставив в сердце моем нелегкое, сложное чувство, - было жалко кочегара и досадно на него, было, помнится, немножко завидно, и тревожно думалось: зачем пошел человек неведомо куда?

And what sort of a man was he - Yaakov Shumov?

И - что же это за человек, Яков Шумов?

CHAPTER XII

XII

LATE in the autumn, when the steamboat voyage finished, I went as pupil in the workshop of an icon painter. But in a day or two my mistress, a gentle old lady given to tippling, announced to me in her Vladimirski speech:

Позднею осенью, когда рейсы парохода кончились, я поступил учеником в мастерскую иконописи, но через день хозяйка моя, мягкая и пьяненькая старушка, объявила мне владимирским говором:

"The days are short now and the evenings long, so you will go to the shop in the mornings, and be shop-boy. In the evenings you will learn."

- Дни теперя коротенькие, вечера длинные, так ты с утра будешь в лавку ходить, мальчиком при лавке постоишь, а вечерами - учись!

She placed me under the authority of a small, swift-footed shopman, a young fellow with a handsome, false face.

И отдала меня во власть маленького быстроногого приказчика, молодого парня с красивеньким, приторным лицом.

In the mornings, in the cold twilight of dawn, I went with him right across the town, up the sleepy mercantile street, Ilnik, to the Nijni bazaar, and there, on the second floor of the Gostini Dvor, was the shop.

По утрам, в холодном сумраке рассвета, я иду с ним через весь город по сонной купеческой улице Ильинке на Нижний базар; там, во втором этаже Гостиного двора, помещается лавка.

It had been converted from a warehouse into a shop, and was dark, with an iron door, and one small window on the terrace, protected by iron bars. The shop was packed with icons of different sizes, with image-cases, and with highly finished books in church Slav characters, bound in yellow leather.

Приспособленная из кладовой, темная, с железною дверью и одним маленьким окном на террасу, крытую железом, лавка была тесно набита иконами разных размеров, киотами, гладкими и с "виноградом", книгами церковнославянской печати, в переплетах желтой кожи.

Beside our shop there was another, in which were also sold icons and books, by a black-bearded merchant, kinsman to an Old Believer valuer. He was celebrated beyond the Volga as far as the boundaries of Kirjinski, and was assisted by his lean and lively son, who had the small gray face of in old man, and the restless eyes of a mouse.

Рядом с нашей лавкой помещалась другая, в ней торговал тоже иконами и книгами чернобородый купец, родственник староверческого начетчика, известного за Волгой, в керженских краях; при купце - сухонький и бойкий сын, моего возраста, с маленьким серым личиком старика, с беспокойными глазами мышонка.

When I had opened the shop, I had to run to the tavern for boiling water, and when I had finished breakfast, I had to set the shop in order, dust the goods, and then go out on the terrace and watch with vigilant eyes, lest customers should enter the neighboring shop.

Открыв лавку, я должен был сбегать за кипятком в трактир; напившись чаю - прибрать лавку, стереть пыль с товара и потом - торчать на террасе, зорко следя, чтобы покупатели не заходили в лавку соседа.

"Customers are fools," said the shopman forcibly to me. "They don't mind where they buy, so long as it is cheap, and they do not understand the value of the goods."

- Покупатель - дурак,- уверенно говорил мне приказчик.- Ему всё едино, где купить, лишь бы дешево, а в товаре он не понимает!

Lightly tapping the wooden surface of an icon, he aired his slight knowledge of the business to me. He instructed me :

Быстро щелкая дощечками икон, хвастаясь тонким знанием дела, он поучал меня:

"This is a clever piece of work - very cheap - three or four vershoks - stands by itself. Here is another - six or seven vershoks - stands by itself.

- Мстёрской работы - товар дешевый, три вершка на четыре - себе стоит... шесть вершков на семь -себе стоит...

Do you know about the saints?

Святых знаешь?

Remember Boniface is a protection against drink; Vvaara, the great martyr, against toothache and death by accident; Blessed Vassili, against fevers.

Запомни: Вонифатий - от запоя; Варвара Великомученица - от зубной боли, нечаянныя смерти; Василий Блаженный - от лихорадки, горячки...

Do you know all about Our Lady?

Богородиц знаешь?

Look! This is Our Lady of Sorrows, and Our Lady of Abalak, Most Renowned. Do not weep for me, Mother. Assuage my griefs. Our lady of Kazan, of Pokrove; Our Lady of Seven Dolors."

Гляди: Скорбящая, Троеручица, Абалацкая-Знамение, Не рыдай мене, мати, Утоли моя печали, Казанская, Дейсус, Покрова, Семистрельная...

I soon remembered the prices of the icons, according to their size and the work on them, and learned to distinguish between the different images of Our Lady. But to remember the significations of the various saints was difficult.

Я быстро запомнил цены икон по размерам и работе, запомнил различия в иконах богородиц, но запомнить значение святых было нелегко.

Sometimes I would be standing at the door of the shop, dreaming, when the shopman would suddenly test my knowledge.

Задумаешься, бывало, о чем-нибудь, стоя у двери лавки, а приказчик вдруг начнет проверять мои знания:

"Who is the deliverer from painful childbirth?"

- Трудных родов разрешитель - кто будет?

If I answered wrongly, he would ask scornfully:

Если я ошибаюсь, он презрительно спрашивает:

"What is the use of your head?"

- Для чего у тебя голова?

Harder still was it for me to tout for customers. The hideously painted icons did not please me at all, and I did not like having to sell them.

Еще труднее было зазывать покупателей; уродливо написанные иконы не нравились мне, продавать их было неловко.

According to grandmother's stories, I had imagined Our Lady as young, beautiful, and good, just as she was in pictures in the magazines, but the icons represented her as old and severe, with a long crooked nose, and wooden hands.

По рассказам бабушки я представлял себе богородицу молодой, красивой, доброй; такою она была и на картинках журналов, а иконы изображали ее старой, строгой, с длинным, кривым носом и деревянными ручками.

On market days, Wednesdays and Fridays, business was brisk. Peasants, old women, and sometimes whole families together, appeared on the terrace, - all old Ritualists from Zavoljia, suspicious and surly people of the forests.

В базарные дни, среду и пятницу, торговля шла бойко, на террасе то и дело появлялись мужики и старухи, иногда целые семьи, всё - старообрядцы из Заволжья, недоверчивый и угрюмый лесной народ.

I would see, perhaps, coming along slowly, almostly timidly, across the gallery, a ponderous man wrapped in sheepskin and thick, home-made cloth, and I would feel awkward and ashamed at having to accost him.

Увидишь, бывало, как медленно, точно боясь провалиться, шагает по галерее тяжелый человек, закутанный в овчину и толстое, дома валянное сукно,- становится неловко перед ним, стыдно.

At last by a great effort I managed to intercept him, and revolving about his feet in their heavy boots, I chanted in a constrained, buzzing voice:

С великим усилием встанешь на дороге ему, вертишься под его ногами в пудовых сапогах и комаром поешь:

"What can we do for you, your honor?

- Что вам угодно, почтенный?

We have psalters with notes and comments, the books of Ephrem Siren, Kyrillov, and all the canonical books and breviaries. Please come and look at them.

Псалтири следованные и толковые, Ефрема Сирина книги, Кирилловы, уставы, часословы -пожалуйте, взгляните!

All kinds of icons, whatever you want, at various prices. Only the best work, - dark colors!

Иконы все, какие желаете, на разные цены, лучшей работы, темных красок!

We take orders, too, if you wish it, for all kinds of saints and madonnas.

На заказ пишем кого угодно, всех святых и богородиц!

Perhaps you would like to order something for a Name Day, or for your family?

Именную, может, желаете заказать, семейную?

This is the best workshop in Russia!

Лучшая мастерская в России!

Here are the best goods in the town!"

Первая торговля в городе!

The impervious and inscrutable customer would look at me for a long time in silence. Suddenly pushing me aside with an arm like a piece of wood, he would go into the shop next door, and my shopman, rubbing his large ears, grumbled angrily :

Непроницаемый и непонятный покупатель долго молчит, глядя на меня, как на собаку, и вдруг, отодвинув меня в сторону деревянной рукою, идет в лавку соседа, а приказчик мой, потирая большие уши, сердито ворчит:

"You have let him go! You're a nice salesman!"

- Упустил, тор-рговец...

In the next shop could be heard a soft, sweet voice, pouring forth a speech which had the effect of a narcotic.

В лавке соседа гудит мягкий, сладкий голос, течет одуряющая речь:

"We don't sell sheepskins or boots, my friend, but the blessing of God, which is of more value than silver or gold; which, in fact, is priceless."

- Мы, родимый, не овчиной торгуем, не сапогом, а- божьей благодатью, которая превыше сребра-злата, и нет ей никакой цены...

"The devil!" whispered our shopman, full of envy and almost beside himself with rage. "A curse on the eyes of that muzhik!

- Ч-чёрт! - шепчет мой приказчик с завистью и восхищением.- Здорово заливает глаза мужику!

You must learn!

Учись!

You must learn!"

Учись!

I did honestly try to learn, for one ought to do well whatever one has to do.

Я учился добросовестно,- всякое дело надо делать хорошо, коли взялся за него.

But I was not a success at enticing the customers in, nor as a salesman. These gruff men, so sparing of their words, those old women who looked like rats, always for some reason timid and abject, aroused my pity, and I wanted to tell them on the quiet the real value of the icons, and not ask for the extra two greven.

Но я плохо преуспевал в заманивании покупателей и в торговле,- эти угрюмые мужики, скупые на слова, старухи, похожие на крыс, всегда чем-то испуганные, поникшие, вызывали у меня жалость к ним, хотелось сказать тихонько покупателю настоящую цену иконы, не запрашивая лишнего двугривенного. Все они казались мне бедными, голодными, и было странно видеть, что эти люди платят по три рубля с полтиной за Псалтырь - книгу, которую они покупали чаше других.

They amazed me by their knowledge of books, and of the value of the painting on the icons. One day a gray-haired old man whom I had herded into the shop said to me shortly:

Они удивляли меня своим знанием книг, достоинств письма на иконах, а однажды седенький старичок, которого я загонял в лавку, кротко сказал мне:

"It is not true, my lad, that your image workshop \s, the best in Russia - the best is Rogoshin's in Moscow."

- Неправда это будет, малый, что ваша мастерская по иконам самолучшая в России, самолучшая-то -Рогожина, в Москве!

In confusion I stood aside for him to pass, and he went to another shop, not even troubling to go next door.

Смутясь, я посторонился, а он тихонько пошел дальше, не зайдя и в лавку соседа.

"Has he gone away?" asked the shopman spitefully.

- Съел? - ехидно спросил меня приказчик.

"You never told me about Rogoshin's workshop."

- Вы мне не говорили про мастерскую Рогожина...

He became abusive.

Он начал ругаться:

"They come in here so quietly, and all the time they know all there is to know, curse them! They understand all about the business, the dogs!"

- Шляются вот эдакие тихони и всё знают, анафемы, всё понимают, старые псы...

Handsome, overfed, and selfish, he hated the peasants. When he was in a good humor, he would com plain to me:

Красивенький, сытый и самолюбивый, он ненавидел мужиков и в добрые минуты жаловался мне:

"I am clever! I like cleanliness and scents, incense, and eau-de-Cologne, and though I set such a value on myself, I am obliged to bow and scrape to some peasant, to get five copecks' profit out of him for the mistress.

- Я - умный, я чистоту люблю, хорошие запахи -ладан, одеколон, а при таком моем достоинстве должен вонючему мужику в пояс кланяться, чтоб он хозяйке пятак барыша дал!

Do you think it is fair?

Хорошо это мне?

What is a peasant, after all?

Что такое мужик?

A bundle of foul wool, a winter louse, and yet "

Кислая шерсть, вошь земная, а между тем...

And he fell into an indignant silence.

Он огорченно умолкал.

I liked the peasants. There was something elusive about each one of them which reminded me of Yaakov.

Мне мужики нравились, в каждом из них чувствовалось нечто таинственное, как в Якове.

Sometimes there would climb into the shop a miserable-looking figure in a chapan7 put on over a short, fur-coat. He would take off his shaggy cap, cross himself with two fingers, look into the corner where the lamp glimmered, yet try not to, lest his eyes rest on the unblessed icons. Then glancing around, without speaking for some time, he would manage at length to say:

Бывало, влезет в лавку грузная фигура в чапане, надетом сверху полушубка, снимет мохнатую шапку, перекрестится двумя перстами, глядя в угол, где мерцает лампада, и стараясь не задевать глазами неосвященных икон, потом молча пощупает взглядом вокруг себя и скажет:

"Give me a psalter with a commentary."

- Дай-кось Псалтирь толковую!

Tucking up the sleeves of his chapan he would read the pages, as he turned them over with clumsy movement, biting his lips the while.

Засучив рукава чапана, он долго читает выходной лист, шевеля землистыми, до крови потрескавшимися губами.

"Haven't you any more ancient than this?"

- Подревнее - нет?

"An old one would cost a thousand rubles, as you know."

- Древние - тысячи целковых стоят, как вы знаете...

"I know."

- Знаем.

The peasant moistened his finger as he turned over the leaves, and there was left a dark fingerprint where he had touched them.

Помуслив палец, мужик перевертывает страницу,-там, где он коснулся ее, остается темный снимок с пальца.

The shopman, gazing with an evil expression at the back of his head, said:

Приказчик, глядя в темя покупателя злым взглядом, говорит:

"The Holy Scriptures are all of the same age; the word of God does not change."

- Священное писание всё одной древности, господь слова своего не изменял...

"We know all about that; we have heard that!

- Знаем, слыхали!

God did not change it, but Nikon did."

Господь не изменял, да Никон изменил.

Closing the book, he went out in silence. 7 The Nikonites are the followers of Nikon, patriarch of Moscow, who objected to the innovation of Peter the Great in suppressing the patriarchate of Moscow, and establishing a State Church upon the lines of the old patriarchal church. They are also termed the Old Believers, who are split up into several extraordinary schisms which existed before and after the suppression of the patriarchate, but who, in the main, continue their orthodoxy.

И, закрыв книгу, покупатель молча уходит.

Sometimes these forest people disputed with the shopman, and it was evident to me that they knew more about the sacred writings than he did.

Иногда эти лесные люди спорили с приказчиком, и мне было ясно, что они знают писание лучше, чем он.

"Outlandish heathen!" grumbled the shop-man.

- Язычники болотные,- ворчал приказчик.

I saw also that, although new books were not to the taste of the peasants, they looked upon a new book with awe, handling it carefully, as if it were a bird which might fly out of their hands.

Я видел также, что, хотя новая книга и не по сердцу мужику, он смотрит на нее с уважением, прикасается к ней осторожно, словно книга способна вылететь птицей из рук его.

This was very pleasant to me to see, because a book was a miracle to me. In it was inclosed the soul of the writer, and when I opened it, I set this soul free, and it spoke to me in secret.

Это было очень приятно видеть, потому что и для меня книга - чудо, в ней заключена душа написавшего ее; открыв книгу, я освобождаю эту душу, и она таинственно говорит со мною.

Often old men and women brought books to sell printed in the old characters of the preNikonovski period, or copies of such books, beautifully made by the monks of Irgiz and Kerjentz. They also brought copies of missals uncorrected by Dmitry Rostovski, icons with ancient inscriptions, crosses, folding icons with brass mountings, and silver, eucharist spoons given by the Muscovite princes to their hosts as keepsakes. All these were offered secretly, from their hoards under the floor.

Весьма часто старики и старухи приносили продавать древнепечатные книги дониконовских времен или списки таких книг, красиво сделанные скитницами на Иргизе и Керженце; списки миней, не правленных Дмитрием Ростовским; древнего письма иконы, кресты и медные складни с финифтью, поморского литья, серебряные ковши, даренные московскими князьями кабацким целовальникам; всё это предлагалось таинственно, с оглядкой, из-под полы.

Both my shopman and his neighbor kept a very sharp lookout for such vendors, each trying to take them away from the other. Having bought antiques for anything up to ten rubles, they would sell them on the market-place to rich Old Ritualists for hundreds of rubles.

И мой приказчик и наш сосед очень зорко следили за такими продавцами, стараясь перехватить их друг у друга; покупая древности за рубли и десятки рублей, они продавали их на ярмарке богатым старообрядцам за сотни.

"Mind you look out for those were - wolves, those wizards! Look for them with all your eyes; they bring luck with them."

Приказчик поучал меня: - Ты следи за этими лешими, за колдуньями, во все глаза следи! Они счастье с собой приносят.

When a vendor of this kind appeared, the shop-man used to send me to fetch the valuer, Petr Vas - silich, a connoisseur in old books, icons, and all kind of antiques.

Когда являлся такой продавец, приказчик посылал меня за начетчиком Петром Васильичем, знатоком старопечатных книг, икон и всяких древностей.

He was a tall old man with a long beard, like Blessed Vassili, with intelligent eyes in a pleasant face.

Это был высокий старик, с длинной бородою Василия Блаженного, с умными глазами на приятном лице.

The tendon of one of his legs had been removed, and he walked lame, with a long stick. Summer and winter he wore a light garment, like a cassock, and a velvet cap of a strange shape, which looked like a saucepan.

Плюсна одной ноги у него была отрублена, он ходил прихрамывая, с длинной палкой в руке, зиму и лето в легкой, тонкой поддевке, похожей на рясу, в бархатном картузе странной формы, похожем на кастрюлю.

Usually brisk and upright, when he entered the shop, he let his shoulders droop, and bent his back, sighing gently and crossing himself often, muttering prayers and psalms to himself all the time.

Бодрый, прямой, он, входя в лавку, опускал плечи, изгибал спину, охал тихонько, часто крестился двумя перстами и всё время бормотал молитвы, псалмы.

This pious and aged feebleness at once inspired the vendor with confidence in the valuer.

Это благочестие и старческая слабость сразу внушали продавцу доверие к начетчику.

"What is the matter? Has something gone wrong?" the old man would ask.

- В чем дела-то выпачканы у вас? - спрашивал старик.

"Here is a man who has brought an icon to sell. He says it is a Stroganovski."

- Вот икона продается, принес человек, говорит -строгановская.

"What?"

- Чего?

"A Stroganovski."

- Строгановская. - Ага...

"Aha, my hearing is bad. The Lord has stopped my ears against the abomination of the Nikonites."

Плохо слышу, заградил господь ухо мое от мерзости словес никонианских...

Taking off his cap, he held the icon horizontally, looked at the inscription lengthways, sideways, straight up, examined the knots in the wood, blinked, and murmured:

Сняв картуз, он держит икону горизонтально, смотрит вдоль письма, сбоку, прямо, смотрит на шпонку в доске, щуря глаза, и мурлычет:

"The godless Nikonites, observing our love of ancient beauties, and instructed by the devil, have mali -ciously made forgeries. In these days it is very easy to make holy images, - oh, very easy!

- Безбожники никониане, любовь нашу к древнему благообразию заметя и диаволом научаемы преехидно фальшам разным, ныне и святые образа подделывают ловко, ой, ловко!

At first sight, this might be a real Stroganovski, or an Ustiujcki painting, or even a Suzdulski, but when you look into it, it is a forgery."

С виду-те образ будто и впрямь строгановских али устюжских писем, а то - суздальских, ну, а вглядись оком внутренним фальша!

If he said "forgery," it meant, "This icon is precious and rare."

Если он говорит "фальша", значит - икона дорогая и редкая.

By a series of prearranged signs, he informed the shopman how much he was to give for the icon or book. I knew that the words "melancholy" and "affliction" meant ten rubles.

Ряд условных выражений указывает приказчику, сколько можно дать за икону, за книгу; я знаю, что слова "уныние и скорбь" значат - десять рублей,

"Nikon the tiger" meant twenty-five. I felt ashamed to see how they deceived the sellers, but the skilful by-play of the valuer amused me.

"Никон-тигр" - двадцать пять; мне стыдно видеть, как обманывают продавца, но ловкая игра начетчика увлекает меня.

"Those Nikonites, black children of Nikon the tiger, will do anything, - led by the Devil as they are! Look! Even this signature looks real, and the bas-relief as if it were painted by the one hand. But look at the face - that was not done by the same brush.

- Никониане-то, черные дети Никона-тигра, всё могут сделать, бесом руководимы,- вот и левкас будто настоящий, и доличное одной рукой написано, а лик-то, гляди,- не та кисть, не та!

An old master like Pimen Ushakov, although he was a heretic, did the whole icon himself. He did the bas-relief, the face, and even the chasing very carefully, and sketched in the inscription, but the impious people of our day cannot do anything like it!

Старые-то мастера, как Симон Ушаков,хоть он еретик был,- сам весь образ писал, и доличное и лик, сам и чку строгал и левкас наводил, а наших дней богомерзкие людишки этого не могут!

In old times image painting was a holy calling, but now they make what concerns God merely a matter of art."

Раньше-то иконопись святым делом была, а ныне - художество одно, так-то, боговы!

At length he laid the icon down carefully on the counter, and putting on his hat, said:

Наконец он осторожно кладет икону на прилавок и, надев картуз, говорит:

"It is a sin!"

- Грехи.

This meant "buy it."

Это значит - покупай!

Overwhelmed by his flow of sweet words, astounded by the old man's knowledge, the client would ask in an impressed tone:

Утопленный в реке сладких ему слов, пораженный знаниями старика, продавец уважительно спрашивает:

"Well, your honor, what is your opinion of the icon?"

- Как же, почтенный, икона-то?

"The icon was made by Nikonite hands."

- Икона - никонианской руки.

"That cannot be!

- Быть того не может!

My grandfather and my grandmother prayed before it!"

На нее деды, прадеды молились...

"Nikon lived before your grandfather lived."

- Никон-от пораньше прадеда твоего жил.

The old man held the icon close to the face of the seller, and said sternly:

Старик подносит икону к лицу продавца и уже строго внушает:

"Look now what a joyous expression it has! Do you call that an icon?

- Ты гляди, какая она веселая, али это икона?

It is nothing more than a picture - a blind work of art, a Nikonski joke - there is no soul in it!

Это - картина, слепое художество, никонианская забава,- в этой вещи духа нет!

Would I tell you what is not true?

Буду ли я неправо говорить?

I, an old man, persecuted for the sake of the truth! I shall soon have to go to God. I have nothing to gain by acting unfairly."

Я - человек старый, за правду гонимый, мне скоро до бога идти, мне душой кривить - расчета нет!

He went out from the shop onto the terrace, languid with the feebleness of old age, offended by the doubt cast upon his valuation.

Он выходит из лавки на террасу, умирающий от старческой слабости, обиженный недоверием к его оценке.

The shopman paid a few rubles for the picture, the seller left, bowing low to Petr Vassilich, and they sent me to the tavern to get boiling water for the tea. When I returned, I would find the valuer brisk and cheerful, looking lovingly at the purchase, and thus instructing the shopman:

Приказчик платит за икону несколько рублей, продавец уходит, низко поклонясь Петру Васильичу; меня посылают в трактир за кипятком для чая; возвратясь, я застаю начетчика бодрым, веселым; любовно разглядывая покупку, он учит приказчика:

"Look, this icon has been very carefully done! The painting is very fine, done in the fear of God. Human feelings had no part in it."

- Гляди - икона - строгая, писана тонко, со страхом божиим, человечье - отринуто в ней...

"And whose work is it?" asked the shopman, beaming and jumping about for joy.

- А чье письмо? - спрашивает приказчик, сияя и подпрыгивая.

"It is too soon for you to know that."

- Это тебе рано знать.

"But how much would connoisseurs give for it?"

- А сколько дадут знатоки?

"That I could not say.

- Это мне неизвестно.

Give it to me, and I will show it to some one."

Давай, кое-кому покажу...

"Och, Petr Vassilich."

- Ох, Петр Васильич...

"And if I sell it, you shall have half the hundred rubles. Whatever there is over, that is mine!"

- А если продам - тебе полсотни, а что сверх того -мое!

"Och!"

- Ох...

"You need not keep on saying 'Och'!"

- Да ты не охай...

They drank their tea, bargaining shamelessly, looking at one another with the eyes of conspirators.

Они пьют чай, бесстыдно торгуясь, глядя друг на друга глазами жуликов.

That the shopman was completely under the thumb of the old man was plain, and when the latter went away, he would say to me:

Приказчик весь в руках старика, это ясно; а когда старик уйдет, он скажет мне:

"Now don't you go chattering to the mistress about this deal."

- Ты, смотри, не болтай хозяйке про эту покупку!

When they had finished talking about the sale of the icon, the shopman would ask:

Условившись о продаже иконы, приказчик спрашивает:

"And what news is there in the town, Petr Vassilich?"

- А что новенького в городе, Петр Васильич?

Smoothing his beard with his yellow fingers, laying bare his oily lips, the old man told stories of the lives of the merchants. He spoke of commercial successes, of feasts, of illnesses, of weddings, and of the infidelities of husbands and wives.

Расправив бороду желтой рукой, обнажив масленые губы, старик рассказывает о жизни богатых купцов: о торговых удачах, о кутежах, о болезнях, свадьбах, об изменах жен и мужей.

He served up these greasy stories quickly and skilfully, as a good cook serves up pancakes, with a sauce of hissing laughter.

Он печет эти жирные рассказы быстро и ловко, как хорошая кухарка блины, и поливает их шипящим смехом.

The shopman's round face grew dark with envy and rapture. His eyes were wide with dreamy wistfulness, as he said complainingly:

Кругленькое лицо приказчика буреет от зависти и врсторга, глаза подернуты мечтательной дымкой; вздыхая, он жалобно говорит:

"Other people live, and here am I!"

- Живут люди! А я вот...

"Every one has his appointed destiny," resounded the deep voice. "Of one, the fate is heralded by angels with little silver hammers, and' of another, by devils with the butt-end of an ax."

- У всякого своя судьба,- гудит басок начетчика.-Одному судьбу ангелы куют серебряными молоточками, а другому - бес обухом топора...

This strong, muscular, old man knew everything - the whole life of the town, all the secrets of the merchants, chinovniks, priests, and citizens.

Этот крепкий, жилистый старик всё знает - всю жизнь города, все тайны купцов, чиновников, попов, мещан.

He was keensighted as a bird of prey, and with this had some of the qualities of the wolf and fox. I always wanted to make him angry, but he looked at me from afar, almost as if through a fog.

Он зорок, точно хищная птица, в нем смешалось что-то волчье и лисье; мне всегда хочется рассердить его, но он смотрит на меня издали и словно сквозь туман.

He seemed to me to be surrounded by a limitless space. If one went closer to him, one seemed to be falling.

Он кажется мне окруженным бездонною пустотой; если подойти к нему ближе - куда-то провалишься.

I felt in him some affinity to the stoker Shumov.

И я чувствую в нем нечто родственное кочегару Шу-мову.

Although the shopman went into ecstasies over his cleverness, both to his face and behind his back, there were times when, like me, he wanted to provoke or offend the old man.

Хотя приказчик в глаза и за глаза восхищается его умом, но есть минуты, когда ему так же, как и мне, хочется разозлить, обидеть старика.

"You are a deceiver of men," he would say, suddenly looking heatedly into the old man's face.

- А ведь обманщик ты для людей,- вдруг говорит он, задорно глядя в лицо старика.

The latter, smiling lazily, answered:

Старик, лениво усмехаясь, отзывается:

"Only the Lord lives without deceit, and we live among fools, you see. Can one meet fools, and not deceive them? Of what use would they be, then?"

- Один господь без обмана, а мы - в дураках живем; ежели дурака не обмануть - какая от него польза?

The shopman lost his temper.

Приказчик горячится:

"Not all the peasants are fools. The merchants themselves came from the peasantry!"

- Не все же мужики - дураки, ведь купцы-то из мужиков выходят!

"We are not talking about merchants.

- Мы не про купцов беседу ведем.

Fools do not live as rogues do.

Дураки жуликами не живут.

A fool is like a saint - his brains are asleep."

Дурак свят, в нем мозги спят...

The old man drawled more and more lazily, and this was very irritating.

Старик говорит всё более лениво, и это очень раздражает.

It seemed to me that he was standing on a hillock in the midst of a quagmire.

Мне кажется, что он стоит на кочке, а вокруг него - трясина.

It was impossible to make him angry. Either he was above rage, or he was able to hide it very successfully.

Рассердить его нельзя, он недосягаем гневу или умеет глубоко прятать его.

But he often happened to be the one to start a dispute with me. He would come quite close to me, and smiling into his beard, remark:

Но часто бывало, что он сам начинал привязываться ко мне,- подойдет вплоть и, усмехаясь в бороду, спросит:

"What do you call that French writer - Ponoss?"

- Как ты французского-то сочинителя зовешь -Понос?

I was desperately angry at this silly way of turning the names upside down. But holding myself in for the time, I said:

Меня отчаянно сердит эта дрянная манера коверкать имена, но, сдерживаясь до времени, я отвечаю:

"Ponson de Terrail."

- Понсон де Террайль.

"Where was he lost?" 8 8 Terryat in Russian means "to lose."

- Где теряет?

"Don't play the fool. You are not a child."

- А вы не дурите, вы не маленький.

"That is true. I am not a child.

- Верно, не маленький.

What are you reading?"

Ты чего читаешь?

"'Ephrem Siren.'"

- Ефрема Сирина.

"And who writes best. Your foreign authors? or he?"

- А кто лучше пишет: гражданские твои али этот?

I made no reply.

Я молчу.

"What do the foreign ones write about most?"

- Гражданские-то о чем больше пишут? - не отстает он.

"About everything which happens to exist in life."

- Обо всем, что в жизни случается.

"That is to say, about dogs and horses - whichever may happen to come their way."

- Стало быть, о собаках, о лошадях,- это они случаются.

The shopman laughed. I was enraged.

Приказчик хохочет, я злюсь.

The atmosphere was oppressive, unpleasant to me. But if I attempted to get away, the shopman stopped me.

Мне очень тяжело, неприятно, но, если я сделаю попытку уйти от них, приказчик остановит:

"Where are you going?"

- Куда?

And the old man would examine me.

А старик пытает меня:

"Now, you learned man, gnaw this problem. Suppose you had a thousand naked people standing before you, five hundred women and five hundred men, and among them Adam and Eve. How would you tell which were Adam and Eve"?"

- Ну-ка, грамотник, разгрызи задачу: стоят перед тобой тыща голых людей, пятьсот баб, пятьсот мужиков, а между ними Адам, Ева - как ты найдешь Адам-Еву?

He kept asking me this, and at length explained triumphantly:

Он долго допрашивает меня и, наконец, с торжеством объявляет:

"Little fool, don't you see that, as they were not born, but were created, they would have no navels!"

- Дурачок, они ведь не родились, а созданы, значит - у них пупков нет!

The old man knew an innumerable quantity of these "problems." He could wear me out with them.

Старик знает бесчисленное множество таких "задач", он может замучить ими.

During my early days at the shop, I used to tell the shopman the contents of some of the books I had read. Now these stories came back to me in an evil form. The shopman retold them to Petr Vassilich, considerably cut up, obscenely mutilated.

Первое время дежурств в лавке я рассказывал приказчику содержание нескольких книг, прочитанных мною, теперь эти рассказы обратились во зло мне: приказчик передавал их Петру Васильеву, нарочито перевирая, грязно искажая.

The old man skilfully helped him in his shameful questions. Their slimy tongues threw the refuse of their obscene words at Eugenie Grandet, Ludmilla, and Henry IV.

Старик ловко помогал ему в этом бесстыдными вопросами; их липкие языки забрасывали хламом постыдных слов Евгению Гранде, Людмилу, Генриха IV.

I understood that they did not do this out of ill-nature, but simply because they wanted something to do. All the same, I did not find it easy to bear.

Я понимал, что они делают это не со зла, а со скуки, но мне от этого было не легче.

Having created the filth, they wallowed in it, like hogs, and grunted with enjoyment when they soiled what was beautiful, strange, unintelligible, and therefore comical to them.

Сотворив грязь, они рылись в ней, как свиньи, и хрюкали от наслаждения мять и пачкать красивое - чужое, непонятное и смешное им.

The whole Gostinui Dvor, the whole of its population of merchants and shopinen, lived a strange life, full of stupid, puerile, and always malicious diversions.

Весь Гостиный двор, всё население его, купцы и приказчики жили странной жизнью, полною глуповатых по-детски, но всегда злых забав.

If a passing peasant asked which was the nearest way to any place in the town, they always gave him the wrong direction. This had become such a habit with them that the deceit no longer gave them pleasure.

Если приезжий мужик спрашивал, как ближе пройти в то или иное место города, ему всегда указывали неверное направление,- это до такой степени вошло у всех в привычку, что уже не доставляло удовольствия обманщикам.

They would catch two rats, tie their tails together, and let them go in the road. They loved to see how they pulled in different directions, or bit each other, and sometimes they poured paraffin-oil over the rats, and set fire to them.

Поймав пару крыс, связывали их хвостами, пускали на дорогу и любовались тем, как они рвутся в разные стороны, кусают друг друга; а иногда обольют крысу керосином и зажгут ее.

They would tie an old iron pail on the tail of a dog, who, in wild terror, would tear about, yelping and growling, while they all looked on, and laughed.

Навязывали на хвост собаке разбитое железное ведро; собака в диком испуге, с визгом и грохотом мчалась куда-то, люди смотрели и хохотали.

There were many similar forms of recreation, and it seemed to me that all kinds of people, especially country people, existed simply for the amusement of the Gostinui Dvor.

Было много подобных развлечений, казалось, что все люди - деревенские в особенности -существуют исключительно для забав Гостиного двора.

In their relations to other people, there was a constant desire to make fun of them, to give them pain, and to make them uncomfortable.

В отношении к человеку чувствовалось постоянное желание посмеяться над ним, сделать ему больно, неловко.

It was strange that the books I had read were silent on the subject of this unceasing, deep-seated tendency of people to jeer at one another.

И было странно, что книги, прочитанные мною, молчат об этом постоянном, напряженном стремлении людей издеваться друг над другом.

One of the amusements of the Gostinui Dvor seemed to me peculiarly offensive and disgusting.

Одна из таких забав Г остиного двора казалась мне особенно обидной и противной.

Underneath our shop there was a dealer in woolen and felt footwear, whose salesman amazed the whole of Nijni by his gluttony. His master used to boast of this peculiarity of his employee, as one boasts of the fierceness of a dog, or the strength of a horse.

Внизу, под нашей лавкой, у торговца шерстью и валяными сапогами был приказчик, удивлявший весь Нижний базар своим обжорством; его хозяин хвастался этой способностью работника, как хвастаются злобой собаки или силою лошади.

He often used to get the neighboring shopkeepers to bet.

Нередко он вызывал соседей по торговле на пари:

"Who will go as high as ten rubles?

- Кто идет на десять целковых?

I will bet that Mishka devours ten pounds of ham in two hours!"

Стою на том, что Мишка сожрет в два часа времени десять фунтов окорока!

But they all knew that Mishka was well able to do that, and they said:

Но все знали, что Мишка способен сделать это, и говорили:

"We won't take your bet, but buy the ham and let him eat it, and we will look on."

- Пари не держим, а ветчины можно купить, пускай жрет, мы поглядим.

"Only let it be all meat and no bones!"

- Только - чтобы чистого мяса дать, без костей!

They would dispute a little and lazily, and then out of the dark storehouse crept a lean, beardless fellow with high cheek-bones, in a long cloth coat girdled with a red belt all stuck round with tufts of wool.

Поспорят немного и лениво, и вот из темной кладовой вылезает тощий, безбородый, скуластый парень в длинном драповом пальто, подпоясанный красным кушаком, весь облепленный клочьями шерсти.

Respectfully removing his cap from his small head, he gazed in silence, with a dull expression in his deep-set eyes, at the round face of his master which was suffused with purple blood. The latter was saying in his thick harsh voice:

Почтительно сняв картуз с маленькой головы, он молча смотрит мутным взглядом глубоко ввалившихся глаз в круглое лицо хозяина, налитое багровой кровью, обросшее толстым, жестким волосом.

"Can you eat a gammon of ham?"

- Батман окорока сожрешь?

"How long shall I have for it?" asked Mishka practically, in his thin voice.

- В какое время-с? - тонким голосом деловито спрашивает Мишка.

"Two hours."

- В два часа.

"That will be difficult."

- Трудно-с!

"Where is the difficulty?"

- Чего там - трудно!

"Well, let me have a drop of beer with it."

- Позвольте парочку пива-с!

"All right," said his master, and he would boast: "You need not think that he has an empty stomach. No! In the morning he had two pounds of bread, and dinner at noon, as you know."

- Валяй,- говорит хозяин и хвастается: - Вы не думайте, что он натощак, нет, он поутру фунта два калача смял да в полдень обедал, как полагается...

They brought the ham, and the spectators took their places. All the merchants were tightly enveloped in their thick fur-coats and looked like gigantic weights. They were people with big stomachs, but they all had small eyes and some had fatty tumors. An unconquerable feeling of boredom oppressed them all.

Приносят ветчину, собираются зрители, всё матерые купцы, туго закутанные в тяжелые шубы, похожие на огромные гири, люди с большими животами, а глаза у всех маленькие, в жировых опухолях и подернуты сонной дымкой неизбывной скуки.

With their hands tucked into their sleeves, they surrounded the great glutton in a narrow circle, armed with knives and large crusts of rye bread. He crossed himself piously, sat down on a sack of wool and placed the ham on a box at his side, measuring it with his vacant eyes.

Тесным кольцом, засунув руки в рукава, они окружают едока, вооруженного ножом и большой краюхой ржаного хлеба; он истово крестится, садится на куль шерсти, кладет окорок на ящик, рядом с собою, измеряет его пустыми глазами.

Cutting off a thin slice of bread and a thick one of meat, the glutton folded them together carefully, and held the sandwich to his mouth with both hands. His lips trembled; he licked them with his thin and long canine tongue, showing his small sharp teeth, and with a dog-like movement bent his snout again over the meat.

Отрезав тонкий ломоть хлеба и толстый мяса, едок аккуратно складывает их вместе, обеими руками подносит ко рту,- губы его дрожат, он облизывает их длинным собачьим языком, видны мелкие острые зубы,- и собачьей ухваткой наклоняет морду над мясом.

"He has begun!"

- Начал!

"Look at the time!"

- Глядите на часы!

All eyes were turned in a business-like manner on the face of the glutton, on his lower jaw, on the round protuberances near his ears; they watched the sharp chin rise and fall regularly, and drowsily uttered their thoughts.

Все глаза деловито направлены на лицо едока, на его нижнюю челюсть, на круглые желваки около ушей; смотрят, как острый подбородок равномерно падает и поднимается, вяло делятся мыслями:

"He eats cleanly - like a bear."

- Чисто - медведь мнет!

"Have you ever seen a bear eat?"

- А ты видал медведя за едой?

"Do I live in the woods?

- Али я в лесу живу?

There is a saying, 'he gobbles like a bear.' "

Это говорится так - жрет, как медведь.

"Like a pig, it says."

- Говорится - как свинья.

"Pigs don't eat pig."

- Свинья свинью не ест...

They laughed unwillingly, and soon some one knowingly said:

Неохотно смеются, и тотчас кто-то знающий поправляет:

"Pigs eat everything - little pigs and their own sisters."

- Свинья всё жрет - и поросят и свою сестру...

The face of the glutton gradually grew darker, his ears became livid, his running eyes crept out of their bony pit, he breathed with difficulty, but his chin moved as regularly as ever.

Лицо едока постепенно буреет, уши становятся сизыми, провалившиеся глаза вылезают из костяных ям, дышит он тяжко, но его подбородок двигается всё так же равномерно.

"Take it easy, Mikhail, there is time!" they encouraged him.

- Навались, Михаиле, время! - поощряют его.

He uneasily measured the remains of the meat with his eyes, drank some beer, and once more began to munch.

Он беспокойно измеряет глазами остатки мяса, пьет пиво и снова чавкает.

The spectators became more animated. Looking more often at the watch in the hand of Mishka's master, they suggested to one another:

Публика оживляется, всё чаще заглядывая на часы в руках Мишкина хозяина, люди предупреждают друг друга:

"Don't you think he may have put the watch back? Take it away from him!

- Не перевел бы часы-то он назад - возьмите у него! кусков!

Watch Mishka in case he should put any meat up his sleeve!

За Мишкой следи: не спускал бы в рукава

He won't finish it in the time!"

- Не сожрет в срок!

Mishka's master cried passionately:

Мишкин хозяин задорно кричит:

"I'll take you on for a quarter of a ruble!

- Держу четвертной билет!

Mishka, don't give way!"

Мишка, не выдай!

They began to dispute with the master, but no one would take the bet.

Публика задорит хозяина, но никто не принимает пари.

And Mishka went on eating and eating; his face began to look like the ham, his sharp grisly nose whistled plaintively.

А Мишка всё жует, жует, лицо его стало похоже на ветчину, острый, хрящеватый нос жалобно свистит.

It was terrible to look at him. It seemed to me that he was about to scream, to wail:

Смотреть на него страшно, мне кажется, что он сейчас закричит, заплачет:

"Have mercy on me!"

"Помилуйте..."

At length he finished it all, opened his tipsy eyes wide, and said in a hoarse, tired voice: "Let me go to sleep."

Или - заглотается мясом по горло, ткнется головою в ноги зрителям и умрет. Наконец он всё съел, вытаращил пьяные глаза и хрипит устало: - Испить дайте...

But his master, looking at his watch, cried angrily:

А его хозяин, глядя на часы, ворчит.

"You have taken four minutes too long, you wretch!"

- Опоздал, подлец, на четыре минуты...

The others teased him:

Публика дразнит его:

"What a pity we did not take you on; you would have lost."

- Жаль, не шли на спор с тобой, проиграл бы ты!

"However, he is a regular wild animal, that fellow."

- А все-таки зверь-парень!

"Ye - e - es, he ought to be in a show."

- Н-да, его бы в цирк...

"You see what monsters the Lord can make of men, eh?"

- Ведь как господь может изуродовать человека, а?

"Let us go and have some tea, shall we?"

- Айдате чай пить, что ли?

And they swam like barges to the tavern.

И плывут, как баржи, в трактир.

I wanted to know what stirred in the bosoms of these heavy, iron-hearted people that they should gather round the poor fellow because his unhealthy gluttony amused them.

Я хочу понять, что сгрудило этих тяжелых, чугунных людей вокруг несчастного парня, почему его болезненное обжорство забавляет их?

It was dark and dull in that narrow gallery closel3f packed with wool, sheepskins, hemp, ropes, felt, boots, and saddlery.

Сумрачно и скучно в узкой галерее, тесно заваленной шерстью, овчинами, пенькой, канатом, валяным сапогом, шорным товаром.

It was cut off - from the pavement by pillars of brick, clumsily thick, weather-beaten, and spattered with mud from the road.

От панели ее отделяют колонны из кирпича; неуклюже толстые, они обглоданы временем, обрызганы грязью улицы.

All the bricks and all the chinks between them, all the holes made by the fallen-away mortar, had been mentally counted by me a thousand times, and their hideous designs were forever heavily imprinted on my memory.

Все кирпичи и щели между ними, наверное, мысленно пересчитаны тысячи раз и навсегда легли в памяти тяжкой сетью своих уродливых узоров.

The foot-passenger dawdled along the pavement; hackney carriages and sledges loaded with goods passed up the road without haste. Beyond the street, in a red-brick, square, two-storied shop, was the market-place, littered with cases, straw, crumpled paper, covered with dirt and trampled snow.

По панели не спеша идут пешеходы; по улице не торопясь двигаются извозчики, сани с товаром; за улицей, в красном кирпичном квадрате двухэтажных лавок,- площадь, заваленная ящиками, соломой, мятой оберточной бумагой, покрытая грязным, истоптанным снегом.

All this, together with the people and the horses, in spite of the movement, seemed to be motionless, or lazily moving round and round in one place to which it was fastened by invisible chains.

Всё это, вместе с людями, лошадьми, несмотря на движение, кажется неподвижным, лениво кружится на одном месте, прикрепленное к нему невидимыми цепями.

One felt suddenly that this life was almost devoid of sound, or so poor in sounds that it amounted to dumbness.

Вдруг почувствуешь, что эта жизнь - почти беззвучна, до немоты бедна звуками.

The sides of the sledges squeaked, the doors of the shops slammed, sellers of pies and honey cried their wares, but their voices sounded unhappy, unwilling. They were all alike; one quickly became used to them, and ceased to pay attention to them.

Скрипят полозья саней, хлопают двери магазинов, кричат торговцы пирогами, сбитнем, но голоса людей звучат невесело, нехотя, они однообразны, к ним быстро привыкаешь и перестаешь замечать их.

The church-bells tolled funerally. That melancholy sound was always in my ears. It seemed to float in the air over the market-place without ceasing from morning to night; it was mingled with all my thoughts and feelings; it lay like a copper veneer over all my impressions.

Похоронно гудят колокола церквей,- этот унылый звон всегда в памяти уха; кажется, что он плавает в воздухе над базаром непрерывно, с утра до ночи, он прослаивает все мысли, чувства, ложится пригнетающим медным осадком поверх всех впечатлений.

Tedium, coldness, and want breathed all around: from the earth covered with dirty snow, from the gray snow-drift on the roof, from the flesh-colored bricks of the buildings; tedium rose from the chimneys in a thick gray smoke, and crept up to the gray, low, empty sky; with tedium horses sweated and people sighed.

Скука, холодная и нудная, дышит отовсюду: от земли, прикрытой грязным снегом, от серых сугробов на крышах, от мясного кирпича зданий; скука поднимается из труб серым дымом и ползет в серенькое, низкое, пустое небо; скукой дымятся лошади, дышат люди.

They had a peculiar smell of their own, these people -the oppressive dull smell of sweat, fat, hemp oil, hearth-cakes, and smoke. It was an odor which pressed upon one's head like a warm close-fitting cap, and ran down into one's breast, arousing a strange feeling of intoxication, a vague desire to shut one's eyes, to cry out despairingly, to run away somewhere and knock one's head against the first wall.

Она имеет свой запах - тяжелый и тупой запах пота, жира, конопляного масла, подовых пирогов и дыма; этот запах жмет голову, как теплая, тесная шапка, и, просачиваясь в грудь, вызывает странное опьянение, темное желание закрыть глаза, отчаянно заорать, и бежать куда-то, и удариться головой с разбега о первую стену.

I gazed into the faces of the merchants, over-nourished, full-blooded, frost-bitten, and as immobile as if they were asleep.

Я всматриваюсь в лица купцов, откормленные, туго налитые густой, жирной кровью, нащипанные морозом и неподвижные, как во сне.

These people often yawned, opening their mouths like fish which have been cast on dry land.

Люди часто зевают, расширяя рты, точно рыбы, выкинутые на сухой песок.

In winter, trade was slack and there was not in the eyes of the dealer that cautious, rapacious gleam which somehow made them bright and animated in the summer.

Зимою торговля слабая, и в глазах торгашей нет того настороженного, хищного блеска, который несколько красит, оживляет их летом.

The heavy fur coats hampered their movements, bowed them to the earth. As a rule they spoke lazily, but when they fell into a passion, they grew vehement. I had an idea that they did this purposely, in order to show one another that they were alive.

Тяжелые шубы, стесняя движения, пригибают людей к земле; говорят купцы лениво, а когда сердятся - спорят; я думаю, что они делают это нарочно, лишь бы показать друг другу: мы -живы!

It was perfectly clear to me that tedium weighed upon them, was killing them, and the unsuccessful struggle against its overwhelming strength was the only explanation I could give of their cruelty and senseless amusements at the expense of others.

Мне очень ясно, что скука давит их, убивает, и только безуспешной борьбой против ее всепоглощающей силы я могу объяснить себе жестокие и неумные забавы людей.

Sometimes I discussed this with Petr Vissilich.

Иногда я беседую об этом с Петром Васильевым.

Although as a rule he behaved to me scornfully and jeeringly, he liked me for my partiality for books, and at times he permitted himself to talk to me instructively, seriously.

Хотя вообще он относится ко мне насмешливо, с издевкой, но ему нравится мое пристрастие к книгам, и порою он разрешает себе говорить со мною поучительно, серьезно.

"I don't like the way these merchants live," I said.

- Не нравится мне, как живут купцы,- говорю я.

Twisting a strand of his beard in his long fingers, he said:

Намотав прядь бороды на длинный палец, он спрашивает:

"And how do you know how they live?

- А откуда бы тебе знать, как они живут?

Do you then often visit them at their houses?

Али ты в гости часто ходишь к ним?

This is merely a street, my friend, and people do not live in a street; they simply buy and sell, and they get through that as quickly as they can, and then go home again!

Здесь, парень, улица, а на улице человеки не живут, на улице они торгуют, а то - прошел по ней скоренько да и - опять домой!

People walk about the streets with their clothes on, and you do not know what they are like under their clothes. What a man really is is seen in his own home, within his own four walls, and how he lives there - that you know nothing about!"

На улицу люди выходят одетые, а под одежей не знать, каковы они есть; открыто человек живет у себя дома, в своих четырех стенах, а как он там живет - это тебе неизвестно!

"Yes, but they have the same ideas whether they are here or at home, don't they?"

- Да ведь мысли-то у него одни, что здесь, что дома?

"And how can any one know what ideas his neighbors have?" said the old man, making his eyes round. "Thoughts are like lice; you cannot count them.

- А кто может знать, какие у соседа мысли? -строго округляя глаза, говорит старик веским баском.- Мысли - как воши, их не сочтеши,-сказывают старики.

It may be that a man, on going to his home, falls on his knees and, weeping, prays to God: Torgive me, Lord, I have defiled Thy holy day!'

Может, человек, придя домой-то, падет на колени да и заплачет, бога умоляя: "Прости, господи, согрешил во святой день твой!"

It may be that his house is a sort of monastery to him, and he lives there alone with his God.

Может, дом-от для него - монастырь и живет он там только с богом одним?

You see how it is!

Так-то вот!

Every spider knows its own corner, spins its own web, and understands its own position, so that it may hold its own."

Каждый паучок знай свой уголок, плети паутину да умей понять свой вес, чтобы выдержала тебя...

When he spoke seriously, his voice went lower and lower to a deep base, as if he were communicating secrets.

Когда он говорит серьезно, голос звучит еще ниже, басовитее, как бы сообщая важные тайны.

"Here you are judging others, and it is too soon for you; at your age one lives not by one's reason but by one's eyes.

- Ты вот рассуждаешь, а рассуждать тебе - рано, в твои-то годы не умом живут, а глазами!

What you must do is to look, remember, and hold your tongue.

Стало быть, гляди, помни да помалкивай.

The mind is for business, but faith is for the soul.

Разум - для дела, а для души - вера!

It is good for you to read books, but there must be moderation in all things, and some have read themselves into madness and godlessness."

Что книги читаешь - это хорошо, а во всем надо знать меру: некоторые зачитываются и до безумства и до безбожия...

I looked upon him as immortal; it was hard for me to believe that he might grow older and change.

Он казался мне бессмертным,- трудно было представить, что он может постареть, измениться.

He liked to tell stories about merchants and coiners who had become notorious. I had heard many such stories from grandfather, who told them better than the valuer, but the underlying theme was the same -that riches always lead to sin towards God and one's fellow-creatures.

Ему нравилось рассказывать истории о купцах, о разбойниках и фальшивомонетчиках, которые становились именитыми людями; я уже много слышал таких историй от деда, и дед рассказывал лучше начетчика. Но смысл рассказов был одинаков: богатство всегда добывалось грехом против людей и бога.

Petr Vassilich had no pity for human creatures, but he spoke of God with warmth of feeling, sighing and covering his eyes.

Петр Васильев людей не жалел, а о боге говорил с теплым чувством, вздыхая и пряча глаза.

"And so they try to cheat God, and He, the Lord Jesus Christ, sees it all and weeps. 'My people, my people, my unhappy people, hell is being prepared for you!' "

- Так вот и обманывают бога-то, а он, батюшко Исус, всё видит и плачет: люди мои, люди, горестные люди, ад вам уготован!

Once I jokingly reminded him:

Раз я осмелился напомнить ему:

"But you cheat the peasants yourself."

- Ведь вы тоже обманываете мужиков...

He was not offended by this.

Это его не обидело.

"Is that a great matter as far as I am concerned?" he said.

- Велико ли мое дело? - сказал он.

"I may rob them of from three to five rubles, and that is all it amounts to!"

- Слизну трешницу, пятишницу - вот и вся недолга.

When he found me reading, he would take the book out of my hands and ask me questions about what I had read, in a fault-finding manner. With amazed incredulity he would say to the shopman:

Заставая меня за чтением, он брал из моих рук книгу, придирчиво спрашивал о прочитанном и, недоверчиво удивляясь, говорил приказчику:

"Just look at that now; he understands books, the young rascal!"

- Ты гляди-ко, - понимает книги-то, шельмец!

And he would give me a memorable, intelligent lecture:

И толково, памятно поучал:

"Listen to what I tell you now; it is worth your while.

- Слушай слова мои, это тебе годится!

There were two Kyrills, both of them bishops; one Kyrill of Alexandria, and the other Kyrill of Jerusalem.

Кириллов - двое было, оба епископы; один -александрийской, другой - ерусалимской.

The first warred against the cursed heretic, Nestorius, who taught obscenely that Our Lady was born in original sin and therefore could not have given birth to God; but that she gave birth to a human being with the name and attributes of the Messiah, the Saviour of the world, and therefore she should be called not the God-Bearer, but the Christ-Bearer. Do you understand?

Первый ратоборствовал супро-ти окаянного еретика Нестория, который учил похабно, что-де богородица - человек есть, а посему - не имела бога родить, но родила человека же, именем и делами Христа, сиречь - спасителя миру; стало быть, надо ее называть не богородица, а христородица, - понял?

That is called heresy!

Это названо - ересь!

And Kyrill of Jerusalem fought against the Arian heretics."

Ерусалимской же Кирилл боролся против Ария-еретика...

I was delighted with his knowledge of church history, and he, stroking his beard with his well-cared-for, priest-like hands, boasted:

Меня очень восхищало его знание церковной истории, а он, потрепывая бороду холеной поповской рукой, хвастался:

"I am a past master in that sort of thing. When I was in Moscow, I was engaged in a verbal debate against the poisonous doctrines of the Nikonites, with both priests and seculars. I, my little one, actually conducted discussions with professors, yes!

- Я на этом деле - генерал; я в Москву к Троице ездил на словесное прение с ядовитыми учеными никонианами, попами и светскими; я, малый, даже с профессорами беседы водил, да!

To one of the priests I so drove home the verbal scourge that his nose bled infernally, that it did!"

Одного попа до того загонял словесным-то бичом, что у него ажно кровь носом пошла, - вот как!

His cheeks were flushed; his eyes shone.

Щеки у него покрывались румянцем, глаза расцветал.

The bleeding of the nose of his opponent was evidently the highest point of his success, in his opinion; the highest ruby in the golden crown of his glory, and he told the story voluptuously.

Кровотечение из носа противника он, видимо, считал высшим пунктом своего успеха, самым ярким рубином в златом венце славы своей и рассказывал об этом сладострастно.

"A ha - a - andsome, wholesome-looking priest he was!

- Кра-асивый попище, здоровенный!

He stood on the platform and drip, drip, the blood came from his nose.

Стоит он пред аналоем, а из носу-то кап, кап!

He did not see his shame.

И не видит сраму своего.

Ferocious was the priest as a desert lion; his voice was like a bell.

Лют был поп, аки лев пустынный, голосище -колокол!

But very quietly I got my words in between his ribs, like saws.

А я его тихонько, да всё в душу, да между ребер ей словами-то своими, как шильями!..

He was really as hot as a stove, made red-hot by heretical malice - ekh - that was a business!"

Он же прямо, как печь жаркая, накаляется злобой еретической... Эх, бывали дела-а!

Occasionally other valuers came. These were Pakhomi, a man with a fat belly, in greasy clothes, with one crooked eye who was wrinkled and snarling; Lukian, a little old man, smooth as a mouse, kind and brisk; and with him came a big, gloomy man looking like a coachman, black bearded, with a deathlike face, unpleasant to look upon, but handsome, and with eyes which never seemed to move.

Нередко приходили еще начетчики: Пахомий, человек с большим животом, в засаленной поддевке, кривой на один глаз, обрюзглый и хрюкающий; Лукиян, маленький старичок, гладкий, как мышь, ласковый и бойкий, а с ним большой мрачный человек, похожий на кучера, чернобородый, с мертвым лицом, неприятным, но красивым, с неподвижными глазами.

Almost always they brought ancient books, icons and thuribles to sell, or some kind of bowl. Sometimes they brought the vendors - an old man or woman from the Volga.

Почти всегда они приносили продавать старинные книги, иконы, кадильницы, какие-то чаши; иногда приводили продавцов - старуху или старика из-за Волги.

When their business was finished, they sat on the counter, looking just like crows on a furrow, drank tea with rolls and lenten sugar, and told each other about the persecutions of the Nikonites. Here a search had been made, and books of devotion had been confiscated; there the police had closed a place of worship, and had contrived to bring its owner to justice under Article 103.

Кончив дела, усаживались у прилавка, точно вороны на меже, пили чай с калачами и постным сахаром и рассказывали друг другу о гонениях со стороны никонианской церкви, там - сделали обыск, отобрали богослужебные книги; тут -полиция закрыла молельню и привлекла хозяев ее к суду по 103 статье.

This Article 103 was frequently the theme of their discussions, but they spoke of it calmly, as of something unavoidable, like the frosts of winter.

Эта 103 статья чаще всего являлась темой их бесед, но они говорили о ней спокойно, как о чем-то неизбежном, вроде морозов зимою.

The words police, search, prison, justice, Siberia -these words, continually recurring in their conversations about the persecutions for religious beliefs, fell on my heart like hot coals, kindling sympathy and fellow feeling for these Old Believers. Reading had taught me to look up to people who were obstinate in pursuing their aims, to value spiritual steadfastness.

Слова - полиция, обыск, тюрьма, суд, Сибирь, -слова, постоянно звучавшие в их беседах о гонении за веру, падали на душу мне горячими углями, разжигая симпатию и сочувствие к этим старикам; прочитанные книги научили меня уважать людей, упорных в достижении своих целей, ценить духовную стойкость.

I forgot all the bad which I saw in these teachers of life. I felt only their calm stubbornness, behind which, it seemed to me, was hidden an unwavering belief in the teachings of their faith, for which they were ready to suffer all kinds of torments.

Я забывал всё плохое, что видел в этих учителях жизни, чувствовал только их спокойное упорство, за которым - мне казалось - скрыта непоколебимая вера учителей в свою правду, готовность принять за правду все муки.

At length, when I had come across many specimens of these guardians of the old faith, both among the people and among the intellectuals, I understood that this obstinacy was the oriental passivity of people who never moved from the place whereon they stood, and had no desire to move from it, but were bound by strong ties to the ways of the old words, and worn-out ideas. They were steeped in these words and ideas.

Впоследствии, когда мне удалось видеть много таких и подобных хранителей старой веры, и в народе и в интеллигенции, я понял, что это упорство - пассивность людей, которым некуда идти с того места, где они стоят, да и не хотят они никуда идти, ибо, крепко связанные путами старых слов, изжитых понятий, они остолбенели в этих словах и понятиях.

Their wills were stationary, incapable of looking forward, and when some blow from without cast them out of their accustomed place, they mechanically and without resistance let themselves roll down, like a stone off a hill.

Их воля неподвижна, неспособна развиваться в направлении к будущему и, когда какой-либо удар извне сбрасывает их с привычного места, они механически катятся вниз, точно камень с горы.

They kept their own fasts in the graveyards of lived-out truths, with a deadly strength of memory for the past, and an insane love of suffering and persecution; but if the possibility of suffering were taken away from them, they faded away, disappeared like a cloud on a fresh winter day.

Они держатся на своих постах у погоста отживших истин мертвою силою воспоминаний о прошлом и своей болезненной любовью к страданию, угнетению, но, если отнять у них возможность страдания, они, опустошенные, исчезают, как облака в свежий ветреный день.

The faith for which they, with satisfaction and great self-complacency, were ready to suffer is incontestably a strong faith, but it resembles well-worn clothes, covered with all kinds of dirt, and for that very reason is less vulnerable to the ravages of time.

Вера, за которую они не без удовольствия и с великим самолюбованием готовы пострадать,-это, бесспорно, крепкая вера, но напоминает она заношенную одежду,- промасленная всякой грязью, она только поэтому малодоступна разрушающей работе времени.

Thought and feeling become accustomed to the narrow and oppressive envelope of prejudice and dogma, and although wingless and mutilated, they live in ease and comfort.

Мысль и чувство привыкли к тесной, тяжелой оболочке предрассудков и догматов и хотя обескрылены, изуродованы, но живут уютно, удобно.

This belief founded on habits is one of the most grievous and harmful manifestations of our lives. Within the domains of such beliefs, as within the shadows of stone walls, anything new is born slowly, is deformed, and grows ansemic.

Эта вера по привычке - одно из наиболее печальных и вредных явлений нашей жизни; в области этой веры, как в тени каменной стены, всё новое растет медленно, искаженно, вырастает худосочным.

In that dark faith there are very few of the beams of love, too many causes of offense, irritations, and petty spites which are always friendly with hatred.

В этой темной вере слишком мало лучей любви, слишком много обиды, озлобления и зависти, всегда дружной с ненавистью.

The flame of that faith is the phosphorescent gleam of putrescence.

Огонь этой веры - фосфорический блеск гниения.

But before I was convinced of this, I had to live through many weary years, break up many images in my soul, and cast them out of my memory.

Но для того, чтобы убедиться в этом, мне пришлось пережить много тяжелых лет, многое сломать в душе своей, выбросить из памяти.

But at the time when I first came across these teachers of life, in the midst of tedious and sordid realities, they appeared to me as persons of great spiritual strength, the best people in the world.

А в то время, когда я впервые встретил учителей жизни среди скучной и бессовестной действительности,- они показались мне людьми великой духовной силы, лучшими людьми земли.

Almost every one of them had been persecuted, put in prison, had been banished from different towns, traveling by stages with convicts. They all lived cautious, hidden lives.

Почти каждый из них судился, сидел в тюрьме, был высылаем из разных городов, странствовал по этапам с арестантами; все они жили осторожно, все прятались.

However, I saw that while pitying the "narrow spirit" of the Nikonites, these old people willingly and with great satisfaction kept one another within narrow bounds.

Однако я видел, что, жалуясь на "утеснение духа" никонианами, старцы и сами охотно очень, даже с удовольствием, утесняют друг друга.

Crooked Pakhomie, when he had been drinking, liked to boast of his wonderful memory with regard to matters of the faith. He had several books at his finger-ends, as a Jew has his Talmud. He could put his finger on his favorite page, and from the word on which he had placed his finger, Pakhomie could go on reciting by heart in his mild, snuffling voice.

Кривой Пахомий, выпивши, любил хвастаться своей поистине удивительной памятью,-некоторые книги он знал "с пальца",- как еврей-ешиботник знает Талмуд,- ткнет пальцем в любую страницу, и с того слова, на котором остановится палец, Пахомий начинает читать дальше наизусть, мягоньким гнусавым голоском.

He always looked on the floor, and his solitary eye ran over the floor disquietingly, as if he were seeking some lost and very valuable article.

Он всегда смотрит в пол, и его единственный глаз бегает по полу так тревожно, точно ищет нечто потерянное, очень ценное.

The book with which he most often performed this trick was that of Prince Muishetzki, called

Чаще всего он показывал этот фокус на книге князя Мышецкого

"The Russian Vine," and the passage he best knew was, "The long suffering and courageous suffering of wonderful and valiant martyrs," but Petr Vassilitch was always trying to catch him in a mistake.

"Виноград Российский",- он особенно хорошо знал "многотерпеливые и многомужественные страдания дивных и всехрабрых страдальцев", а Петр Васильев всё старался поймать его на ошибках.

"That's a lie!

- Врешь!

That did not happen to Cyprian the Mystic, but to Denis the Chaste."

Это не с Киприаном Благоюродивым было, а с Денисом Целомудрым.

"What other Denis could it be?

- Какой еще Денис?

You are thinking of Dionysius."

Дионисий речется...

"Don't shuffle with words!"

- Ты за слово не цепляйся!

"And don't you try to teach me!"

- А ты меня не учи!

In a few moments both, swollen with rage, would be looking fixedly at one another, and saying:

Через минуту оба они, раздутые гневом, глядя в упор друг на друга, говорят:

"Perverter of the truth! Away, shameless one!"

- Чревоугодник ты, бесстыжая рожа, вон какое чрево наел...

Pakhomie answered, as if he were adding up accounts:

Пахомий отвечает, точно на счетах считая:

"As for you, you are a libertine, a goat, always hanging round the women."

- А ты - любострастник, козел, бабий прихвостень.

The shopman, with his hands tucked into his sleeves, smiled maliciously, and, encouraging the guardians of the ancient religion, cried, just like a small boy:

Приказчик, спрятав руки в рукава, ехидно улыбается и поощряет хранителей древнего благочестия, словно мальчишек:

"Th - a - at's right!

- Та-ак его!

Go it!"

А ну-ка, еще!

One day when the old men were quarreling, Petr Vassilitch slapped his comrade on the face with unexpected swiftness, put him to flight, and, wiping the sweat from his face, called after the fugitive:

Однажды старцы подрались. Петр Васильев, с неожиданной ловкостью отшлепав товарища по щекам, обратил его в бегство и, устало отирая пот с лица, крикнул вслед бегущему:

"Look out; that sin lies to your account!

- Смотри - это на тебя грех ляжет!

You led my hand into sin, you accursed one; you ought to be ashamed of yourself!"

Ты, окаянный, длань мою во грех-то ввел, тьфу тебе!

He was especially fond of reproaching his comrades in that they were wanting in firm faith, and predicting that they would fall away into "Protestantism."

Он особенно любил упрекать всех товарищей своих, что они недостаточно тверды верой и все впадают в "нетовщину".

"That is what troubles you, Aleksasha - the sound of the cock crowing!"

- Это всё Алексаша вас смущает,- какой ведь петух запел!

Protestantism worried and apparently frightened him, but to the question, "What is the doctrine of that sect?" he answered, not very intelligibly:

Нетовщина раздражала и, видимо, пугала его, но на вопрос: в чем суть этого учения? - он отвечал не очень вразумительно:

"Protestantism is the most bitter heresy; it acknowledges reason alone, and denies God!

- Нетовщина - еретичество самое горькое, в нем -один разум, а бога нет!

Look at the Bible Christians, for example, who read nothing but the Bible, which came from a German, from Luther, of whom it was said: He was rightly called Luther, for if you make a verb of it, it runs: Lute bo, lubo luto!

Вон в козаках, чу, ничего уж и не почитают, окромя Библии, а Библия это от немцев саратовских, от Лютора, о коем сказано: "имя себе прилично сочета: воистину бо - Лютор, иже лют глаголется, люте бо, любо люто!"

9 And all that comes from the west, from the heretics of that part of the world." 9 From Lutui which means hard, violent.

Называются не-товцы шалопутами, а также штундой, и всё это - от Запада, от тамошних еретиков.

Stamping his mutilated foot, he would say coldly and heavily:

Притопывая изуродованной ногой, он говорил холодно и веско:

"Those are they whom the new Ritualists will have to drive out, whom they will have to watch, - yes, and burn too!

- Вот кого новообрядствующей-то церкви надо гнать, вот кого зорить да жечь!

But not us - we are of the true faith. Eastern, we are of the faith, the true, eastern, original Russian faith, and all the others are of the west, spoiled by free will!

А не нас, мы - искони Русь, наша вера истинная, восточная, корневая русская вера, а это всё -Запад, искаженное вольнодумство!

What good has ever come from the Germans, or the French?

От немцев, от французов - какое добро?

Look what they did in the year 12 - ."

Вон они в двенадцатом-то году...

Carried away by his feelings, he forgot that it was a boy who stood before him, and with his strong hands he took hold of me by the belt, now drawing me to him, now pushing me away, as he spoke beautifully, emotionally, hotly, and youthfully:

Увлекаясь, он забывал, что перед ним мальчишка, крепкой рукою брал меня за кушак и, то подтягивая к себе, то отталкивая, говорил красиво, взволнованный, горячо и молодо:

"The mind of man wanders in the forest of its own thoughts. Like a fierce wolf it wanders, the devil's assistant, putting the soul of man, the gift of God, on the rack!

- Блуждает разум человеч в дебрях вымыслов своих, подобно лютому волку блуждает он, диаволу подчиненный, истязуя душеньку человечью, божий дар!

What have they imagined, these servants of the devil?

Что выдумали, бесовы послушники?

The Bogomuili,10 through whom Protestantism came, taught thus: Satan, they say, is the son of God, the elder brother of Jesus Christ, That 10 Another sect of Old Believers. is what they have come to!

Богомилы, через которых вся нетовщина пошла, учили: сатана-де суть сын господень, старшой брат Исуса Христа,- вот куда доходили!

They taught people also not to obey their superiors, not to work, to abandon wife and children; a man needs nothing, no property whatever in his life; let him live as he chooses, and the devil shows him how.

Учили также: начальство - не слушать, работу - не работать, жен, детей - бросить; ничего-де человеку не надо, никакого порядка, а пускай человек живет как хочет, как ему бес укажет.

That Aleksasha has turned up here again."

Вон опять явился Алексашка этот, о, черви...

At this moment the shopman set me to do some work, and I left the old man alone in the gallery, but he went on talking to space:

Случалось, что в это время приказчик заставлял меня что-либо делать, я отходил от старика, но он, оставаясь один на галерее, продолжал говорить в пустоту вокруг себя:

"O soul without wings! O blind-born kitten, whither shall I run to get away from you?"

- О бескрылые души, о котята слепорожденные,-камо бегу от вас?

And then, with bent head and hands resting on hi? knees, he fell into a long silence, gazing, intent and motionless, up at the gray winter sky.

И потом, откинув голову, упираясь руками в колени, долго молчал, пристально и неподвижно глядя в зимнее, серое небо.

He began to take more notice of me, and his manner was kinder. When he found me with a book, he would glance over my shoulder, and say:

Он стал относиться ко мне более внимательно и ласково; заставая меня за книгой, гладил по плечу и говорил:

"Read, youngster, read; it is worth your while I It may be that you are clever; it is a pity that you think so little of your elders. You can stand up to any one, you think, but where will your sauciness land you in the end?

- Читай, малый, читай, годится! Умишко у тебя будто есть; жаль старших не уважаешь, со всеми зуб за зуб, ты думаешь - это озорство куда тебя приведет?

It will lead you nowhere, youngster, but to a convict's prison.

Это, малый, приведет тебя не куда иначе, как в арестантские роты.

Read by all means; but remember that books are books, and use your own brains I Danilov, the founder of the Xlist sect, came to the conclusion that neither old nor new books were necessary, and he put them all in a sack, and threw them in the water.

Книги - читай, однако помни - книга книгой, а своим мозгом двигай! Вон у хлыстов был наставник Данило, так он дошел до мысли, что-де ни старые, ни новые книги не нужны, собрал их в куль да - в воду!

Of course that was a stupid thing to do, but And now that cur, Aleksasha, must come disturbing us."

Да... Это, конечно, тоже - глупость! Вот и Алексаша, песья голова, мутит...

He was always talking about this Aleksasha, and one day he came into the shop, looking preoccupied and stem, and explained to the shopman:

Он всё чаще вспоминал про этого Алексашу и однажды, придя в лавку озабоченный, суровый, объявил приказчику:

"Aleksander Vassiliev is here in the town; he came yesterday.

- Александра Васильев здесь, в городе, вчера прибыл!

I have been looking for him for a long time, but he has hidden himself somewhere 1"

Искал, искал его - не нашел. Скрывается! Посижу, поди-ка заглянет сюда...

The shopman answered in an unfriendly tone:

Приказчик недружелюбно отозвался:

"I don't know anything about him!"

- Я ничего не знаю, никого!

Bending his head, the old man said:

Кивнув головою, старик сказал:

"That means that for you, people are either buyers or sellers, and nothing more!

- Так и следует: для тебя - все люди покупатели да продавцы, а иных нет!

Let us have some tea."

Угости-ка чайком...

When I brought in the big copper tea-pot, there were visitors in the shop. There was old Lukian, smiling happily, and behind the door in a dark corner sat a stranger dressed in a dark overcoat and high felt boots, with a green belt, and a cap set clumsily over his brows.

Когда я принес большой медный чайник кипятку, в лавке оказались гости: старичок Лукиян, весело улыбавшийся, а за дверью, в темном уголке, сидел новый человек, одетый в теплое пальто и высокие валяные сапоги, подпоясанный зеленым кушаком, в шапке, неловко надвинутой на брови.

His face was indistinct, but he seemed to be quiet and modest, and he looked somewhat like a shopman who had just lost his place and was very dejected about it.

Лицо у него было неприметное, он казался тихим, скромным, был похож на приказчика, который только что потерял место и очень удручен этим.

Petr Vassilich, not glancing in his direction, said something sternly and ponderously, and he pulled at his cap all the time, with a convulsive movement of his right hand. He would raise his hand as if he were about to cross himself, and push his cap upwards, and he would do this until he had pushed it as far back as his crown, when he would again pull it over his brows.

Петр Васильев, не глядя в его сторону, что-то говорил, строго и веско, а он судорожным движением правой руки всё сдвигал шапку: подымет руку, точно собираясь перекреститься, и толкнет шапку вверх, потом - еще и еще, а сдвинув ее почти до темени, снова туго и неловко натянет до бровей.

That convulsive movement reminded me of the mad beggar, Igosha, "Death in his pocket."

Этот судорожный жест заставил меня вспомнить дурачка Игошу Смерть в Кармане.

"Various kinds of reptiles swim in our muddy rivers, and make the water more turbid than ever," said Petr Vassilich.

- Плавают в мутной нашей речке разные налимы и всё больше мутят воду-то,- говорил Петр Васильев.

The man who resembled a shopman asked quietly and gently:

Человек, похожий на приказчика, тихо и спокойно спросил:

"Do you mean that for me?"

- Это ты - про меня, что ли?

"And suppose I do mean it for you?"

- Хоть бы и про тебя...

Then the man asked again, not loudly but very frankly:

Тогда человек еще спросил, негромко, но очень задушевно:

"Well, and what have you to say about yourself, man?"

- Ну, а про себя как ты скажешь, человек?

"What I have to say about myself, I say to God - that is my business."

- Про себя я только богу скажу - это мое дело...

"No, man, it is mine also," said the new-comer solemnly and firmly. "Do not turn away your face from the truth, and don't blind yourself deliberately; that is the great sin towards God and your fellow-creatures!"

- Нет, человек, и мое тоже,- сказал новый торжественно и сильно.- Не отвращай лица твоего от правды, не ослепляй себя самонамеренно, это есть великий грех пред богом и людьми!

I liked to hear him call Petr Vassilich "man," and his quiet, solemn voice stirred me.

Мне нравилось, что он называет Петра Васильева человеком, и меня волновал его тихий, торжественный голос.

He spoke as a good priest reads,

Он говорил так, как хорошие попы читают

"Lord and Master of my life," and bending forward, got off his chair, spreading his hands before his face:

"Господи, Владыко живота моего", и всё наклонялся вперед, съезжая со стула, взмахивая рукою пред своим лицом...

"Do not judge me; my sins are not more grievous than yours."

- Не осуждай меня, я не грязнее тебя во грехе...

The samovar boiled and hissed, the old valuer spoke contemptuously, and the other continued, refusing to be stopped by his words:

- Закипел самовар, зафыркал,- пренебрежительно выговорил старый начетчик, а тот продолжал, не останавливаясь на его словах:

"Only God knows who most befouls the source of the Holy Spirit. It may be your sin, you book-learned, literary people. As for me, I am neither book-learned nor literary; I am a man of simple life."

- Только богу известно, кто боле мутит источники духа свята, может, это - ваш грех, книжные, бумажные люди, а я не книжный, не бумажный, я простой, живой человек...

"We know all about your simplicity - we have heard of it - more than we want to hear!"

- Знаю я простоту твою, слыхал довольно!

"It is you who confuse the people; you break up the true faith, you scribes and Pharisees.

- Это вы путаете людей, вы ломаете прямые-то мысли, вы, книжники и фарисеи...

I- what shall I say? Tell me -"

Я - что говорю, скажи?

"Heresy," said Petr Vassilich. The man held his hands before his face, just as if he were reading something written on them, and said warmly:

- Ересь! - сказал Петр Васильев, а человек, двигая ладонью перед лицом своим, точно читая написанное на ней, жарко говорил:

"Do you think that to drive people from one hole to another is to do better than they?

- Вы думаете, перегнав людей из одного хлева в другой,- лучше сделаете им?

But I say no!

А я говорю - нет!

I say: Let us be free, man!

Я говорю - освободись, человек!

What is the good of a house, a wife, and all your belongings, in the sight of God?

К чему дом, жена и всё твое перед господом?

Let us free ourselves, man, from all that for the sake of which men fight and tear each other to pieces -from gold and silver and all kinds of property, which brings nothing but corruption and uncleannessi Not on earthly fields is the soul saved, but in the valleys of paradise!

Освободись, человек, ото всего, за что люди бьют и режут друг друга,- от злата, сребра и всякого имущества, оно же есть тлен и пакость! Не на полях земных спасение души, а в долинах райских!

Tear yourself away from it all, I say; break all ties, all cords; break the nets of this world. They are woven by antichrist.

Оторвитесь ото всего, говорю я, порвите все связки, веревки, порушьте сеть мира сего это плетение антихристово...

I am going by the straight road; I do not juggle with my soul; the dark world has no part in me."

Я иду прямым путем, я не виляю душой, темного мира не приемлю...

"And bread, water, clothes - do you have any part in them?

- А хлеб, воду, одёжу - приемлешь?

They are worldly, you know," said the valuer maliciously.

Это ведь, гляди, мирское! - ехидно сказал старик.

But these words had no effect on Aleksander. He talked all the more earnestly, and although his voice was so low, it had the sound of a brass trumpet.

Но и эти слова не коснулись Александра, он продолжал всё более задушевно, и, хотя голос его звучал негромко, казалось, что он трубит в медную трубу.

"What is dear to you, man?

- Что дорого тебе, человек?

The one God only should be dear to you. I stand before Him, cleansed from every stain. Remove the ways of earth from your heart and see God; you alone - He alone!

Только бог един дорог; встань же пред ним -чистый ото всего, сорви путы земные с души твоей, и увидит господь: ты один, он - один!

So you will draw near to God; that is the only road to Him.

Так приблизишься господу, это - един путь до него.

That is the way of salvation - to leave father and mother - to leave all, and even thine eye, if it tempts thee - pluck it out!

Вот в чем спасение указано - отца-мать, брось, указано, всё брось и даже око, соблазняющее тебя,- вырви!

For God's sake tear yourself from things and save your soul; take refuge in the spirit, and your soul shall live for ever and ever."

Бога ради истреби себя в вещах и сохрани в духе, и воспылает душа твоя на веки и веки...

"Well, it is a case with you, of the dog returning to his vomit," said Petr Vassiliev, rising, "I should have thought that you would have grown wiser since last year, but you are worse than ever."

- Ну-ко тебя ко псам смердящим,- сказал Петр Васильев, вставая.- Я было думал, что ты с прошлого году-то умнее стал, а ты - хуже того...

The old man went swaying from the shop onto the terrace, which action disturbed Aleksander. He asked amazedly and hastily:

Старик, покачиваясь, вышел из лавки на террасу; это встревожило Александра, он удивленно и торопливо спросил:

"Has he gone?

- Уходишь?

But - why?"

А... как же?

Kind Lukian, winking consolingly, said:

Но ласковый Лукиян, подмигнув успокоительно, проговорил:

"That's all right - that's all right!"

- Ничего... ничего...

Then Aleksander fell upon him:

Тогда Александр опрокинулся на него:

"And what about you, worldling? You are also sewing rubbishy words, and what do they mean?

- Вот и ты, хлопотун наземный, тоже сеешь хламные слова, а - что толку?

Well - a threefold alleluia - a double "

Ну - трегубая аллилуйя, ну - сугубая...

Lukian smiled at him and then went out on the terrace also, and Aleksander, turning to the shopman, said in a tone of conviction:

Лукиян улыбнулся ему и тоже пошел на террасу, а он, обращаясь к приказчику, сказал уверенно:

"They can't stand up to me, they simply can't!

- Не могут они терпеть духа моего, не могут!

They disappear like smoke before a flame."

Исчезают, яко дым от лица огня...

The shopman looked at him from under his brows, and observed dryly:

Приказчик взглянул на него исподлобья и сухо заметил:

"I have not thought about the matter."

- Я в эти дела не вникаю.

"What! Do you mean you have not thought about it?

Человек как будто сконфузился, надвинул шапку, пробормотал: - Как же можно не вникать?

This is a business which demands to be thought about."

Это дела такие... они требуют, чтобы вникали...

He sat for a moment in silence, with drooping head. Then the old men called him, and they all three went away.

Посидел с минуту молча, опустив голову; потом его позвали старики, и все трое они, не простясь, ушли.

This man had burst upon me like a bonfire in the night. He burned brightly, and when he was extinguished, left me feeling that there was truth in his refusal to live as other men.

Этот человек вспыхнул предо мною, словно костер в ночи, ярко погорел и угас, заставив меня почувствовать какую-то правду в его отрицании жизни.

In the evening, choosing a good time, I spoke about him excitedly to the head icon-painter. Quiet and kind Ivan Larionovich listened to what I had to say, and explained:

Вечером, выбрав время, я с жаром рассказал о нем старшему мастеру иконописной, тихому и ласковому Ивану Ларионовичу; он выслушал меня и объяснил:

"He belongs to the Byegouns, 11 a sort of sect; they acknowledge no authority." 11 Byegouns, or wanderers, still another sect of Old Believers.

- Бегун, видно, это есть такие сектари - не признают ничего.

"How do they live?"

- Как же они живут?

"Like fugitives they wander about the earth; that is why they have been given the name Byegoun.

- В бегах живут, всё странствуют по земле, затем и дано им нарицание бегуны.

They say that no one ought to have land, or property. And the police look upon them as dangerous, and arrest them."

Земля и всё прилагаемое к ней - чужое для нас, говорят они, а полиция считает их вредными, ловит...

Although my life was bitter, I could not understand how any one could run away from everything pleasant.

Хотя мне жилось горько, но я не понимал: как это можно бежать ото всего?

In the life which went on around me at that time, there was much that was interesting and precious to me, and Aleksander Vassiliev soon faded from my mind.

В жизни, окружавшей меня тою порой, было много интересного, дорогого мне, и скоро Александр Васильев поблек в моей памяти.

But from time to time, in hours of darkness, he appeared to me. He came by the fields, or by the gray road to the forest, pushed his cap aside with a convulsive movement of his white hands, unsoiled by work, and muttered:

Но время от времени, в тяжелые часы, он являлся предо мною: идет полем, по серой дороге, к лесу, толкает шапку судорожным движением белой; нерабочей руки и бормочет:

"I am going on the straight road; I have no part in this world; I have broken all ties."

- Я иду путем правильным, я ничего не приемлю! Связки-те, веревки-те порви...

In conjunction with him I remembered my father, as grandmother had seen him in her dream, with a walnut stick in his hand, and behind him a spotted dog running, with its tongue hanging out.

Рядом с ним вспоминался отец, как бабушка видела его во сне: с палочкой ореховой в руке, а следом за ним пестрая собака бежит, трясет языком...

CHAPTER XIII

XIII

THE icon-painting workshop occupied two rooms in a large house partly built of stone. One room had three windows overlooking the yard and one overlooking the garden; the other room had one window overlooking the garden and another facing the street. These windows were small and square, and their panes, irisated by age, unwillingly admitted the pale, diffused light of the winter days.

Иконописная мастерская помещалась в двух комнатах большого полукаменного дома; одна комната о трех окнах во двор и двух - в сад; другая - окно в сад, окно на улицу Окна маленькие, квадратные, стекла в них, радужные от старости, неохотно пропускают в мастерскую бедный, рассеянный свет зимних дней.

Both rooms were closely packed with tables, and at every table sat the bent figures of icon-painters.

Обе комнаты тесно заставлены столами, за каждым столом сидит, согнувшись, иконописец, за иными - по двое.

From the ceilings were suspended glass balls full of water, which reflected the light from the lamps and threw it upon the square surfaces of the icons in white cold rays.

С потолка спускаются на бечевках стеклянные шары; налитые водою, они собирают свет лампы, отбрасывая его на квадратную доску иконы белым, холодным лучом.

It was hot and stifling in the workshop. Here worked about twenty men, icon-painters, from Palekh, Kholia, and Mstir. They all sat down in cotton overalls with unfastened collars. They had drawers made of ticking, and were barefooted, or wore sandals.

В мастерской жарко и душно; работает около двадцати человек "богомазов" из Палеха, Холуя, Мстёры; все сидят в ситцевых рубахах с расстегнутыми воротами, в тиковых подштанниках, босые или в опорках.

Over their heads stretched, like a blue veil, the smoke of cheap tobacco, and there was a thick smell of size, varnish, and rotten eggs.

Над головами мастеров простерта сизая пелена сожженной махорки, стоит густой запах олифы, лака, тухлых яиц.

The melancholy Vlandimirski song flowed slowly, like resin:

Медленно, как смола, течет заунывная владимирская песня:

How depraved the people have now become;

Какой нынче стал бессовестный народ

The boy ruined the girl, and cared not who knew.

При народе мальчик девочку прельстил...

They sang other melancholy songs, but this was the one they sang most often.

Поют и другие песни, тоже невеселые, но эту -чаще других.

Its long-drawn-out movement did not hinder one from thinking, did not impede the movement of the fine brush, made of weasel hair, over the surface of the icons, as it painted in the lines of the figure, and laid upon the emaciated faces of the saints the fine lines of suffering.

Ее тягучий мотив не мешает думать, не мешает водить тонкой кисточкой из волос горностая по рисунку иконы, раскрашивая складки "доличного", накладывая на костяные лица святых тоненькие морщинки страдания.

By the windows the chaser, Golovev, plied his small hammer. He was a drunken old man with an enormous blue nose. The lazy stream of song was punctuated by the ceaseless dry tap of the hammer; it was like a worm gnawing at a tree.

Под окном стучит молоточком чеканщик Г оголев - пьяный старик, с огромным синим носом; в ленивую струю песни непрерывно вторгается сухой стук молотка - словно червь точит дерево.

Some evil genius had divided the work into a long series of actions, bereft of beauty and incapable of arousing any love for the business, or interest in it.

Иконопись никого не увлекает; какой-то злой мудрец раздробил работу на длинный ряд действий, лишенных красоты, не способных возбудить любовь к делу, интерес к нему.

The squinting joiner, Panphil, ill-natured and malicious, brought the pieces of cypress and lilac -wood of different sizes, which he had planed and glued; the consumptive lad, Davidov, laid the colors on; his comrade, Sorokin, painted in the inscription; Milyashin outlined the design from the original with a pencil; old Golovev gilded it, and embossed the pattern in gold; the finishers drew the land - scape, and the clothes of the figures; and then they were stood with faces or hands against the wall, waiting for the work of the face-painter.

Косоглазый столяр Панфил, злой и ехидный, приносит выстроганные им и склеенные кипарисовые и липовые доски разных размеров; чахоточный парень Давидов грунтует их; его товарищ Сорокин кладет "левкас"; Миляшин сводит карандашом рисунок с подлинника; старик Гоголев золотит и чеканит по золоту узор; доличники пишут пейзаж и одеяние иконы, затем она, без лица и ручек, стоит у стены, ожидая работы личников.

It was very weird to see a large icon intended for an iconastasis, or the doors of the altar, standing against the wall without face, hands, or feet, - just the sacerdotal vestments, or the armor, and the short garments of archangels.

Очень неприятно видеть большие иконы для иконостасов и алтарных дверей, когда они стоят у стены без лица, рук и ног,- только одни ризы или латы и коротенькие рубашечки архангелов.

These variously painted tablets suggested death. That which should have put life into them was absent, but it seemed as if it had been there, and had miraculously disappeared, leaving only its heavy vestments behind.

От этих пестро расписанных досок веет мертвым; того, что должно оживить их,- нет, но кажется, что оно уже было и чудесно исчезло, оставив только свои тяжелые ризы.

When the features had been painted in by the face-painter, the icon was handed to the workman, who filled in the design of the chaser. A different workman had to do the lettering, and the varnish was put on by the head workman himself Ivan Larionovich, a quiet man.

Когда "тельце" написано личником, икону сдают мастеру, который накладывает по узору чеканки "финифть"; надписи пишет тоже отдельный мастер, а кроет лаком сам управляющий мастерскою, Иван Ларионыч, тихий человек.

He had a gray face; his beard, too, was gray, the hair fine and silky; his gray eyes were peculiarly deep and sad.

Лицо у него серое, бородка тоже серая, из тонких шёлковых волос, серые глаза как-то особенно глубоки и печальны.

He had a pleasant smile, but one could not smile at him. He made one feel awkward, somehow.

Он хорошо улыбается, но ему не улыбнешься, неловко как-то.

He looked like the image of Simon Stolpnik, just as lean and emaciated, and his motionless eyes looked far away in the same abstracted man - ner, through people and walls.

Он похож на икону Симеона Столпника - такой же сухой, тощий, и его неподвижные глаза так же отвлеченно смотрят куда-то вдаль, сквозь людей и стены.

Some days after I entered the workshop, the banner-worker, a Cossack of the Don, named Kapendiukhin, a handsome, mighty fellow, arrived in a state of intoxication. With clenched teeth and his gentle, wom - anish eyes blinking, he began to smash up everything with his iron fist, without uttering a word.

Через несколько дней после того, как я поступил в мастерскую, мастер по хоругвям, донской казак Ка-пендюхин, красавец и силач, пришел пьяный и, крепко сцепив зубы, прищурив сладкие, бабьи глаза, начал молча избивать всех железными кулаками.

Of medium height and well built, he cast himself on the workroom like a cat chasing rats in a cellar. The others lost their presence of mind, and hid themselves away in the corners, calling out to one another:

Невысокий и стройный, он метался по мастерской, словно кот в погребе среди крыс; растерявшиеся люди прятались от него по углам и оттуда кричали друг другу:

"Knock him down!"

- Бей!

The face-painter, Evgen Sitanov, was successful in stunning the maddened creature by hitting him on the head with a small stool.

Личнику Евгению Ситанову удалось ошеломить взбесившегося буяна ударом табурета по голове.

The Cossack subsided on the floor, and was immediately held down and tied up with towels, which he began to bite and tear with the teeth of a wild beast.

Казак сел на пол, его тотчас опрокинули и связали полотенцами, он стал грызть и рвать их зубами зверя.

This infuriated Evgen. He jumped on the table, and with his hands pressed close to his sides, prepared to jump on the Cossack. Tall and stout as he was, he would have inevitably crushed the breast-bone of Kapendiukhin by his leap, but at that moment Larionovich appeared on the scene in cap and overcoat, shook his finger at Sitanov, and said to the workmen in a quiet and business-like tone:

Тогда взбесился Евгений - вскочил на стол и, прижав локти к бокам, приготовился прыгнуть на казака; высокий, жилистый, он неизбежно раздавил бы своим прыжком грудную клетку Капендюхина, но в эту минуту около него появился Ларионыч в пальто и шапке, погрозил пальцем Ситанову и сказал мастерам тихо и деловито:

"Carry him into the vestibule, and leave him there till he is sober."

- Вынести его в сени, пусть отрезвеет...

They dragged the Cossack out of the workshop, set the chairs and tables straight, and once again set to work, letting fall short remarks on the strength of their comrade, prophesying that he would one day be killed by some one in a quarrel.

Казака вытащили из мастерской, расставили столы, стулья и снова уселись за работу, перекидываясь краткими замечаниями о силе товарища, предрекая, что его когда-нибудь убьют в драке.

"It would be a difficult matter to kill him," said Sitanov very calmly, as if he were speaking of a business which he understood very well.

- Убить его трудно,- сказал Ситанов очень спокойно, как говорят о деле, хорошо знакомом.

I looked at Larionovich, wondering perplexedly why these strong, pugilistic people were so easily ruled by him.

Я смотрел на Ларионыча, недоуменно соображая: почему эти крепкие, буйные люди так легко подчиняются ему?

He showed every one how he ought to work; even the best workmen listened willingly to his advice; he taught Kapendiukhin more, and with more words, than the others.

Он всем показывал, как надо работать, даже лучшие мастера охотно слушали его советы; Капендюхина он учил больше и многословнее, чем других.

" You, Kapendiukhin, are what is called a painter -that is, you ought to paint from life in the Italian manner.

- Ты, Капендюхин, называешься - живописец, это значит, ты должен живо писать, итальянской манерой.

Painting in oils requires warm colors, and you have introduced too much white, and made Our Lady's eyes as cold as winter.

Живопись маслом требует единства красок теплых, а ты вот подвел избыточно белил, и вышли у богородицы глазки холодные, зимние.

The cheeks are painted red, like apples, and the eyes do not seem to belong to them.

Щечки написаны румяно, яблоками, а глазки -чужие к ним.

And they are not put in right, either; one is looking over the bridge of the nose, and the other has moved to the temple; and the face has not come out pure and holy, but crafty, wintry.

Да и неверно поставлены - один заглянул в переносье, другой на висок отодвинут, и вышло личико не свято-чистое, а хитрое, земное.

You don't think about your work, Kapendiukhin."

Не думаешь ты над работой, Капендюхин.

The Cossack listened and made a wry face. Then smiling impudently with his womanish eyes, he said in his pleasant voice, which was rather hoarse with so much drinking:

Казак, слушая, кривит лицо, потом, бесстыдно улыбаясь бабьими глазами, говорит приятным голосом, немножко сиплым от пьянства:

"Ekh! I- va - a - n Larionovich, my father, that is not my trade.

- Эх, Ив-ан Ларионыч, отец,- не мое это дело.

I was born to be a musician, and they put me among monks."

Я музыкантом родился, а меня - в монахи!

"With zeal, any business may be mastered."

- Усердием всякое дело можно одолеть.

"No; what do you take me for?

- Нет, что такое я?

I ought to have been a coachman with a team of gray horses, eh?"

Мне бы в кучера да тройку борзых, э...

And protruding his Adam's apple, he drawled despairingly:

И, выгнув кадык, он отчаянно затягивает:

"Eh, i-akh, if I had a leash of grayhounds

Э, и-ах за-апрягу я тройку борзых

And dark brown horses,

Темно-карих лошадей,

Och, when I am in torment on frosty nights

Ох, да и помчуся в ноченьку морозну

I would fly straight, straight to my love!"

Да прямо - ой, прямо к любушке своей!

Ivan Larionovich, smiling mildly, set his glasses straight on his gray, sad, melancholy nose, and went away. But a dozen voices took up the song in a friendly spirit, and there flowed forth a mighty stream of song which seemed to raise the whole workshop into the air and shake it with measured blows:

Иван Ларионович, покорно улыбаясь, поправляет очки на сером, печальном носу и отходит прочь, а десяток голосов дружно подхватывают песню, сливаясь в могучий поток, и, точно подняв на воздух всю мастерскую, мерными толчками качает ее.

"By custom the horses know Where the little lady lives."

По привычке - кони знают, Где су-дарушка живет...

The apprentice, Pashka Odintzov, threw aside his work of pouring off the yolks of the eggs, and holding the shells in his hand, led the chorus in a masterly manner.

Ученик Пашка Одинцов, бросив отливать желтки яиц, держа в руках по скорлупе, великолепным дискантом ведет подголосье.

Intoxicated by the sounds, they all forgot them -selves, they all breathed together as if they had but one bosom, and were full of the same feelings, looking sideways at the Cossack.

Опьяненные звуками, все забылись, все дышат одной грудью, живут одним чувством, искоса следя за казаком.

When he sang, the workshop acknowledged him as its master; they were all drawn to him, followed the brief movements of his hands; he spread his arms out as if he were about to fly.

Когда он пел, мастерская признавала его своим владыкой; все тянулись к нему, следя за широкими взмахами его рук, он разводил руками, точно собираясь лететь.

I believe that if he had suddenly broken off his song and cried,

Я уверен, что если бы он, вдруг прервав песню, крикнул:

"Let us smash up everything," even the most serious of the workmen would have smashed the workshop to pieces in a few moments.

"Бей, ломай всё!" - все, даже самые солидные мастера, в несколько минут разнесли бы мастерскую в щепы.

He sang rarely, but the power of his tumultuous songs was always irresistible and all-conquering. It was as if these people were not very strongly made, and he could lift them up and set them on fire; as if everything was bent when it came within the warm influence of that mighty organ of his.

Пел он редко, но власть его буйных песен была всегда одинаково неотразима и победна; как бы тяжело ни были настроены люди, он поднимал и зажигал их, все напрягались, становясь в жарком слиянии сил могучим органом.

As for me, these songs aroused in me a hot feeling of envy of the singer, of his admirable power over people. A painful emotion flowed over my heart, making it feel as if it would burst. I wanted to weep and call out to the singers:

У меня эти песни вызывали горячее чувство зависти к певцу, к его красивой власти над людьми; что-то жутко волнующее вливалось в сердце, расширяя его до боли, хотелось плакать и кричать поющим людям:

"I love you!"

"Я люблю вас!"

Consumptive, yellow Davidov, who was covered with tufts of hair, also opened his mouth, strangely resembling a young jackdaw newly burst out of the

Чахоточный, желтый Давидов, весь в клочьях волос, тоже открывал рот, странно уподобляясь галчонку, только что вылупившемуся из яйца.

These happy, riotous songs were only sung when the Cossack started them. More often they sang the sad, drawn-out one about the depraved people, and another about the forests, and another about the death of Alexander I,

Веселые, буйные песни пелись только тогда, когда их заводил казак, чаще же пели унылые и тягучие о "бессовестном народе", "Уж как под лесом-лесочком" и о смерти Александра I:

"How our Alexander went to review his army."

"Как поехал наш Лександра свою армию смотреть".

Sometimes at the suggestion of our best face painter, Jikharev, they tried to sing some church melodies, but it was seldom a success.

Иногда, по предложению лучшего личника нашей мастерской Жихарева, пробовали петь церковное, но это редко удавалось.

Jikharev always wanted one particular thing; he had only one idea of harmony, and he kept on stopping the song.

Жихарев всегда добивался какой-то особенной, только ему одному понятной стройности и всем мешал петь.

He was a man of forty-five, dry, bald, with black, curly, gipsy-like hair, and large black brows which looked like mustaches.

Это был человек лет сорока пяти, сухой, лысый, в полувенце черных курчаво-цыганских волос, с большими, точно усы, черными бровями.

His pointed, thick beard was very ornamental to his fine, swarthy, unRussian face, but under his protuberant nose stuck out ferocious-looking mustaches, superfluous when one took his brows into consideration.

Острая густая бородка очень украшала его тонкое и смуглое, нерусское лицо, но под горбатым носом торчали жесткие усы, лишние при его бровях.

His blue eyes did not match, the left being noticeably larger than the right.

Синие глаза его были разны: левый - заметно больше правого.

"Pashka," he cried in a tenor voice to my comrade, the apprentice, "come along now, start off: Traise - ' Now people, listen!"

- Пашка! - кричал он тенором моем товарищу, ученику,- ну-ко, заведи: "Хвалите!" Народ, прислушайся!

Wiping his hands on his apron, Pashka led off:

Вытирая руки о передник, Пашка заводил:

"Pr - a - a - ise - "

- "Хва-алите..."

"The Name of the Lord," several voices caught it up, but Jikharev cried fussily:

- "...и-имя господне",- подхватывало несколько голосов, а Жихарев тревожно кричал:

"Lower, Evgen!

- Евгений - ниже!

Let your voice come from the very depths of the soul."

Опусти голос в самые недра души...

Sitanov, in a voice so deep that it sounded like the rattle of a drum, gave forth:

Ситанов глухо, точно в бочку бьет, взывает:

"R- rabi Gospoda (slaves of the Lord) - "

- "Р-раби господа..."

"Not like that!

- Не то-о!

That part should be taken in such a way that the earth should tremble and the doors and windows should open of themselves!"

Тут надо так хватить, чтобы земля сотряслась и распахнулись бы сами собою двери, окна!

Jikharev was in a state of incomprehensible excitement. His extraordinary brows went up and down on his forehead, his voice broke, his fingers played on an invisible dulcimer.

Жихарев весь дергался в непонятном возбуждении, его удивительные брови ходят по лбу вверх и вниз, голос у него срывается, и пальцы играют на невидимых гуслях

"Slaves of the Lord - do you understand?" he said importantly. "You have got to feel that right to the kernel of your being, right through the shell.

- Рабы господа - понимаешь? - многозначительно говорит он.- Это надо почувствовать до зерна, сквозь всю шелуху.

Slaves, praise the Lord!

Р-рабы, хвалите господа!

How is it that you - living people - do not understand that?"

Как же вы, народ живой, не-понимаете?

"We never seem to get it as you say it ought to be," said Sitanov quietly.

- Это у нас никогда не выходит, как вам известно,-вежливо говорит Ситанов.

"Well, let it alone then!"

- Ну, оставим!

Jikharev, offended, went on with his work.

Жихарев обиженно принимается за работу.

He was the best workman we had, for he could paint faces in the Byzantine manner, and artistically, in the new Italian style.

Он лучший мастер, может писать лица по-византийски, по-фряжски и "живописно", итальянской манерой.

When he took orders for iconostasis, Larionovich took counsel with him. He had a fine knowledge of all original image-paintings; all the costly copies of miraculous icons, Theodorovski, Kazanski, and others, passed through his hands.

Принимая заказы на иконостасы, Ларионыч советуется с ним,- он тонкий знаток иконописных подлинников, все дорогие копии чудотворных икон - Феодоровской, Смоленской, Казанской и других - проходят через его руки.

But when he lighted upon the originals, he growled loudly:

Но, роясь в подлинниках, он громко ворчит:

"These originals tie us down; there is no getting away from that fact."

- Связали нас подлиннички эти... Надо сказать прямо: связали!..

In spite of his superior position in the workshop, he was less conceited than the others, and was kind to the apprentices - Pavl and me. He wanted to teach us the work, since no one else ever bothered about us.

Несмотря на важное свое положение в мастерской, он заносчив менее других, ласково относится к ученикам - ко мне и Павлу; хочет научить нас мастерству - этим никто не занимается, кроме него.

He was difficult to understand; he was not usually cheerful, and sometimes he would work for a whole week in silence, like a dumb man. He looked on every one as at strangers who amazed him, as if it were the first time he had come across such people. And although he was very fond of singing, at such times he did not sing, nor did he even listen to the songs.

Его трудно понять; вообще - невеселый человек, он иногда целую неделю работает молча, точно немой; смотрит на всех удивленно и чуждо, будто впервые видя знакомых ему людей, И хотя очень любит пение, но в эти дни не поет и даже словно не слышит песен.

All the others watched him, winking at one another.

Все следят за ним, подмигивая на него друг другу.

He would bend over the icon which stood sideways, his tablet on his knees, the middle resting on the edge of the table, while his fine brush diligently painted the dark, foreign face. He was dark and foreign-looking himself.

Он согнулся над косо поставленной иконой, доска ее стоит на коленях у него, середина упирается на край стола, его тонкая кисть тщательно выписывает темное, отчужденное лицо, сам он тоже темный и отчужденный.

Suddenly he would say in a clear, offended tone:

Вдруг он говорит, четко и обиженно:

"Forerunner - what does that mean?

- Предтеча - что такое?

Tech means in ancient language 'to go.'

Течь, по-древнему, значит - идти.

A forerunner is one who goes before, - and that is all."

Предтеча предшественник, а - не иное что...

The workshop was very quiet; every one was glancing askance at Jikharev, laughing, and in the stillness rang out these strange words:

В мастерской становится тихо, все косятся в сторону Жихарева, усмехаясь, а в тишине звучат странные слова:

"He ought to be painted with a sheepskin and wings."

- Его надо не в овчине писать, а с крыльями...

"Whom are you talking to?" I asked.

- Ты - с кем говоришь? - спрашивают его.

He was silent, either not hearing my question or not caring to answer it. Then his words again fell into the expectant silence:

Он молчит, не слышит вопроса или не хочет ответить, потом - снова падают в ожидающую тишину его слова:

"The lives of the saints are what we ought to know!

- Жития надо знать, а кто их знает - жития?

What do we know?

Что мы знаем?

We live without wings.

Живем без окрыления...

Where is the soul?

Где - душа?

The soul - where is it?

Душа - где?

The originals are there - yes - but where are the souls?"

Подлиннички... да! - есть. А сердца нет...

This thinking aloud caused even Sitanov to laugh derisively, and almost always some one whispered with malicious joy:

Эти думы вслух вызывают у всех, кроме Ситанова, насмешливые улыбки; почти всегда кто-нибудь злорадно шепчет:

"He will get drunk on Saturday."

- В субботу - запьет...

Tall, sinewy Sitanov, a youngster of twenty-two years, with a round face without whiskers or eye-brows, gazed sadly and seriously into the corner.

Длинный, жилистый Ситанов, юноша двадцати двух лет, с круглым лицом без усов и бровей, печально и серьезно смотрит в угол.

I remember when the copy of the Theodorovski Madonna, which I believe was Kungur, was finished. Jikharev placed the icon on the table and said loudly, excitedly:

Помню, закончив копию Феодоровской божией матери, кажется, в Кунгур, Жихарев положил икону на стол и сказал громко, взволнованно:

"It is finished, Little Mother!

- Кончена матушка!

Bright Chalice, Thou! Thou, bottomless cup, in which are shed the bitter tears from the hearts of the world of creatures!"

Яко чаша ты,- чаша бездонная, в кою польются теперь горькие, сердечные слезы мира людского...

And throwing an overcoat over his shoulders, he went out to the tavern.

И, накинув на плечи чье-то пальто, ушел - в кабак.

The young men laughed and whistled, the elder ones looked after him with envious sighs, and Sitanov went to his work. Looking at it attentively, he explained:

Молодежь засмеялась, засвистала; люди постарше завистливо вздохнули вслед ему, а Ситанов подошел к работе, внимательно посмотрел на нее и объяснил:

"Of course he will go and get drunk, because he is sorry to have to hand over his work.

- Конечно, он запьет, потому что жалко сдавать работу.

That sort of regret is not given to all."

Эта жалость не всем доступна...

Jikharev's drinking bouts always began on Saturday, and his, you must understand, was not the usual alcoholic fever of the workman. It began thus: In the morning he would write a note and sent Pavl somewhere with it, and before dinner he would say to Larionovich:

Запои Жихарева начинались всегда по субботам. Это, пожалуй, не была обычная болезнь алкоголика-мастерового; начиналось это так: утром он писал записку и куда-то посылал с нею Павла, а перед обедом говорил Ларионычу:

"1 am going to the bath today."

- Я сегодня - в баню!

"Will you be long?'

- Надолго ли?

"Well, Lord -"

- Ну, господи...

"Please don't be gone over Tuesday!"

- Уж, пожалуйста, не позже, как до вторника!

Jikharev bowed his bald cranium in assent; his brows twitched.

Жихарев согласно кивал голым черепом, брови у него дрожали.

When he returned from the baths, he attired himself fashionably in a false shirt-front and a cravat, attached a long silver chain to his satin waistcoat, and went out without speaking, except to say to Pavl and me:

Возвратясь из бани, он одевался франтом, надевал манишку, косынку на шею, выпускал по атласному жилету длинную серебряную цепь и молча уезжал, приказав мне и Павлу

"Clean up the workshop before the evening; wash the large table and scrape it."

- К вечеру приберите мастерскую почище; большой стол вымыть, выскоблить!

Then a kind of holiday excitement showed itself in every one of them. They braced themselves up. cleaned themselves, ran to the bath, and had supper in a hurry. After supper Jikharev appeared with light refreshments, beer, and wine, and following him came a woman so exaggerated in every respect that she was almost a monstrosity.

У всех являлось праздничное настроение, все подтягивались, чистились, бежали в баню, наскоро ужинали; после ужина являлся Жихарев, с кульками закусок, с пивом и вином, а за ним -женщина, преувеличенная во всех измерениях почти безобразно.

She was six feet five inches in height. All our chairs and stools looked like toys when she was there, and even tall Sitanov looked undersized beside her.

Ростом она была вершков двенадцати сверх двух аршин, все наши стулья и табуретки становились перед нею игрушечными, даже длинный Ситанов - подросток обок с нею.

She was well formed, but her bosom rose like a hillock to her chin, and her movements were slow and awkward.

Она очень стройная, но ее грудь бугром поднята к подбородку, движения медленны, неуклюжи.

She was about forty years of age, but her mobile face, with its great horse-like eyes, was fresh and smooth, and her small mouth looked as if it had been painted on, like that of a cheap doll.

Ей за сорок лет. но круглое, неподвижное лицо ее, с огромными глазами лошади, свежо и гладко, маленький рот кажется нарисованным, как у дешевой куклы.

She smiled, held out her broad hand to every one, and spoke unnecessary words:

Жеманно улыбаясь, она совала всем широкую теплую ладонь и говорила ненужные слова:

"How do you do?

- Здравствуйте.

There is a hard frost today.

Морозно сегодня.

What a stuffy smell there is here!

Как у вас густо пахнет.

It is the smell of paint.

Это краской пахнет.

How do you do?"

Здравствуйте.

To look at her, so calm and strong, like a large river at high tide, was pleasant, but her speech had a soporific influence, and was both superfluous and weari -some.

Смотреть на нее, спокойную и сильную, как большая полноводная река, приятно, но в речах ее - что-то снотворное, все они не нужны и утомляют.

Before she uttered a word, she used to puff, making her almost livid cheeks rounder than ever.

Перед тем, как сказать слово, она надувалась, еще более округляя почти багровые щеки.

The young ones giggled, and whispered among themselves:

Молодежь, ухмыляясь, шепчется:

"She is like an engine!"

- Вот так машина!

"Like a steeple!"

- Колокольня!

Pursing her lips and folding her hands under her bosom, she sat at the cloth-covered table by the samovar, and looked at us all in turn with a kind expres - sion in her horse-like eyes.

Сложив губы бантиком, а руки под грудями, она садится за накрытый стол, к самовару, и смотрит на всех по очереди добрым взглядом лошадиных глаз.

Every one treated her with great respect, and the younger ones were even rather afraid of her. The youths looked at that great body with eager eyes, but when they met her all-embracing glance, they lowered their own eyes in confusion.

Все относятся к ней почтительно, молодежь даже немножко боится ее,смотрит юноша на это большое тело жадными глазами, но когда с его взглядом встретится ее тесно обнимающий взгляд, юноша смущенно опускает свои глаза.

Jikharev was also respectful to his guest, addressed her as "you," called her "little comrade," and pressed hospitality upon her, bowing low the while.

Жихарев тоже почтителен к своей гостье, говорит с нею на "вы", зовет ее кумушкой, угощая, кланяется низко.

"Now don't you put yourself out," she drawled sweetly. "What a fuss you are making of me, really!"

- Да вы не беспокойтесь,- сладко тянет она,- какой вы беспокойный, право!

As for herself, she lived without hurry; her arms moved only from the elbow to the wrist, while the elbows themselves were pressed against her sides.

Сама она живет не спеша, руки ее двигаются только от локтей до кисти, а локти крепко прижаты к бокам.

From her came an ardent smell, as of hot bread.

От нее исходит спиртной запах горячего хлеба.

Old Golovev, stammering in his enthusiasm, praised the beauty of the woman, like a deacon chanting the divine praises; She listened, smiling affably, and when he had become involved in his speech, said of herself:

Старик Г оголев, заикаясь от восторга, хвалит красоту женщины - точно дьячок акафист читает, она слушает, благосклонно улыбаясь, а когда он запутается в словах - она говорит о себе:

"We were not a bit handsome when we were young; this has all come through living as a woman.

- А в девицах мы вовсе некрасивой были, это всё от женской жизни прибавилось нам.

By the time we were thirty, we had become so remarkable that even the nobility interested themselves in us, and one district commander actually promised a carriage with a pair of horses."

К тридцати годам сделались мы такой примечательной, что даже дворяне интересовались, один уездный предводитель коляску с парой лошадей обещали...

Kapendiukhin, tipsy and dishevelled, looked at her with a glance of hatred, and asked coarsely:

Капендюхин, выпивший, встрепанный, смотрит на нее ненавидящим взглядом и грубо спрашивает:

"What did he promise you that for?"

- Это - за что же обещал?

"In return for our love, of course," explained the guest.

- За любовь нашу, конешно,- объясняет гостья.

"Love," muttered Kapendiukhin, "what sort of love?"

- Любовь,- бормочет Капендюхин, смущаясь,-какая там любовь?

"Such a handsome young man as you are must know all about love," answered the woman simply.

- Вы, такой прекрасный молодец, очень хорошо знаете про любовь,говорит женщина просто.

The workshop shook with laughter, and Sitanov growled to Kapendiukhin:

Мастерская трясется от хохота, а Ситанов ворчит Капендюхину:

"A fool, if no worse, she is!

- Дура, коли не хуже!

People only love that way through a great passion, as every one knows."

Эдакую можно любить только от великой тоски, как всем известно...

He was pale with the wine he had drunk; drops of sweat stood on his temples like pearls; his intelligent eyes burned alarmingly.

Он бледнеет от вина, на висках у него жемчужинами выступил пот, умные глаза тревожно горят.

But old Golovev, twitching his monstrous nose, wiped the tears from his eyes with his fingers, and asked:

А старик Гоголев, покачивая уродливым носом, отирает слезы с глаз пальцами и спрашивает:

"How many children did you have?"

- Деток у тебя сколько было?

"Only one."

- Дитя у нас было одно...

Over the table hung a lamp; over the stove, another.

Над столом висит лампа, за углом печи - другая.

They gave a feeble light; thick shadows gathered in the corners of the workshop, from which looked half-painted headless figures.

Они дают мало света, в углах мастерской сошлись густые тени, откуда смотрят недописанные, обезглавленные фигуры.

The dull, gray patches in place of hands and heads look weird and large, and, as usual, it seemed to me that the bodies of the saints had secretly disappeared from the painted garments.

В плоских серых пятнах, на месте рук и голов, чудится жуткое,- больше, чем всегда, кажется, что тела святых таинственно исчезли из раскрашенных одежд, из этого подвала.

The glass balls, raised right up to the ceiling, hung there on hooks in a cloud of smoke, and gleamed with a blue light.

Стеклянные шары подняты к самому потолку, висят там на крючках, в облаке дыма, и синевато поблескивают.

Jikharev went restlessly round the table, pressing hospitality on every one. His broad, bald skull inclined first to one and then to another, his thin fingers always were on the rriove.

Жихарев беспокойно ходит вокруг стола, всех угощая, его лысый череп склоняется то к тому, то к другому, тонкие пальцы всё время играют.

He was very thin, and his nose, which was like that of a bird of prey, seemed to have grown sharper; when he stood sideways to the light, the shadow of his nose lay on his cheek.

Он похудел, хищный нос его стал острее; когда он стоит боком к огню, на щеку его ложится черная тень носа.

"Drink and eat, friends," he said in his ringing tenor.

- Пейте, ешьте, друзья,- говорит он звонким тенором.

"Why do you worry yourself, comrade?

А женщина поет хозяйственно: - Что вы, куманек, беспокоитесь?

They all have hands, and every one has his own hands and his own appetite; more than that no one can eat, however much they may want to!"

У всякого своя рука, свой аппетит; больше того, сколько хочется,- никто не может съесть!

"Rest yourself, people," cried Jikharev in a ringing voice. "My friends, we are all the slaves of God; let us sing, Traise His Name.' "

- Отдыхай, народ! - возбужденно кричит Жихарев.- Друзья мои, все мы рабы божьи, давайте споем "Хвалите имя"...

The chant was not a success; they were all enervated and stupefied by eating and vodka-drinking. In Kapendiukhin's hands was a harmonica with a double keyboard; young Victor Salautin, dark and serious as a young crow, took up a drum, and let his fingers wander over the tightly stretched skin, which gave forth a deep sound; the tambourines tinkled.

Песнопение не удается; все уже размякли, опьянев от еды и водки В руках Капендюхина -двухрядная гармония, молодой Виктор Салаутин, черный и серьезный, точно вороненок, взял бубен, водит по тугой коже пальцем, кожа глухо гудит, задорно брякают бубенчики.

"The Russian dance!" commanded Jikharev, "little comrade, please."

- Р-русскую! - командует Жихарев.- Кумушка, пожалуйте!

"Ach!" sighed the woman, rising, "what a worry you are!"

- Ах,- вздыхает женщина, вставая,- как вы беспокоитесь!

She v/ent to the space which had been cleared, and stood there solidly, like a sentry.

Выходит на свободное место и стоит на нем прочно, как часовня.

She wore a short brown skirt, a yellow batiste blouse, and a red handkerchief on her head.

На ней широкая коричневая юбка, желтая батистовая кофта и алый платок на голове.

The harmonica uttered passionate lamentations; its little bells rang; the tambourines tinkled; the skin of the drum gave forth a heavy, dull, sighing sound. This had an unpleasant effect, as if a man had gone mad and was groaning, sobbing, and knocking his head against the wall.

Задорно вопит гармоника, звонят ее колокольчики, брякают бубенцы, кожа бубна издает звук тяжелый, глухо вздыхающий; это неприятно слышать: точно человек сошел с ума и, охая, рыдая, колотит лбом о стену.

Jikharev could not dance. He simply moved his feet about, and setting down the heels of his brightly polished boots, jumped about like a goat, and that not in time with the clamorous music.

Жихарев не умеет плясать, он просто семенит ногами, притопывает каблуками ярко начищенных сапог, прыгает козлам н всё не в такт разымчивой музыке.

His feet seemed to belong to some one else; his body writhed unbeautifully; he struggled like a wasp in a spider's web, or a fish in a net. It was not at all a cheerful sight.

Ноги у него - точно чужие, тело некрасиво извивается, он бьется, как оса в паутине или рыба в сети,- это невесело.

But all of them, even the tipsy ones, seemed to be impressed by his convulsions; they all watched his face and arms in silence.

Но все, даже пьяные, смотрят на его судороги внимательно, все молча следят за его лицом и руками.

The changing expressions of his face were amazing. Now he looked kind and rather shy, suddenly he became proud, and frowned harshly; now he seemed to be startled by something, sighed, closed his eyes for a second, and when he opened them, wore a sad expression.

Лицо Жихарева изумительно играет, становясь то ласковым и сконфуженным, то вдруг гордым, и -сурово хмурится; вот он чему-то удивился, ахнул, закрыл на секунду глаза, а открыв их,- стал печален.

Clenching his fists he stole up to the woman, and suddenly stamping his feet, fell on his knees in front of her with arms outspread and raised brows, smiling ardently.

Сжав кулаки, он крадется к женщине и вдруг, топнув ногой, падает на колени перед нею, широко раскинув руки, подняв брови, сердечно улыбаясь.

She looked down upon him with an affable smile, and said to him calmly:

Она смотрит на него сверху вниз с благосклонной улыбкой и предупреждает спокойно:

"Stand up, comrade."

- Устанете вы, куманек!

She tried to close her eyes, but those eyes, which were in circumference like a three copeck piece, would not close, and her face wrinkled and assumed an unpleasant expression.

Она пытается умильно прикрыть глаза, но эти глаза, объемом в трехкопеечную монету, не закрываются, и ее лицо, сморщившись, принимает неприятное выражение.

She could not dance either, and did nothing but move her enormous body from side to side, noiselessly transferring it from place to place.

Она тоже не умеет плясать, только медленно раскачивает свое огромное тело и бесшумно передвигает его с места на место.

In her left hand was a handkerchief which she waved languidly; her right was placed on her hip. This gave her the appearance of a large pitcher.

В левой руке у нее платок, она лениво помахивает им; правая рука уперта в бок - это делает ее похожею на огромный кувшин.

And Jikharev moved round this massive woman with so many different changes of expression that he seemed to be ten different men dancing, instead of one. One was quiet and humble, another proud and terrifying; in the third movement he was afraid, sighing gently,, as if he desired to slip away unnoticed from the large, unpleasant woman.

А Жихарев ходит вокруг этой каменной бабы, противоречиво изменяя лицо,- кажется, что пляшет не один, а десять человек, все разные: один тихий, покорный; другой - сердитый, пугающий; третий - сам чего-то боится и, тихонько охая, хочет незаметно уйти от большой неприятной женщины.

But still another person appeared, gnashing his teeth and writhing convulsively like a wounded dog.

Вот явился еще один - оскалил зубы и судорожно изгибается, точно раненая собака.

This sad, ugly dance reminded me of the soldiers, the laundresses, and the cooks, and their vile behavior.

Эта скучная, некрасивая пляска вызывает у меня тяжелое уныние, будит нехорошие воспоминания о солдатах, прачках и кухарках, о собачьих свадьбах.

Sitanov's quiet words stuck in my memory:

В памяти тихие слова Сидорова:

"In these affairs every one lies; that's part of the business. Every one is ashamed; no one loves any one - but it is simply an amusement."

"В этом деле все - врут, это уж такое дело -стыдно всем, никто никого не любит, а просто -баловство..."

I did not wish to believe that "every one lied in these affairs." How about Queen Margot, then?

Я не хочу верить, что "все врут в этом деле",- как же тогда Королева Марго?

And of course Jikharev was not lying.

И Жихарев не врет, конечно.

And I knew that Sitanov had loved a "street" girl, and she had deceived him. He had not beaten her for it, as his comrades advised him to do, but had been kind to her.

Я знаю, что Ситанов полюбил "гулящую" девицу, а она заразила его постыдной болезнью, но он не бьет ее за это, как советуют ему товарищи, а нанял ей комнату, лечит девицу и всегда говорит о ней как-то особенно ласково, смущенно.

The large woman went on rocking, smiling like a corpse, waving her handkerchief. Jikharev jumped convulsively about her, and I looked on and thought: "Could Eve, who was able to deceive God, have been anything like this horse?"

Большая женщина всё качается, мертво улыбаясь, помахивая платочком, Жихарев судорожно прыгает вокруг ее, я смотрю и думаю: неужели Ева, обманувшая бога, была похожа на эту лошадь?

I was seized by a feeling of dislike for her.

У меня возникает чувство ненависти к ней.

The faceless images looked from the dark walls; the dark night pressed against the window-panes.

Безликие иконы смотрят с темных стен, к стеклам окон прижалась темная ночь.

The lamps burned dimly in the stuffy workshop; if one listened, one could hear above the heavy trampling and the din of voices the quick dropping of water from the copper wash-basin into the tub.

Лампы горят тускло в духоте мастерской; прислушаешься, и - среди тяжелого топота, в шуме голосов выделяется торопливое падение капель воды из медного умывальника в ушат с помоями.

How unlike this was to the life I read of in books!

Как всё это не похоже на жизнь, о которой я читал в книгах!

It was painfully unlike it.

Жутко не похоже.

At length they all grew weary of this, and Kapendiukhin put the harmonica into Salautin's hands, and cried:

Вот, наконец, всем стало скучно. Капендюхин сует гармонику в руки Салаутина и кричит:

"Go on!

- Делай!

Fire away!"

С дымом!

He danced like Vanka Tzigan, just as if he was swimming in the air. Then Pavl Odintzov and Sorokhin danced passionately and lightly after him. The consumptive Davidov also moved his feet about the floor, and coughed from the dust, smoke, and the strong odor of vodka and smoked sausage, which always smells like tanned hide.

Он пляшет, как Ванька Цыган,- точно по воздуху летает; потом задорно и ловко пляшет Павел Одинцов, Сорокин; чахоточный Давидов тоже двигает по полу ногами и кашляет от пыли, дыма, крепкого запаха водки и копченой колбасы, которая всегда пахнег плохо дубленной кожей.

They danced, and sang, and shouted, but each remembered that they were making merry, and gave each other a sort of test - a test of agility and endurance.

Пляшут, поют, кричат, но каждый помнит, что он - веселится, и все точно экзамен сдают друг другу,- экзамен на ловкость и неутомимость

Tipsy Sitanov asked first one and then another:

Выпивший Ситанов спрашивает то того, то другого:

"Do you think any one could really love a woman like that?"

- Разве можно любить такую женщину, а?

He looked as if he were on the verge of tears.

Кажется, что он сейчас заплачет.

Larionovich, lifting the sharp bones of his shoulders, answered:

Ларионыч, приподняв острые кости плеч, отвечает ему:

"A woman is a woman - what more do you want?"

- Женщина как женщина,- чего тебе надо?

The two of whom they spoke disappeared unnoticed.

Те, о ком говорят, незаметно исчезли.

Jikharev reappeared in the workshop in two er three days, went to the bath, and worked for two weeks in his comer, without speaking, pompous and estranged from every one.

Жихарев явится в мастерскую дня через два-три, сходит в баню и недели две будет работать в своем углу молча, важный, всем чужой.

"Have they gone?" asked Sitanov of himself, looking round the workshop with sad blue-gray eyes.

- Ушли? - спрашивает Ситанов сам себя, осматривая мастерскую печальными синевато-серыми глазами.

His face was not handsome, for there was something elderly about it, but his eyes were clear and good.

Лицо у него некрасивое, какое-то старческое, но глаза - ясные и добрые.

Sit - anov was friendly to me - a fact which I owed to my thick note-book in which I had written poetry.

Ситанов относится ко мне дружески,- этим я обязан моей толстой тетради, в которой записаны стихи.

He did not believe in God, but it was hard to understand who in the workshop, beside Larionovich, loved God and believed in Him. They all spoke of Him with levity, derisively, just as they liked to speak of their mistresses.

Он не верит в бога, но очень трудно понять - кто в мастерской, кроме Ларионыча, любит бога и верит в него: все говорят о нем легкомысленно, насмешливо, так же, как любят говорить о хозяйке.

Yet when they dined, or supped, thev all crossed themselves, and when they went to bed, they said their prayers, and went to church on Sundays and feast days.

Однако, садясь обедать и ужинать,- все крестятся, ложась спать молятся, ходят в церковь по праздникам.

Sitanov did none of these things, and he was counted as an unbeliever.

Ситанов ничего этого не делает, и его считают безбожником.

"There is no God," he said.

- Бога нет,- говорит он.

•"Where did we all come from, then?"

- Откуда же всё?

"I don't know."

- Не знаю...

When I asked him how God could possibly not be, he explained:

Когда я спросил его: как же это - бога нет? - он объяснил:

"Don't you see that God is height!"

- Видишь ли: Бог - Высота!

He raised his long arm above his head, then lowered it to an arshin from the floor, and said:

И поднял длинную руку над своей головой, а потом опустил ее на аршин от пола и сказал:

"And man is depth!

- Человек - Низость!

Is that true?

Верно?

And it is written: Man was created in the image and likeness of God, - as you know!

А сказано: "Человек создан по образу и подобию божию", как тебе известно!

And what is Golovev like?"

А чему подобен Гоголев?

This defeated me. The dirty and drunken old man, in spite of his years, was given to an unmentionable sin. I remembered the Viatski soldier, Ermokhin, and grandmother's sister. Where was God's likeness in them?

Это меня опрокидывает: грязный и пьяный старик Гоголев, несмотря на свои годы, грешит грехом Онана; я вспоминаю вятского солдатика Ермохина, сестру бабушки,- что в них богоподобного?

"Human creatures are swine - as you know," said Sitanov, and then he tried to console me.

- Люди - свиньи, как это известно,- говорит Ситанов и тотчас же начинает утешать меня:

"Never mind, Maxim, there are good people; there are!"

- Ничего, Максимыч, есть и хорошие, есть!

He was easy to get on with; he was so simple.

С ним было легко, просто.

When he did not know anything, he said frankly:

Когда он не знал чего-либо, то откровенно говорил:

"I don't know; I never thought about it!"

- Не знаю, об этом не думал!

This was something unusual. Until I met him, I had only come across people who knew everything and talked about everything.

Это - тоже необыкновенно: до встречи с ним я видел только людей, которые всё знали, обо всем говорили.

It was strange to me to see in his note-book, side by side with good poetry which touched the soul, many obscene verses which aroused no feeling but that of shame.

Мне было странно видеть в его тетрадке, рядом с хорошими стихами, которые трогали душу, множество грязных стихотворений, возбуждавших только стыд.

When I spoke to him about Pushkin, he showed me

Когда я говорил ему о Пушкине, он указывал на

"Gavrialad," which had been copied in his book.

"Гав-рилиаду", списанную в его тетрадке...

"What is Pushkin?

- Пушкин - что?

Nothing but a jester, but that Benediktov - he is worth paying attention to."

Просто - шутник, а вот Бенедиктов - это, Максимыч, стоит внимания!

And closing his eyes he repeated softly:

И, закрыв глаза, тихонько читал:

"Look at the bewitching bosom Of a beautiful woman."

Взгляни: вот женщины прекрасной Обворожительная грудь...

For some reason he was especially partial to the three lines which he quoted with joyful pride:

И почему-то особенно выделял три строки, читая их с гордой радостью:

"Not even the orbs of an eagle Into that warm cloister can penetrate And read that heart."

Но и орла не могут взоры Сквозь эти жаркие затворы Пройти - и в сердце заглянуть...

"Do you understand that?"

- Понимаешь?

It was very uncomfortable to me to have to acknowledge that I did not understand what he was so pleased about.

Мне очень неловко было сознаться, что - не понимаю я, чему он радуется.

CHAPTER XIV

XIV

MY duties in the workshop were not complicated. In the morning when they were all asleep, I had to prepare the samovar for the men, and while they drank tea in the kitchen, Pavl and I swept and dusted the workshop, set out red, yellow, or white paints, and then I went to the shop.

Мои обязанности в мастерской были несложны утром, когда еще все спят, я должен был приготовить мастерам самовар, а пока они пили чай в кухне, мы с Павлом прибирали мастерскую, отделяли для красок желтки от белков, затем я отправлялся в лавку.

In the evening I had to grind up colors and "watch" the work.

Вечером меня заставляли растирать краски и "присматриваться" к мастерству.

At first I watched with great interest, but I soon realized that all the men who were engaged on this handicraft which was divided up into so many processes, disliked it, and suffered from a torturing boredom.

Сначала я "присматривался" с большим интересом, но скоро понял, что почти все, занятые этим раздробленным на куски мастерством, не любят его и страдают мучительной скукой.

The evenings were free. I used to tell them stories about life on the steamer and different stories out of books, and without noticing how it came about, I soon held a peculiar position in the workshop as story-teller and reader.

Вечера мои были свободны, я рассказывал людям о жизни на пароходе, рассказывал разные истории из книг и, незаметно для себя, занял в мастерской какое-то особенное место - рассказчика и чтеца.

I soon found out that all these people knew less than I did; almost all of them had been stuck in the narrow cage of workshop life since their childhood, and were still in it.

Я скоро понял, что все эти люди видели и знают меньше меня; почти каждый из них с детства был посажен в тесную клетку мастерства и с той поры сидит в ней.

Of all the occupants of the workshop, only Jikharev had been in Moscow, of which he spoke suggestively and frowningly:

Из всей мастерской только Жихарев был в Москве, о которой он говорил внушительно и хмуро:

"Moscow does not believe in tears; there they know which side their bread is buttered."

- Москва слезам не верит, там гляди в оба!

None of the rest had been farther than Shuya, or Vladimir. When mention was made of Kazan, they asked me:

Все остальные бывали только в Шуе, Владимире; когда говорили о Казани, меня спрашивали:

"Are there many Russians there?

- А русских много там?

Are there any churches?"

И церкви есть?

For them, Perm was in Siberia, and they would not believe that Siberia was beyond the Urals.

Пермь для них была в Сибири; они не верили, что Сибирь - за Уралом.

"Sandres come from the Urals; and sturgeon - where are they found? Where do they get them? From the Caspian Sea?

- Судаков-то уральских и осетров откуда привозят,- с Каспийского моря?

That means that the Urals are on the sea!"

Значит - Урал на море!

Sometimes I thought that they were laughing at me when they declared that England was on the other side of the Atlantic, and that Bonaparte belonged by birth to a noble family of Kalonga.

Иногда мне думалось, что они. смеются надо мною, утверждая, что Англия - за морем-океаном, а Бонапарт родом из калужских дворян.

When I told them stories of what I had seen, they hardly believed me, but they all loved terrible tales intermixed with history. Even the men of mature years evidently preferred imagination to the truth. I could see very well that the more improbable the events, the more fantastic the story, the more attentively they listened to me.

Когда я рассказывал им о том, что сам видел, они плохо верили мне, но все любили страшные сказки, запутанные истории; даже пожилые люди явно предпочитали выдумку - правде; я хорошо видел, что чем более невероятны события, чем больше в рассказе фантазии, тем внимательнее слушают меня люди.

On the whole, reality did not interest them, and they all gazed dreamily into the future, not wishing to see the poverty and hideousness of the present.

Вообще действительность не занимала их, и все мечтательно заглядывали в будущее, не желая видеть бедность и уродство настоящего.

This astonished me so much the more, inasmuch as I had felt keenly enough the contradiction existing between life and books. Here before me were living people, and in books there were none like them - no Smouri, stoker Yaakov, fugitive Aleksander Vassiliev, Jikharev. or washerwoman Natalia.

Это меня тем более удивляло, что я уже довольно резко чувствовал противоречия между жизнью и книгой; вот предо мною живые люди, и в книгах нет таких: нет Смурого, кочегара Якова, бегуна Александра Васильева, Жихарева, прачки Натальи...

In Davidov's trunk a torn copy of Golitzinski's stories was found -

В сундуке Давидова оказались потрепанные рассказы Голицинского,

"Ivan Vuijigin," "The Bulgar," "A Volume of Baron Brambeuss." I read all these aloud to them, and they were delighted. Larionovich said:

"Иван Выжигин" Булгарина, томик барона Брамбеуса; я прочитал всё это вслух, всем понравилось, а Ларионыч сказал:

"Reading prevents quarrels and noise; it is a good thing!"

- Чтение отметает ссоры и шум - это хорошо!

I began to look about diligently for books, found them, and read almost every evening.

Я стал усердно искать книг, находил их и почти каждый вечер читал.

Those were pleasant evenings. It was as quiet as night in the workshop; the glass balls hung over the tables like white cold stars, their rays lighting up shaggy and bald heads. I saw round me at the table, calm, thoughtful faces; now and again an exclamation of praise of the author, or hero was heard.

Это были хорошие вечера; в мастерской тихо, как ночью, над столами висят стеклянные шары -белые, холодные звезды, их лучи освещают лохматые и лысые головы, приникшие к столам; я вижу спокойные, задумчивые лица, иногда раздается возглас похвалы автору книги или герою.

They were attentive and benign, quite unlike themselves. I liked them very much at those times, and they also behaved well to me. I felt that I was in my right place.

Люди внимательны и кротки не похоже на себя; я очень люблю их в эти часы, и они тоже относятся ко мне хорошо; я чувствовал себя на месте.

"When we have books it is like spring with us; when the winter frames are taken out and for the first time we can open the windows as we like," said Sitanov one day.

- С книгами у нас стало как весной, когда зимние рамы выставят и первый раз окна на волю откроют,- сказал однажды Ситанов.

It was hard to find books. We could not afford to subscribe to a library, but I managed to get them somehow, asking for them wherever I went, as a charity.

Трудно было доставать книги; записаться в библиотеку не догадались, но я все-таки как-то ухитрялся и доставал книжки, выпрашивая их всюду, как милостыню.

One day the second officer of the fire brigade gave me the first volume of "Lermontov," and it was from this that I felt the power of poety, and its mighty influence over people.

Однажды пожарный брандмейстер дал мне том Лермонтова, и вот я почувствовал силу поэзии, ее могучее влияние на людей.

I remember even now how, at the first lines of

Помню, уже с первых строк

"The Demon," Sitanov looked first at the book and then at my face, laid down his brush on the table, and, embracing his knee with his long arms, rocked to and fro, smiling.

"Демона" Ситанов заглянул в книгу, потом - в лицо мне, положил кисть на стол и, сунув длинные руки в колени, закачался, улыбаясь. Под ним заскрипел стул.

"Not so much noise, brothers," said Larionovich, and also laying aside his work, he went to Sitanov's table where I was reading.

- Тише, братцы,- сказал Ларионыч и, тоже бросив работу, подошел к столу Ситанова, за которым я читал.

The poem stirred me painfully and sweetly; my voice was broken; I could hardly read the lines. Tears poured from my eyes.

Поэма волновала меня мучительно и сладко, у меня срывался голос, я плохо видел строки стихов, слезы навертывались на глаза.

But what moved me still more was the dull, cautious movement of the workmen. In the workshop everything seemed to be diverted from its usual course - drawn to me as if I had been a magnet.

Но еще более волновало глухое, осторожное движение в мастерской, вся она тяжело ворочалась, и точно магнит тянул людей ко мне.

When I had finished the first part, almost all of them were standing round the table, closely pressing against one an - other, embracing one another, frowning and laugh - ing.

Когда я кончил первую часть, почти все стояли вокруг стола, тесно прислонившись друг ко другу, обнявшись, хмурясь и улыбаясь.

"Go on reading," said Jikharev, bending my head over the book.

- Читай, читай,- сказал Жихарев, наклоняя мою голову над книгой.

When I had finished reading, he took the book, looked at the title, put it under his arm, and said:

Я кончил читать, он взял книгу, посмотрел ее титул и, сунув под мышку себе, объявил:

"We must read this again!

- Это надо еще раз прочитать!

We will read it tomorrow!

Завтра опять прочитаешь.

I will hide the book away."

Книгу я спрячу.

He went away, locked "Lermontov" in his drawer, and returned to his work.

Отошел, запер Лермонтова в ящик своего стола и принялся за работу.

It was quiet in the workshop; the men stole back to their tables. Sitanov went to the window, pressed his forehead against the glass, and stood there as if frozen. Jikharev, again laying down his brush, said in a stern voice:

В мастерской было тихо, люди осторожно расходились к своим столам; Ситанов подошел к окну, прислонился лбом к стеклу и застыл, а Жихарев, снова отложив кисть, сказал строгим голосом:

"Well, such is life; slaves of God - yes - ah!"

- Вот это - житие, рабы божий... да!

He shrugged his shoulders, hid his face, and went on:

Приподнял плечи, спрятал голову и продолжал:

"I can draw the devil himself; black and rough, with wings of red flame, with red lead, but the face, hands, and feet - these should be bluish-white, like snow on a moonlight night."

- Деймона я могу даже написать: телом черен и мохнат, крылья огненно-красные - суриком, а личико, ручки, ножки - досиня белые, примерно, как снег в месячную ночь.

Until close upon suppertime he revolved about on his stool, restless and unlike himself, drumming with his fingers and talking unintelligibly of the devil, of women and Eve, of paradise, and of the sins of holy men.

Он вплоть до ужина беспокойно и несвойственно ему вертелся на табурете, играл пальцами и непонятно говорил о Демоне, о женщинах и Еве, о рае и о том, как грешили святые.

"That is all true!" he declared. "If the saints sinned with sinful women, then of course the devil may sin with a pure soul."

- Это всё правда! - утверждал он.- Ежели святые грешат с грешными женщинами, то, конешно, Демону лестно согрешить с душой чистой...

They listened to him in silence; probably, like me, they had no desire to speak.

Его слушали молча; должно быть, всем, как и мне, не хотелось говорить.

They worked unwillingly, looking all the time at their watches, and as soon as it struck ten, they put away their work altogether.

Работали неохотно, поглядывая на часы, а когда пробило девять - бросили работу очень дружно.

Sitanov and Jikharev went out to the yard, and I went with them.

Ситанов и Жихарев вышли на двор, я пошел с ними.

There, gazing at the stars, Sitanov said:

Там, глядя на звезды, Ситанов сказал:

"Like a wandering caravan Thrown into space, it shone."

Кочующие караваны В пространстве брошенных светил...

"You did not make that up yourself!"

- этого не выдумаешь!

"I can never remember words," said Jikharev, shivering in the bitter cold. "I can't remember anything; but he, I see - It is an amazing thing - a man who actually pities the devil!

- Я никаких слов не помню,- заметил Жихарев, вздрагивая на остром холоде.- Ничего не помню, а его - вижу! Удивительно это - человек заставил чёрта пожалеть?

He has made you sorry for him, hasn't he?"

Ведь жалко его, а?

"He has," agreed Sitanov.

- Жалко,- согласился Ситанов.

"There, that is a real man!" exclaimed Jikharev reminiscently.

- Вот что значит - человек! - памятно воскликнул Жихарев.

In the vestibule he warned me:

В сенях он предупредил меня:

"You, Maxim, don't speak to any one in the shop about that book, for of course it is a forbidden one."

- Ты, Максимыч, никому не говори в лавке про эту книгу: она, конешно, запрещенная!

I rejoiced; this must be one of the books of which the priest had spoken to me in the confessional.

Я обрадовался: так вот о каких книгах спрашивал меня священник на исповеди!

We supped languidly, without the usual noise and talk, as if something important had occurred and we could not keep from thinking about it, and after supper, when we were going to bed, Jikharev said to me, as he drew forth the book:

Ужинали вяло, без обычного шума и говора, как будто со всеми случилось нечто важное, о чем надо упорно подумать. А после ужина, когда все улеглись спать, Жихарев сказал мне, вынув книгу:

"Come, read it once more!"

- Ну-ка, еще раз прочитай это! Пореже, не торопись...

Several men rose from their beds, came to the table, and sat themselves round it, undressed as they were, with their legs crossed.

Несколько человек молча встали с постелей, подошли к столу и уселись вокруг него раздетые, поджимая ноги.

And again when I had finished reading, Jikharev said, strumming his fingers on the table:

И снова, когда я кончил читать, Жихарев сказал, постукивая пальцами по столу:

"That is a living picture of him!

- Это - житие!

Ach, devil, devil - that's how he is, brothers, eh?"

Ах, Демон, Демон... вот как, брат, а?

Sitanov leaned over my shoulder, read something, and laughed, as he said:

Ситанов качнулся через мое плечо, прочитал что-то и засмеялся,говоря:

"I shall copy that into my own note-book."

- Спишу себе в тетрадь...

Jikharev stood up and carried the book to his own table, but he turned back and said in an offended, shaky voice:

Жихарев встал и понес книгу к своему столу, но остановился и вдруг стал говорить обиженно, вздрагивающим голосом:

"We live like blind puppies - to what end we do not know. We are not necessary either to God or the devil!

- Живем, как слепые щенята, что к чему - не знаем, ни богу, ни демону не надобны!

How are we slaves of the Lord?

Какие мы рабы господа?

The Jehovah of slaves and the Lord Himself speaks with them!

Иов - раб, а господь сам говорил с ним!

With Moses, tool He even gave Moses a name; it means This is mine' - a man of God.

С Моисеем тоже. Моисею он даже имя дал: Мой-сей, значит - богов человек.

And we - what are we?"

А мы - чьи?..

He shut up the book and began to dress himself, asking Sitanov:

Запер книгу и стал одеваться, спросив Ситанова:

"Are you coming to the tavern?"

- Идешь в трактир?

"I shall go to my own tavern," answered Sitanov softly.

- Я к своей пойду,- тихо ответил Ситанов.

When they had gone out, I lay down on the floor by the door, beside Pavl Odintzov.

Когда они ушли, я лег у двери на полу, рядом с Павлом Одинцовым.

He tossed about for a long time, snored, and suddenly began to weep quietly.

Он долго возился, сопел и вдруг тихонько заплакал.

"What is the matter with you?"

- Ты что?

"I am sick with pity for all of them," he said. "This is the fourth year of my life with them, and I know all about them."

- Жалко мне всех до смерти,- сказал он,- я ведь четвертый год с ними живу, всех знаю...

I also was sorry for these people. We did not go to sleep for a long time, but talked about them in whispers, finding goodness, good traits in each one of them, and also something which increased our childish pity.

Мне тоже было жалко этих людей; мы долго не спали, шёпотом беседуя о них, находя в каждом добрые хорошие черты и во всех что-то, что еще более усугубляло нашу ребячью жалость.

I was very friendly with Pavl Odintzov. They made a good workman of him in the end, but it did not last long; before the end of three years he had begun to drink wildly, later on I met him in rags on the Khitrov market-place in Moscow, and not long ago I heard that he had died of typhoid.

Я очень дружно жил с Павлом Одинцовым; впоследствии из него выработался хороший мастер, но его ненадолго хватило, к тридцати годам он начал дико пить, потом я встретил его на Хитровом рынке в Москве босяком и недавно слышал, что он умер в тифе.

It is painful to remember how many good people in my life I have seen senselessly ruined.

Жутко вспомнить, сколько хороших людей бестолково погибли на моем веку!

People of all nations wear themselves out, and to ruin themselves comes natural, but nowhere do they wear themselves out so terribly quickly, so senselessly, as in our own Russia.

Все люди изнашиваются и - погибают, это естественно; но нигде они не изнашиваются так страшно быстро, так бессмысленно, как у нас, на Руси...

Then he was a round-headed boy two years older than myself; he was lively, intelligent, and upright; he was talented, for he could draw birds, cats, and dogs excellently, and was amazingly clever in his caricatures of the workmen, always depicting them as feathered. Sitanov was shown as a sad-looking wood-cock standing on one leg, Jikharev as a cock with a torn comb and no feathers on his head; sickly Davidov was an injured lapwing.

Тогда он был круглоголовым мальчонком, года на два старше меня, бойкий, умненький и честный, он был даровит: хорошо рисовал птиц, кошек и собак и удивительно ловко делал карикатуры на мастеров, всегда изображая их пернатыми Ситанова - печальным куликом на одной ноге, Жихарева - петухом, с оторванным гребнем, без перьев на темени, больного Давидова - жуткой пигалицей.

But best of all was his drawing of the old chaser, Golovev, representing him as a bat with large whiskers, ironical nose, and four feet with six nails on each.

Но всего лучше ему удавался старый чеканщик Г оголев, в виде летучей мыши с большими ушами, ироническим носом и маленькими ножками о шести когтях каждая.

From the round, dark face, white, round eyes gazed forth, the pupils of which looked like the grain of a lentil. They were placed crossways, thus giving to the face a lifelike and hideous expression.

С круглого темного лица смотрели белые кружки глаз, зрачки были похожи не зерна чечевицы и стояли поперек глаз,- это давало лицу живое и очень гнусное выражение.

The workmen were not offended when Pavl showed them the caricatures, but the one of Golovev made an unpleasant impression on them all, and the artist was sternly advised:

Мастера не обижались, когда Павел показывал карикатуры, но карикатура Гоголева у всех вызвала неприятное впечатление, и художнику строго советовали.

"You had better tear it up, for if the old man sees it, he will half kill you!"

- Ты лучше порви-ка, а то старик увидит, пришибет тебя!

The dirty, putrid, everlastingly drunk old man was tiresomely pious, and inextinguishably malicious. He vilified the whole workshop to the shopman whom the mistress was about to marry to her niece, and who for that reason felt himself to be master of the whole house and the workpeople.

Грязный и гнилой, вечно пьяный, старик был назойливо благочестив, неугасимо зол и ябедничал на всю мастерскую приказчику, которого хозяйка собиралась женить на своей племяннице и который поэтому уже чувствовал себя хозяином всего дома и людей.

The workmen hated him. but thcj were afraid of him, and for th€ same reason were afraid of Golovev, too.

Мастерская ненавидела его, но боялась, поэтому боялась и Гоголева.

Pavl worried the chaser furiously and in all manner of ways, just as if he had set before himself the aim of never allowing Golovev to have a moment's peace.

Павел неистово и всячески изводил чеканщика, точно поставил целью своей не давать Гоголеву ни минуты покоя.

I helped him in this with enthusiasm, and the workshop amused itself with our pranks, which were al - most always pitilessly coarse. But we were warned:

Я тоже посильно помогал ему в этом, мастерская забавлялась нашими выходками, почти всегда безжалостно грубыми, но предупреждала нас:

"You will get into trouble, children!

- Попадет вам, ребята!

Kouzka-Juchek will half kill you!"

Вышибет вас Кузька-жучок!

Kouzka-Juchek was the nickname of the shopman, which was given to him on the quiet by the workshop.

Кузька-жучок - это прозвище приказчика, данное ему мастерской.

The warning did not alarm us. We painted the face of the chaser when he was asleep. One day when he was in a drunken slumber we gilded his nose, and it was three days before he was able to get the gold out of the holes in his spongy nose.

Предостережения не пугали нас, мы раскрашивали сонному чеканщику лицо; однажды, когда он спал пьяный, вызолотили ему нос, он суток трое не мог вывести золото из рытвин губчатого носа.

But every time that we succeeded in infuriating the old man, I remembered the steamboat, and the little Viatski soldier, and I was conscious of a disturbance in my soul.

Но каждый раз, когда нам удавалось разозлить старика, я вспоминал пароход, маленького вятского солдата, и в душе у меня становилось мутно.

In spite of his age, Golovev was so strong that he often beat us, falling upon us unexpectedly; he would beat us and then complain of us to the mistress.

Несмотря на возраст, Гоголев был все-таки так силен, что часто избивал нас, нападая врасплох; изобьет, а потом пожалуется хозяйке.

She, who was also drunk every day, and for that reason always kind and cheerful, tried to frighten us, striking her swollen hands on the table, and crying:

Она - тоже пьяненькая каждый день и потому всегда добрая, веселая старалась испугать нас, стучала опухшими руками по столу и кричала:

"So you have been saucy again, you wild beast?

- Опять вы, беси, озорничаете?

He is an old man, and you ought to respect him!

Он - старенький, его уважать надо!

Who was it that put photographic solution in his glass, instead of wine?"

Кто это ему в рюмку вместо вина - фотогену налил?

"We did."

- Это мы...

The mistress was amazed.

Хозяйка удивлялась:

"Good Lord, they actually admit it!

- А, батюшки, да они еще и сознаются!

Ah, accursed ones, you ought to respect old men!"

А, окаянные... Стариков уважать надо!

She drove us away, and in the evening she complained to the shopman, who spoke to me angrily:

Она выгоняла нас вон, а вечером жаловалась приказчику, и тот говорил мне сердито:

"How can you read books, even the Holy Scriptures, and still be so saucy, eh?

- Как же это ты: книжки читаешь, даже священное писание, и - такое озорство, а?

Take care, my brother!"

Гляди, брат!

The misjtress was solitary and touchingly sad. Sometimes when she had been drinking sweet liqueurs, she would sit at the window and sing:

Хозяйка была одинока и трогательно жалка; бывало, напьется сладких наливок, сядет у окна и поет:

"No one is sorry for me,

Никто меня не пожалеёт,

And pity have I from none;

И никому меня не жаль,

What my grief is no one knows;

Никто тоски моёй не знаёт,

To whom shall I tell my sorrow."

Кому скажу мою печаль!

And sobbingly she drawled in the quavering voice of age:

И, всхлипывая, тянет старческим дрожащим голосом:

"U- oo - oc."

- Ю-у-у...

One day I saw her going down the stairs with a jug of warm milk in her hands, but suddenly her legs gave way under her. She sat down, and descended the stairs, sadly bumping from step to step, and never letting the jug out of her hand.

Однажды я видел, как она, взяв в руки горшок топленого молока, подошла к лестнице, но вдруг ноги ее подогнулись, она села и поехала вниз по лестнице, грузно шлепаясь со ступеньки на ступеньку и не выпуская горшка из рук.

The milk splashed over her dress, and she, with her hands outstretched, cried angrily to the jug:

Молоко выплескивалось на платье ей, а она, вытянув руки, сердито кричала горшку:

"What is the matter with you, satyr?

- Что ты, лешой?

Where are you going?"

Куда ты?

Not stout, but soft to flabbiness, she looked like an old cat which had grown beyond catching mice, and, languid from overfeeding, could do no more than purr, dwelling sweetly on the memories of past triumphs and pleasures.

Не толстая, но мягкая до дряблости, она была похожа на старую кошку, которая уже не может ловить мышей, а, отягченная сытостью, только мурлычет, сладко вспоминая о своих победах и удовольствиях.

"Here," said Sitanov, frowning thoughtfully, "was a large - business, a fine workshop, and clever men labored at this trade; but now that is all done with, all gone to ruin, all directed by the paws of Kuzikin I .

- Вот,- говорил Ситанов, задумчиво хмурясь,-было большое дело, хорошая мастерская, трудился над этим делом умный человек, а теперь всё хинью идет, всё в Кузькины лапы направилось!

It is a case of working and working, and all for strangers!

Работали-работали, а всё на чужого дядю!

When one thinks of this, a sort of spring seems to break in one's head. One wants to do nothing, - a fig for any kind of work I- just to lie on the roof, lie there for the whole summer and look up into the sky."

Подумаешь об этом, и вдруг в башке лопнет какая-то пружинка ничего не хочется, наплевать бы на всю работу да лечь на крышу и лежать целое лето, глядя в небо...

Pavl Odintzov also appropriated these thoughts of Sitanov, and smoking a cigarette which had been given him by his elders, philosophized about God, drunkenness, and women. He enlarged on the fact that all work disappears; certain people do it and others destroy it, neither valuing it nor understanding it.

Павел Одинцов тоже усвоил эти мысли Ситанова и, раскуривая папиросу приемами взрослого, философствовал о боге, о пьянстве, женщинах и о том, что всякая работа исчезает, одни что-то делают, а другие разрушают сотворенное, не ценя и не понимая его.

At such times his sharp, pleasant face frowned, aged. He would sit on his bed on the floor, embracing his knees, and look long at the blue square of the window, at the roof of the shed which lay under a fall of snow, and at the stars in the winter sky.

В такие минуты его острое, милое лицо морщилось, старело, он садился на постель на полу, обняв колени, и подолгу смотрел в голубые квадраты окон, на крышу сарая, притиснутого сугробами снега, на звезды зимнего неба.

The workmen snored, or talked in their sleep; one of them raved, choking with words; in the loft, Davidov coughed away what was left of his life.

Мастера храпят, мычат во сне, кто-то бредит, захлебываясь словами, на полатях выкашливает остатки своей жизни Давидов.

In the corner, body to body, wrapped in an iron-bound sleep of intoxication, lay those "slaves of God" - Kapendiukhin, Sorokhin, Pcrshin; from the walls icons with - out faces, hands, or feet looked forth.

В углу, телом к телу, валяются окованные сном и хмелем "рабы божий" Капендюхин, Сорокин, Першин; со стен смотрят иконы без лиц, без рук и ног.

There was a close smell of bad eggs, and dirt, which had turned sour in the crevices of the floor.

Душит густой запах олифы, тухлых яиц, грязи, перекисшей в щелях пола.

"How I pity them all!" whispered Pavl. "Lord!"

- До чего же мне жалко всех! - шепчет Павел.-Господи!

This pity for myself and others disturbed me more and more.

Эта жалость к людям и меня всё более беспокоит.

To us both, as I have said before, all the workmen seemed to be good people, but their lives were bad, unworthy of them, unbearably dull.

Нам обоим, как я сказал уже, все мастера казались хорошими людьми, а жизнь - была плоха, недостойна их, невыносимо скучна.

At the time of the winter snowstorms, when everything on the earth - the houses, the trees - was shaken, howled, and wept, and in Lent, when the melancholy bells rang out, the dullness of it all flowed over the workshop like a wave, as oppressive as lead, weighing people down, killing all that was alive in them, driving them to the tavern, to women, who served the same purpose as vodka in helping them to forget.

В дни зимних вьюг, когда все на земле дома, деревья - тряслось, выло, плакало и великопостно звонили унылые колокола, скука вливалась в мастерскую волною, тяжкой, как свинец, давила людей, умерщвляя в них всё живое, вытаскивая в кабак, к женщинам, которые служили таким же средством забыться, как водка.

On such evenings books were of no use, so Pavl and I tried to amuse the others in our own way: smearing our faces with soot and paint, dressing ourselves up and playing different comedies composed by ourselves, heroically fighting against the boredom till we made them laugh.

В такие вечера - книги не помогали, и тогда мы с Павлом старались развлечь людей своими средствами: мазали рожи себе сажей, красками, украшались пенькой и, разыгрывая разные комедии, сочиненные нами, героически боролись со скукой, заставляя людей смеяться.

Remembering the

Вспомнив

"Account of how the soldier saved Peter the Great," I turned this book into a conversational form, and climbing on to Davidov's pallet-bed, we acted thereon cheerfully, cutting off the head of an imaginary Swede. Our audience burst out laughing.

"Предание о том, как солдат спас Петра Великого", я изложил эту книжку в разговорной форме, мы влезали на полати к Давидову и лицедействовали там, весело срубая головы воображаемым шведам; публика - хохотала.

They were especially delighted with the legend of the Chinese devil, Sing-U-Tongia. Pashka represented the unhappy devil who had planned to do a good deed, and I acted all the other characters - the people of the field, subjects, the good soul, and even the stones on which the Chinese devil rested in great pain after each of his unsuccessful attempts to perform a good action.

Ей особенно нравилась легенда о китайском чёрте Цинги Ю-Тонге; Пашка изображал несчастного чёрта, которому вздумалось сделать доброе дело, а я всё остальное: людей обоего пола, предметы, доброго духа и даже камень, на котором отдыхал китайский чёрт в великом унынии после каждой из своих безуспешных попыток сотворить добро.

Our audience laughed loudly, and I was amazed when I saw how easily they could be made to laugh. This facility provoked me unpleasantly.

Публика хохотала, а я удивлялся, как легко можно было заставить ее смеяться,- эта легкость неприятно задевала меня.

"Ach, clowns," they cried. "Ach, you devils!"

- Ах, паяцы! - кричали нам.- Ах, супостаты!

But the further I went, the more I was troubled with the thought that sorrow appealed more than joy to the hearts of these people.

Но чем дальше, тем более назойливо думалось мне, что душе этих людей печаль ближе радости.

Gaiety has no place in their lives, and as such has no value, but they evoke it from under their burdens, as a contrast to the dreamy Russian sadness.

Веселье у нас никогда не живет и не ценится само по себе, а его нарочито поднимают из-под спуда как средство умерить русскую сонную тоску.

The inward strength of a gaiety which lives not of itself not because it wishes to live, but because it is aroused by the call of sad days, is suspect.

Подозрительна внутренняя сила веселья, которое живет не само по себе, не потому, что хочет, просто - хочет жить, а является только по вызову печальных дней.

And too often Russian gaiety changes suddenly into cruel tragedy.

И слишком часто русское веселье неожиданно и неуловимо переходит в жестокую драку.

A man will be dancing as if he were breaking the shackles which bound him. Suddenly a ferocious wild beast is let loose in him, and with the unreasoning anguish of a wild beast he will throw himself upon all who come in his way, tear them in pieces, bite them, destroy them.

Пляшет человек, словно разрывая путы, связавшие его, и вдруг, освобождая в себе жесточайшего зверя, в звериной тоске бросается на всех и всё рвет, грызет, сокрушает...

This intense joy aroused by exterior forces irritated me, and stirred to self-oblivion, I began to compose and act suddenly created fantasies - for I wanted so much to arouse a real, free, and unrestrained joy in these people.

Это натужное веселье, разбуженное толчками извне, раздражало меня, и, до самозабвения возбужденный, я начинал рассказывать и разыгрывать внезапно создавшиеся фантазии,- уж очень хотелось мне вызвать истинную, свободную и легкую радость в людях!

I succeeded in some measure. They praised me, they were amazed at me, but the sadness which I had almost succeeded in shaking off, stole back again, gradually growing denser and stronger, harassing them.

Чего-то я достигал, меня хвалили, мне удивлялись, но тоска, которую мне как будто удавалось поколебать, снова медленно густела и крепла, пригнетая людей.

Gray Larionovich said kindly:

Серый Ларионыч ласково говорил:

"Well, you are an amusing fellow, God bless you!"

- Ну, и забавник ты, господь с тобой!

"He is a boon to us," Jikharev seconded him. "You know, Maxim, you ought to go into a circus, or a theater; you would make a good clown."

- Утешитель,- поддерживал его Жихарев.- Ты, Максимыч, направляй себя в цирк али в театр, из тебя должен выйти хо-ороший паяц!

Out of the whole workshop only two went to the theaters, on Christmas or carnival weeks, Kapendiukhin and Sitanov, and the older workmen seriously counseled them to wash themselves from this sin in the baptismal waters of the Jordan.

Изо всей мастерской в театр ходили, на святках и на масленице, только двое - Капендюхин и Ситанов; старшие мастера серьезно советовали им смыть этот грех купаньем в крещенской проруби на иордани.

Sitanov particularly would often urge me:

Ситанов особенно часто убеждал меня:

"Throw up everything and be an actor!"

- Брось всё, учись на актера!

And much moved, he would tell me the "sad" story of the life of the actor, Yakolev.

И, волнуясь, рассказывал печальную "Жизнь актера Яковлева".

"There, that will show you what may happen!"

- Вот что может быть!

He loved to tell stories about Marie Stuart, whom he called "the rogue," and his peculiar delight was the "Spanish nobleman."

Он любил рассказывать о королеве Марии Стюарт, называя ее "шельмой", а особенно восхищался "Испанским дворянином".

"Don Csesar de Bazan was a real nobleman. Maximich!

- Дон Сезар де Базан - это, Максимыч, благороднейший человек!

Wonderful!"

Удивительный!

There was something of the "Spanish nobleman" about himself. One day in the market-place, in front of the fire-station, three firemen were amusing themselves by beating a peasant. A crowd of people, numbering about forty persons, looked on and cheered the soldiers.

В нем самом было что-то от "Испанского дворянина": однажды на площади перед каланчой трое пожарных, забавляясь, били мужика; толпа людей, человек в сорок, смотрела на избиение и похваливала солдат.

Sitanov threw himself into the brawl. With swinging blows of his long arms he struck the firemen, lifted the peasant, and carried him into the crowd, crying:

Ситанов бросился в драку, хлесткими ударами длинных рук посшибал пожарных, поднял мужика и сунул его к людям, крикнув:

"Take him away!"

- Уведите!

But he remained behind himself, one against three. The yard of the fire-station was only about ten steps away; they might easily have called others to their aid and Sitanov would have been killed. But by good luck the firemen were frightened and ran away into the yard.

А сам остался, один против троих; пожарный двор был в десятке шагов, солдаты могли позвать помощь и Ситанова избили бы, но, на его счастье, пожарные, испугавшись, убежали во двор.

"Dogs!" he cried after them.

- Собаки! - крикнул он вслед им.

On Sunday the young people used to attend boxing-matches held in the Tyessni yard behind the Petro - pavlovski churchyard, where sledge-drivers and peasants from the adjacent villages assembled to fight with the workmen.

По воскресеньям молодежь ходила на кулачные бои к лесным дворам за Петропавловским кладбищем, куда собирались драться против рабочих ассенизационного обоза и мужиков из окрестных деревень.

The wagoners put up against the town an eminent boxer, a Mordovan giant with a small head, and large eyes always full of tears.

Обоз ставил против города знаменитого бойца -мордвина, великана, с маленькой головой и больными глазами, всегда в слезах.

Wiping away the tears with the dirty sleeve of his short caftan, he stood before his backers with his legs planted widely apart, and challenged good-naturedly:

Вытирая слезы грязным рукавом короткого кафтана, он стоял впереди своих, широко расставя ноги, и добродушно вызывал:

"Come on, then; what is the matter with you? Are you cold?'

- Выходите, что ли, а то - зябко!

Kapendiukhin was set up against him on our side, and the Mordovan always beat him.

Против него с нашей стороны выступал Капендюхин, и всегда мордвин бил его.

But the bleeding, panting Cossack said:

Но, окровавленный, задыхающийся, казак упрямо твердил:

"I'll lick that Mordovan if I die for it!"

- Жив быть не хочу, а - одолею мордву!

In the end, that became the one aim of his life. He even went to the length of giving up vodka, rubbed his body with snow before he went to sleep, ate a lot of meat, and to develop his muscles, crossed himself many times every evening with two pound weights.

Это, наконец, стало целью его жизни, он даже отказался пить водку, перед сном вытирал тело снегом, ел много мяса и, развивая мускулы, каждый вечер многократно крестился двухпудовой гирей.

But this did not avail him at all.

Но и это не помогало ему.

Then he sewed a piece of lead inside his gloves, and boasted to Sitanov:

Тогда он зашил в рукавицы куски свинца и похвастался Ситанову:

"Now we will finish the Mordovan!"

- Теперь - конец мордве!

Sitanov sternly warned him:

Ситанов строго предупредил его:

"You had better throw it away, or I will give you away before the fight."

- Брось, а то я тебя выдам перед боем!

Kapendiukhin did not believe him, but when the time for the fight arrived, Sitanov said abruptly to the Mordovan:

Капендюхин не поверил ему, но когда пришли на бой, Ситанов вдруг сказал мордвину:

"Step aside, Vassili Ivanich; I have something to Bay to Kapendiukhin first!"

- Отступись, Василий Иваныч, сначала я с Капен-дюхиным схвачусь!

The Cossack turned purple and roared:

Казак побагровел и заорал:

"I have nothing to do with you; go away!"

- Я с тобой не буду, уйди!

"Yes, you have!" said Sitanov, and approaching him, he looked into the Cossack's face with a compelling glance.

- Будешь,- сказал Ситанов и пошел на него, глядя в лицо казака пригибающим взглядом.

Kapendiukhin stamped on the ground, tore the gloves from his hands, thrust them in his breast, and went quickly away from the scene of his fight.

Капендюхин затоптался на месте, сорвал рукавицы с рук, сунул их за пазуху и быстро ушел с боя.

Both our side and the other were unpleasantly surprised, and a certain important personage said angrily to Sitanov:

И наша и вражья сторона были неприятно удивлены, какой-то почтенный человек сказал Ситанову сердито:

"That is quite against the rules, brother, - to bring private affairs to be settled in the world of the prize ring!"

- Это, братец мой, вовсе не закон, чтобы домашние дела на мирском бою решать!

They fell upon Sitanov from all sides, and abused him. He kept silence for a long time, but at length he said to the important personage:

На Ситанова лезли со всех сторон, ругая его. он долго молчал, но наконец сказал почтенному человеку:

"Am I to stand by and see murder done?"

- А ежели я убийство отвел?

The important personage at once guessed the truth, and actually taking off his cap said:

Почтенный человек сразу догадался и даже снял картуз, говоря:

"Then our gratitude is due to you!"

- Тогда с нашей стороны тебе - благодарность!

"Only don't go and spread it abroad, uncle!"

- Только ты, дядя, не звони!

"Why should I?

- Зачем?

Kapendiukhin is hardly ever the victor, and ill-success embitters a man. We understand!

Капендюхин - редкий боец, а неудачи злят человека, мы понимаем!

But in future we will have his gloves ex - amined before the contest."

А рукавички его теперь смотреть станем перед боем-то.

"That is your affair!"

- Ваше дело!

When the important personage had gone away, our side began to abuse Kapendiukhin:

Когда почтенный человек отошел, наша сторона стала ругать Ситанова:

"You have made a nice mess of it.

- Дернуло тебя, оглобля!

He would have killed his man, our Cossack would, and now we have to stay on the losing side!"

Побил бы казак-то, а теперь вот мы будем битыми ходить...

They abused him at length, captiously, to their hearts' content.

Ругали долго, привязчиво, с удовольствием.

Sitanov sighed and said:

Ситанов вздохнул и сказал:

"Oh, you guttersnipes!"

- Эх вы, шантрапа...

And to the surprise of everyone he challenged the Mordovan to a single contest. The latter squared up and flourishing his fists said jokingly:

И неожиданно для всех вызвал мордвина на единоборство - тот встал в позицию, весело помахивая кулаками и балагуря

"We will kill each other."

- Побьемся, погреемся...

A good number of persons, taking hands, formed a wide, spacious circle.

Несколько человек, схватившись за руки, опрокинулись спинами на тех, кто сзади,-образовался широкий, просторный круг.

The boxers, looking at each other keenly, changed over, the right hand held out, the left on their breasts. The experienced people noticed at once that Sitanov's arms were longer than those of the Mordovan.

Бойцы зорко присматриваясь друг ко другу, переминались правые руки вперед, левые - у грудей Опытные люди тотчас заметили, что у Ситанова рука длиннее, чем у мордвина.

It was very quiet; the snow crunched under the feet of the boxers.

Стало тихо, похрустывал снег под ногами бойцов.

Some one, unable to restrain his impatience, muttered complain - ingly and eagerly:

Кто-то не выдержал напряжения, пробормотал жалобно и жадно:

"They ought to have begun by now."

- Начинали бы уж...

Sitanov flourished his right hand, the Mordovan raised his left for defense, and received a straight blow under the right arm from Sitanov's left hand. He gasped, retired, and exclaimed in a tone of satisfaction:

Ситанов замахнулся правой рукой, мордвин приподнял левую для защиты и получил прямой удар под ложечку левой рукою Ситанова, крякнул, отступил и с удовольствием сказал:

"He is young, but he Is no fool!"

- Молодой, а не дурак!

They began to leap upon one another, striking each other's breasts with blows from their mighty fists. In a few minutes not only our own people, but strangers began to cry excitedly:

Они начали прыгать друг на друга, с размаха бросая в грудь один другому тяжелые кулаки; через несколько минут и свои и чужие возбужденно кричали.

"Get your blows in quicker, image-painter!

- Прытче, богомаз!

Fix him up, embosser."

Расписывай его, чекань!

The Mordovan was a little stronger than Sitanov, but as he was considerably the heavier, he could not deal such swift blows, and received two or three to every one he gave.

Мордвин был много сильнее Ситанова, но значительно тяжелей его, он не мог бить так быстро и получал два и три удара за один.

But his seasoned body apparently did not suffer much, and he was laughing and exclaiming all the time, when, suddenly, with a heavy upward blow he put Sitanov's right arm out of joint from the shoulder.

Но битое тело мордвина, видимо, не очень страдало, он всё ухал, посмеивался и вдруг, тяжким ударом вверх, под мышку - вышиб правую руку Ситанова из плеча.

"Part them; it is a draw!" cried several voices, and, breaking the circle, the crowd gathered round the pugilists.

- Разводи - ничья! - крикнуло сразу несколько голосов, и, сломав круг, люди развели бойцов.

"He is not very strong but he is skilful, the image-painter," said the Mordovan good-naturedly.

Мордвин добродушно говорил: - Не велико силен, а ловок, богомаз!

"He will make a good boxer, and that I say before the whole world!"

Хороший боец будет, это я говорю на весь народ.

The elder persons began a general wrestling match, and I took Sitanov to the Feldsher bone-setter. His deed had raised him still higher in my esteem, had increased my sympathy with him, and his importance in my eyes.

Подростки начали общий бой, я повел Ситанова к фельдшеру-костоправу; его поступок еще больше возвысил его в моих глазах, увеличил симпатию и уважение к нему.

He was, in the main, very upright and honorable, and he felt that he had only done his duty, but the graceless Kapendiukhin made fun of him lightly.

Он был вообще очень правдив, честен и считал это как бы должностью своей, но размашистый Капендю-хин ловко подсмеивался над ним:

"Ekh, Genya, you live for show!

- Эх, Женя, напоказ живешь!

You have polished up your soul like a samovar before a holiday, and you go about boasting, 'look how brightly it shines!'

Начистил душу, как самовар перед праздником, и хвастаешься - вот светло блестит!

But your soul is really brass, and a very dull affair, too."

А душа у тебя - медная, и очень скучно с тобой...

Sitanov remained calmly silent, either working hard or copying Lermontov's verses into his note-book. He spent all his spare time in this copying, and when I suggested to him:

Ситанов спокойно молчал, усердно работая или списывая в тетрадку стихи Лермонтова; на это списывание он тратил всё свое свободное время, а когда я предложил ему:

"Why, when you have plenty of money, don't you buy the book?" he answered:

"Ведь у вас деньги-то есть, вы бы купили книгу!" - он ответил:

"No, it is better in my own handwriting."

- Нет, лучше списать своей рукой!

Having written a page in his pretty, small hand-writing, he would read softly while he was waiting for the ink to dry:

Написав страницу красивым мелким почерком, с фигурными росчерками, ожидая, когда высохнут чернила, он тихонько читал:

"Without regret, as a being apart, You will look down upon this earth, Where there is neither real happiness Nor lasting beauty."

Без сожаленья, без участья Смотреть на землю будешь ты, Где нет ни истинного счастья. Ни долговечной красоты...

And he said, half-closing his eyes:

И говорил, зажмурив глаза:

"That is true.

- Это - правда!

Ekh! and well he knows the truth, too!"

Эх, и здорово он правду знает!

The behavior (5f Sitanov to Kapendiukhin always amazed me. When he had been drinking, the Cossack always tried to pick a quarrel with his comrade, and Sitanov would go on for a long time bearing it, and saying persuasively:

Меня очень удивляли отношения Ситанова с Капен-дюхиным - выпивши, казак всегда лез драться к товарищу, Ситанов долго уговаривал его:

"That will do, let me alone!"

- Отстань! Не лезь...

And then he would start to beat the drunken man so cruelly that the workmen, who regarded internal dissensions amongst themselves merely as a spectacle, in terfered between the friends, and separated them.

А потом начинал жестоко бить пьяного, так жестоко, что мастера, относившиеся к междоусобным дракам как ко зрелищу, ввязывались в эту драку и разводили друзей.

"If we didn't stop Evgen in time, he would beat any one to death, and he would never forgive himself," they said.

- Не останови Евгенья вовремя - до смерти убьет и себя не пожалеет,говорили они.

When he was sober Kapendiukhin ceaselessly jeered at Sitanov, making fun of his passion for poetry and his unhappy romance, obscenely, but unsuccessfully trying to arouse jealousy.

Трезвый, Капендюхин тоже неутомимо издевался над Ситановьм, высмеивая его страсть к стихам и его несчастный роман, грязно, но безуспешно возбуждая ревность.

Sitanov listened to the Cossack's taunts in silence, without taking offense, and he sometimes even laughed with Kapendiukhin at himself.

Ситанов слушал издевки казака молча, безобидно, а иногда даже сам смеялся вместе с Капен-дюхиным.

They slept side by side, and at night they would feold long, whispered conversations about something.

Спали они рядом и по ночам долго шёпотом беседовали о чем-то.

These conversations gave me no peace, for I was anxious to know what these two people who were so un like each other found to talk about in such a friendly manner.

Эти беседы не давали мне покоя - хотелось знать, о чем могут дружески говорить люди, так непохожие один на другого?

But when I went near them, the Cossack veiled:

Но, когда я подходил к ним, казак ворчал:

"What do you want?"

- Тебе чего надо?

But Sitanov did not seem to see me.

А Ситанов точно не видел меня.

However, one day they called me, and the Cossack asked:

Но однажды они позвали меня, и казак спросил:

"Maximich, if you were rich, what would you do?"

- Максимыч, ежели бы ты был богат, что бы сделал?

"I would buy books."

- Книг купил бы.

"And what else?"

- А еще?

"I don't know."

- Не знаю.

"Ekh!" said Kapendiukhin, turning away from me in disgust, but Sitanov said calmly:

- Эх,- с досадой отвернулся от меня Капен дюхин, а Ситанов спокойно сказал:

"You see; no one knows that, whether they be old or young.

- Видишь - никто не знает, ни старый, ни малый!

I tell you that riches in themselves are worth nothing, unless they are applied to some special purpose."

Я тебе говорю: и богатство само по себе - ни к чему! Всё требует какого-нибудь приложения...

I asked them,

Я спросил:

"What are you talking about?"

- О чем вы говорите?

"We don't feel inclined to sleep, and so we are talking," answered the Cossack.

- Спать неохота, вот и говорим,- ответил казак.

Later, listening to them, I found that they were discussing by night those things which other people dis cussed by day - God, truth, happiness, the stupidity and cunning of women, the greediness of the rich, and the fact that life is complicated and incomprehensible.

Позднее, прислушавшись к их беседам, я узнал, что они говорят по ночам о том же, о чем люди любят говорить и днем: о боге, правде, счастье, о глупости и хитрости женщин, о жадности богатых и о том, что вся жизнь запутана, непонятна.

I always listened to their conversations eagerly; they excited me. I was pleased to think that almost every one had arrived at the same conclusion; namely, that life is evil, and that we ought to have a better form of existence!

Я всегда слушал эти разговоры с жадностью, они меня волновали, мне нравилось, что почти все люди говорят одинаково: жизнь - плоха, надо жить лучше!

But at the same time I saw that the desire to live under better conditions would have no effect, would change nothing in the lives of the work-people, in their relations one with another.

Но в то же время я видел, что желание жить лучше ни к чему не обязывает, ничего не изменяет в жизни мастерской, в отношениях мастеров друг ко другу.

All these talks, throwing a light upon my life as it lay before me, revealed at the same time, beyond it, a sort of melancholy emptiness; and in this emptiness, like specks of dust in a pond ruffled by the wind, floated people, absurdly and exasperatingly, among them those very people who had said that such a crowd was devoid of sense.

Все эти речи, освещая предо мною жизнь, открывали за нею какую-то унылую пустоту, и в этой пустоте, точно соринки в воде пруда при ветре, бестолково и раздраженно плавают люди, те самые, которые говорят, что такая толкотня бессмысленна и обижает их.

Always ready to give their opinion, they were always passing judgment on others, repeating, bragging, and starting bitter quarrels about mere trifles. They were always seriously offending one another.

Рассуждая много и охотно, всегда кого-нибудь судили, каялись, хвастались, и, возбуждая злые ссоры из-за пустяков, крепко обижали друг друга.

They tried to guess what would happen to them after death; while on the threshold of the workshop where the washstand stood, the floor-boards had rotted away. From that damp, fetid hole rose the cold, damp smell of sour earth, and it was this that made one's feet freeze. Pavl and I stopped up this hole with straw and cloths.

Пытались догадаться о том, что будет с ними после смерти, а у порога мастерской, где стоял ушат для помоев, прогнила половица, из-под пола в эту сырую, гнилую, мокрую дыру несло холодом, запахом прокисшей земли, от этого мерзли ноги; мы с Павлом затыкали эту дыру сеном и тряпками.

We often said that the boards should be renewed, but the hole grew larger and larger, and in bad weather fumes rose from it as from a pipe. Every one caught cold, and coughed.

Часто говорили о том, что надо переменить половицу, а дыра становилась всё шире, во дни вьюг из нее садило, как из трубы, люди простужались, кашляли.

The tin ventilator in the fortochka squeaked, and when some one had oiled it, though they had all been grumbling at it, Jikharev said:

Жестяной вертун форточки отвратительно визжал, его похабно ругали, а когда я его смазал маслом, Жихарев, прислушавшись, сказал:

"It is dull, now that the fortochka has stopped squeaking."

- Не визжит форточка, и - стало скушней...

To come straight from the bath and lie down on a dirty, dusty bed, in the midst of dirt and bad smells, did not revolt any one of them.

Приходя из бани, ложились в пыльные и грязные постели - грязь и скверные запахи вообще никого не возмущали.

There were many insignificant trifles which made our lives unbearable. which might easily have been remedied, but no one took the trouble to do anything.

Было множество дрянных мелочей, которые мешали жить, их можно было легко извести, но никто не делал этого.

They often said:

Часто говорили:

"No one has any mercy upon human creatures, -neither God nor we ourselves."

- Никто людей не жалеет, ни бог, ни сами себя...

But when Pavl and I washed dying Davidov, who was eaten up with dirt and insects, a laugh was raised against us. They took off their shirts and invited us to search them, called us blockheads, and jeered at us as if we had done something shameful and very ludicrous.

Но когда мы, я и Павел, вымыли изъеденного грязью и насекомыми, умирающего Давидова, нас подняли на смех, снимали с себя рубахи, предлагая нам обыскать их, называли банщиками и вообще издевались так, как будто мы сделали что-то позорное и очень смешное.

From Christmas till the beginning of Lent drew near, Davidov lay in the loft, coughing protractedly, spitting blood, which, if it did not fall into the wash-hand basin, splashed on the floor. At night he woke the others with his delirious shrieks.

С Рождества вплоть до великого поста Давидов лежал на полатях, затяжно. кашляя, плевал вниз шматками пахучей крови, не попадая в ушат с помоями, кровь шлепалась на пол; по ночам он будил людей бредовыми криками.

Almost every day they said:

Почти каждый день говорили:

"We must take him to the hospital!"

- Надо бы его в больницу свезти!

But it turned out that Davidov's passport had expired. Then he seemed better, and they said:

Но сначала у Давидова оказался просроченным паспорт, потом ему стало лучше, а под конец решили:

"It is of no consequence after all; he will soon be dead!"

- Всё равно скоро умрет!

And he would say to himself:

Он и сам обещал:

"I shall soon be gone!"

- Я - скоро!

He was a quiet humorist and also tried to relieve the dullness of the workshop by jokes, hanging down his dark bony face, and saying in a wheezy voice:

Он был тихий юморист и тоже всегда старался разогнать злую скуку мастерской шуточками,-свесит вниз темное костлявое лицо и свистящим голосом возглашает:

"Listen, people, to the voice of one who ascended to the loft.

- Народ, слушай голос вознесенного на полати... И складно говорил грустную чепуху:

"In the loft I live,

На полатях я живу,

Early do I wake;

Просыпаюсь рано,

Asleep or awake

И во сне и наяву

Cockroaches devour me."

Едят меня тараканы...

"He is not downhearted!" exclaimed his audience.

- Не унывает! - восхищалась публика.

Sometimes Pavl and I went to him, and he joked with difficulty.

Иногда я с Павлом забирался к нему,- он шутил натужно:

"With what shall I regale you, my dear guests?

- Чем потчевать, дорогие гости?

A fresh little spider - would you like that?"

Паучка свеженького - не желаете?

He died slowly, and he grew very weary of it. He said with unfeigned vexation:

Умирал он медленно, и это очень надоело ему; он говорил с искренней досадой:

"It seems that I can't die, somehow; it is really a calamity!"

- Никак не могу помереть, просто беда!

His fearlessness in the face of death frightened Pavl very much. He awoke me in the night and whispered:

Его бесстрашие перед смертью очень пугало Павла, он будил меня по ночам и шептал:

"Maximich, he seems to be dying.

- Максимыч, кажись, помер он...

Suppose he dies in the night, when we are lying beneath him - Oh, Lord!

Вот помрет ночью, а мы будем лежать под ним, ах, господи!

I am frightened of dead people."

Боюсь я покойников...

Or he would say:

Или говорил:

"Why was he born?

- Ну, что жил, зачем?

Not twenty-two years have passed over his head and he is dying."

Двадцать лет не минуло, а уж умирает...

Once, on a moonlight night he awoke, and gazing with wide-open, terrified eyes said:

Однажды, лунною ночью, он разбудил меня и, глядя испуганно вытаращенными глазами, сказал:

"Listen!"

- Слушай!

Davidov was croaking in the loft, saying quickly and clearly:

На полатях хрипел Давидов, торопливо и четко говоря:

"Give it to me - give - "

- Дай-ко сюда, да-ай...

Then he began to hiccup.

Потом начал икать.

"He is dying, by God he is; you see!" said Pavl agitatedly.

- Умирает, ей-богу, вот увидишь! - волновался Павел.

I had been carrying snow from the yard into the fields all day, and I was very sleepy, but Pavl begged me:

Я весь день возил на себе снег со двора в поле, очень устал, мне хотелось спать, но Павел просил меня:

"Don't go to sleep, please; for Christ's sake don't go to sleep!"

- Не спи, пожалуйста, Христа ради, не спи!

And suddenly getting on to his knees, he cried f renziedly:

И вдруг, вскочив на колени, неистово закричал:

"Get up! Davidov is dead!"

- Вставайте, Давидов помер!

Some of them awoke; several figures rose from the beds; angry voices were raised, asking questions.

Кое-кто проснулся, с постелей поднялось несколько фигур, раздались сердитые вопросы.

Kapendiukhin climbed up into the loft and said in a tone of amzement:

Капендюхин влез на полати и удивленно сказал:

"It is a fact; he is dead, although he is still warm."

- В сам-деле умер будто... хоша - тепленький...

It was quiet now.

Стало тихо.

Jikharev crossed himself, and wrapping himself round in his blanket, said:

Жихарев перекрестился и, кутаясь в одеяло, сказал:

"Well, he is in the Kingdom of Heaven now!"

- Ну что ж, царство ему небесное!

Some one suggested:

Кто-то предложил:

"Let us carry him into the vestibule."

- В сени бы его вынести...

Kapendiukhin climbed down from the loft and glanced through the window.

Капендюхин слез с полатей, поглядел в окно.

"Let him lie where he is till the morning; he never hurt any one while he was alive."

- Пускай полежит до утра, он и живой не мешал никому...

Pavl, hiding his head under the pillow, sobbed.

Павел, спрятав голову под подушку, рыдал.

But Sitanov did not even wake!

А Ситанов - не проснулся.

CHAPTER XV

XV

THE snow melted away from the fields; the wintry clouds in the sky passed away; wet snow and rain fell upon the earth; the sun was slower and slower in performing his daily journey; the air grew warmer; and it seemed that the joyful spring had already arrived, sportively hiding herself behind the fields, and would soon burst upon the town itself.

Таяли снега в поле, таяли зимние облака в небе, падая на землю мокрым снегом и дождем; всё медленнее проходило солнце свой дневной путь, теплее становился воздух, казалось, что пришло уже весеннее веселье, шутливо прячется где-то за городом в полях и скоро хлынет на город.

In the streets there was brown mud; streams ran along the gutters; in the thawed places of Arestantski Square the sparrows hopped joyfully.

На улицах рыжая грязь, около панелей бегут ручьи, на проталинах Арестантской площади весело прыгают воробьи.

And in human creatures, also, was apparent the same excitement as was shown by the sparrows.

И в людях заметна воробьиная суетливость.

Above the sounds of spring, almost uninterruptedly from morning to night, rang out the Lenten bells, stirring one's heart with their muffled strokes. In that sound, as in the speech of an old man, there was hidden something of displeasure, as if the bells had said with cold melancholy:

Над весенним шумом, почти непрерывно с утра до вечера, течет великопостный звон, покачивая сердце мягкими толчками,- в этом звоне, как в речах старика, скрыто нечто обиженное, кажется, что колокола обо всем говорят с холодным унынием:

"Has been, this has been, has been - " On my nameday the workmen gave me a small, beautifully painted image of Alexei, the man of God, and Jikharev made an impressive, long speech, which I remember very well.

"Было-о, было это, было-о..." В день моих именин мастерская подарила мне маленький, красиво написанный образ Алексия - божия человека, и Жихарев внушительно сказал длинную речь, очень памятную мне.

"What are you?" said he, with much play of finger and raising of eyebrows. "Nothing more than a small boy, an orphan, thirteen years old - and I, nearly four times your age, praise you and approve of you, because you always stand with your face to people and not sideways!

- Кто ты есть? - говорил он, играя пальцами, приподняв брови.- Не больше как мальчишка, сирота, тринадцати годов от роду, а я - старше тебя вчетверо почти и хвалю тебя, одобряю за то, что ты ко всему стоишь не боком, а лицом!

Stand like that always, and you will be all right!"

Так и стой всегда, это хорошо!

He spoke of the slaves of God, and of his people, but the difference between people and slaves I could never understand, and I don't believe that he understood it himself.

Говорил он о рабах божьих и о людях его, но разница между людьми и рабами осталась непонятной мне, да и ему, должно быть, неясна была.

His speech was long-winded, the workshop was laughing at him, and I stood, with the image in my hand, very touched and very confused, not knowing what I ought to do.

Он говорил скучно, мастерская посмеивалась над ним, я стоял с иконою в руках, очень тронутый и смущенный, не зная, что мне делать.

At length Kapendiukhin called out irritably:

Наконец Капендюхин досадливо крикнул оратору:

"Oh, leave off singing his praises; his ears are already turning blue!"

- Да перестань отпевать его, вон у него даже уши посинели.

Then clapping me on the shoulder, he began to praise me himself:

Потом, хлопнув меня по плечу, тоже похвалил:

"What is good in you is what you have in common with all human creatures, and not the fact that it is difficult to scold and beat you when you have given cause for it!"

- Хорошо в тебе то, что ты всем людям родня,- вот что хорошо! И не то что бить тебя, а и обругать -трудно, когда и есть за что!

They all looked at me with kind eyes, making good-natured fun of my confusion. A little more and I believe I should have burst out crying from the unexpected joy of finding myself valued by these people.

Все смотрели на меня хорошими глазами, ласково высмеивая мое смущение, еще немножко - и я бы, наверное, разревелся от неожиданной радости чувствовать себя человеком, нужным для этих людей.

And that very morning the shopman had said to Petr Vassilich, nodding his head toward me:

А как раз в это утро в лавке приказчик сказал Петру Васильеву, кивая на меня головой:

"An unpleasant boy that, and good for nothing!"

- Неприятный мальчишка и ни к чему не способный!

As usual I had gone to the shop in the morning, but at noon the shopman had said to me:

Как всегда, я с утра ушел в лавку, но после полудня приказчик сказал мне:

"Go home and clear the snow off the roof of the warehouse, and clean out the cellar."

- Иди домой, свали снег с крыши амбара и набивай погреб...

That it was my name-day he did not know, and I had thought that no one knew it.

О том, что я именинник, он не знал; я был уверен, что и никто не знает об этом.

When the ceremony of congratulations had finished in the work - shop, I changed my clothes and climbed up to the roof of the shed to throw off the smooth, heavy snow which had accumulated during that winter.

Когда кончилась церемония поздравлений в мастерской, я переоделся, убежал на двор и залез на крышу сарая сбрасывать плотный, тяжелый снег, обильный в эту зиму.

But being excited, I forgot to close the door of the cellar, and threw all the snow into it.

Но, взволнованный, я позабыл отворить дверь погреба и завалил ее снегом.

When I jumped down to the ground, I saw my mistake, and set myself at once to get the snow away from the door. Being wet, it lay heavily; the wooden spade moved it with difficulty; there was no iron one, and I broke the spade at the very moment when the shopman appeared at the yard-gate. The truth of the Russian proverb, "Sorrow follows on the heels of joy," was proved to me.

Соскочив на землю и видя эту ошибку, я тотчас принялся откидывать снег от двери; сырой, он крепко слежался; деревянная лопата с трудом брала его, железной не было, и я сломал лопату как раз в тот момент, когда в калитке появился приказчик; оправдалась русская пословица: "За радостью горе по пятам ходит".

"So - o - o!" said the shopman derisively, "you are a fine workman, the devil take you!

- Та-ак,- насмешливо сказал приказчик, подходя ко мне.- Эх ты, работник, чёрт бы тебя побрал!

If I get hold of your senseless blockhead - " He flourished the blade of the shovel over me. I move away, saying angrily:

Вот хвачу тебя по безумной твоей башке... Он замахнулся на меня стержнем лопаты, я отодвинулся и сказал сердито:

"I wasn't engaged as a yardman, anyhow."

- Да ведь я не в дворники нанялся к вам...

He hurled the stick against my legs. I took up a snowball and threw it right in his face. He ran away snorting, and I left off working, and went into the workshop.

Он швырнул палкой в ноги мне, я схватил ком снега и угодил ему в лицо; он убежал, фыркая, а я, бросив работу, ушел в мастерскую.

In a few minutes his fiancee came running downstairs. She was an agile maiden, with pim - ples on her vacant face.

Через несколько минут сверху сбежала его невеста, вертлявая девица в прыщах на пустом лице.

"Maximich, you are to go upstairs!"

- Максимыча наверх!

"I am not going!" I said.

- Не пойду,- сказал я.

Larionich asked in an amazed undertone:

Ларионыч спросил тихо и удивленно:

"What is this? You are not going "?"

- Как это - не пойдешь?

I told him about the affair. With an anxious frown he went upstairs, muttering to me:

Я сообщил ему, в чем дело; озабоченно нахмурившись, он пошел наверх, сказав мне вполголоса:

"Oh, you impudent youngster - " The workshop resounded with abuse ©f the shop-man, and Kapendiukhin said:

- Экой ты, брат, дерзкой... Мастерская загудела, поругивая приказчика; Ка-пендюхин сказал:

"Well, they will kick you out this time!"

- Ну, теперь тебя вышибут!

This did not alarm me.

Это меня не пугало.

My relations with the shopman had already become unbearable. His hatred of me was undisguised and became more and more acute, while, for my part, I could not endure him. But what I wanted to know was: why did he behave so absurdly to me"?

Мои отношения с приказчиком давно уже стали невыносимы,- он ненавидел меня упрямо и всё более остро, я тоже терпеть его не мог, но я хотел понять, почему он так нелепо относится ко мне.

He would throw coins about the floor of the shop, and when I was sweeping, I found them, and laid them on the counter in the cup which contained the small money kept for beggars.

Он разбрасывал по полу лавки серебряные монеты; подметая пол, я находил их и складывал на прилавке в чашку, где лежали гроши и копейки для нищих.

When I guessed what these frequent finds meant I said to him:

Когда я догадался, что значат эти частые находки, я сказал приказчику:

"You throw money about in my way on purpose!"

- Вы напрасно подбрасываете мне деньги!

He flew out at me and cried incautiously:

Он вспыхнул и неосторожно закричал:

"Don't you dare to teach me! I know what I am doing!"

- Не смей учить меня, я знаю, что делаю!

But he corrected himself immediately:

Но тотчас поправился:

"And what do you mean by my throwing it about purposely?

- Как это - напрасно подбрасываю?

It falls about itself."

Они сами падают...

He forbade me to read the books in the shop, saying:

Он запретил мне читать в лавке книги, сказав:

"That is not for you to trouble your head about I

- Это не твоего ума дело!

What! Have you an idea of becoming a valuer, sluggard?'

Что ты - в начетчики метишь, дармоед?

He did not cease his attempts to catch me in the theft of small money, and I realised that if, when I was sweeping the floor, the coin should roll into a crevice between the boards, he would declare that I had stolen it.

Он не прекращал своих попыток поймать меня двугривенными, и я понимал, что если в то время, как метешь пол, монета закатится в щель - он будет убежден, что я украл ее.

Then I told him again that he had better give up that game, but that same day, when I re - turned from the tavern with the boiling water, I heard him suggesting to the newly engaged assistant in the neighboring shop:

Тогда я ему еще раз предложил оставить эту игру, но в тот же день, возвращаясь из трактира с кипятком, я услыхал, как он внушает недавно нанятому приказчику соседа:

"Egg him on to steal psalters. We shall soon be having three hampers of them."

- Ты научи его Псалтырь украсть - скоро мы Псалтыри получим, три короба...

I knew that they were talking about me, for when I entered the shop they both looked confused; and besides these signs, I had grounds for suspecting them of a foolish conspiracy against me.

Я понял, что речь идет обо мне,- когда я вошел в лавку, они оба смутились, но, и кроме этого признака, у меня были основания подозревать их в дурацком заговоре против меня.

This was not the first time that that assistant had been in the service of the man next door. He was accounted a clever salesman, but he suffered from alco - holism; in one of his drinking bouts the master had dismissed him, but had afterwards taken him back. He was an anaemic, feeble person, with cunning eyes.

Приказчик соседа уже не в первый раз служил у него; он считался ловким торговцем, но страдал запоем; на время запоя хозяин прогонял его, а потом опять брал к себе этого худосочного и слабосильного человека с хитрыми глазами.

Apparently amiable and submissive to the slightest gesture of his master, he smiled a little, clever smile in his beard all the time, was fond of uttering sharp sayings, and exhaled the rotten smell which comes from people with bad teeth, although his own were white and strong.

Внешне кроткий, покорный каждому жесту хозяина, он всегда улыбался в бородку себе умненькой улыбочкой, любил сказать острое словцо, и от него исходил тот дрянной запах, который свойствен людям с гнилыми зубами, хотя зубы его были белы и крепки.

One day he gave me a terrible surprise; he came towards me smiling pleasantly, but suddenly seized my cap off my head and took hold of my hair.

Однажды он меня страшно удивил: подошел ко мне, ласково улыбаясь, но вдруг сбил с меня шапку И схватил за волосы.

We began to struggle. He pushed me from the gallery into the shop, trying all the time to throw me against the large images which stood about on the floor. If he had succeeded in this, I should have broken the glass, or chipped the carving, and no doubt scratched some of the costly icons.

Мы стали драться, с галереи он втолкнул меня в лавку и всё старался повалить на большие киоты, стоявшие на полу,- если бы это удалось ему, я перебил бы стекла, поломал резьбу и, вероятно, поцарапал бы дорогие иконы.

He was very weak, and I soon overcame him; when to my great amazement the bearded man sat on the floor and cried bitterly, rubbing his bruised nose.

Он был очень слаб, и мне удалось одолеть его, но тогда, к великому изумлению моему, бородатый мужчина горько заплакал, сидя-на полу и вытирая разбитый нос.

The next morning when our masters had both gone out somewhere and we were alone, he said to me in a friendly manner, rubbing the lump on the bridge of his nose and under his eyes with his finger:

А на другое утро, когда наши хозяева ушли куда-то и мы были одни, он дружески сказал мне, растирая пальцем опухоль на переносье и под самым глазом:

"Do you think that it was of my own will or desire that I attacked you?

- Думаешь - это я по своей воле и охоте навалился на тебя?

I am not a fool, you know, and I knew that you would be more than a match for me. I am a man of little strength, a tippler.

Я - не дурак, я ведь знал, что ты меня побьешь, я человек слабый, пьющий.

It was your master who told me to do it. 'Lead him on,' he said, 'and get him to break something in the shop while he is fighting you. Let him damage something, anyhow!'

Это мне хозяин велел, дай, говорит, ему выволочку, да постарайся, чтоб он у себя в лавке побольше напортил во время драки, все-таки -убыток им!

I should never have done it of my own accord; look how you have ornamented my phiz for me."

А сам я - не стал бы, вон ты как мне рожу-то изукрасил...

I believed him, and I began to be sorry for him. I knew that he lived, half-starved, with a woman who knocked him about.

Я поверил ему, и мне стало жаль его, я знал, что он живет впроголодь, с женщиной, которая колотит его.

However, I asked him:

Но я все-таки спросил его:

"And if he told you to poison a person, I suppose you would do it?"

- А если тебя заставят отравить человека -отравишь?

"He might do that," said the shopman with a pitiful smile; "he is capable of it."

- Он заставит,- сказал приказчик тихонько, с жалкой усмешечкой.- Он может...

Soon after this he asked me:

Вскоре после этого он спросил меня:

"Listen, I have not a farthing; there is nothing to eat at home; my missus nags at me. Couldn't you take an icon out of your stock and give it to me to sell, like a friend, eh?

- Слушай, у меня ни гроша, дома жрать нечего, баба - лается, стащи, друг, у себя в кладовой какую-нибудь иконку, а я продам ее, а?

Will you"?

Стащи?

Or a breviary?"

А то - Псалтырь?

I remembered the boot-shop, and the beadle of the church, and I thought: "Will this man give me away?"

Я вспомнил магазин обуви, церковного сторожа, мне подумалось: выдаст меня этот человек!

But it was hard to refuse him, and I gave him an icon. To steal a breviary worth several rubles, that I could not do; it seemed, to me a great crime.

Но трудно было отказать, и я дал ему икону, но стащить Псалтырь, стоивший несколько рублей, не решился, это казалось мне крупным преступлением.

What would you have?

Что поделаешь?

Arithmetic always lies concealed in ethics; the holy ingenuousness of "Regula - tions for the Punishment of Criminals" clearly gives away this little secret, behind which the great lie of property hides itself.

В морали всегда скрыта арифметика; святая наивность "Уложения о наказаниях уголовных" очень ясно выдает эту маленькую тайну, за которой прячется великая ложь собственности.

When I heard my shopman suggesting that this miserable man should incite me to steal psalters I was afraid.

Когда я услышал, как мой приказчик внушает этому жалкому человеку научить меня украсть Псалтырь,- я испугался.

It was clear that he knew how charitable I had been on the other's behalf, and that the man from next door had told him about the icon.

Было ясно, что мой приказчик знает, как я добр за его счет, и что приказчик соседа рассказал ему про икону.

The abominableness of being charitable at another person's expense, and the realization of the rotten trap that had been set for me - both these things aroused in me a feeling of indignation and disgust with myself and every one else.

Мерзость доброты на чужой счет и эта дрянная ловушка мне - всё вместе вызывало у меня чувство негодования, отвращения к себе и ко всем.

For several days I tormented myself cruelly, waiting for the arrival of the hamper with the books. At length they came, and when I was putting them away in the store-room, the shopman from next door came to me and asked me to give him a breviary.

Несколько дней я жестоко мучился, ожидая, когда придут короба с книгами; наконец они пришли, я разбираю их в кладовой, ко мне подходит приказчик соседа и просит дать ему Псалтырь.

Then I asked him:

Тогда я спрашиваю его:

"Did you tell my master about the icon?"

- А ты сказал моему про икону?

"1 did," he answered in a melancholy voice; "I can keep nothing back, brother."

- Сказал,- ответил он унылым голосом.- Я, брат, ничего не могу скрыть...

This utterly confounded me, and I sat on the floor staring at him stupidly, while he muttered hurriedly, confusedly, desperately miserable:

Это меня ошеломило, я сел на пол и вытаращил на него глаза, а он начал поспешно бормотать, сконфуженный, отчаянно жалкий:

"You see your man guessed - or rather, mine guessed and told yours - "

- Видишь ли, твой сам догадался, то есть это мой хозяин догадался и сказал твоему...

I thought I was lost. These people had been conspiring against me, and now there was a place ready for me in the colony for youthful criminals!

Мне показалось, что я пропал,- подсидели меня эти люди, и теперь мне уготовано место в колонии для малолетних преступников!

If that were so, nothing mattered!

Когда так - всё равно!

If one must drown, it is better to drown in a deep spot.

Уж если тонуть, так на глубоком месте.

I put a breviary into the hands of the shopman; he hid it in the sleeves of his greatcoat and went away. But he returned suddenly, the breviary fell at my feet, and the man strode away, saying:

Я сунул в руки приказчика Псалтырь, он спрятал его под пальто и пошел прочь, но тотчас повернулся, и - Псалтырь упал к моим ногам, а человек зашагал прочь, говоря:

"I won't take it!

- Не возьму!

It would be all over with you."

Пропадешь с тобой...

I did not understand these words. Why should it be all over with me?

Я не понял этих слов,- почему со мной пропадешь?

But I was very glad that he had not taken the book.

Но я был очень доволен тем, что он не взял книги.

After this my little shop-man began to regard me with more disfavor and sus - picion than ever.

После этого мой маленький приказчик стал смотреть на меня еще более сердито и подозрительно.

I remembered all this when Larionich went upstairs. He did not stay there long, and came back more depressed and quiet than usual, but before supper he said to me privately:

Всё это я вспомнил, когда Ларионыч пошел наверх; он пробыл там недолго и воротился еще более подавленно тихим, чем всегда, а перед ужином, с глазу на глаз, сказал мне:

"I tried to arrange for you to be set free from the shop, and given over to the workshop, but it was no good.

- Хлопотал, чтоб тебя освободили от лавки, отдали бы в мастерскую. Не вышло это!

Kouzma would not have it.

Кузьма не хочет.

You are very much out of favor with him."

Очень ты не по душе ему...

I had an enemy in the house, too - the shopman's fiancee, an immoderately sportive damsel. All the young fellows in the workshop played about with her; they used to wait for her in the vestibule and embrace her. This did not offend her; she only squeaked like a little dog.

В доме у меня был тоже враг - невеста приказчика, чрезмерно игривая девица; с нею играла вся молодежь мастерской, поджидая ее в сенях, обнимая; она не обижалась на это, а только взвизгивала тихонько, как маленькая собачка.

She was chewing something from morning to night; her pockets were always full of ginger - bread or buns; her jaws moved ceaselessly. To look at her vacant face with its restless gray eyes was unpleasant.

С утра до вечера она жевала, ее карманы всегда были набиты пряниками, лепешками, челюсти неустанно двигались,- смотреть на ее пустое лицо с беспокойными серенькими глазками было неприятно.

She used to ask Pavl and me riddles which always concealed some coarse obscenity, and repeated catchwords which, being said very quickly, became improper words.

Мне и Павлу она предлагала загадки, всегда скрывавшие какое-нибудь грубенькое бесстыдство, сообщала нам скороговорки, сливавшиеся в неприличное слово.

One day one of the elderly workmen said to her:

Однажды кто-то из пожилых мастеров сказал ей:

"You are a shameless hussy, my girl!"

- А и бесстыдница ты, девушка!

To which she answered swiftly, in the words of a ribald song:

Она бойко ответила словами зазорной песни:

"If a maiden is too modest, She'll never be a woman worth having."

Коли девушка стыдится, Она в бабы не годится...

It was the first time I had ever seen such a girl. She disgusted and frightened me with her coarse playfulness, and seeing that her antics were not agreeable to me, she became more and more spiteful toward me.

Я в первый раз видел такую девицу, она была противна мне и пугала меня, грубо заигрывая, а видя, что эти заигрывания не сладки для меня, становилась всё назойливее.

Once when Pavl and I were in the cellar helping her to steam out the casks of kvass and cucumbers she suggested:

Как-то раз, на погребе, когда я с Павлом помогал ей парить кадки из-под кваса и огурцов, она предложила нам:

"Would you like me to teach you how to kiss, boys?"

- Хотите, мальчики, я вас научу целоваться?

"I know how to kiss better than you do" Pavl answered, and I told her to go and kiss her future hus - band. I did not say it very politely, either.

- Я умею получше тебя,- ответил ей Павел, смеясь, а я сказал ей, чтобы она шла целоваться к жениху, и сказал это не очень любезно.

She was angry.

Она рассердилась.

"Oh, you coarse creature!

- Ах, какой грубиян!

A young lady makes herself agreeable to him and he turns up his nose. Well, I never! What a ninny!"

Барышня с ним любезничает, а он нос воротит; скажите, фря какая!

And she added, shaking a threatening finger at me:

И добавила, погрозив пальцем:

"You just wait. I will remember that of you!"

- Ну, погоди, я тебе это припомню!

But Pavl said to her, taking my part:

Павел тоже сказал ей, поддерживая меня:

"Your young man would give you something if he knew about your behavior!"

- Задаст тебе жених-то, коли узнает про твое озорство.

She screwed up her pimply face contemptuously.

Она презрительно сморщила прыщеватое лицо.

"I am not afraid of him!

- Не боюсь я его!

I have a dowry. I am much better than he is!

С моим приданым я десяток найду, получше гораздо.

A girl only has the time till she is married to amuse herself."

Девке только до свадьбы и побаловать.

She began to play about with Pavl, and from that time I found in her an unwearying calumniator.

И она начала баловать с Павлом, а я с той поры приобрел в ней неутомимую ябедницу.

My life in the shop became harder and harder. I read church books all the time. The disputes and conversations of the valuers had ceased to amuse me, for they were always talking over the same things in the same old way.

В лавке становилось всё труднее, я прочитал все церковные книги, меня уже не увлекали более споры и беседы начетчиков,- говорили они всё об одном и том же.

Petr Vassilich alone still interested me, with his knowledge of the dark side of hu - man life, and his power of speaking interestingly and enthusiastically.

Только Петр Васильев по-прежнему привлекал меня своим знанием темной человеческой жизни, своим умением говорить интересно и пылко.

Sometimes I thought he must be the prophet Elias walking the earth, solitary and vindictive.

Иногда мне думалось, что вот таков же ходил по земле пророк Елисей, одинокий и мстительный.

But each time that I spoke to the old man frankly about people, or about my own thoughts, he repeated all that I had said to the shopman, who either ridiculed me offensively, or abused me angrily.

Но каждый раз, когда я говорил со стариком откровенно о людях, о своих думах, он, благожелательно выслушав меня, передавал сказанное мною приказчику, а тот или обидно высмеивал меня, или сердито ругал.

One day I told the old man that I sometimes wrote his sayings in the note-book in which I had copied various poems taken out of books. This greatly alarmed the valuer, who limped towards me swiftly, asking anxiously:

Однажды я сказал старику, что иногда записываю его речи в тетрадь, где у меня уже записаны разные стихи, изречения из книг; это очень испугало начетчика, он быстро покачнулся ко мне и стал тревожно спрашивать:

"What did you do that for?

- Это зачем же ты?

It is not worth while, my lad.

Это, малый, не годится!

So that you may remember?

Для памяти?

No; you just give it up.

Нет, ты это брось!

What a boy you are!

Экой ты какой ведь!

Now you will give me what you have written, won't you?"

Ты дай-кось мне записки-то эти, а?

He tried long and earnestly to persuade me to either give him the notebook, or to burn it, and then he began to whisper angrily with the shopman.

Он долго и настойчиво убеждал меня, чтобы я отдал ему тетрадь или сжег ее, а потом стал сердито шептаться с приказчиком.

As we were going home, the latter said to me:

Когда мы шли домой, приказчик строго сказал мне:

"You have been taking notes? That has got to be" stopped!

- Ты какие-то записки делаешь - так чтобы этого не было!

Do you hear?

Слышал?

Only detectives do that sort of thing!"

Этим занимаются только сыщики.

Then I asked incautiously:

Я неосторожно спросил:

"And what about Sitanov?

- А как же Ситанов?

He also takes notes."

Он тоже записывает.

"Also.

- Тоже?

That long fool?"

Дурак длинный...

He was silent for a long time, and then with unusual gentleness he said:

Долго помолчав, он необычно мягко предложил:

"Listen; if you show me your note-book and Sitanov's, too, I will give you half a ruble!

- Слушай, покажи мне свою тетрадь и Ситанова тоже - я тебе полтину дам!

Only do it on the quiet, so that Sitanov does not see."

Только так сделай, чтобы Ситанов не знал, тихонько...

No doubt he thought that I would carry out his wish, and without saying another word, he ran in front of me on his short legs.

Должно быть, он был уверен, что я исполню его желание, и, не сказав ни слова больше, побежал впереди меня на коротких ножках.

When I reached the house, I told Sitanov what the shopman had proposed to me. Evgen frowned.

Дома я рассказал Ситанову о предложении приказчика, Евгений нахмурился.

"You have been chattering purposely.

- Это ты напрасно проболтался...

Now he will give some one instructions to steal both our note-books. Give me yours - I will hide it.

Теперь он научит кого-нибудь выкрасть тетради у меня и у тебя Дай-ка мне твою, я спрячу...

And he will turn you out before long - you see!"

А тебя он скоро выживет, гляди!

I was convinced of that, too, and resolved to leave as soon as grandmother returned to the town. She had been living at Balakhania all the winter, invited by some one to teach young girls to make lace.

Я был убежден в этом и решил уйти, как только бабушка вернется в город,- она всю зиму жила в Балах-не, приглашенная кем-то учить девиц плетению кружев.

Grandfather was again living in Kunavin Street, but I did not visit him, and when he came to the town, he never came to see me.

Дед снова жил в Кунавине, я не ходил к нему, да и он, бывая в городе, не посещал меня.

One day we ran into each other in the street. He was walking along in a heavy racoon pelisse, importantly and slowly. I said "How do you do" to him. He lifted his hands to shade his eyes, looked at me from under them, and then said thoughtfully:

Однажды мы столкнулись на улице; он шел в тяжелой енотовой шубе, важно и медленно, точно поп, я поздоровался с ним; посмотрев на меня из-под ладони, он задумчиво проговорил:

"Oh, it is you; you are an image-painter now. Yes, yes; all right; get along with you."

- А, это ты... ты богомаз теперь, да, да... Ну, иди, иди!

Pushing me out of his way, he continued his walk, slowly and importantly.

Отодвинул меня с дороги и всё так же важно и медленно пошел дальше.

I saw grandmother seldom. She worked unweariedly to feed grandfather, who was suffering from the malady of old age - senile weakness - and had also taken upon herself the care of my uncle's children.

Бабушку я видел редко; она работала неустанно, подкармливая деда, который заболевал старческим слабоумием, возилась с детьми дядьев.

The one who caused her the most worry was Sascha, Mikhail's son, a handsome lad, dreamy and book-loving.

Особенно много доставлял ей хлопот Саша, сын Михаила, красивый парень, мечтатель и книголюб.

He worked in a dyer's shop, frequently changed his employers, and in the intervals threw himself on grandmother's shoulders, calmly waiting until she should find him another place.

Он работал по красильным мастерским, часто переходя от одного хозяина к другому, а в промежутках сидел на шее бабушки, спокойно дожидаясь, когда она найдет ему новое место.

She had Sascha's sister on her shoulders, too. She had made an unfor - tunate marriage with a drunken workman, who beat her and turned her out of his house.

На ее же шее висела сестра Саши, неудачно вышедшая замуж за пьяного мастерового, который бил ее и выгонял из дома.

Every time I met grandmother, I was more consciously charmed by her personality; but I felt already that that beautiful soul, blinded by fanciful tales, was not capable of seeing, could not understand a revelation of the bitter reality of life, and my disquietude and restlessness were strange to her.

Встречаясь с бабушкой, я всё более сознательно восхищался ее душою, но - я уже чувствовал, что эта прекрасная душа ослеплена сказками, не способна видеть, не может понять явлений горькой действительности и мои тревоги, мои волнения чужды ей.

"You must have patience, Oleshal"

- Терпеть надо, Олеша!

This was all she had to say to me in reply to my stories of the hideous lives, of the tortures of people, of sorrow - of all which perplexed me, and with which I was burning.

Это - всё, что она могла сказать мне в ответ на мои повести о безобразиях жизни, о муках людей, о тоске - обо всем, что меня возмущало.

I was unfitted by nature to be patient, and if occasionally I exhibited that virtue which belongs to cattle, trees, and stones, I did so in the cause of self-discipline, to test my reserves of strength, my degree of stability upon earth.

Я был плохо приспособлен к терпению, и если иногда проявлял эту добродетель скота, дерева, камня - я проявлял ее ради самоиспытания, ради того, чтобы знать запас своих сил, степень устойчивости на земле.

Sometimes young people, with the stupidity of youth, will keep on trying to lift weights too heavy for their muscles and bones; will try boastfully, like full-grown men of proved strength, to cross themselves with heavy weights, envious of the strength of their elders.

Иногда подростки, по глупому молодечеству, по зависти к силе взрослых, пытаются поднимать и поднимают тяжести, слишком большие для их мускулов и костей, пробуют хвастливо, как взрослые силачи, креститься двухпудовыми гирями.

I also did this in a double sense, physically and spiritually, and it is only due to some chance that I did not strain myself dangerously, or deform myself for the rest of my life.

Я тоже делал всё это в прямом и переносном смысле, физически и духовно, и только благодаря какой-то случайности не надорвался насмерть, не изуродовал себя на всю жизнь.

Besides, nothing disfigures a man more terribly than his patience, the submission of his strength to external conditions.

Ибо ничто не уродует человека так страшно, как уродует его терпение, покорность силе внешних условий.

And though in the end I shall lie in the earth disfigured, I can say, not without pride, to my last hour, that good people did their best for forty years to disfigure my soul, but that their labors were not very successful.

И если в конце концов я все-таки лягу в землю изуродованным, то - не без гордости - скажу в свой последний час, что добрые люди лет сорок серьезно заботились исказить душу мою, но упрямый труд их не весьма удачен.

The wild desire to play mischievous pranks, to amuse people, to make them laugh, took more and more hold upon me.

Всё более часто меня охватывало буйное желание озорничать, потешать людей, заставлять их смеяться.

I was successful in this. I could tell stories about the merchants in the market-place, impersonating them; I could imitate the peasant men and women buying and selling icons, the shopman skilfully cheating them; the valuers disputing amongst themselves.

Мне удавалось это; я умел рассказывать о купцах Нижнего базара, представляя их в лицах; изображал, как мужики и бабы продают и покупают иконы, как ловко приказчик надувает их, как спорят начетчики.

The workshop resounded with laughter. Often the workmen left their work to look on at my impersonations, but on all these occasions Larionich would say:

Мастерская хохотала, нередко мастера бросали работу, глядя, как я представляю, но всегда после этого Ларионыч советовал мне:

"You had better do your acting after supper; otherwise you hinder the work."

- Ты бы лучше после ужина представлял, а то мешаешь работать...

When I had finished my performance I felt myself easier, as if I had thrown off a burden which weighed upon me. For half an hour or an hour my head felt pleasantly clear, but soon it felt again as if it were full of sharp, small nails, which moved about and grew hot.

Кончив "представление", я чувствовал себя легко, точно сбросил ношу, тяготившую меня; на полчаса, на час в голове становилось приятно пусто, а потом снова казалось, что голова у меня полна острых мелких гвоздей, они шевелятся там, нагреваются.

It seemed to me that a sort of dirty porridge was boiling around me, and that I was being gradually boiled away in it.

Вокруг меня вскипала какая-то грязная каша, и я чувствовал, что потихоньку развариваюсь в ней.

I wondered: Was life really like this?

Думалось: "Неужели вся жизнь - такая?

And should I have to live as these people lived, never finding, never seeing anything better?

И я буду жить так, как эти люди, не найду, не увижу ничего лучше?"

"You are growing sulky, Maximich," said Jikharev, looking at me attentively.

- Сердит становишься, Максимыч,- говорил мне Жихарев, внимательно поглядывая на меня.

Sitanov often asked me:

Ситанов часто спрашивал:

"What is the matter with you?"

- Ты что?

And I could not answer him.

Я не умел ответить.

Life perseveringly and roughly washed out from my soul its most delicate writings, maliciously changing them into some sort of indistinct trash, and with anger and determination I resisted its violence. I was floating on the same river as all the others, only for me the waters were colder and did not support me as easily as it did the others. Sometimes it seemed to me that I was gently sinking into unfathomable depths.

Жизнь упрямо и грубо стирала с души моей свои же лучшие письмена, ехидно заменяя их какой-то ненужной дрянью,- я сердито и настойчиво противился ее насилию, я плыл по той же реке, как и все, но для меня вода была холоднее, и она не так легко держала меня, как других,- порою мне казалось, что я погружаюсь в некую глубину.

People behaved better to me; they did not shout at me as they did at Pavl, nor harass me; they called me by my patronymic in order to emphasize their more respectful attitude toward me.

Люди относились ко мне всё лучше, на меня не орали, как на Павла, не помыкали мною, меня звали по отчеству, чтобы подчеркнуть уважительное отношение ко мне.

This was good; but it was torturing to see how many of them drank vodka, how disgustingly drunk they became, and how injurious to them were their relations with women, although I understood that vodka and women were the only diversions that life afforded.

Это - хорошо, но было мучительно видеть, как много люди пьют водки, как они противны пьяные, и как болезненно их отношение к женщине, хотя я понимал, что водка и женщина -единственные забавы в этой жизни.

I often called to mind with sorrow that that most intelligent, courageous woman, Natalia Kozlovski, was also called a woman of pleasure.

Часто вспоминалось с грустью, что сама умная, смелая Наталья Козловская тоже называла женщину забавой.

And what about grandmother?

Но как же тогда бабушка?

And Queen Margot?

И Королева Марго?

I used to think of my queen with a feeling almost of terror; she was so removed from all the others, it was as if I had seen her in a dream.

О Королеве я вспоминал с чувством, близким страху,- она была такая чужая всему, точно я ее видел во сне.

I began to think too much about women, and I had already revolved in my own mind the question: Shall I go on the next holiday where all the others go?

Я слишком много стал думать о женщинах и уже решал вопрос: а не пойти ли в следующий праздник туда, куда все ходят?

This was no physical desire. I was both healthy and fastidious, but at times I was almost mad with a desire to embrace some one tender, intelligent, and frankly, unrestrainedly, as to a mother, speak to her of the disturbances of my soul.

Это не было желанием физическим,- я был здоров и брезглив, но порою до бешенства хотелось обнять кого-то ласкового, умного и откровенно, бесконечно долго говорить, как матери, о тревогах души.

I envied Pavl when he told me at night of his affair with a maidservant in the opposite house.

Я завидовал Павлу, когда он по ночам говорил мне о своем романе с горничною из дома напротив.

"It is a funny thing, brother! A month ago I was throwing snowballs at her because I did not like her, and now I sit on a bench and hug her. She is dearer to me than any one!"

- Вот, брат, штука: месяц тому назад я в нее снегом швырял, не нравилась мне она, а теперь сидишь на лавочке, прижмешься к ней - никого нет дороже!..

"What do you talk about?"

- О чем вы говорите?

"About everything, of course!

- Обо всем, конешно.

She talks to me about herself, and I talk to her about myself.

Она мне - про себя, а я ей - тоже про себя.

And then we kiss - only she is honest.

Ну, целуемся... Только она - честная...

In fact, brother, she is so good that it is almost a misfortune!

Она, брат, беда какая хорошая!..

Why, you smoke like an old soldier!"

Ну, куришь ты, как старый солдат!

I smoked a lot; tobacco intoxicated me, dulled my restless thoughts, my agitated feelings.

Я курил много; табак, опьяняя, притуплял беспокойные мысли, тревожные чувства.

As for vodka, it only aroused in me a repulsion toward my own odor and taste, but Pavl drank with a will, and when he was drunk, used to cry bitterly:

Водка, к счастью моему, возбуждала у меня отвращение своим запахом и вкусом, а Павел пил охотно и, напившись, жалобно плакал:

"I want to go home, I want to go home!

- Домой хочу я, домой!

Let me go home!"

Отпустите меня домой...

As far as I can remember he was an orphan; his mother and father had been dead a long time. Brother and sister he had none; he had lived among strangers for eight years.

Он был, помнится мне, сирота; мать и отец давно умерли у него, братьев, сестер - не было, лет с восьми он жил по чужим людям.

In this state of restless dissatisfaction the call of spring disturbed me still more. I made up my mind to go on a boat again, and if I could get as far as Astrakhan, to run away to Persia.

В этом настроении тревожной неудовлетворенности, еще более возбуждаемой зовами весны, я решил снова поступить на пароход и, спустившись в Астрахань, убежать в Персию.

I do not remember why I selected Persia particularly. It may have been because I had taken a great fancy to the Persian merchants on the Nijigorodski market-place, sitting like stone idols, spreading their dyed beards in the sun, calmly smoking their hookas, with large, dark, omniscient eyes.

Не помню, почему именно - в Персию, может быть, только потому, что мне очень нравились персияне-купцы на Нижегородской ярмарке: сидят этакие каменные идолы, выставив на солнце крашеные бороды, спокойно покуривая кальян, а глаза у них большие, темные, всезнающие.

There is no doubt that I should have run away somewhere, but one day in Easter week, when part of the occupants of the workshop had gone to their homes, and the rest were drinking, I was walking on a sunny day on the banks of the Oka, when I met my old master, grandmother's nephew.

Наверное, я и убежал бы куда-то, но на пасхальной неделе, когда часть мастеров уехала домой, в свои села, а оставшиеся пьянствовали,-гуляя в солнечный день по полю над Окой, я встретил моего хозяина, племянника бабушки.

He was walking along in a light gray overcoat, with his hands in his pockets, a cigarette between his teeth, his hat on the back of his head. His pleasant face smiled kindly at me.

Он шел в легком сером пальто, руки в карманах брюк, в зубах папироса, шляпа на затылке; его приятное лицо дружески улыбалось мне.

He had the appearance of a man who is at liberty and is happy, and there was no one beside ourselves in the fields.

У него был подкупающий вид человека свободного, веселого, и, кроме нас двоих, в поле никого не было.

"Ah, Pyeshkov, Christ is risen!"

- А, ПешкОв, Христос воскресе!

After we had exchanged the Easter kiss, he asked how I was living, and I told him frankly that the workshop, the town and everything in general were abhor - rent to me, and that I had made up my mind to go to Persia.

Похристосовались, он спросил, каково мне живется, и я откровенно рассказал ему, что мастерская, город и всё вообще - надоело мне и я решил ехать в Персию.

"Give it up," he said to me gravely. "What the devil is there in Persia?

- Брось,- сказал он серьезно.- Какая там, к чёрту, Персия?

I know exactly how you arc feeling, brother; in my youth I also had the wander fever."

Это, брат, я знаю, в твои годы и мне тоже хотелось бежать ко всем чертям!..

I liked him for telling me this. There was something about him good and springlike; he was a being set apart.

Мне нравилось, что он так ухарски швыряется чертями; в нем играло что-то хорошее, весеннее, весь он был - набекрень.

"Do you smoke?" he asked, holding out a silver cigarette-case full of fat cigarettes.

- Куришь? - спросил он, протягивая мне серебряный портсигар с толстыми папиросами.

That completed his conquest of me.

Ну, это уж окончательно победило меня!

"What you had better do, Pyeshkov, is to come back to me again," he suggested. "For this year I have undertaken contracts for the new market-place, you understand.

- Вот что, Пешков, иди-ка ты опять ко мне! -предложил он.- Я, брат, в этом году взял подрядов на ярмарке тысяч этак на сорок - понимаешь?

And I can make use of you there; you will be a kind of overseer for me; you will receive all the material; you will see that it is all in its proper place, and that the workmen do not steal it. Will that suit you?

Вот я и прилажу тебя на ярмарку; будешь ты у меня вроде десятника, принимать всякий материал, смотреть, чтоб всё было вовремя на месте и чтоб рабочие не воровали,- идет?

Your wages will be five rubles a month, and five copecks for dinner!

Жалованье - пять в месяц и пятак на обед!

The women-folk will have nothing to do with you; you will go out in the morning and return in the evening.

Бабы тебя не касаются, с утра ты ушел, вечером пришел; бабы - мимо!

As for the women; you can ignore them; only don't let them know that we have met, but just come to see us on Sunday at Phomin Street. It will be a change for you!"

Только ты не говори им, что мы виделись, а просто приходи в воскресенье на фоминой и -шабаш!

We parted like friends. As he said good-by, he pressed my hand, and as he went away, he actually waved his hat to me affably from a distance.

Мы расстались друзьями, на прощанье он пожал мне руку и даже, уходя, издали приветливо помахал шляпой.

When I announced in the workroom that I was leaving, most of the workmen showed a flattering regret. Pavl, especially, was upset.

Когда я сказал в мастерской, что ухожу,- это сначала вызвало у большинства лестное для меня сожаление, особенно взволновался Павел.

"Think," he said reproachfully; "how will you live with men of all kinds, after being with us?

- Ну, подумай,- укоризненно говорил он,- как ты будешь жить с мужиками разными после нас?

With carpenters, house-painters - Oh, you - It is going out of the frying-pan into the fire."

Плотники, маляры... Эх ты! Это называется - из дьяконов в пономари...

Jikharev growled:

Жихарев ворчал:

"A fish looks for the deepest place, but a clever young man seeks a worse place!"

- Рыба ищет - где глубже, добрый молодец - что хуже...

The send-off which they gave me from the workshop was a sad one.

Проводы, устроенные мне мастерской, были печальны и нудны.

"Of course one must try this and that," said Jikharev, who was yellow from the effects of a drinking bout. "It is better to do it straight off, before you become too closely attached to something or other."

- Конечно, надо испробовать и то и это,- говорил Жихарев, желтый с похмелья.- А лучше сразу да покрепче зацепиться за одно что-нибудь...

"And that for the rest of your life," added Larionich softly.

- И уж на всю жизнь,- тихо добавил Ларионыч.

But I felt that they spoke with constraint, and from a sense of duty. The thread which had bound me to them was somehow rotted and broken.

Но я чувствовал, что они говорят с натугой и как бы по обязанности, нить, скрепляющая меня с ними, как-то сразу перегнила и порвалась.

In the loft drunken Golovev rolled about, and muttered hoarsely:

На полатях ворочался пьяный Гоголев и хрипел:

"I would like to see them all in prison.

- 3-захочу - все в остроге будут!

I know their secrets!

Я - секрет знаю!

Who believes in God here?

Кто тут в бога верует?

Aha - a -!"

Аха-а...

As usual, faceless, uncompleted icons were propped against the wall; the glass balls were fixed to the ceiling.

Как всегда, у стен прислонились безликие недописанные иконы, к потолку прилипли стеклянные шары.

It was long since we had had to work with a light, and the balls, not being used, were covered with a gray coating of soot and dust.

С огнем давно уже не работали, шарами не пользовались, их покрыл серый слой копоти и пыли.

I remember the surroundings so vividly that if I shut my eyes, I can see in the darkness the whole of that basement room: all the tables, and the jars of paint on the windowsills, the bundles of brushes, the icons, the slop-pail under the brass washstand-basin which looked like a fire-man's helmet, and, hanging from the ceiling, Go - lovev's bare foot, which was blue like the foot of a drowned man.

Всё вокруг так крепко запомнилось, что, и закрыв глаза, я вижу во тьме весь подвал, все эти столы, баночки с красками на подоконниках, пучки кистей с держальцами, иконы, ушат с помоями в углу, под медным умывальником, похожим на каску пожарного, и свесившуюся с полатей голую ногу Гоголева, синюю, как нога утопленника.

I wanted to get away quickly, but in Russia they love long-drawn-out, sad moments. When they are saying good-by, Russian people behave as if they were hearing a requiem mass.

Хотелось поскорее уйти, но на Руси любят затягивать грустные минуты; прощаясь, люди точно заупокойную литургию служат.

Jikharev, twitching his brows, said to me:

Жихарев, сдвинув брови, сказал мне:

"That book - the devil's book - I can't give it back to you. Will you take two greven for it?"

- А книгу эту, Демона, я не могу тебе отдать -хочешь двугривенный получить за нее?

The book was my own, - the old second lieutenant of the fire-brigade had given it to me - and I grudged giving Lermontov away.

Книга была моей собственностью,- старик брандмейстер подарил мне ее, мне было жалко отдавать Лермонтова.

But when, somewhat offended, I refused the money, Jikharev calmly put the coins back in his purse, and said in an unwavering tone:

Но когда я, несколько обиженный, отказался от денег, Жихарев спокойно сунул монету в кошелек и непоколебимо заявил:

"As you like; but I shall not give you back the book.

- Как хочешь, а я не отдам книги!

It is not for you. A book like that would soon lead you into sin."

Эта книга - не для тебя, это такая книга, что с ней недолго и греха нажить...

"But it is sold in shops; I have seen it!"

- Да ее же в магазине продают, я видел!

But he only said with redoubled determination:

Но он сугубо убедительно сказал мне:

"That has nothing to do with the matter; they sell revolvers in shops, too - "

- Это ничего не значит, в магазинах и пистолеты продают...

So he never returned Lermontov to me.

Так и не отдал мне Лермонтова.

As I was going upstairs to say good-by to my mistress, I ran into her niece in the hall. "Is it true what they say - that you are leaving?'

Идя наверх, прощаться с хозяйкой, я столкнулся в сенях с ее племянницей, она спросила: -Говорят - уходишь ты?

"Yes."

- Ухожу.

"If you had not gone of your own accord, you would have been sent away," she assured me, not very kindly, but with perfect frankness.

- Кабы не ушел, так бы выгнали,- сообщила она мне не очень любезно, но вполне искренно.

And the tipsy mistress said:

А пьяненькая хозяйка сказала:

"Good-by, Christ be with you!

- Прощай, Христос с тобой!

You are a bad boy, an impudent boy; although I have never seen anything bad in you myself, they all say that you are a bad boy!"

Ты - нехороший мальчик, дерзкий! Хоть я плохого от тебя ничего не видала, а все говорят -нехороший ты!

And suddenly she burst out crying, and said through her tears:

И вдруг заплакала, говоря сквозь слезы:

"Ah, if my dead one, my sweet husband, dear soul, had been alive, he would have known how to deal with you; he would have boxed your ears and you would have stayed on. We should not have had to send you away!

- Был бы жив покойник, муженек мой сладкий, милая душенька, дал бы он тебе выволочку, накидал бы тебе подзатыльников, а - оставил бы, не гнал!

But nowadays things are different; if all is not exactly as you like, away you go!

А нынче всё пошло по-другому, чуть что не так -во-он, прочь!

Och! And where will you be going, boy, and what good will it do you to stroll from place to place?"

Ох, и куда ты, мальчик, денешься, к чему прислонишься?

CHAPTER XVI

XVI

I WAS in a boat with my master, passing along the market-place between shops which were flooded to the height of the second story.

Я еду с хозяином на лодке по улицам Ярмарки, среди каменных лавок, залитых половодьем до высоты вторых этажей.

I plied the oars, while my master sat in the stern. The paddle wheel, which was useless as a rudder, was deep in the water, and the boat veered about awkwardly, meandering from street to street on the quiet, muddily sleepy waters.

Я - на веслах, хозяин, сидя на корме, неумело правит, глубоко запуская в воду кормовое весло, лодка неуклюже юлит, повертывая из улицы в улицу по тихой, мутно задумавшейся воде.

"Ekh! The water gets higher and higher. The devil take it!

- Эх, высока нынче вода, чёрт ее возьми!

It is keeping the work back," grumbled my master as he smoked a cigar, the smoke of which had an odor of burning cloth.

Задержит она работы,- ворчит хозяин, покуривая сигару; дым ее пахнет горелым сукном.

"Gently!" he cried in alarm, "we are running into a lamp-post!"

- Тише! - испуганно кричит он.- На фонарь едем!

He steered the boat out of danger and scolded me:

Справился с лодкой и ругается:

"They have given me a boat, the wretches!"

- Ну и лодку дали, подлецы!..

He showed me the spot on which, after the water had subsided, the work of rebuilding would begin.

Он показывает мне места, где, после спада воды, начнутся работы по ремонту лавок.

With his face shaved to a bluish tint, his mustache clipped short, and a cigar in his mouth, he did not look like a contractor.

Досиня выбритый, с подстриженными усами и сигарой во рту, он не похож на подрядчика.

He wore a leathern jacket, high boots to his knees, and a game-bag was slung over his shoulders. At his feet was an expensive two-barelled gun, manufactured by Lebed.

На нем кожаная куртка, высокие до колен сапоги, через плечо - ягдташ, в ногах торчит дорогое двухствольное ружье Лебеля.

From time to time he restlessly changed the position of his leathern cap, pulling it over his eyes, pouting his lips and looking cau - tiously around. He pushed the cap to the back of his head, looked younger, and smiled beneath his mustache, thinking of something pleasant. No one would have thought that he had a lot of work to do, and that the long time the water took in subsiding worried him. Evidently thoughts wholly unconnected with business were passing through his mind.

Он то и дело беспокойно передвигает кожаную фуражку - надвинет ее на глаза, надует губы и озабоченно смотрит вокруг; собьет фуражку на затылок, помолодеет и улыбается в усы, думая о чем-то приятном,- и не верится, что у него много работы, что медленная убыль воды беспокоит его,- в нем гуляет волна каких-то, видимо, неделовых дум.

And I was overwhelmed by a feeling of quiet amazement; it seemed so strange to look upon that dead town, the straight rows of buildings with closed windows. The town was simply flooded with water, and seemed to be floating past our boat.

А я подавлен чувством тихого удивления: так странно видеть этот мертвый город, прямые ряды зданий с закрытыми окнами,- город, сплошь залитый водою и точно плывущий мимо нашей лодки.

The sky was gray.

Небо серое.

The sun had been lost in the clouds, but sometimes shone through them in large, silver, wintry patches.

Солнце заплуталось в облаках, лишь изредка просвечивая сквозь их гущу большим серебряным, по-зимнему, пятном.

The water also was gray and cold; its flow was unnoticeable; it seemed to be congealed, fixed to one place, like the empty houses beside the shops, which were painted a dirty yellow.

Вода тоже сера и холодна; течение ее незаметно; кажется, что она застыла, уснула вместе с пустыми домами, рядами лавок, окрашенных в грязно-желтый цвет.

When the pale sun looked through the clouds, all around grew slightly brighter. The water reflected the gray texture of the sky; our boat seemed to hang in the air between two skies; the stone buildings also lifted themselves up, and with a scarcely perceptible movement floated toward the Volga, or the Oka.

Когда сквозь облака смотрит белесое солнце, всё вокруг немножко посветлеет, вода отражает серую ткань неба,- наша лодка висит в воздухе между двух небес; каменные здания тоже приподнимаются и чуть заметно плывут к Волге, Оке.

Around the boat were broken casks, boxes, baskets, fragments of wood and straw; sometimes a rod or joist of wood floated like a dead snake on the surface.

Вокруг лодки качаются разбитые бочки, ящики, корзины, щепа и солома, иногда мертвой змеей проплывет жердь или бревно.

Here and there windows were opened. On the roofs of the rows of galleries linen was drying, or felt boots stuck. out. A woman looked out of a window onto the gray waters. A boat was moored to the top of the cast-iron columns of a galley; her red deck made the reflection of the water look greasy and meat-like.

Кое-где окна открыты, на крышах рядских галерей сушится белье, торчат валяные сапоги; из окна на серую воду смотрит женщина, к вершине чугунной колонки галерей причалена лодка, ее красный борт отражен водою жирно и мясисто.

Nodding his head at these signs of life, my master explained to me:

Кивая головой на эти признаки жизни, хозяин объясняет мне:

"This is where the market watchman lives.

- Это - ярмарочный сторож живет.

He climbs out of the window onto the roof, gets into his boat, and goes out to see if there are any thieves about.

Вылезет из окна на крышу, сядет в лодку и ездит, смотрит - нет ли где воров?

And if there are none, he thieves on his own account."

А нет воров - сам ворует...

He spoke lazily, calmly, thinking of something else.

Он говорит лениво, спокойно, думая о чем-то другом.

All around was quiet, deserted, and unreal, as if it were part of a dream. The Volga and the Oka flowed into an enormous lake; in the distance on a rugged hillside the town was painted in motley colors. Gardens were still somberly clothed, but the buds were bursting on the trees, and foliage clad houses and churches in a warm, green mantle.

Вокруг тихо, пустынно и невероятно, как во сне Волга и Ока слились в огромное озеро; вдали, на мохнатой горе пестро красуется город, весь в садах, еще темных, но почки деревьев уже набухли, и сады одевают дома и церкви зеленоватой теплой шубой.

Over the water crept the muffled sound of the Easter-tide bells. The murmur of the town was audible, while here it was just like a forgotten graveyard.

Над водою стелется густо пасхальный звон, слышно, как гудит город, а здесь - точно на забытом кладбище.

Our boat wended its way between two rows of black trees; we were on the high road to the old cathedral.

Наша лодка вертится между двух рядов черных деревьев, мы едем Главной линией к Старому собору.

The cigar was in my master's way; its acrid smoke got into his eyes and caused him to run the nose of the boat into the trunks of the trees. Upon which he cried, irritably and in surprise:

Сигара беспокоит хозяина, застилая ему глаза едким дымом, лодка то и дело тычется носом или бортом о стволы деревьев,- хозяин раздраженно удивляется:

"What a rotten boat this is!"

- Этакая подлая лодка!

"But you are not steering it."

- Да вы не правьте.

"How can I?" he grumbled. "When there are two people in a boat, one always rows while the other steers.

- Как же можно? - ворчит он.- Если в лодке двое, то всегда - один гребет, другой правит.

There - look! There's the Chinese block."

Вот - смотри: Китайские ряды...

I knew the market through and through; I knew that comical-looking block of buildings with the ridiculous roofs on which sat, with crossed legs, figures of Chinamen in plaster of Paris. There had been a time when I and my playfellow had thrown stones at them, and some of the Chinamen had had their heads and hands broken off by me.

Я давно знаю Ярмарку насквозь; знаю и эти смешные ряды с нелепыми крышами; по углам крыш сидят, скрестив ноги, гипсовые фигуры китайцев; когда-то я со своими товарищами швырял в них камнями, и у некоторых китайцев именно мною отбиты головы, руки.

But I no longer took any pride in that sort of thing.

Но я уже не горжусь этим...

"Rubbish!" said my master, pointing to the block. "If I had been allowed to build it - "

- Ерунда,- говорит хозяин, указывая на ряды.-Кабы мне дали строить это...

He whistled and pushed his cap to the back of his head.

Он свистит, сдвигая фуражку на затылок.

But somehow I thought that he would have built that town of stone just as dingily, on that low-lying ground which was flooded by the waters of two rivers every year.

А мне почему-то думается, что он построил бы этот каменный город так же скучно, на этом же низком месте, которое ежегодно заливают воды двух рек.

And he would even have invented the Chinese block.

И Китайские ряды выдумал бы...

Throwing his cigar over the side of the boat, he spat after it in disgust, saying:

Утопив сигару за бортом, он сопроводил ее плевком отвращения и говорит:

"Life is very dull, Pyeshkov, very dull.

- Скушно, Пешков! Скушно.

There are no educated people - no one to talk to.

Образованных людей - нет, поговорить - не с кем.

If one wants to show off one's gifts, who is there to be impressed?

Захочется похвастать - а перед кем?

Not a soul!

Нет людей.

All the people here are carpenters, stone-masons, peasants - "

Всё плотники, каменщики, мужики, жулье...

He looked straight ahead at the white mosque which rose picturesquely out of the water on a small hill, and continued as. if he were recollecting something he had forgotten:

Он смотрит вправо, на белую мечеть, красиво поднявшуюся из воды, на холме, и продолжает, словно вспоминая забытое:

"I began to drink beer and smoke cigars when I was working under a German.

- Начал я пиво пить, сигары курю, живу под немца.

The Germans, my brother, are a business-like race -such wild fowl!

Немцы, брат, народ деловой, т-такие звери-курицы!

Drinking beer is a pleasant occupation, but I have never got used to smoking cigars.

Пиво - приятное занятие, а к сигарам - не привык еще!

And when you 've been smoking, your wife grumbles:

Накуришься, жена ворчит:

'What is it that you smell of? It is like the smell at the harness-makers.'

"Чем это от тебя пахнет, как от шорника?"

Ah, brother, the longer we live, the more artful we grow.

Да, брат, живем, ухитряемся...

Well, well, true to oneself - "

Ну-ка, правь сам...

Placing the oar against the side of the boat, he took up his gun and shot at a Chinaman on a roof. No harm came to the latter; the shot buried itself in the roof and the wall, raising a dusty smoke.

Положив весло на борт, он берет ружье и стреляет в китайца на крыше, китаец не потерпел вреда, дробь осеяла крышу и стену, подняв в воздухе пыльные дымки.

"That was a miss," he admitted without regret, and he again loaded his gun.

- Не попал,- без сожаления сознается стрелок и снова вкладывает в ружье патрон.

"How do you get on with the girls? Are you keen on them?

- Ты как насчет девчонок - разговелся?

No?

Нет?

Why, I was in love when I was only thirteen."

А я в тринадцать лет уже влюблялся...

He told me, as if he were telling a dream, the story of his first love for the housemaid of the architect to whom he had been apprenticed.

Он рассказывает, как сон, историю своей первой любви к горничной архитектора, у которого он жил учеником.

Softly splashed the gray water, washing the corners of the buildings; beyond the cathedral dully gleamed a watery waste; black twigs rose here and there above it.

Тихонько плещет серая вода, омывая углы зданий, за собором тускло блестит водная пустыня, кве-где над нею поднимаются черные прутья лозняка.

In the icon-painter's workshop they often sang the Seminarski song:

В иконописной мастерской часто певали семинарскую песню:

"O blue sea, Stormy sea . . ."

Море синее, Море бурное...

That blue sea must have been deadly dull.

Скука смертельная, должно быть, это синее море...

"I never slept at nights," went on my master. "Sometimes I got out of bed and stood at her door, shivering like a dog. It was a cold house!

- Ночей не спал,- говорит хозяин.- Бывало, встану с постели и стою у дверей ее, дрожу, как собачонка,- дом холодный был!

The master visited her at night. He might have discovered me, but I was not afraid, not 1 1"

По ночам ее хозяин посещал, мог меня застать, а я - не боялся, да...

He spoke thoughtfully, like a person looking at an old worn-out coat, and wondering if he could wear it once more.

Он говорил задумчиво, точно рассматривая старое, изношенное платье можно надеть еще раз или нет?

"She noticed me, pitied me, unfastened her door, and called me:

- Заметила она меня, пожалела, распахнула дверь и зовет:

' Come in, you little fool.' "

"Иди, дурачок..."

I had heard many stories of this kind, and they bored me, although there was one pleasing feature about them - almost every one spoke of their "first love" without boasting, or obscenity, and often so gently and sadly that I understood that the story of their first love was the best in their lives.

Я много слышал таких рассказов, надоели они мне, хотя в них была приятная черта,- о первой своей "любви" почти все люди говорили без хвастовства, не грязно, а часто так ласково и печально, что я понимал: это было самое лучшее в жизни рассказчика. У многих, кажется, только это и было хорошо.

Laughing and shaking his head, my master exclaimed wonderingly:

Смеясь и качая головой, хозяин восклицает удивленно:

"But that's the sort of thing you don't tell your wife; no, no!

- А жене этого не скажешь, ни-ни!

Well, there's no harm in it, but you never tell.

Ну, что тут та-кого? А не расскажешь!

That's a story - "

Вот история...

He was telling the story to himself, not to me.

Он рассказывает не мне, а себе самому.

If he had been silent, I should have spoken. In that quietness and desolation one had to talk, or sing, or play on the harmonica, or one would fall into a heavy, eternal sleep in the midst of that dead town, drowned in gray, cold water.

Если бы он молчал, говорил бы я,- в этой тишине и пустоте необходимо говорить, петь, играть на гармонии, а то навсегда заснешь тяжким сном среди мертвого города, утонувшего в серой, холодной воде.

"In the first place, don't marry too soon," he counseled me. "Marriage, brother, is a matter of the most

- Первое - не женись рано! - поучает он меня.-Женитьба - это, брат, дело громаднейшей важности!

IN IHE WORLD 401 stupendous importance. You can live where you like and how you like, according to your will.

Жить можно где хочешь и как хочешь,- твоя воля!

You can live in Persia as a Mahommedan; in Moscow as a man about town. You can arrange your life as you choose. You can give everything a trial.

Живи в Персии - магометашкой, в Москве -городовым, горюй, воруй,- всё можно поправить!

But a wife, brother, is like the weather - you can never rule her!

А жена - это, брат, как погода, ее не поправишь... нет!

You can't take a wife and throw her aside like an old boot."

Это, брат, не сапог - снял да бросил...

His face changed. He gazed into the gray water with knitted brows, rubbing his prominent nose with his fingers, and muttered:

Лицо у него изменилось, он смотрел на серую воду, прихмурив брови, тер пальцем горбатый нос и бормотал:

"Yes, brother, look before you leap.

- Н-да, брат... Гляди в оба!

Let us suppose that you are beset on all sides, and still continue to stand firm; even then there is a special trap laid for each one of us."

Положим - ты во все стороны гнешься, а всё прямо стоишь... ну, однако - всякому свой капкан поставлен...

We were now amongst the vegetation in the lake of Meshtcherski, which was fed by the Volga.

Мы въезжаем в кусты Мещерского озера, оно слилось с Волгой.

"Row softly," whispered my master, pointing his gun into the bushes.

- Тише греби,- шепчет хозяин, направляя ружье в кусты.

After he had shot a few lean woodcocks, he suggested:

Застрелив несколько тощих куликов, он командует:

"Let us go to Kunavin Street.

- Едем в Кунавино!

I will spend the evening there, and you can go home and say that I am detained by the contractors."

Я останусь там до вечера, а ты скажешь дома, что я с подрядчиками задержался...

Setting him down at one of the streets on the outskirts of the town, which was also flooded, I returned to the market-place on the Stravelka, moored the boat, and sitting in it, gazed at the confluence of the two rivers, at the town, the steamboats, the sky, which was just like the gorgeous wing of some gigantic bird, all white feathery clouds.

Высадив его на одной из улиц слободы, тоже утопленной половодьем, я возвращаюсь Ярмаркой на Стрелку, зачаливаю лодку и, сидя в ней, гляжу на слияние двух рек, на город, пароходы, небо. Небо, точно пышное крыло огромной птицы, всё в белых перьях облаков.

The golden sun peeped through the blue gaps between the clouds, and with one glance at the earth transfigured everything thereon.

В синих пропастях между облаками является золотое солнце и одним взглядом на землю изменяет всё на ней.

Brisk, determined movement went on all around me: the swift current of the rivers lightly bore innumerable planks of wood; on these planks bearded peasants stood firmly, wielding long poles and shouting to one another, or to approaching steamers.

Всё вокруг движется бодро и надежно, быстрое течение реки легко несет несчетные звенья плотов; на плотах крепко стоят бородатые мужики, ворочают длинные весла и орут друг на друга, на встречный пароход.

A little steamer was pulling an empty barge against the stream. The river dragged at it, and_ shook it. It turned its nose round like a pike and panted, firmly setting its wheels against the water, which was rushing furiously to meet it.

Маленький пароход тащит против течения пустую баржу, река сносит, мотает его, он вертит носом, как щука, и пыхтит, упрямо упираясь колесами в воду, стремительно бегущую встречу ему.

On a barge with their legs hanging over the side sat four peasants, shoulder to shoulder. One of them wore a red shirt, and sang a song the words of which I could not hear, but I knew it.

На барже, свесив ноги за борт, сидят плечо в плечо четыре мужика - один в красной рубахе - и поют песню; слов не слышно, но я знаю ее.

I felt that here on the living river I knew all, was in touch with all, and could understand all; and the town which lay flooded behind me was an evil dream, an imagination of my master's, as difficult to understand as he was himself.

Мне кажется, что здесь, на живой реке, я всё знаю, мне всё близко и всё я могу понять. А город, затопленный сзади меня,- дурной сон, выдумка хозяина, такая же малопонятная, как сам он.

When I had satiated myself by gazing at all there was to see, I returned home, feeling that I was a grown man, capable of any kind of work.

Досыта насмотревшись на всё, я возвращаюсь домой, чувствую себя взрослым человеком, способным на всякую работу.

On the way I looked from the hill of the Kreml on to the Volga in the distance. From the hill, the earth appeared enormous, and promised all that one could possibly desire.

По дороге я смотрю с горы кремля на Волгу,-издали, с горы, земля кажется огромной и обещает дать всё, чего захочешь.

I had books at home. In the flat which Queen Margot had occupied there now lived a large family, - five young ladies, each one more beautiful than the others, and two schoolboys - and these people used to give me books.

Дома у меня есть книги; в квартире, где жила Королева Марго, теперь живет большое семейство: пять барышень, одна красивее другой, и двое гимназистов,- эти люди дают мне книги.

I read Turgenieff with avidity, amazed to find how intelligible, simple, and pellucid as autumn he was; how pure were his characters, and how - good everything was about which he succinctly dis coursed.

Я с жадностью читаю Тургенева и удивляюсь, как у него всё понятно, просто и по-осеннему прозрачно, как чисты его люди и как хорошо всё, о чем он кротко благовестит.

I read Pomyalovski's "Bourse" and was again amazed; it was so strangely like the life in the icon-painting workshop. I was so well acquainted with that desperate tedium which precipitated one into cruel pranks.

Читаю "Бурсу" Помяловского и тоже удивлен: это странно похоже на жизнь иконописной мастерской; мне так хорошо знакомо отчаяние скуки, перекипающее в жестокое озорство.

I enjoyed reading Russian books. I always felt that there was something about them familiar and melancholy, as if there were hidden in their pages the frozen sound of the Lenten bell, which pealed forth softly as soon as one opened a book.

Хорошо было читать русские книги, в них всегда чувствовалось нечто знакомое и печальное, как будто среди страниц скрыто замер великопостный звон,- едва откроешь книгу, он уже звучит тихонько.

"Dead Souls" I read reluctantly;

"Мертвые души" я прочитал неохотно;

"Letters from the House of the Dead," also.

"Записки из мертвого дома" - тоже;

"Dead Souls,"

"Мертвые души",

"Dead Houses,"

"Мертвый дом",

"Three Deaths,"

"Смерть", "Три смерти",

"Living Relics"- these books with titles so much alike arrested my attention against my will, and aroused a lethargic repugnance for all such books.

"Живые мощи" - это однообразие названий книг невольно останавливало внимание, возбуждая смутную неприязнь к таким книгам.

"Signs of the Times,"

"Знамение времени",

"Step by Step," "WOiat to Do," and

"Шаг за шагом", "Что делать?",

"Chronicles of the Village of Smourin," I did not care for, nor any other books of the same kind.

"Хроника села Смурина" - тоже не понравились мне, как и все книги этого порядка.

But I was delighted with Dickens and Walter Scott. I read these authors with the greatest enjoyment, the same books over and over again.

Но мне очень нравились Диккенс и Вальтер Скотт, этих авторов я читал с величайшим наслаждением, по два-три раза одну и ту же книгу.

The works of Walter Scott reminded me of a high mass on a great feast day in rich churches - somewhat long and tedious, but always solemn. Dickens still remains to me as the author to whom I respectfully bow; he was a man who had a wonderful apprehension of that most difficult of arts - love of human nature.

Книги В. Скотта напоминали праздничную обедню в богатой церкви,- немножко длинно и скучно, а всегда торжественно; Диккенс остался для меня писателем, пред которым я почтительно преклоняюсь,- этот человек изумительно постиг труднейшее искусство любви к людям.

In the evenings a large company of people used to gather on the roof: the brothers K. and their sisters, grown up; the snub-nosed schoolboy, Vyacheslav Semashko; and sometimes Miss Ptitzin, the daughter of an important official, appeared there, too.

По вечерам на крыльце дома собиралась большая компания: братья К., их сестры, подростки; курносый гимназист Вячеслав Семашко; иногда приходила барышня Птицына, дочь какого-то важного чиновника.

They talked of books and poetry. This was something which appealed to me, and which I could understand; I had read more than all of them together.

Говорили о книгах, о стихах,- это было близко, понятно и мне; я читал больше, чем все они.

But sometimes they talked about the high school, and com plained about the teachers. When I listened to these recitals, I felt that I had more liberty than my friends, and was amazed at their patience. And yet I envied them; they had opportunities of learning!

Но чаще они рассказывали друг другу о гимназии, жаловались на учителей; слушая эти рассказы, я чувствовал себя свободнее товарищей, очень удивлялся силе их терпения, но все-таки завидовал им - они учатся!

My comrades were older than I, but I felt that I was the elder. I was keener-witted, more experienced than they. This worried me somewhat; I wanted to feel more in touch with them.

Мои товарищи были старше меня, но я казался сам себе более взрослым, более зрелым и опытным, чем они; это несколько смущало меня -мне хотелось чувствовать себя ближе к ним.

I used to get home late in the evening, dusty and dirty, steeped in impressions very different from theirs - in the main very monotonous.

Я приходил домой поздно вечером, в пыли и грязи, насыщенный впечатлениями иного порядка, чем их впечатления, в сущности - очень однообразные.

They talked a lot about young ladies, and of being in love with this one and that one, and they used to try their hands at writing poetry. They frequently solicited my help in this matter. I willingly applied myself to versification, and it was easy for me to find the rhymes, but for some reason or other my verses always took a humorous turn, and I never could help associating Miss Ptitzin, to whom the poetry was generally dedicated, with fruits and vegetables.

Они много говорили о барышнях, влюблялись то в одну, то в другую, пытались сочинять стихи; нередко в этом деле требовалась моя помощь, я охотно упражнялся в стихосложении, легко находил рифмы, но почему-то стихи у меня всегда выходили юмористическими, а барышню Птицыну, которой чаще других назначались стихотворения, я обязательно сравнивал с овощами - с луковицей.

Semashko said to me:

Семашко говорил мне:

"Do you call that poetry?

- Какие же это стихи?

It is as much like poetry as hobnails would be."

Это - сапожные гвозди.

Not wishing to be behind them in anything, I also fell in love with Miss Ptitzin.

Не желая ни в чем отставать от них, я тоже влюбился в барышню Птицыну.

I do not remember how I declared my feelings, but I know that the affair ended badly. On the stagnant green water of the Zvyezdin Pond floated a plank, and I proposed to give the young lady a ride on it.

Не помню, чем это выражалось у меня, но кончилось - плохо; по гнилой зеленой воде Звездина пруда плавала половица, и я предложил покатать барышню на этой доске.

She agreed. I brought the log to the bank; it held me alone quite well.

Она согласилась, я подвел доску к берегу и встал на нее,- одного меня она держала хорошо.

But when the gorgeously dressed young lady, all ribbons and lace, graciously stepped on the other end, and I proudly pushed off with a stick, the accursed log rolled away from under us and my young lady went head over heels into the water.

Но когда пышно одетая барышня, вся в кружевах и лентах, грациозно встала на другом конце доски, а я гордо оттолкнулся палкой от земли, проклятая половица завиляла под нами, и барышня нырнула в пруд.

I threw myself in knightly fashion after her, and swiftly brought her to shore. Fright and the green mire of the pond had quite destroyed her beauty I Shaking her wet fist at me threateningly, she cried:

Я рыцарски бросился за нею, быстро извлек ее на берег,- испуг и зеленая тина пруда уничтожили красоту моей дамы! Грозя мне мокрым кулачком, она кричала:

"You threw me in the water on purpose!"

- Это ты нарочно утопил меня!

And refusing to believe in the sincerity of my protestations, from that time she treated me as an enemy.

И, не поверив искренности моих оправданий, с той поры стала относиться ко мне враждебно

On the whole, I did not find living in the town very interesting. My old mistress was as hostile as she had ever been; the young one regarded me with contempt; Victorushka more freckled than ever, snorted at every one, and was everlastingly aggrieved about something.

В общем в городе жилось не очень интересно; старая хозяйка относилась ко мне неприязненно, как раньше; молодая смотрела на меня подозрительно; Викто-рушка, еще более порыжевший от веснушек, фыркал на всех, чем-то неизлечимо обиженный.

My master had many plans to draw. He could not get through all the work with his brother, and so he engaged my stepfather as assistant.

Чертежной работы у хозяина было много; не успевая одолеть ее вдвоем с братом, он пригласил в помощники вотчима моего.

One day I came home from the market-place early, about five o'clock, and going into the dining-room, saw the man whose existence I had forgotten, at the table beside the master.

Однажды я пришел с Ярмарки рано, часов в пять, и, войдя в столовую, увидал забытого мною человека у чайного стола, рядом с хозяином.

He held his hand out to me.

Он протянул мне руку.

"How do you do?"

- Здравствуйте...

I drew back at the unexpectedness of it. The fire of the past had been suddenly rekindled, and burned my heart.

Я ошалел от неожиданности, сразу пожаром вспыхнуло прошлое, обожгло сердце. -Испугался даже,- крикнул хозяин.

My stepfather looked at me with a smile on his terribly emaciated face; his dark eyes were larger than ever. He looked altogether worn out and depressed.

Вотчим смотрел на меня с улыбкой на страшно худом лице; его темные глаза стали еще больше, весь он был потертый, раздавленный.

I placed my hand in his thin, hot fingers.

Я сунул руку в его тонкие горячие пальцы.

"Well, so we 've met again," he said, coughing.

- Ну вот, снова встретились,- сказал он, покашливая.

I left them, feeling as weak as if I had been beaten.

Я ушел, ослабев, как избитый.

Our manner to each other was cautious and restrained; he called me by my first name and my pa -tronymic, and spoke to me as an equal.

Между нами установились какие-то осторожные и неясные отношения - он называл меня по имени и отчеству, говорил со мною как с равным.

"When you go to the shops, please buy me a quarter of a pound of Lapherm's tobacco, a hundred pack - ets of Vitcorson's, and a pound of boiled sausage."

- Когда пойдете в лавку, пожалуйста, купите мне четверть фунта табаку Лаферм, сотню гильз Викторсон и фунт вареной колбасы...

The money which he gave me was always unpleasantly heated by his hot hands.

Деньги, которые он давал мне, всегда были неприятно нагреты его горячей рукой.

It was plain that he was a consumptive, and not long to be an inhabitant of this earth.

Было ясно, что он - чахоточный и не жилец на земле.

He knew this, and would say in a calm, deep voice, twisting his pointed black beard:

Он знал это и говорил спокойным баском, закручивая острую черную бородку:

"My illness is almost incurable.

- У меня болезнь почти неизлечимая.

However, if I take plenty of meat I may get better - I may get better."

Впрочем, если много употреблять мяса, то -можно поправиться. Может быть, я поправлюсь.

He ate an unbelievably large amount; he smoked cigarettes, which were only out of his lips when he was eating.

Ел он невероятно много, ел и курил папиросы, выпуская их изо рта только во время еды.

Every day I bought him sausages, ham, sardines, but grandmother's sister said with an air of certainty, and for some reason maliciously:

Я каждый день покупал ему колбасу, ветчину, сардины, но сестра бабушки уверенно и почему-то злорадно говорила:

"It is no use to feed Death with dainties; you cannot deceive him."

- Смерть закусками не накормишь, ее не обманешь, нет!

The mistress regarded my stepfather with an air of injury, reproachfully advised him to try this or that medicine, but made fun of him behind his back.

Хозяева относились к вотчиму с обидным вниманием, упорно советовали ему попробовать то или иное лекарство, но за глаза высмеивали его.

"A fine gentleman!

- Дворянин!

The crumbs ought to be swept up more often in the dining-room, he says; crumbs cause the flies to multiply, he says." The young mistress said this, and the old mistress repeated after her:

Крошки, говорит, надобно чаще сметать со столов, мухи, дескать, разводятся от крошек,-рассказывала молодая хозяйка, а старуха ей вторила:

"What do you mean - a fine gentleman!

- Как же, дворянин!

With his coat all worn and shiny, and he always scraping it with a clothes-brush.

Сюртучишко-то весь протерся, залоснился, а он его всё еще щеткой шаркает.

He is so faddy; there must not be a speck of dust on it!"

Привередник, чтобы - ни пылинки!

But the master spoke soothingly to them:

А хозяин точно утешал их:

"Be patient, wild fowl, he will soon be dead!"

- Погодите, звери-курицы, умрет он скоро!..

This senseless hostility of the middle class toward a man of good birth somehow drew me and my step-father closer together.

Это бессмысленное враждебное отношение мещан к дворянину невольно сближало меня с вотчимом.

The crimson agaric is an un wholesome fungus, yet it is so beautiful.

Мухомор - тоже поганый гриб, да хоть красив!

Suffocated among these people, my stepfather was like a fish which had accidentally fallen into a fowl-run - an absurd comparison, as everything in that life was absurd.

Задыхавшийся среди этих людей, вотчим был похож на рыбу, случайно попавшую в куриный садок,- нелепое сравнение, как нелепа была вся эта жизнь.

I began to find in him resemblances to "Good Business" - a man whom I could never forget. I adorned him and my Queen with the best that I got out of books. I gave them all that was most pure in me, all the fantasies born of my reading.

Я стал находить в нем черты Хорошего Дела -человека, незабвенного для меня; его и Королеву я украшал всем лучшим, что мне давали книги, им отдавал я чистейшее мое, все фантазии, порожденные чтением.

My stepfather was just such another man, aloof and unloved, as "Good Business."

Вотчим - такой же чужой и нелюбимый человек, как Хорошее Дело.

He behaved alike to every one in the house, never spoke first, and answered questions put to him with a peculiar politeness and brevity.

Он держался со всеми в доме ровно, никогда не заговаривал первый, отвечал на вопросы как-то особенно вежливо и кратко.

I was delighted when he taught my masters. Standing at the table, bent double, he would tap the thick paper with his dry nails, and suggest calmly:

Мне очень нравилось, когда он учил хозяина: стоит у стола, согнувшись вдвое, и, постукивая сухим ногтем по толстой бумаге, спокойно внушает:

"Here you will have to have a keystone.

- Здесь необходимо связать стропила ключом.

That will halve the force of the pressure; otherwise the pillar will crash through the walls."

Это пресечет силу давления на стены, иначе стропила будут распирать стены...

"That's true, the devil take it," muttered the master, and his wife said to him, when my stepfather had gone out:

- Верно, чёрт возьми! - бормотал хозяин, а жена говорила ему, когда вотчим уходил:

"It is simply amazing to me that you can allow any one to teach you your business like that!"

- Просто удивляюсь, как ты позволяешь учить себя!

For some reason she was always especially irritated when my stepfather cleaned his teeth and gargled after supper, protruding his harshly outlined Adam's apple.

Ее почему-то особенно раздражало, когда вотчим после ужина чистил зубы и полоскал рот, выгибая острый кадык.

"In my opinion," she would say in a sour voice, "it is injurious to you to bend your head back like that, Evgen Vassilvich!"

- По-моему,- кислым голосом говорила она,- вам, Евгений Васильевич, вредно так загибать голову.

Smiling politely he asked:

Он, вежливо улыбаясь, спрашивал:

"Why?"

- Почему же?

"Because - I am sure it is."

- Да... так уж...

He began to clean his bluish nails with a tiny bone stick.

Он начинал чистить костяной палочкой свои синеватые ногти.

"He is cleaning his nails again; well, I never!" exclaimed the mistress. "He is dying - and there he

- Скажите, ногти еще чистит! - волновалась хозяйка.- Умирает, а туда же...

"Ekh!" sighed the master. "What a lot of stupidity has flourished in you, wild fowl!"

- Эхе-хе! - вздыхал хозяин.- Сколько на вас, звери-курицы, глупости наросло...

"Why do you say that?" asked his wife, confused.

- Да ты что это говоришь? - возмущалась супруга.

But the old mistress complained passionately to God at night:

А старуха по ночам пылко жаловалась богу:

"Lord, they have laid that rotten creature on my shoulders, and Victor is again pushed on one side."

- Господи, вот повесили мне на шею гнилого этого, а Викторушка - опять в стороне...

Victorushka began to mock the manners of my step-father, - his leisurely walk, the assured movements of his lordly hands, his skill in tying a cravat, and his dainty way of eating.

Викторушка стал подражать манерам вотчима, его медленной походке, уверенным движениям барских рук, его уменью как-то особенно пышно завязывать галстук и ловко, не чавкая, есть.

He would ask coarsely:

Он то и дело грубо спрашивал:

"Maximov, what's the French for 'knee'?"

- Максимов, как по-французски - колено?

"I am called Evgen Vassilevich," my stepfather reminded him calmly.

- Меня зовут Евгений Васильевич,- спокойно напоминал вотчим.

"All right.

- Ну, ладно!

Well, what is 'the chest'?"

А - грудь?

Victorushka would say to his mother at supper:

За ужином Викторушка командовал матери:

"Ma mere, donnez moi encore du pickles!"

- Ма мер, донне муазанкор* солонины! ---------* Мамаша, дайте мне еще (искаж. франц.).

"Oh, you Frenchman!" the old woman would say, much affected.

- Ах ты, французик,- умилялась старуха.

My stepfather, as unmoved as if he were deaf or dumb, chewed his meat without looking at any one.

Вотчим невозмутимо, как глухонемой, жевал мясо, ни на кого не глядя.

One day the elder brother said to the younger:

Однажды старший брат сказал младшему:

"Now that you are learning French, Victor, you ought to have a mistress."

- Теперь, Виктор, когда ты по-французски выучился, тебе надо любовницу завести...

This was the only time I remember seeing my step-father smile quietly.

Это был единственный раз, когда, я помню, вотчим молча улыбнулся.

But the young mistress let her spoon fall on the table in her agitation, and cried to her husband:

А хозяйка возмущенно бросила ложку на стол и закричала мужу:

"Aren't you ashamed to talk so disgustingly before me?"

- Как тебе не стыдно пакости при мне говорить!

Sometimes my stepfather came to me in the dark vestibule, where I slept under the stairs which led to fhe attic, and where, sitting on the stairs by the window, I used to read.

Иногда вотчим приходил ко мне в черные сени; там, под лестницей на чердак, я спал; на лестнице, против окна, читал книги.

"Reading?" he would say, blowing out smoke. There came a hissing sound from his chest like the hissing of a fire-stick. "What is the book?"

- Читаете? - спрашивал он, выдыхая дым, в груди у него шипели головни. - Что это?

I showed it to him.

Я показывал книгу.

"Ah," he said, glancing at the title, "I think I have read it.

- Ах,- говорил он, взглянув на титул,- это я, кажется, читал!

Will you smoke?"

Хотите курить?

We smoked, looking out of the window onto the dirty yard. He said:

Курили, поглядывая в окно на грязный двор; он говорил:

"It is a great pity that you cannot study; it seems to me that you have ability."

- Очень жаль, что вы не можете учиться, у вас, кажется, есть способности...

"I am studying; I read."

- Вот я учусь, читаю...

"That is not enough; you need a school; a system."

- Этого мало, нужна - школа, система...

I felt inclined to say to him:

Хотелось сказать ему:

"You had the advantages of both school and system, my fine fellow, and what is the result?"

"У вас, сударь мой, и школа и система была, а -что толку?"

But he added, as if he had read my thoughts:

Но он, как бы подозревая мои мысли, добавлял:

"Given the proper disposition, a school is a good educator.

- При наличии характера - школа хорошо воспитывает.

Only very well educated people make any mark in life."

Жизнь могут двигать только очень грамотные люди...

But once he counseled me:

Не однажды он советовал мне:

"You would be far better away from here. I see no sense or advantage to you in staying."

- Вы бы лучше ушли отсюда, не вижу здесь смысла и пользы для вас...

"I like the work."

- Мне нравятся рабочие.

"Ah - what do you find to like?"

- А... Чем же?

"I find it interesting to work with them."

- Интересно с ними.

"Perhaps you are right."

- Может быть...

But one day he said:

А однажды он сказал:

"What trash they are in the main, our employers -trash!"

- Какая, в сущности, дрянь эти наши хозяева, дрянь...

When I remembered how and when my mother had uttered that word, I involuntarily drew back from him. He asked, smiling:

Вспомнив, как и когда произнесла это слово моя мать, я невольно отодвинулся от него,- он спросил, улыбаясь:

"Don't you think so?"

- Вы не так думаете?

"I don't know."

- Так.

"Well, they are; I can see that."

- Ну да... Я это вижу.

"But I like the master, anyhow."

- Хозяин все-таки нравится мне...

"Yes, you are right; he is a worthy man, but strange."

- Да, он, пожалуй, добрый мужик... Но - смешной.

I should have liked to talk with him about books, but it was plain that he did not care for them, and one day he advised me:

Мне хотелось говорить с ним о книгах, но он, видимо, не любил книг и не однажды советовал:

"Don't be led away; everything is very much embellished in books, distorted one way or another.

- Вы - не увлекайтесь, в книгах всё очень прикрашено, искажено в ту или иную сторону.

Most writers of books are people like our master, small people."

Большинство пишущих книги - это люди вроде нашего хозяина, мелкие люди.

Such judgments seemed very daring to me, and quite corrupted me.

Подобные суждения казались мне смелыми и подкупали меня.

On the same occasion he asked me:

Как-то раз он спросил меня:

"Have you read any of Goncharov's works?"

- Вы читали Гончарова?

" The Frigate Palada.' "

- "Фрегат "Паллада"".

"That's a dull book.

- Это очень скучно, "Паллада".

But really, Goncharov is the cleverest writer in Russia.

Но вообще Гончаров - самый умный писатель в России.

I advise you to read his novel,

Советую прочитать его роман

' Oblomov.'

"Обломов".

That is by far the truest and most daring book he wrote; in fact, it is the best book in Russian literature."

Это наиболее правдивая и смелая книга у него. И вообще в русской литературе - лучшая книга...

Of Dickens' works he said:

О Диккенсе он говорил:

"They are rubbish, I assure you.

- Это - чепуха, уверяю вас...

But there is a most interesting thing running in the 'Nova Vremya/ - The Temptation of St. Anthony.' You read it?

А вот в приложениях к газете "Новое время" печатается весьма интересная вещь "Искушение святого Антония" - это вы прочитайте!

Apparently you like all that pertains to the church, and 'The Temptation' ought to be a profitable subject for you."

Вы, кажется, любите церковь и всё это, церковное? "Искушение" вам будет полезно...

He brought me a bundle of papers containing the serial, and I read Flaubert's learned work. It reminded me of the innumerable lives of holy men, scraps of history told by the valuers, but it made no very deep impression on me. I much preferred the "Memoirs of Upilio Faimali, Tamer of Wild Beasts," which was printed alongside of it.

Он сам принес мне пачку приложений, я прочитал мудрую работу Флобера; она напомнила мне бесчисленные жития святых, кое-что из историй, рассказанных начетчиком, но особенно глубокого впечатления не вызвала; гораздо более мне понравились напечатанные рядом с нею "Мемуары Упилио Файмали, укротителя зверей".

When I acknowledged this fact to my stepfather, he remarked coolly:

Когда я сознался в этом вотчиму, он спокойно заметил:

"That means that you are still too young to read such things!

- Значит - вам еще рано читать такие вещи!

However, don't forget about that book."

Но - не забывайте об этой книге...

Sometimes he would sit with me for a long time without saying a word, just coughing and puffing out smoke continuously.

Иногда он долго сидел со мною, не говоря ни слова, только покашливая и непрерывно исходя дымом.

His beautiful eyes burned painfully, and I looked at him furtively, and forgot that this man, who was dying so honestly and simply, without complaint, had once been so closely related to my mother, and had insulted her.

Его красивые глаза жутко горели. Я тихонько смотрел на него и забывал, что этот человек, умирающий так честно и просто, без жалоб, когда-то был близок моей матери и оскорблял ее.

I knew that he lived with some sort of seamstress, and thought of her with wonder and pity. How could she not shrink from embracing those lanky bones, from kissing that mouth which gave forth such an oppressive odor of putrescence?

Я знал, что он живет с какой-то швейкой, и думал о ней с недоумением и жалостью: как она не брезгует обнимать эти длинные кости, целовать этот рот, из которого тяжко пахнет гнилью?

Just like "Good Business," my stepfather often uttered peculiarly characteristic sayings:

Так же, как, бывало, Хорошее Дело, вотчим неожиданно говорил что-то очень свое:

"I love hounds; they are stupid, but I love them.

- Я люблю гончих собак, они - глупые, но я их люблю.

They are very beautiful.

Очень красивы.

Beautiful women arc often stupid, too."

Красивые женщины часто бывают глупы...

I thought, not without pride:

Я не без гордости думал:

"Ah, if he had only known Queen Margotl"

"Знал бы ты - Королеву Марго!"

"People who live for a long time in the same house all have the same kind of face," was one of his sayings which I wrote down in my note-book.

- У всех людей, которые долго живут в одном доме, лица становятся одинаковыми,- сказал он однажды; я записал это в свою тетрадь.

I listened for these sayings of his, as if they had been treats. It was pleasant to hear unusual, literary words used in a house where every one spoke a colorless language, which had hardened into well-worn, un diversified forms.

Я ждал этих изречений, как благостыни,- приятно было слышать необычные сочетания слов в доме, где все говорили бесцветным языком, закостеневшим в истертых, однообразных формах.

My stepfather never spoke to me of my mother; he never even uttered her name. This pleased me, and aroused in me a feeling of sympathetic consideration for him.

Вотчим никогда не говорил со мною о матери, даже, кажется, имени ее не произнес никогда; это очень нравилось мне, возбуждая чувство, близкое уважению к нему.

Once I asked him about God - I do not remember what brought up the subject. He looked at me, and said very calmly:

Как-то раз я спросил его о боге,- не помню, что именно: он взглянул на меня и очень спокойно сказал:

"I don't know.

- Не знаю.

I don't believe in God."

Я в бога не верю.

I remembered Sitanov, and told my stepfather about him. Having listened attentively to me, he observed, still calmly:

Я вспомнил Ситанова и рассказал о нем, а вотчим, внимательно выслушав меня, заметил всё так же спокойно:

"He was in doubt; and those who are in doubt must believe in something.

- Он рассуждает, а рассуждающий все-таки верит во что-то...

As for me, I simply do not believe!"

Я просто не верю!

"But is that possible?"

- А разве это можно?

"Why not?

- Почему же нельзя?

You can see for yourself I don't believe."

Вот видите - не верю...

I saw nothing, except that he was dying.

Я видел одно - он умирает.

I hardly pitied him; my first feeling was one of keen and genuine interest in the nearness of a dying person, in the mystery of death.

Едва ли я жалел его, но впервые почувствовал острый и естественный интерес к умирающему ближнему, к тайне смерти.

Here was a man sitting close to me, his knee touching mine, warm, sensate, calmly regarding people in the light of their relations to himself; speaking about everything like a person who possessed power to judge and to settle affairs; in whom lay something necessary to me, or something good, blended with something unnecessary to me.

Вот - сидит человек, касаясь меня коленом, горячий, думающий; уверенно расставляет людей по линиям своих отношений к ним; говорит обо всем, как имущий власть судить и разрешать,- в нем есть нечто нужное мне или нечто, оттеняющее ненужное для меня.

This being of incomprehensible com plexity was the receptacle of continuous whirlwinds of thought. It was not as if I were merely brought in contact with him, but it seemed as if he were part of myself, that he lived somewhere within me. I thought about him continually, and the shadow of his soul lay across mine.

Это - существо непостижимой сложности, вместилище бесконечного вихря мыслей; как бы я ни относился к нему, он является частью меня самого, живет где-то во мне, я о нем думаю, и тень души его лежит на моей душе.

And tomorrow he would disappear entirely, with all that was hidden in his head and his heart, with all that I seemed to read in his beautiful eyes.

Завтра он весь исчезнет, весь, со всем, что скрыто в его голове, сердце, что я - мне кажется - умею читать в его красивых глазах.

When he went, another of the living threads which bound me to life would be snapped. His memory would be left, but that would be something finite within me, forever limited, immutable.

Когда он исчезнет - порвется одна из живых нитей, связующих меня с миром, останется воспоминание, но - оно целиком во мне, навсегда ограничено, неизменно.

But that which is alive changes, progresses.

А живое, изменяющееся - уйдет...

But these were thoughts, and behind them lay those inexpressible words which give birth to and nourish them, which strike to the very roots of life, demanding an answer to the question, Why?

Но это - мысли, а за ними лежит то невыразимое словом, что родит и питает их, что, властно понуждая всматриваться в явления жизни, от каждого из них требует ответа - зачем?

"I shall soon have to lie by, it seems to me," said my stepfather one rainy day. "This stupid weakness!

- Кажется, я скоро лягу, знаете,- сказал вотчим однажды, в дождливый день.- Такая глупая слабость!

I don't feel inclined to do anything."

И ничего не хочется...

The next day, at the time of evening tea, he brushed the crumbs of bread from the table and from his knees with peculiar care, and brushed something invisible from his person. The old mistress, looking at him from under her brows, whispered to her daughter-in-law:

На другой день за вечерним чаем он особенно тщательно сметал со стола и с колен крошки хлеба, отстранял от себя что-то невидимое, а старуха-хозяйка, глядя на него исподлобья, говорила снохе шёпотом:

"Look at the way he is plucking at himself, and brushing himself."

- Гляди - ощипывается, чистится...

He did not come to work for two days, and then the old mistress put a large white envelope in my hand, saying:

Дня через два он не пришел работать, а потом старая хозяйка сунула мне большой белый конверт, говоря:

"Here you are! A woman brought this yesterday about noon, and I forgot to give it to you.

- На-ко, вчера еще бабенка принесла, Ополдень, да забыла я отдать.

A pretty little woman she was, but what she wants with you I can't imagine, and that's the truth!"

Миленькая бабенка-то, а уж как она тебе приходится - не знаю, право!

On a slip of paper with a hospital stamp, inside the envelope, was written in large characters:

В конверте, на листе бумаги с бланком больницы, было написано крупными буквами:

"When you have an hour to spare, come and see me.

"Будете иметь свободный час - придите повидаться.

I am in the Martinovski Hospital.

Я в Мартыновской.

"E.

Е.

M."

М."

The next morning I was sitting in a hospital ward on my stepfather's bed. It was a long bed, and his feet, in gray, worn socks, stuck out through the rails.

На другой день, утром, я сидел в больничной палате, на койке вотчима; он был длиннее койки, и ноги его, в серых, сбившихся носках, торчали сквозь прутья спинки.

His beautiful eyes, dully wandering over the yellow walls, rested on my face and on the small hands of a young girl who sat on a bench at the head of the bed.

Красивые глаза, мутно плутая по желтым стенам, останавливались на моем лице и на маленьких руках девушки, сидевшей на табурете у изголовья.

Her hands rested on the pillow, and my stepfather rubbed his cheek against them, his mouth hanging open.

Она положила руки на подушку, и вотчим терся щекой о них, открыв рот.

She was a plump girl, wearing a shiny, dark frock. The tears flowed slowly over her oval face; her wet blue eyes never moved from my stepfather's face, with its sharp bones, large, sharp-pointed nose, and dark mouth.

Девушка была полненькая, в темном гладком платье; по ее овальному лицу медленно стекали слеза; мокрые голубые глаза, не отрываясь, смотрели в лицо вотчима, на острые кости, большой заострившийся нос и темный рот.

"The priest ought to be here," she whispered, "but he forbids it - he does not understand."

- Священника бы,- шептала она,- а он не велит... не понимает ничего...

And taking her hands from the pillow, she pressed them to her breast as if praying.

И, сняв руки с подушки, она прижала их к груди, точно молясь.

In a minute my stepfather came to himself, looked at the ceiling and frowned, as if he were trying to remember something. Then he stretched his lank hand toward me.

На минуту вотчим пришел в себя, посмотрел в потолок, серьезно нахмурясь и словно вспоминая что-то, потом подвинул ко мне свою тощую руку.

"You?

- Вы?

Thank you.

Спасибо.

Here I am, you sec.

Вот, видите...

I feel *o stupid."

Чувствую очень глупо... себя...

The effort tired him; he closed his eyes. I stroked his long cold fingers with the blue nails. The girl asked softly:

Это его утомило, он закрыл глаза; я погладил его длинные холодные пальцы с синими ногтями, девушка тихо попросила.

"Evgen Vassilvich, introduce us, please!"

- Евгений Васильевич, согласитесь, пожалуйста!

"You must know each other," he said, indicating her with his eyes. "A dear creature - "

- Вот - познакомьтесь,- проговорил он. указав на нее глазами.- Милый человек...

He stopped speaking, his mouth opened wider and wider, and he suddenly shrieked out hoarsely, like a raven. Throwing herself on the bed, clutching at the blanket, waving her bare arms about, the girl also screamed, burying her head in the tossed pillow.

Замолчал, всё шире открывая рот, и вдруг вскрикнул хрипло, точно ворон; завозился на койке, сбивая одеяло, шаря вокруг себя голыми руками; девушка тоже закричала, сунув голову в измятую подушку.

My stepfather died quickly, and as soon as he was dead, he regained some of his good looks.

Умер вотчим быстро; умер и тотчас похорошел.

I left the hospital with the girl on my arm.

Я вышел из больницы под руку с девушкой.

She staggered like a sick person, and cried.

Она качалась, как больная, плакала.

Her handkerchief was squeezed into a ball in her hand; she alternately applied it to her eyes, and rolling it tighter, gazed at it as if it were her last and most precious possession.

В руке у нее был сжатый в ком платок; поочередно прикладывая его к глазам, она свертывала платок всё туже и смотрела на него так, как будто это было самое драгоценное "и последнее ее.

Suddenly she stood still, pressing close to me, and said:

Вдруг остановилась, прижавшись ко мне, говоря с упреком:

"I shall not live till the winter.

- И до зимы не дожил...

Oh Lord, Lord! What does it mean?"

Ах, господи, господи, что же это такое?

Then holding out her hand, wet with tears, to me:

Потом протянула мне руку, мокрую от слез.

"Good-by.

- Прощайте.

He thought a lot of you.

Он вас очень хвалил.

He will be buried tomorrow."

Хоронить - завтра.

"Shall I see you home?'

- Проводить вас до дому?

She looked about her.

Она оглянулась.

"What for?

- Зачем же?

It is daytime, not night."

Теперь - день, не ночь.

From the corner of a side street I looked after her. She walked slowly, like a person who has nothing to hurry for.

Из-за угла переулка я посмотрел вслед ей,- шла она тихонько, как человек, которому некуда торопиться.

It was August. The leaves were already beginning to fall from the trees.

Был август, уже с деревьев падал лист.

I had no time to follow my stepfather to the graveyard, and I never saw the girl again.

У меня не нашлось времени проводить вотчима на кладбище, и я никогда больше не видел эту девушку...

CHAPTER XVII

XVII

EVERY morning at six o'clock I set out tor my work in the market-place.

Каждое утро, в шесть часов, я отправлялся на работы, на Ярмарку.

I met interesting people there. There was the carpenter, Osip, a gray-haired man who looked like Saint Nikolai, a clever workman, and witty; there was the humpbacked slater, Ephimushka, the pious bricklayer, Petr, a thoughtful man who also reminded me of a saint; the plasterer, Gregory Shishlin, a flaxen-bearded, blue-eyed, handsome man, beaming with quiet good-nature.

Там меня встречали интересные люди: плотник Осип, седенький, похожий на Николая Угодника, ловкий работник и острослов; горбатый кровельщик Ефимушка; благочестивый каменщик Петр, задумчивый человек, тоже напоминавший святого; штукатур Григорий Шишлин, русобородый, голубоглазый красавец, сиявший тихой добротой.

I had come to know these people during the second part of my life at the draughtsman's house. Every Sunday they used to appear in the kitchen, grave, important-looking, with pleasant speech, and with words which had a new flavor for me.

Я знал этих людей во второй период жизни у чертежника; каждое воскресенье они, бывало, являлись в кухню, степенные, важные, с приятною речью, с новыми для меня, вкусными словами.

All these solid-looking peasants had seemed to me then to be easy to read, good through and through, all pleasantly different from the spiteful, thieving, drunken inhabitants of the Kunavin and its environs.

Все эти солидные мужики тогда казались мне насквозь хорошими; каждый был по-своему интересен, все выгодно отличались от злых, вороватых и пьяных мещан слободы Кунавина.

The plasterer, Shishlin, pleased me most of all, and I actually asked if I might join his gang of workmen. But scratching his golden brow with a white finger, he gently refused to have me.

Больше всех мне нравился тогда штукатур Шишлин, я даже просился в артель к нему, но он, почесывая золотую бровь белым пальцем, мягко отказал мне:

"It is too soon for you," he said. "Our work is not easy; wait another year."

- Рано для тебя, наша работа - нелегкая, погоди год-другой...

Then throwing up his handsome head, he asked:

Потом, взметнув красивой головою, спросил:

"You don't like the way you are living?

- Али не ладно живется?

Never mind, have patience; learn to live a life of your own, and then you will be able to bear it!"

Ну, ничего, потерпи, сожмись крепче в самом себе, тогда - стерпишь!

I do not know all that I gained from this good advice, but I remember it gratefully.

Не знаю, что дал мне этот добрый совет, но я благодарно запомнил его.

These people used to come to my master's house every Sunday morning, sit on benches round the kitchen-table, and talk of interesting things while they waited for my master.

Они и теперь приходили к моему хозяину утром каждого воскресенья, рассаживались на скамьях вокруг кухонного стола и, ожидая хозяина, интересно беседовали.

When he came, he greeted them loudly and gayly, shaking their strong hands, and then sat down in the chief corner.

Хозяин шумно и весело здоровался с ними, пожимая крепкие руки, садился в передний угол.

They produced their accounts and bundles of notes, the workmen placed their tattered account-books on the table, and the reckoning up for the week began.

Появлялись счеты, пачка денег, мужики раскладывали по столу свои счета, измятые записные книжки,начинался расчет за неделю

Joking and bantering, the master would try to prove them wrong in their reckoning, and they did the same to him. Sometimes there was a fierce dispute, but more often friendly laughter.

Шутя и балагуря, хозяин старался обсчитать их, а они - его; иногда крепко ссорились, но чаще -дружно смеялись.

"Eh, you're a dear man; you were born a rogue!" the workmen would say to the master.

- Эх, милый человек, а и жуликом ты родился! -говорили мужики хозяину.

And he answered, laughing in some confusion:

Он отвечал, сконфуженно посмеиваясь:

"And what about you, wild fowl? There's as much roguery about you as about me!"

- Ну, и вы, звери-курицы, тоже довольно жуликоваты!

"How should we be anything else, friend?" agreed Ephimushka, but grave Petr said:

- Да ведь как иначе, друг? - сознавался Ефи-мушка, а серьезный Петр говорил:

"You live by what you steal; what you earn you give to God and the emperor."

- Тем и жив, что украдешь, а что выработаешь -богу да царю...

"Well, then I'll willingly make a burnt offering of you," laughed the master.

- Вот и мне охота объегорить вас! - смеялся хозяин.

They led him on good-naturedly:

Они добродушно поддерживали его:

"Set fire to us, you mean?"

- Поддедюлить, значит?

"Burn us in a fiery furnace?"

- Подкузьмить?

Gregory Shishlin, pressing his luxuriant beard to his breast with his hands, said in a sing-song voice:

Григорий Шишлин, прижимая руками к груди пышную бороду, певуче просил:

"Brothers, let us do our business without cheating.

- Братцы, а давайте просто дела делать, без обмана?

If we will only live honestly, how happy and peaceful we shall be, eh?

Ведь ежели честно жить,- так ведь как хорошо, спокойно, а?

Shall we not, dear people?"

Народ родной, а?

His blue eyes darkened, grew moist; at that moment he looked wonderfully handsome. His question seemed to have upset them all; they all turned away from him in confusion.

Голубые глаза его темнели, увлажнялись; был он в эти минуты удивительно хорош; всех как будто немножко смущала его просьба, все сконфуженно отворачивались от него.

"A peasant does not cheat much," grumbled good-looking Osip with a sigh, as if he pitied the peasant.

- Мужик на много не омманет,- вздыхая, ворчал благообразный Осип, как бы жалея мужика.

The dark bricklayer, bending his round-shouldered back over the table, said thickly:

Темный каменщик, согнув над столом сутулую спину, густо говорил:

"Sin is like a sort of bog; the farther you go, the more swampy it gets!"

- Грех - что болото: чем дале, тем вязче!

And the master said to them, as if he were making a speech:

И в тон речам их хозяин бормочет:

"What about me?

- Я - что же?

I go into it because something calls me. Though I don't want to."

Откликаюсь, как аукнется...

After this philosophising they again tried to get the better of one another, but when they had finished their accounts, perspiring and tired from the effort, they went out to the tavern to drink tea, inviting the master to go with them.

Пофилософствовав; снова пытаются надуть друг друга, а рассчитавшись, потные и усталые от напряжения, идут в трактир пить чай, пригласив с собою и хозяина.

On the market-place it was my duty to watch these people, to see that they did not steal nails, or bricks, or boards. Every one of them, in addition to my master's work, held contracts of his own, and would try to steal something for his own work under my very nose.

На Ярмарке я должен был следить, чтобы эти люди не воровали гвоздей, кирпича, тесу; каждый из них, кроме работы у моего хозяина, имел свои подряды, и каждый старался стащить что-нибудь из-под носа у меня на свое дело.

They welcomed me kindly, and Shishlin said:

Они встретили меня ласково, а Шишлин сказал:

"Do you remember how you wanted to come into my gang?

- Помнишь, ты просился в артель ко мне?

And look at you now; put over me as chief!"

А теперь - эвон куда тебя вознесло, будешь надо мной начальником, а?

"Well, well," said Osip bantcringly, "keep watch over the river-banks, and may God help you!"

- Ну, ну,- балагурил Осип,- стереги да береги, бог тебе помоги!

Petr observed in an unfriendly tone:

Петр недружелюбно заметил:

"They have put a young crane to watch old mice."

- Нарядили молодого журавля управлять старыми мышами...

My duties were a cruel trial to me. I felt ashamed in the presence of these people. They all seemd to possess some special knowledge which was hidden from the rest of the world, and I had to watch them as if they had been thieves and tricksters.

Мои обязанности жестоко смущали меня; мне было стыдно перед этими людьми,- все они казались знающими что-то особенное, хорошее и никому, кроме них, неведомое, а я должен смотреть на них как на воров и обманщиков.

The first part of the time it was very hard for me, but Osip soon noticed this, and one day he said to me privately:

Первые дни мне было трудно с ними, но Осип скоро заметил это и однажды, с глазу на глаз, сказал мне:

"Look here, young fellow, you won't do any good by sulking - understand?"

- Вот что, паренек, ты не надувайся, это ни к чему- понял?

Of course I did not understand, but I felt that he realized the absurdity of my position, and I soon arrived at a frank understanding with him.

Я, конечно, ничего не понял, но почувствовал, что старик понимает нелепость моего положения, и у меня быстро наладились с ним отношения откровенные.

He took me aside in a corner and explained:

Он поучал меня где-нибудь в уголке:

"If you want to know, the biggest thief among us is the bricklayer, Petrukha. He is a man with a large family, and he is greedy.

- Середь нас, коли хочешь знать, главный вор -каменщик Петруха; он человек многосемейный, жадный.

You want to watch him well. Nothing is too small for him; everything comes in handy. A pound of nails, a dozen of bricks, a bag of mortar - he'll take all.

За ним - гляди в оба, он ничем не брезгует, ему всё годится: фунт гвоздей, десяток кирпича, мешок известки - всё подай сюда!

He is a good man. God-fearing, of severe ideas, and well educated, but he loves to steal!

Человек он - хороший, богомол, мыслей строгих и грамотен, ну, а воровать - любит!

Ephimushka lives like a woman. He is peaceable, and is harmless as far as you are concerned.

Ефимушка - в баб живет, он - смирный, он для тебя безобидный.

He is clever, too - humpbacks are never fools!

Он тоже умный, горбатые - все не дураки!

And there's Gregory Shishlin. He has a fad - he will neither take from others nor give of his own.

А вот Г ригорий Шишлин - этот придурковат, ему не то что чужое взять, абы свое - отдать!

He works for nothing; any one can take him in, but he can deceive no one.

Он работает вовсе впустую, его всяк может оммануть, а он - не может!

He is not governed by his reason."

Без ума руководится...

"He is good, then?"

- Он - добрый?

Osip looked at me as if I were a long way from him, and uttered these memorable words:

Осип посмотрел на меня как-то издали и сказал памятные слова:

"True enough, he is good.

- Верно, добрый!

To be good is the easiest way for lazy people. To be good, my boy, does not need brains."

Ленивому добрым быть - самое простое; доброта, парень, ума не просит...

"And what about you?" I asked Osip.

- Ну, а сам ты? - спросил я Осипа.

He laughed and answered:

Он усмехнулся и ответил:

"I? I am like a young girl. When I am a grandmother I will tell you all about myself; till then you will have to wait.

- Я - как девушка,- буду бабушкой, тогда про себя и скажу, ты погоди покуда!

In the meanwhile you can set your brains to work to find out where the real T is hidden. Find out; that is what you have to do!"

А то - своим умом поищи, где я спрятан,-поищи-ка вот!

He had upset all my ideas of himself and his friends.

Он опрокидывал все мои представления о нем и его друзьях.

It was difficult for me to doubt the truth of his statement. I saw that Ephimushka, Petr, and Gregory regarded the handsome old man as more clever and more learned in worldly wisdom than themselves. They took counsel with him about everything, listened attentively to his advice, and showed him every sign of respect.

Мне трудно было сомневаться в правде его отзывов,- я видел, что Ефимушка, Петр, Григорий считают благообразного старика более умным и сведущим во всех житейских делах, чем сами они Они обо всем советовались с ним, выслушивали его советы внимательно, оказывали ему всякие знаки почтения.

"Will you be so good as to give us your advice," they would ask him. But after one of these questions, when Osip had gone away, the bricklayer said softly to Grigori:

- Сделай милость, посоветуй ты нам,- просили они его; но после одной из таких просьб, когда Осип отошел, каменщик тихо сказал Григорию:

"Heretic!"

- Еретик.

And Grigori burst out laughing and added:

А Григорий, усмехаясь, добавил:

"Clown!"

- Паяц.

The plasterer warned me in a friendly way:

Штукатур дружески предупреждал меня:

"You look out for yourself with the old man, Maximich. You must be careful, or he will twist you round his finger in an hour; he is a bitter old man. God save you from the harm he can do." "What harm?" "That I can't say!" answered the handsome workman, blinking.

- Ты гляди, Максимыч,- со стариком надо жить осторожно, он тебя в один час вокруг пальца обернет! Этакие вот старички едучие - избави боже до чего вредны!

I did not understand him in the least.

Я ничего не понимал.

I thought that the most honest and pious man of them all was the bricklayer, Petr; He spoke of everything briefly, suggestively; his thoughts rested mostly upon God, hell, and death.

Мне казалось, что самый честный и благочестивый человек - каменщик Петр; он обо всем говорил кратко, внушительно, его мысль чаще всего останавливалась на боге, аде и смерти.

"Ekh! my children, my brothers, how can you not be afraid"? How can you not look forward, when the grave and the churchyard let no one pass them?"

- Эх, ребята-братцы, как ни бейся, на что ни надейся, а гроба да погоста никому не миновать стать!

He always had the stomachache, and there were some days when he could not eat anything at all. Even a morsel of bread brought on the pain to such an extent as to cause convulsions and a dreadful sickness.

У него постоянно болел живот, и бывали дни, когда он совсем не мог есть; даже маленький кусочек хлеба вызывал у него боли до судорог и мучительную тошноту.

Humpbacked Ephimushka also seemed a very good and honest, but always queer fellow. Sometimes he was happy and foolish, like a harmless lunatic.

Горбатый Ефимушка казался тоже очень добрым и честным, но всегда смешным, порою -блаженным, даже безумным, как тихий дурачок.

He was everlastingly falling in love with different women, about whom he always used the same words:

Он постоянно влюблялся в разных женщин и обо всех говорил одними и теми же словами:

"I tell you straight, she is not a woman, but a flower in cream - ei, bo - o!"

- Прямо скажу: не баба, а цветок в сметане, ей-бо-о!

When the lively women of Kunavin Street came to wash the floors in the shops, Ephimushka let himself down from the roof, and standing in a corner somewhere, mumbled, blinking his gray, bright eyes, stretch - ing his mouth from ear to ear:

Когда бойкие кунавинские мещанки приходили мыть полы в лавках, Ефимушка спускался с крыши и, становясь где-нибудь в уголок, мурлыкал, прищурив серые живые глаза, растягивая большой рот до ушей.

"Such a butterfly as the Lord has sent to me; such a joy has descended upon me! Well, what is she but a flower in cream, and grateful I ought to be for the chance which has brought me such a gift!

- Экую бабочку ядреную привел мне господь; этакая радость низошла до меня; ну, и что же это за цветок в сметане, да и как же мне судьбу благодарить за этакий подарок?

Such beauty makes me full of life, afire!"

Да я от такой красоты жив - сгорю!

At first the women used to laugh at him, calling out to each other:

Сначала бабы смеялись над ним, покрикивая одна другой:

"Listen to the humpback running on! Oh Lord!"

- Глядите-ко, как горбатый тает, а - батюшки!

The slater caused no little laughter. His high cheek-boned face wore a sleepy expression, and he used to talk as if he were raving, his honeyed phrases flowing in an intoxicating stream which obviously went to the women's heads.

Насмешки нимало не задевали кровельщика, его скуластое лицо становилось сонным, он говорил, точно в бреду, сладкие слова текли пьяным потоком и заметно опьяняли женщин.

At length one of the elder ones said to her friend in a tone of amazement:

Наконец какая-нибудь, постарше, говорила удивленно подругам:

"Just listen to how that man is going on! A clean young fellow he is!"

- Вы послушайте, как мужик мается, чисто молодой парень!

"He sings like a bird."

- Птицей поет...

"Or like a beggar in the church porch," said an obstinate girl, refusing to give way.

- Али нищим на паперти,- не сдавалась упрямая.

But Ephimushka was not like a beggar at all. He stood firmly, like a squat tree-trunk; his voice rang out like a challenge; his words became more and more alluring; the women listened to him in silence.

Но Ефимушка не был похож на нищего; он стоял крепко, точно коренастый пень, голос его звучал всё призывнее, слова становились заманчивей, бабы слушали их молча.

In fact, it seemed as if his whole being was flowing away in a tender, narcotic speech.

Он действительно как бы таял ласковой, дурманной речью.

It ended in his saying to his mates in a tone of astonishment at supper-time, or after the Sabbath rest, shak - ing his heavy, angular head:

Кончалось это тем, что во время паужина или после шабаша он, покачивая тяжелой, угловатой головою, говорил товарищам изумленно:

"Well, what a sweet little woman, a dear little thing! I have never before come across anything like her!"

- Ну, и какая же бабочка сладкая да милая,-первОй раз в жизни коснулся эдакой!

When he spoke of his conquests Ephimushka was not boastful, nor jeered at the victim of his charms, as the others always did. He was only joyfully and gratefully touched, his gray eyes wide open with astonishment.

Рассказывая о своих победах, Ефимушка не хвастался, не насмешничал над побежденной, как всегда делали другие, он только радостно и благодарно умилялся, а серые глаза его удивленно расширялись.

Osip, shaking his head, exclaimed:

Осип, покачивая головою, восклицал:

"Oh, you incorrigible fellow!

- Ах ты, неистребимый мужчина!

How old are you?"

Который тебе годок пошел?

"Forty - four years, but that's nothing!

- А годов мне - четыре на сорок. Да это - ничего!

I have grown five years younger today, as if I had bathed in the healing water of a river. I feel thoroughly fit, and my heart is at peace!

Я сегодня лет на пяток помолодел, как в реке искупался, в живой воде, оздоровел весь, на сердце - покойно!

Some women can produce that effect, diV

Нет - ведь какие женщины бывают, а?

The bricklayer said coarsely:

Каменщик сурово говорил ему:

"You are going on for fifty. You had better be careful, or you will find that your loose way of life will leave a bitter taste."

- Как шагнешь за пятый десяток, гляди,-горько-солоны будут тебе похабные привычки твои!

"You are shameless, Ephimushka!" sighed Grigori Shishlin.

- Бесстыдник ты, Ефимушка,- вздыхал Григорий Шишлин.

And it seemed to - me that the handsome fellow envied the success of the humpback.

А мне казалось, что красавец завидует удаче горбатого.

Osip looked round on us all from under his level silver brows, and said jestingly:

Осип смотрел на всех из-под ровненько закрученных серебряных бровей и балагурил:

"Every Mashka has her fancies. One will love cups and spoons, another buckles and earrings, but all Mashkas will be grandmothers in time."

- У всякой Машки - свои замашки, эта любит чашки да ложки, а другая пряжки да сережки, а -все Машки будут бабушки...

Shishlin was married, but his wife was living in the country, so he also cast his eyes on the floorscrubbers.

Шишлин был женат, но жена у него оставалась в деревне, он тоже засматривался на поломоек.

They were all of them easy of approach. All of them "earned a bit" to add to their income, and they regarded this method of earning money in that poverty - stricken area as simply as they would have regarded any other kind of work.

Все они были легко доступны, каждая "прирабатывала"; к этому роду заработка в головной слободе относились так же просто, как ко всякой иной работе.

But the handsome workman never approached the women. He just gazed at them from afar with a peculiar expression, as if he were pitying some one -himself or them. But when they be - gan to sport with him and tempt him, he laughed bash - fully and went away.

Но красавец мужик не трогал женщин, он только смотрел на них издали особенным взглядом, точно жалея кого-то, себя или их.А когда они сами начинали заигрывать с ним, соблазняя его, он, сконфуженно посмеиваясь, уходил прочь.

"Well, you -"

- Ну вас...

"What's the matter with you, you fool?" asked Ephimushka, amazed. "Do you mean to say you are going to lose the chance?"

- Что ты, чудачок? - удивлялся Ефимушка.- Разве можно случай терять?

"I am a married man," Grigori reminded him.

- Я - женатый,- напоминал Григорий.

"Well, do you think your wife will know anything about it?"

- Да разве жена узнает?

"My wife would always know if I lived unchastely. I can't deceive her, my brother."

- Жена всегда узнает, ежели нечестно жил, ее, брат, не обманешь!

"How can she know?"

- Да как узнает?

"That I can't say, but she is bound to know, while she lives chaste herself; and if I lead a chaste life, and she were to sin, I should know it."

- Это мне неизвестно - как, а - должна узнать, ежели сама она честно живет. А ежели я честно живу, а она согрешит - я про нее узнаю...

"But how?" cried Ephimushka, but Grigori repeated calmly:

- Да как? - кричит Ефимушка, но Григорий спокойно повторяет:

"That I can't say."

- Это мне неизвестно.

The slater waved his hands agitatedly.

Кровельщик возмущенно разводит руками.

"There, if you please!

- Вот - пожалуйте!

Chaste, and doesn't know!

Честно, неизвестно...

Oh, you blockhead!"

Эх ты, голова!

Shishlin's workmen, numbering seven, treated him as one of themselves and not as their master, and behind his back they nicknamed him "The Calf."

Рабочие Шишлина, семь человек, относились к нему просто, не чувствуя в нем хозяина, а за глаза называли его теленком.

When he came to work and saw that they were lazy, he would take a trowel, or a spade, and artistically do the work himself, calling out coaxingly:

Являясь на работу и видя, что они ленятся, он брал соколок, лопату и артистически принимался за дело сам, ласково покрикивая:

"Set to work, children, set to work!"

- Наддай, ребятки, наддай!

One day, carrying out the task which my master had angrily set me, I said to Grigori:

Однажды, исполняя сердитое поручение хозяина моего, я сказал Григорию:

"What bad workmen you have."

- Плохие у тебя работники...

He seemed surprised.

Он как будто удивился:

"Why?"

- Да ну?

"This work ought to have been finished yesterday, and they won't finish it even today."

- Эту работу надо бы еще вчера до полудня кончить, а они и сегодня не успеют...

"That is true; they won't have time," he agreed, and after a silence he added cautiously:

- Это верно - не успеют,- согласился он и, помолчав, осторожно сказал:

"Of course, I see that by rights I ought to dismiss them, but you see they are all my own people from my own village.

- Я, конешно, вижу, да совестно подгонять их -ведь всё свои, из одной деревни со мной.

And then again the punishment of God is that every man should eat bread by the sweat of his brow, and the punishment is for all of us - for you and me, too.

Опять же и то возьми: наказано богом - в поте лица ешь хлеб, так что - для всех наказано, для тебя, для меня.

But you and I labor less than they do, and - well, it would be awkward to dismiss them."

А мы с тобой мене их трудимся, ну - неловко будто подгонять-то их...

He lived in a dream. He would walk along the deserted streets of the market-place, and suddenly halt - ing on one of the bridges over the Obvodni Canal, would stand for a long time at the railings, looking into the water, at the sky, or into the distance beyond the Oka.

Он жил задумчиво; идет по пустым улицам Ярмарки и вдруг, остановясь на одном из мостов Обводного канала, долго стоит у перил, глядя в воду, в небо, в даль за Оку.

If one overtook him and asked:

Настигнешь его, спросишь:

"What are you doing?"

- Ты что?

"What?" he would reply, waking up and smiling confusedly. "I was just standing, looking about me a bit."

- А? - просыпаясь, смущенно улыбается он.- Это я так... пристал, поглядел немножко...

"God has arranged everything very well, brother," he would often say. "The sky, the earth, the flowing rivers, the steamboats running.

- Хорошо, брат, устроено всё у бога,- нередко говорил он.- Небушко, земля, реки текут, пароходы бежат!

You can get on a boat and go where you like - to Riazan, or to Ribinsk, to Perm, to Astrakhan.

Сел на пароход, и - куда хошь: в Рязань али в Рыбинской, в Пермь, до Астрахани!

I went to Riazan once. It wasn't bad - a little town -but very dull, duller than Nijni. Our Nijni is wonderful, gay!

В Рязани я был, ничего городок, а скушнее Нижнего-то; Нижний у нас - молодец, веселый!

And Astrakhan is still duller.

И Астрахань - скушнее.

There are a lot of Kalmucks there, and I don't like them.

В Астрахани, главное, калмыка много, а я этого не люблю.

I don't like any of those Mordovans, or Kalmucks, Persians, or Germans, or any of the other nations."

Не люблю никакой мордвы, калмыков этих, персиян, немцев и всяких народцев...

He spoke slowly; his words cautiously felt for sympathy in others, and always found it in the bricklayer, Petr.

Он говорит медленно, слова его осторожно нащупывают согласно мыслящего и всегда находят его в каменщике Петре.

"Those are not nations, but nomads," said Petr with angry conviction. "They came into the world before Christ and they'll go out of it before He comes again."

- Не народцы они, а - мимородцы,- уверенно и сердито говорит Петр, мимо Христа родились, мимо Христа идут...

Grigori became animated; he beamed.

Григорий оживляется, сияет.

"That's it, isn't it? But I love a pure race like the Russians, my brother, with a straight look.

- Так ли, нет ли, а я, братцы, люблю чистый народ, русский, чтобы глаз был прямой!

I don't like Jews, either, and I cannot understand how they are the people of God.

Жидов я тоже не люблю и даже не понимаю -зачем богу народцы?

It is wisely arranged, no doubt."

Премудро устроено...

The slater added darkly:

Каменщик добавляет сумрачно:

"Wisely - but there is a lot that is superfluous!"

- Премудро, а быдто лишнего многонько!..

Osip listened to what they said, and then put in, mockingly and caustically:

Прислушавшись к их речам, вступает Осип, насмешливо и едко:

"There is much that is superfluous, and your conversation belongs to that category.

- Лишнее - есть, вот речи эти ваши - вовсе лишние!

Ekh! you bab - blers; you want a thrashing, all of you!"

Эх вы, сехта, пороть бы вас всех-то.

Osip kept himself to himself, and it was impossible to guess with whom he would agree, or with whom he would quarrel.

Осип держится сам по себе, но нельзя понять - с чем он согласен, против чего будет спорить.

Sometimes he seemed inclined to agree calmly with all men, and with all their ideas; but more often one saw that he was bored by all of them, regarding them as half-witted, and he said to Petr, Grigori, and Ephimushka:

Иногда кажется, что он равнодушно согласен со всеми людьми, со всеми их мыслями; но чаще видишь, что все надоели ему, он смотрит на людей как на малоумных и говорит Петру, Григорию, Ефимушке:

"Ekh, you sow's whelps!"

- Эх вы, щенки свинячьи...

They laughed, not very cheerfully or willingly, but still they laughed.

Они усмехаются, не очень весело и охотно, а все-таки усмехаются.

My master gave me five copecks a day for food. This was not enough, and I was rather hungry. Seeing this, the workmen invited me to breakfast and sup - per with them, and sometimes the contractors would invite me to a tavern to drink tea with them.

Хозяин выдавал мне на хлеб пятачок в день; этого не хватало, я немножко голодал; видя это, рабочие приглашали меня завтракать и поужинать с ними, а иногда и подрядчики звали меня в трактир чай пить.

I willingly accepted the invitations. I loved to sit among them and listen to their slow speeches, their strange stories. I gave them great pleasure by my readings out of church books.

Я охотно соглашался, мне нравилось сидеть среди них, слушая медленные речи, странные рассказы; им доставляла удовольствие моя начитанность в церковных книгах.

"You 've stuck to books till you are fed up with them. Your crop is stuffed with them," said Osip, regarding me attentively with his cornflower-blue eyes. It was difficult to catch their expression; his pupils always seemed to be floating, melting.

- Наклевался ты книжек досыта, набил зоб туго,-говорил Осип, внимательно глядя на меня васильковыми глазами; трудно уловить их выражение - зрачки у него всегда точно плавятся, тают.

"Take it a drop at a time - it is better; and when you are grown up, you can be a monk and console the people by your teaching, and in that way you may become a millionaire."

- Ты береги это, прикапливай, годится; вырастешь- иди в монахи народ словесно утешать, а то - в миллионеры...

"A missioner," corrected the bricklayer in a voice which for some reason sounded aggrieved.

- Миссионеры,- поправляет каменщик почему-то обиженным голосом.

"What?" asked Osip.

- Ась? - спрашивает Осип.

"A missioner is what you mean!

- Миссионеры говорится, ведь знаешь!

You are not deaf, are you?"

И не глух ты...

"All right, then, a missioner, and dispute with heretics.

- Ну, ладно, в миссионеры, с еретиками спорить.

And even those whom you reckon as heretics have the right to bread.

А то в самые еретики запишись,- тоже должность хлебная!

One can live even with a heretic, if one exercises discretion."

При уме и ересью прожить можно...

Grigori laughed in an embarrassed manner, and Petr said in his beard:

Г ригорий сконфуженно смеется, а Петр говорит в бороду:

"And wizards don't have a bad time of it, and other kinds of godless people."

- Вот колдуны тоже не плохо живут, безбожники разные...

But Osip returned quickly:

Но Осип тотчас возражает:

"A wizard is not a man of education; education is not usually a possession of the wizard."

- Колдун грамотен не живет, грамота колдуну не ко двору...

And he told me:

И рассказывает мне:

"Now look at this; just listen. In our district there lived a peasant, Tushek was his name, an emaciated little man, and idle. He lived like a feather, blown about here and there by the wind, neither a worker nor a do-nothing.

- Вот, погляди, послушай: жил в нашей волости бобылек один, Тушкой звали, захудящий мужичонко, пустой; жил - пером, туда-сюда, куда ветер дует, а - ни работник, ни бездельник!

Well, one day he took to praying, because he had nothing else to do, and after wandering about for two years, he suddenly showed himself in a new character. His hair hung down over his shoulders; he wore a skull-cap, and a brown cassock of leather; he looked on all of us with a baneful eye, and said straight out: 'Repent, ye cursed!'

Вот пошел он единожды, от нечего делать, на богомолье и плутал года с два срока, а после вдруг объявился в новом виде: волосья - до плеч, на голове - скуфеечка, на корпусе рыженькая ряска чёртовой кожи; глядит на всех окунем и предлагает упрямо: покайтесь, треклятые!

And why not repent, especially if you happened to be a woman"?

Чего ж не покаяться, а особливо - бабам?

And the business ran its course: Tushek overfed, Tushek drunk, Tushek having his way with the women to his heart's content - "

И пошло дело на лад: Тушка сыт, Тушка пьян, Тушка бабами через меру доволен...

The bricklayer interrupted him angrily:

Каменщик сердито перебивает:

"What has that got to do with the matter, his over-feeding, or overdrinking"?"

- Да разве в том дело, что сыт да пьян?

"What else has to do with it, then?"

- В чём ино?

"His words are all that matter."

- Дело - в слове!

"Oh, I took no notice of his words; I am abundantly gifted with words myself."

- Ну, в слова его я не вникал,- словами я и сам преизбыточно богат...

"We know all we want to know about Tushinkov, Dmitri Vassilich," said Petr indignantly, and Grigori said nothing, but let his head droop, and gazed into his glass.

- Мы Тушникова, Дмитрия Васильича, довольно хорошо знаем,- обиженно говорит Петр, а Григорий молча опустил голову и смотрит в свой стакан.

"I don't dispute it," replied Osip peaceably. "I was just telling our Maximich of the different pathways to the morsel - "

- Я - не спорю,- примирительно заявляет Осип.-Это вот я всё Максимычу нашему говорю про разные пути-дороги до куска...

"Some of the roads lead to prison!"

- По иным дорогам и в острог попадают...

"Occasionally," agreed Osip. "But you will meet with priests on all kinds of paths; one must learn where to turn off."

- Редко ли! - соглашается Осип.- Не со всякой тропы попадешь в попы, надо знать, где свернуть...

He was always somewhat inclined to make fun of these pious people, the plasterer and the bricklayer; perhaps he did not like them, but he skilfully concealed the fact.

Он всегда немножко поддразнивает благочестивых людей - штукатура и каменщика; может быть, он не любит их, но ловко скрывает это.

His attitude towards people was always elusive.

Его отношение к людям вообще неуловимо.

He looked upon Ephimushka more indulgently, with more favor than upon the other.

На Ефимушку он смотрит как будто мягче, добрее.

The slater did not enter into discussions about God, the truth, sects, the woes of humanity, as his friends did.

Кровельщик не вступает в беседы о боге, правде, сектах, о горе жизни человеческой - любимые беседы его друзей.

Setting his chair sidewise to the table, so that its back should not be in the way of his hump, he would calmly drink glass after glass of tea. Then, suddenly alert, he would glance round the smoky room, listening to the incoherent babel of voices, and darting up, swiftly disap - pear.

Поставив стул боком к столу, чтобы спинка стула не мешала горбу,- он спокойно пьет чай, стакан за стаканом, но вдруг настораживается, оглядывая дымную комнату, вслушиваясь в несвязный шум голосов, вскакивает и быстро исчезает.

That meant that some one had come into the tavern to whom Ephimushka owed money, - he had a good dozen creditors, - so, as some of them used to beat him when they saw him, he just fled from sin.

Это значит, что в трактир пришел кто-то, кому Ефимушка должен, а кредиторов у него - добрый десяток, и - так как некоторые бьют его - он бегает от греха.

"They get angry, the oddities!" he would say in a tone of surprise. "Can't they understand that if I had the money I would give it to them?"

- Сердются, чудаки,- недоумевает он,- да ведь кабы я имел деньги, али бы не отдал я?

"Oh, bitter poverty!" Osip sped after him.

- Ах, сухостой горький...- напутствует его Осип.

Sometimes Ephimushka sat deep in thought, hearing and seeing nothing; his high cheek-boned face softened, his pleasant eyes looking pleasanter than usual.

Иногда Ефимушка долго сидит задумавшись, ничего не видя, не слыша; скуластое лицо смягчается, добрые глаза смотрят еще добрее.

"What are you thinking about?" they would ask him. •

- О чем задумался, служивый? - спрашивают его.

"I was thinking that if I were rich I would marry a real lady, a noblewoman - by God, I would! A colonel's daughter, for example, and, Lord! how I would love her!

- Думаю,- быть бы мне богатому, эх - женился бы на самой настоящей барыне, на дворянке бы, ей-богу, на полковницкой дочери, примерно, любил бы ее - господи!

I should be on fire with love of her. because, my brothers, I once roofed the country house of a certain colonel - "

Жив сгорел бы около нее... Потому что, братцы, крыл я однова крышу у полковника на даче...

"And he had a widowed daughter; we 've heard all that before!" interrupted Petr in an unfriendly tone.

- И была у него дочь вдовая,- слыхали мы это! -недружелюбно прерывает Петр.

But Ephimushka, spreading his hands out on his knees, rocked to and fro, his hump looking as if it were chiselling the air, and continued:

Но Ефимушка, растирая ладонями колена, покачивается, долбя горбом воздух, и продолжает:

"Sometimes she went into the garden, all in white: glorious she looked. I looked at her from the roof, and I didn't know what the sun had done to me. But what caused that white light?

- Бывало, выйдет она в сад, вся белая да пышная, гляжу я на нее с крыши, и - на что мне солнышко, и - зачем белый день?

It was as if a white dove had flown from under her feet!

Так бы голубем под ноги ей и слетел!

She was just a cornflower in cream!

Просто - цветок лазоревый в сметане!

With such a lady as that, one would like all one's life to be night."

Да с этакой бы госпожой хоть на всю жизнь -ночь!

"And how would you get anything to eat?" asked Petr gruffly. But this did not disturb Ephimushka.

- А жрать чего стали бы? - сурово спрашивает Петр, но это не смущает Ефимушку.

"Lord!" he exclaimed. "Should we want much?

- Господи! - восклицает он.- Да много ли нам надобно?

Besides, she is rich."

К тому же она богатая...

Osip laughed.

Осип смеется:

"And when are you going in for all this dissipation, Ephimushka, you rogue?"

- И когда ты, Ефимушка, расточишь себя в делах этих, расточитель?

Ephimushka never talked on any other subject but women, and he was an unreliable workman. At one time he worked excellently and profitably, at another time he did not get on at all; his wooden hammer tapped the ridges lazily, leaving crevices.

Кроме женщин, Ефимушка ни о чем не говорит, и работник он неровный то работает отлично, споро, то у него не ладится, деревянный молоток клеплет гребни лениво, небрежно, оставляя свищи.

He always smelt of train-oil, but he had a smell of his own as well, a healthy, pleasant smell like that of a newly cut tree.

От него всегда пахнет маслом, ворванью; но у него есть свой запах, здоровый и приятный, он напоминает запах свежесрубленного дерева.

One could discuss everything that was interesting with the carpenter. His words always stirred one's feelings, but it was hard to tell when he was serious and when joking.

С плотником интересно говорить обо всем; интересно, но не очень приятно, его слова всегда тревожат сердце, и трудно понять, когда он говорит серьезно, когда шутит.

With Grigori it was better to talk about God; this was a subject which he loved, and on which he was an authority.

С Григорием же всего лучше говорить о боге, он любит это и в этом тверд.

"Grisha," I asked, "do you know there are people who do not believe in God?"

- Гриша,- спрашиваю я,- а знаешь: есть люди, которые не верят в бога?

He laughed quietly.

Он спокойно усмехается:

"What do you mean?"

- Как это?

"They say there is no God."

- Говорят: нет бога!

"Oh, that's what you mean!

- О! Вона что!

I know that."

Это я знаю.

And as if he were brushing away invisible flies, he went on:

И, отмахиваясь рукою от невидимой мухи, говорит:

"King David said in his time, you remember,

- Еще царем Давидом, помнишь, сказано:

'The fool hath said in his heart "There is no God." ' That's what he said about that kind of fool.

"Рече безумен в сердце своем: несть бог",- вон когда еще говорили про это безумные!

We can't do without God!"

Без бога - никак нельзя обойтись...

Osip said, as if agreeing with him:

Осип как будто соглашается с ним:

"Take away God from Petrukha here, and he will show you!"

- Отними-ка у Петрухи бога-то - он те покажет кузькину мать!

Shishlin's handsome face became stern. He touched his beard with fingers the nails of which were covered with dried lime, and said mysteriously:

Красивое лицо Шишлина становится строгим; перебирая бороду пальцами с засохшей известью на ногтях, он таинственно говорит:

"God dwells in every incarnate being; the conscience and all the inner life is God-given."

- Бог вселен в каждую плоть; совесть и всё внутреннее ядро - от бога дано!

"And sin?'

- А - грехи?

"Sin comes from the flesh, from Satan!

- Грехи - от плоти, от сатаны!

Sin is an external thing, like smallpox, and nothing more!

Грехи - это снаружи, как воспа, не более того!

He who thinks too much of sin, sins all the more. If you do not remember sin, you will not sin.

Грешит всех сильней тот, кто о грехе много думает; не поминай греха - не согрешишь!

Thoughts about sin are from Satan, the lord of the flesh, who suggests."

Мысли о грехе - сатана, хозяин плоти, внушает...

The bricklayer queried this.

Каменщик сомневается:

"You are wrong there."

- Что-то не так будто бы...

"I am not!

- Так!

God is sinless, and man is in His image and likeness.

Бог - безгрешен, а человек - образ и подобие его.

It is the image of God, the flesh, which sins, but His likeness cannot sin; it is a spirit."

Грешит образ, плоть; а подобие грешить не может, оно - подобие, дух...

He smiled triumphantly, but Petr growled:

Он победно улыбается, а Петр ворчит:

"That is wrong."

- Это будто бы не так...

"According to you, I suppose," Osip asked the brick-layer, "if you don't sin, you can't repent, and if you don't repent, you won't be saved?"

- А по-твоему,- спрашивает Осип каменщика,- не согрешишь - не покаешься, не покаешься - не спасешься?

"That's a more hopeful way.

- Так-то надежнее будто!

Forget the devil and you cease to love God, the fathers said."

Чёрта забудешь - бога разлюбишь, говорили старики...

Shishlin was not intemperate, but two glasses would make him tipsy. His face would be flushed, his eyes childish, and his voice would be raised in song.

Шишлин непьющий, он пьянеет с двух рюмок; тогда лицо его становится розовым, глаза детскими, голос поет.

"How good everything is, brothers!

- Братцы мои, как всё это хорошо!

Here we live, work a little, and have as much as we want to eat, God be praised! Ah, how good it is!"

Вот живем, работаем немножко, сыты, слава богу,- ах, как хорошо!

He wept. The tears trickled down his beard and gleamed on the silken hairs like false pearls.

Он плакал, слезы стекали ему на бороду и светились на шёлке волос стеклянными бусами.

His laudation of our life and those tears were unpleasant to me. My grandmother had sung the praises of life more convincingly, more sympathetically, and not so crudely.

Его частые похвалы жизни и эти стеклянные слезы были неприятны мне,бабушка моя хвалила жизнь убедительнее, проще, не так навязчиво.

All these discussions kept me in a continual tension, and aroused a dull emotion in me.

Все эти разговоры держали меня в постоянном напряжении, возбуждая смутную тревогу.

I had already read many books about peasants, and I saw how utterly unlike the peasants in the books were to those in real life.

Я уже много прочитал рассказов о мужиках и видел, как резко не похож книжный мужик на живого.

In books they were all unhappy. Good or evil characters, they were all poorer in words and ideas than peasants in real life.

В книжках все мужики несчастны; добрые и злые, все они беднее живых словами и мыслями.

In books they spoke less of God, of sects, of churches, and more of government, land, and law.

Книжный мужик меньше говорит о боге, о сектах, церкви,- больше о начальстве, о земле, о правде и тяжестях жизни.

They spoke less about women, too, but quite as coarsely, though more kindly.

О женщинах он говорит тоже меньше, не столь грубо, более дружелюбно.

For the peasants in real life, women were a pastime, but a danger - ous one. One had to be artful with women; other - wise they would gain the upper hand and spoil one's whole life.

Для живого мужика баба - забава, но забава опасная, с бабой всегда надо хитрить, а то она одолеет и запутает всю жизнь.

The muzhik in books may be good or bad, but he is altogether one or the other. The real muzhik is neither wholly good nor wholly bad, but he is wonderfully interesting.

Мужик из книжки или плох или хорош, но он всегда весь тут, в книжке, а живые мужики ни хороши, ни плохи, они удивительно интересны.

If the peasant in real life does not blurt out all his thoughts to you, you have a feeling that he is keeping something back which he means to keep for himself alone, and that very unsaid, hidden thing is the most important thing about him.

Как бы перед тобою ни выболтался живой мужик, всегда чувствуется, что в нем осталось еще что-то, но этот остаток - только для себя, и, может быть, именно в этом несказанном, скрытом - самое главное.

Of all the peasants I had read of in books, the one I liked the best was Petr in

Изо всех книжных мужиков мне наибольше понравился Петр

"The Carpenter's Gang." I wanted to read the story to my comrades, and I brought the book to the Yarmaka.

"Плотничьей артели"; захотелось прочитать этот рассказ моим друзьям, и я принес книгу на Ярмарку.

I often spent the night in one or another of the workshops; sometimes it was because I was so tired that I lacked the strength to get home.

Мне часто приходилось ночевать в той или другой артели, иногда потому, что не хотелось возвращаться в город по дождю, чаше - потому, что за день я уставал и не хватало сил идти домой.

When I told them that I had a book about carpenters, my statement aroused a lively interest, espe - cially in Osip.

Когда я сказал, что вот у меня есть книга о плотниках, это всех живо заинтересовало, а Осипа - особенно.

He took the book out of my hands, and turned over the leaves distrustfully, shaking his head.

Он взял книгу из рук у меня, перелистал ее, недоверчиво покачивая иконописною головой.

"And it is really written about us!

- А и впрямь будто про нас написано!

Oh, you rascal!

Ишь ты, шельмы!

Who wrote it? Some gentleman?

Кто писал барин?

I thought as much! Gentlemen, and chinovniks especially, are experts at anything.

Ну, я так и подумал Баре да чиновники на всё горазды!

Where God does not even guess, a chinovnik has it all settled in his mind. That's what they live for."

Где господь не догадается, там чиновник домыслит; на то они и живы есть...

"You speak very irreverently of God, Osip," observed Petr.

- Неосторожно ты, Осип, про бога говоришь,-заметил Петр.

"That's all right!

- Ничего!

My words are less to God than a snowflake or a drop of rain are to me.

Для господа мое слово - меньше, как мне на лысину снежинка али капля дождевая.

Don't you worry; you and I don't touch God."

Ты - не сумневайся, нам с тобой до бога не дотронуться...

He suddenly began to play restlessly, throwing off sharp little sayings like sparks from a flint, cutting off with them, as with scissors, whatever was displeasing to him.

Он вдруг беспокойно заиграл, разбрасывая, словно кремень искры, острые словечки, состригая ими, как ножницами, всё, что противоречило ему.

Several times in the course of the day he asked me:

Несколько раз в течение дня он спрашивал:

"Are we going to read, Maximich?

- Читаем, Максимыч?

That's right!

Ну, дело, дело!

A good idea!"

Это ладно придумано.

When the hour for rest arrived we had supper with him in his workshop, and after supper appeared Petr with his assistant Ardalon, and Shishlin with the lad Phoma.

Пошабашив, пошли ужинать к нему в артель, а после ужина явились Петр со своим работником Ардальо-ном и Шишлин с молодым парнем Фомою.

In the shed where the gang slept there was a lamp burning, and I began to read. They listened without speaking, but they moved about, and very soon Ardalon said crossly:

В сарае, где артель спала, зажгли лампу, и я начал читать; слушали молча, не шевелясь, но скоро Ардальон сказал сердито:

"I've had enough of this!"

- Ну, с меня довольно!

And he went out.

И ушел.

The first to fall asleep was Grigori, with his mouth open surprisingly; then the carpenters fell asleep; but Petr, Osip, and Phoma drew nearer to me and listened attentively.

Первым заснул Григорий, удивленно открыв рот, за ним заснули плотники, но Петр, Осип и Фома, пододвинувшись ко мне, слушали с напряжением.

When I finished reading Osip put out the lamp at once. By the stars it was nearly midnight.

Когда я кончил читать, Осип тотчас погасил лампу,- по звездам было уже около полуночи.

Petr asked in the darkness:

Петр спросил во тьме:

"What was that written for?

- К чему ж это написано?

Against whom?"

Против кого?

"Now for sleep!" said Osip, taking off his boots.

- Теперь - спать! - сказал Осип, снимая сапоги. Фома молча отодвинулся в сторону.

Petr persisted in his question:

Петр повторил требовательно:

"I asked, against whom was that written?"

- Я говорю - супроти кого написано это?

"I suppose they know!" replied Osip, arranging himself for sleep on a scaffolding.

- Уж они знают! - выговорил Осип, укладываясь спать на подмостки.

"If it is written against stepmothers, it is a waste of time. It won't make stepmothers any better," said the bricklayer firmly. "And if it is meant for Petr. it is also futile; his sin in his answer.

- Ежели против мачех, так это совсем пустое дело: от этого мачехи лучше не станут.- настойчиво говорил каменщик.- А против Петра - тоже зря: его грех - его ответ!

For murder you go to Siberia, and that's all there is about it!

За убийство - в Сибирь, больше ничего!

Books are no good for such sins; no use, eh?"

Книжка лишняя в таком грехе... лишняя будто, ась?

Osip did not reply, and the bricklayer added:

Осип молчал. Тогда каменщик добавил:

"They can do nothing themselves and so they discuss other people's work.

- Делать им нечего, вот и разбирают чужие дела!

Like women at a meeting.

Вроде баб на посиделках.

Good-by, it is bedtime."

Прощайте ин, спать надо...

He stood for a minute in the dark blue square of the open door, and asked:

Он на минуту задержался в синем квадрате открытой двери и спросил:

"Are you asleep, Osip? What do you think about it?"

- Осип, ты как думаешь?

"Eh?" responded the carpenter sleepily.

- Ой? - сонно отозвался плотник.

"All right; go to sleep."

- Ну, ладно, спи...

Shishlin had fallen on his side where he had been sitting.

Шишлин свалился на бок там, где сидел.

Phoma lay on some trampled straw beside me.

Фома лег на измятой соломе рядом со мною.

The whole neighborhood was asleep. In the distance rose the shriek of the railway engines, the heavy rumbling of iron wheels, the clang of buffers.

Слобода спала, издали доносился свист паровозов, тяжелый гул чугунных колес, звон буферов.

In the shed rose the sound of snoring in different keys.

В сарае разноголосо храпели.

I felt uncomfortable. I had expected some sort of discussion, and there had been nothing of the kind.

Мне было неловко - я ждал каких-то разговоров, а - ничего нет...

But suddenly Osip spoke softly and evenly:

Но вдруг Осип заговорил тихо и четко:

"My child, don't you believe anything of that. You are young; you have a long while to live; treasure &gt; up your thoughts.

- Вы, ребята, не верьте ничему этому, вы -молодые, вам долго жить, копите свой разум!

Your own sense is worth twice some one else's.

Свой ум - чужим двум!

Are you asleep, Phoma?"

Фома, спишь?

"No," replied Phoma with alacrity.

- Нет,- охотно отозвался Фома.

"That's right!

- То-то!

You have both received some education, so you go on reading. But don't believe all you read.

Вы оба грамотны, так вы - читайте, а веры ничему не давайте.

They can print anything, you know. That is their business!"

Они всё могут напечатать, это дело - в ихних руках!

He lowered his feet from the scaffolding, and resting his hands on the edge of the plank, bent over us, and continued:

Он спустил ноги с подмостков, уперся руками в край доски и, наклонясь к нам, продолжал:

"How ought you to regard books?

- Книжку - ее как надо понимать?

Denunciation of certain people, that's what a book is!

Это - доноше-ние на людей, книжка!

Look, they say, and see what sort of a man this is - a carpenter, or any one else - and here is a gentleman, a different kind of man!

Дескать, глядите, каков есть человек, плотник али кто другой, а вот барин, так - иной человек!

A book is not written without an object, and generally around some one."

Книжка - не зря пишется, а во чью-нибудь защиту...

Phoma said thickly:

Фома густо сказал:

"Petr was right to kill that contractor!"

- Петр правильно убил подрядчика-то!

"That was wrong. It can never be right to kill a man.

- Ну, это - напрасно, человека убивать никогда не правильно.

I know that you do not love Grigori, but put that thought away from you.

Я знаю, ты Григорья не любишь, только эти мысли ты брось.

We are none of us rich people. Today I am master, tomorrow a workman again."

Мы все - люди небогатые, сегодня - я хозяин, завтра - опять работник...

"I did not mean you, Uncle Osip."

- Я не про тебя, дядя Осип...

"It is all the same."

- Это всё едино...

"You are just - "

- Ты - справедливый.

"Wait; I am telling you why these books are written," Osip interrupted Phoma's angry words. "It is a very cunning idea!

- Погоди, я те расскажу, к чему написано сочинение,- перебил Осип сердитые слова Фомы,-это очень хитрое сочинение!

Here we have a gentleman without a muzhik; here a muzhik without a gentleman!

Вот те - барин без мужика, вот - мужик без барина!

Look now! Both the gentleman and the muzhik are badly off.

Теперь гляди: и барину - плохо, и мужику не хорошо.

The gentleman grows weak, crazy, and the muzhik becomes boastful, drunken, sickly, and offensive. That's what happens!

Барин ослаб, одурел, а мужик стал хвастун, пьяница, хворый, стал обиженный - вот оно как!

But in his lord's castle it was better, they say. The lord hid himself behind the muzhik and the muzhik behind the master, and so they went round and round, well-fed, and peaceful.

А в крепости у бар было, дескать, лучше: барин за мужика прятался, мужик - за барина, и кружились оба спокойно, сытые...

I don't deny that it was more peaceful living with the nobles. It was no advantage to the lord if his muzhik was poor, but it was to his good if he was rich and intelligent. He was then a weapon in his hand.

Я не спорю, верно, при господах было спокойнее жить - господам не к выгоде, коли мужик беден; им хорошо, коли он богат, да не умен, вот что им на руку.

I know all about it; you see I lived in a nobleman's domain for nearly forty years. There's a lot of my experience written on my hide."

Я это знаю, я ведь сам в крепости господской почти сорок лет прожил, у меня на шкуре много написано.

I remembered that the carter, Petr, who committed suicide, used to talk in the same way about the nobility, and it was very unpleasant to my mind that the ideas of Osip should run on the same lines as those of that evil old man.

Я вспомнил, что вот так же говорил о господах извозчик Петр, который зарезался, и мне было очень неприятно, что мысли Осипа совпадают с мыслями того злого старика.

Osip touched my leg with his hand, and went on:

Осип потрогал ногой мою ногу, продолжая:

"One must understand books and all sorts of writings.

- Книжки и всякие сочинения надо понимать!

No one does anything without a reason, and books are not written for nothing, but to muddle people's heads.

Зря никто ничего не делает, это одна видимость, будто зря И книжки не зря пишутся,- а чтобы голову мутить.

Every one is created with intelligence, without which no one can wield an ax, or sew a shoe."

Все творится с умом, без ума - ни топором тяпать, ни ковырять лапоть...

He spoke for a long time, and lay down. Again he jumped up, throwing gently his well turned, quaint phrases into the darkness and quietness.

Говорил он долго, ложился и снова вскакивал, разбрасывая тихонько свои складные прибаутки," во тьме и тишине.

"They say that the rlobles are quite a different race from the peasants, but it is not true.

- Говорится: господа мужику чужие люди. И это -неверно.

We are just like the nobles, only we happen to have been bom low down in the scale. Of course a noble learns from books, while I learn by my own noddle, and a gentleman has a delicate skin; that is all the difference.

Мы - тех же господ, только - самый испод; конешно, барин учится по книжкам, а я - по шишкам, да у барина белее задница - тут и вся разница.

No - o, lads, it is time there was a new way of living; all these writings ought to be thrown aside!

Не-ет, парни, пора миру жить по-новому, сочинения-то надобно бросить, оставить!

Let every one ask himself 'What am IT A man!

Пускай каждый спросит себя: я - кто? Человек.

'And what is he?

А он кто?

Also a man!

Опять человек.

What then? Does God need his superfluous wealth?

Что же теперь: али бог с него на семишник лишнего требует?

No-o, we are equal in the sight of God when it comes to gifts."

Не-ет, в податях мы оба пред богом равны...

At last, in the morning, when the dawn had put out the light of the stars, Osip said to me:

Наконец под утро, когда рассвет погасил все звезды, Осип сказал мне:

"You see how I could write?

- Видал, как я сочинять могу?

I have talked about things that I have never thought about.

Вот чего наговорил - чего и не думал никогда!

But you mustn't place too much faith in what I say. I was talking more because I was sleepless than with any serious intention.

Вы, ребята, не давайте мне веры, это я больше от бессонницы, чем всурьез.

You lie down and think of something to amuse you. Once there was a raven which flew from the fields to the hills, from boundary to boundary, and lived beyond her time; the Lord punished her. The raven is dead and dried up.

Лежишь-лежишь да и придумаешь чего-нибудь для забавы: во время оно жила-была ворона, летала с поля до горы, от межи до межи, дожила до своей поры, господь ее накажи: издохла ворона и засохла!

What is the meaning of that?

Какой тут смысел?

There is no meaning in it, none.

Нету никакого смысла...

Now go to sleep; it will soon be time to get up."

Нуте-ко - поспим: скоро вставать пора...

CHAPTER XVIII

XVIII

AS Yaakov, the stoker, had done in his time, so now Osip grew and grew in my eyes, until he hid all other people from me.

Как в свое время кочегар Яков,- Осип в моих глазах широко разросся и закрыл собою от меня всех людей.

There was some resemblance to the stoker in him, but at the same time he reminded me of grandfather, the valuer, Petr Vassiliev, Smouri, and the cook. When I think of all the people who are firmly fixed in my memory, he has left behind a deeper impression than any of them, an impres - sion which has eaten into it, as oxide eats into a brass bell.

В нем было что-то очень близкое кочегару, но в то же время он напоминал мне деда, начетчика Петра Васильева, повара Смурого, и, напоминая всех людей, цепко укрепившихся в моей памяти, он оставлял в ней свой глубокий узор, въедался в нее, точно окись в медь колокола.

What was remarkable about him was that he had two sets of ideas. In the daytime, at his work among people, his lively, simple ideas were business-like and easier to understand than those to which he gave vent when he was off duty, in the evenings, when he went with me into the town to see his cronies, the dealers, or at night when he could not sleep.

Заметно было, что у него два порядка мыслей: днем, за работой, на людях, его бойкие простые мысли деловиты и более понятны, чем те, которые являются у него во время отдыха, по вечерам, когда он идет со мною в город, к своей куме, торговке оладьями, и ночами, когда ему не спится.

He had special night thoughts, many-sided like the flame of a lamp.

У него есть особенные, ночные мысли, многосторонние, как огонь в фонаре.

They burned brightly, but where were their real faces? On which side was this or that idea, nearer and dearer to Osip.

Они хорошо светятся, но - где у них настоящее лицо, которая сторона той или другой мысли ближе и дороже Осипу?

He seemed to me to be much cleverer than any one else I had met, and I hovered about him, as I used to do with the stoker, trying to find out about the man, to understand him. But he glided away from me; it was impossible to grasp him.

Он казался мне гораздо умнее всех людей, когда-либо встреченных мною, я ходил вокруг него в таком же напряжении, как вокруг кочегара Якова,хочется узнать, понять человека, а он скользит, извивается и - неуловим.

Where was the real man hidden?

В чем скрыта его правда?

How far could I believe in him?

Чему можно верить в нем?

I remember how he said to me:

Я вспоминаю, как он сказал мне:

"You must find out for yourself where I am hidden. Look for me!"

"Сам поищи, где я спрятан, поищи-ка вот!"

My self-love was piqued, but more than that, it had become a matter of life and death to me to understand the old man.

Мое самолюбие задето, но во мне задето больше, чем самолюбие,- для меня жизненно необходимо понять старика.

With all his elusiveness he was substantial.

При всей его неуловимости он - тверд.

He looked as if he could go on living for a hundred years longer and still remain the same, so unchangeably did he preserve his ego amid the instability of the people around him.

Казалось, что проживи он еще сто лет, а всё останется таким же, непоколебимо сохранит себя среди поразительно неустойчивых людей.

The valuer had made upon me an equal impression of steadfastness, but it was not so pleasing to me. Osip's steadfastness was of a different kind; although I cannot explain how, it was more pleasing.

Начетчик вызывал у меня такое же впечатление стойкости, но оно было не очень приятно мне; стойкость Осипа иная, она более приятна.

The instability of human creatures is too often brought to one's notice; their acrobatic leaps from one position to another upset me. I had long ago grown weary of being surprised by these inexplicable somersaults, and they had by degrees extinguished my lively interest in humanity, disturbed my love for it.

Шаткость людей слишком резко бросается в глаза, их фокусные прыжки из одного положения в другое опрокидывали меня; я уже уставал удивляться этим необъяснимым прыжкам, и они потихоньку гасили мой живой интерес к людям, смущали мою любовь к ним.

One day at the beginning of July, a rackety hackney cab came dashing up to the place where we were working. On the box-seat a drunken driver sat, hiccuping gloomily. He was bearded, hatless, and had a bruised lip. Grigori Shishlin rolled about in the carriage, drunk, while a fat, red-cheeked girl held his arm. She wore a straw hat trimmed with a red ribbon and glass cherries; she had a sunshade in her hand, and goloshes on her bare feet.

Однажды, в начале июля, к месту, где мы работали, стремглав подъехала развинченная пролетка; на козлах сидел, мрачно икая, пьяный извозчик, бородатый без шапки и с разбитой губой; в пролетке развалился пьяненький Г ригорий Шишлин, его держала под руку толстая, краснощекая девица в соломенной шляпке с алым бантом и стеклянными вишнями, с зонтиком в руке и в резиновых калошах на босую ногу.

Waving her sunshade, swaying, she giggled and screamed:

Размахивая зонтиком, раскачиваясь, она хохотала и кричала:

"What the devil!

- Да, черти!

The market-place is not open; there is no market-place, and he brings me to the market-place. Little mother - "

Ярмарка не открыта, нету ярмарки, а они меня на ярмарку!

Grigori, dishevelled and limp, crept out of the cab, sat on the ground and declared to us, the spectators of the scene, with tears:

Григорий, измятый, растерзанный, сполз с пролетки, сел на землю и со слезами объявил нам, зрителям:

"I am down on my knees; I have sinned greatly!

- Н-на коленях стою - премного согрешил!

I thought of sin, and I have sinned.

Подумал и согрешил - вот!

Ephimushka says 'Grisha!

Ефимушка говорит: Гриша!

Grisha!' He speaks truly, but you - forgive me; I can treat you all.

Гриша, говорит... Он это верно говорит, а вы простите меня! Я всех вас могу угостить.

He says truly, 'We live once only, and no more.' "

Он верно говорит, один раз живем... более одного разу - нельзя...

The girl burst out laughing, stamped her feet, and lost her goloshes, and the driver called out gruffly:

Девица, заливаясь смехом, топала ногами, теряла калоши, а и-звозчик угрюмо кричал:

"Let us get on farther!

- Едем скорей дальше!

The horse won't stand still!"

Харламы - едем, лошадь не стоит!

The horse, an old, worn-out jade, was covered with foam, and stood as still as if it were buried. The whole scene was irresistibly comical.

Лошадь, старая разбитая кляча, вся в мыле, стояла как вкопанная, а всё вместе было невыносимо смешно.

Grigori's workmen rolled about with laughter as they looked at their master, his grand lady, and the bemused coachman.

Рабочие Григория так и покатывались, глядя на хозяина, его нарядную даму и ошалелого возницу.

The only one who did not laugh was Phoma, who stood at the door of one of the shops beside me and muttered:

Не смеялся только Фома, стоял в дверях лавки рядом со мною и бормотал:

"The devil take the swine.

- Сорвало свинью...

And he has a wife at home - a bee-eautiful woman!"

А дома у него - жена, кра-аси-вая баба!

The driver kept on urging them to start. The girl got out of the cab, lifted Grigori up, set him on his feet, and cried with a wave of her sunshade:

Извозчик всё торопил ехать, девица спустилась с пролетки, приподняла Григория и, уложив его в ноги себе, крикнула, взмахнув зонтом:

"Goon!"

- Поехали!

Laughing good-naturedly at their master, and envying him, the men returned to their work at the call of Phoma. It was plain that it was repugnant to him to see Grigori made ridiculous.

Добродушно издеваясь над хозяином, завидуя ему, люди принялись за работу по окрику Фомы; видимо, ему было неприятно видеть Григория смешным.

"He calls himself master," he muttered. "I have not quite a month's work left to do here. After that I shall go back to the country.

- Называется - хозяин! - бормотал он.- Меньше месяца осталось работать, в деревню уедем...

I can't stand this."

Не дотерпел...

I felt vexed for Grigori; that girl with the cherries looked so annoyingly absurd beside him.

Мне было досадно за Григория,- эта девица с вишнями так обидно нелепа была рядом с ним.

I often wondered why Grigori Shishlin was the master and Phoma Tuchkov the workman.

Я нередко думал: почему Григорий Шишлин -хозяин, а Фома Тучков работник?

A strong, fair fellow, with curly hair, an aquiline nose, and gray, clever eyes in his round face, Phoma was not like a peasant. If he had been well-dressed, he might have been the son of a merchant of good family.

Крепкий белый парень, кудрявый, с ястребиным носом и серыми умными глазами на круглом лице, Фома был не похож на мужика,- если бы его хорошо одеть. он сошел бы за купеческого сына из хорошей семьи.

He was gloomy, taciturn, businesslike.

Это был человек сумрачный, говорил мало, деловито.

Being well educated, he kept the accounts of the contractor, drew up the estimates, and could set his comrades to work success - fully, but he worked unwillingly himself.

Грамотный, он вел счета подрядчика, составлял сметы, умел заставить товарищей работать успешно, но сам работал неохотно.

"You won't make work last forever," he said calmly.

- Всю работу вовеки не сделаешь,- спокойно говорил он.

He despised books.

О книгах отзывался пренебрежительно:

"They can print what they like, but I shall go on thinking as I like," he said. "Books are all nonsense."

"Напечатать всё можно, я тебе что хошь выдумаю, это - пустяки..."

But he listened attentively to every one, and if something interested him, he would ask all the details about it, perseveringly, always thinking of it in his own way, measuring it by his own measure.

Но он ко всему внимательно прислушивался и, если его что-нибудь интересовало, расспрашивал подробно и настойчиво, всегда думая о своем о чем-то, всё измеряя своей мерой.

Once I told Phoma that he ought to be a contractor. He replied indolently:

Раз я сказал Фоме, что вот ему бы надо быть подрядчиком,- он лениво отозвался:

"If it were a question of turning over thousands, yes.

- Кабы сразу тыщами ворочать - ну, еще туда-сюда...

But to worry myself for the sake of making a few copecks, it is not worth while.

А из-за грошей с народом возиться - это из пустого в порожнее.

No, I am just looking about; then I shall go into a monastery in Oranko.

Нет, я вот погляжу-погляжу да в монастырь уйду, в Оранки.

I am good-looking, powerful in muscle; I may take the fancy of some merchant's widow!

Я - красивый, могутной, авось какой-нибудь купчихе понравлюсь, вдове!

Such things do happen. There was a Sergatzki boy who made his fortune in two years, and married a girl from these parts, from the town. He had to take an icon to her house, and she saw him."

Бывает этак-то,- один сергацкой парень в два года счастья достиг да еще на девице женился, здешней, городской; носили икону по домам, а она его и высмотрела...

This was an obsession with him; he knew many tales of how taking service in a monastery had led people to an easy life.

Это у него было обдумано,- он знал много рассказов о том, как послушничество в монастырях выводило людей на легкую дорогу.

I did not care for these stories, nor did I like the trend of Phoma's mind, but I felt sure that he would go to a monastery.

Мне его рассказы не нравились, не нравилось и направление ума Фомы, но я был уверен, что он уйдет в монастырь.

When the market was opened, Phoma, to every one's surprise, went as waiter to a tavern.

Открылась ярмарка, и Фома, неожиданно для всех, поступил в трактир половым.

I do not say that his mates were surprised, but they all began to treat him mockingly. On holidays they would all go together to drink tea, saying to one another:

Не скажу, чтобы это удивило его товарищей, но все они стали относиться к парню издевательски; по праздникам, собираясь пить чай, говорили друг другу, усмехаясь:

"Let us go and see our Phoma."

- Айда к своему шестерке!

And when they arrived at the tavern they would call out:

А приходя в трактир, хозяйски кричали:

"Hi, waiter!

- Эй, половик!

Curly mop, come here!"

Кудрявенький, поди сюда!

He would come to them and ask, with his head held high:

Он подходил и спрашивал, приподнимая голову:

"What can I get for you?"

- Что прикажете?

"Don't you recognize acquaintances now?"

- Не узнал знакомых?

"I never recognize any one."

- Узнавать некогда мне...

He felt that his mates despised him and were making fun of him, and he looked at them with dully ex -pectant eyes. His face might have been made of wood, but it seemed to say:

Он чувствовал, что товарищи презирают его, хотят позабавиться над ним, и смотрел на них скучно ожидающими глазами; лицо у него становилось деревянным, но, казалось, оно говорит:

"Well, make haste; laugh and be done with it."

"Ну, скорее, смейтесь, что ли..."

"Shall we give him a tip?" they would ask, and after purposely fumbling in their purses for a long time, they would give him nothing at all.

- На чаишко-то дать? - спрашивали его; нарочно долго рылись в кошельках и не давали ни копейки.

I asked Phoma how he could go out as a waiter when he had meant to enter a monastery.

Я спросил Фому: как же это он - собирался в монахи, а пошел в лакеи?

"I never meant to go into a monastery!" he replied, "and I shall not stay long as a waiter."

- В монахи я не собирался,- ответил он,- а в лакеи- ненадолго пошел...

Four years later I met him in Tzaritzin, still a waiter in a tavern; and later still I read in a newspaper that Phoma Tuchkov had been arrested for an attempted burglary.

Года четыре спустя я встретил его в Царицыне, всё еще половым в трактире; а потом прочитал в газете, что Фома Тучков арестован за покушение на кражу со взломом.

The history of the mason, Ardalon, moved me deeply. He was the eldest and best workman in Petr's gang.

Особенно меня поразила история каменщика Ардальона - старшего и лучшего работника в артели Петра.

This black-bearded, light-hearted man of forty years also involuntarily evoked the query, "Why was he not the master instead of Petr?"

Этот сорокалетний мужик, чернобородый и веселый, тоже невольно возбуждал вопрос: почему не он - хозяин, а - Петр?

He seldom drank vodka and hardly ever drank too much; he knew his work thoroughly, and worked as if he loved it; the bricks seemed to fly from his hands like red doves.

Водку он пил редко и почти никогда не напивался допьяна; работу свою знал прекрасно, работал с любовью, кирпичи летали в руках у него, точно красные голуби.

In comparison with him, the sickly, lean Petr seemed an absolutely superfluous member of the gang. He used to speak thus of his work:

Рядом с ним больной и постный Петр казался совершенно лишним человеком в артели; он говорил о работе:

"I build stone houses for people, and a wooden coffin for myself."

- Строю для людей дома каменные на гроб себе деревянный...

But Ardalon laid his bricks with cheerful energy as he cried:

Ардальон, с веселой яростью укладывая кирпичи, покрикивал:

"Work, my child, for the glory of God."

- Эхма, работай, ребята, во славу божию!

And he told us all that next spring he would go to Tomsk, where his brother-in-law had undertaken a large contract to build a church, and had invited him to go as overseer.

И рассказывал всем, что будущей весною он уедет в Томск, там у него зять взял большой подряд -строить церковь - и зовет его к себе десятником.

"I have made up my mind to go.

- Это у меня дело решенное.

Building churches is work that I love!" he said. And he suggested to me: "Come with me!

Церквы строить - это я люблю! - говорил он и предлагал мне: - Айда со мной!

It is very easy, brother, for an educated person to get on in Siberia. There, education is a trump card!"

В Сибири, брат, грамотному очень просто, там грамота - козырь!

I agreed to his proposition, and he cried triumphantly:

Я соглашался, и Ардальон победительно кричал:

"There!

- Ну, вот!

That is business and not a joke."

Это дело, а не шутки...

Toward Petr and Grigori he behaved with good-natured derision, like a grown-up person towards children, and he said to Osip:

К Петру и Г ригорию он относился с добродушной насмешкой, как взрослый к детям, и говорил Осипу:

"Braggarts! Each shows the other his cleverness, as if they were playing at cards.

- Хвастуны, всё разум свой друг другу показывают, словно в карты играют.

One says: 'My cards are all such and such a color,' and the other says, 'And mine are trumps!' "

Один - у меня-ста вот какая масть, другой - а у меня, дескать, вот они, козыри!

Osip observed hesitatingly:

Осип неопределенно замечает:

"How could it be otherwise?

- А как иначе?

Boasting is only human; all the girls walk about with their chests stuck out."

Хвастовство дело человечье, все девицы вперед грудью ходят...

"All, yes, all. It is God, God all the time. But they hoard up money themselves!" said Ardalon impatiently.

- Всё - ох да ох, бог да бог, а сами - деньги копят!- не унимался Ардальон.

"Well, Grisha doesn't/'

- Ну, Гриша не накопит...

"I am speaking for myself.

- Я - про своего.

I would go with this God into the forest, the desert.

Шел бы, с богом-то, в лес, в пустыню...

I 'am weary of being here. In the spring I shall go to Siberia."

Эх, надоело мне здесь, двинусь я весною в Сибирь...

The workmen, envious of Ardalon, said:

Рабочие, завидуя Ардальону, говорили:

"If wc had such a chance in the shape of a brother-in-law, we should not be afraid of Siberia either."

- Кабы у нас эдакая зацепка, вроде зятя, мы бы тоже Сибири не испугались...

And suddenly Ardalon disappeared.

И вдруг Ардальон пропал.

He went away from the workshop on Sunday, and for three days no one knew where he was.

В воскресенье ушел из артели, и дня три никто не знал, где он.

This made anxious conjectures.

Тревожно догадывались:

"Perhaps he has been murdered."

- Может, кто-нибудь пришиб его?

"Or maybe he is drowned."

- А то - купался да утонул?

But Ephimushka came, and declared in an embarrassed manner:

Но пришел Ефимушка и объявил, сконфуженный:

"He has gone on the drink."

- Загулял Ардальон!

"Why do you tell such lies?" cried Petr incredulously.

- Что врешь? - недоверчиво крикнул Петр.

"He has gone on the drink; he is drinking madly.

- Загулял, запил.

He is just like a com kiln which burns from the very center.

Просто - как овин загорелся с самой середки.

Perhaps his much-loved wife is dead."

Будто любезная жена померла...

"He is a widower!

- Он вдовый!

Where is he?"

Где он?

Petr angrily set out to save Ardalon, but the latter fought him.

Петр сердито отправился спасать Ардальона, но тот избил его.

Then Osip, pressing his lips together firmly, thrust his hands in his pockets and said:

Тогда Осип, крепко поджав губы, глубоко засунул руки в карманы и объявил:

"Shall I go have a look at him, and see what it is all about?

- Пойду-ка я погляжу - отчего такое?

He is a good fellow."

Мужик хороший...

I attached myself to him.

Я увязался с ним.

"Here's a man," said Osip on the way, "who lives for years quite decently, when suddenly he loses control of himself, and is all over the place.

- Вот он, человек,- говорил Осип дорогой.-живет-живет, всё будто хорошо, а вдруг - хвост трубой и пошел катать по всем пустырям.

Look, Maximich, and learn."

Гляди, Максимыч, учись...

We went to one of the cheap "houses of pleasure" of Kunavin Village, and we were welcomed by a predatory old woman.

Мы пришли в один из дешевеньких домов "развеселого Кунавина села", нас встретила вороватая старушка.

Osip whispered to her, and she ushered us into a small empty room, dark and dirty, like a stable.

Осип пошептался с нею, и она провела нас в пустую маленькую комнату, темную и грязную, как стойло.

On a small bed slept, in an abandoned attitude, a large, stout woman. The old woman thrust her fist in her side and said:

На койке спала, разметавшись, большая толстая женщина; старуха толкнула ее кулаком в бок и сказала:

"Wake up, frog, wake up!"

- Выдь! Эй, лягуха, выдь!

The woman jumped up in terror, rubbing her face with her hands, and asked:

Женщина испуганно вскочила, растирая лицо ладонями, спрашивая:

"Good Lord I who is it?

- Господи! Кто это?

What is it?"

Что это?

"Detectives are here," said Osip harshly. With a groan the woman disappeared, and he spat after her and explained to me:

- Сыщики пришли,- сурово сказал Осип; охнув, женщина исчезла, а он плюнул вслед ей и объяснил мне:

"They are more afraid of detectives than of the devil."

- Сыщиков они боятся хуже чертей...

Taking a small glass from the wall, the old woman raised a piece of the wall-paper.

Сняв со стены маленькое зеркало, старуха приподняла кусок обоев.

"Look! Is he the one you want?"

- Глядите - этот ли?

Osip looked through a chink in the partition.

Осип поглядел в щель переборки.

"That is he!

- Самый он!

Get the woman away."

Выгони девицу оттуда...

I also looked through the chink into just such a narrow stable as the one we were in. On the sill of the window, which was closely shuttered, burned a tin lamp, near which stood a squinting, naked, Tatar woman, sewing a chemise.

Я тоже посмотрел в щель: в такой же тесной конуре, как та, в которой мы были, на подоконнике окна, плотно закрытого ставнями, горела жестяная лампа, около нее стояла косоглазая голая татарка, ушивая рубаху.

Behind her, on two pillows on the bed, was raised the bloated face of Arda - lon, his black, tangled beard projecting.

За нею, на двух подушках постели, возвышалось взбухшее лицо Ардальона, торчала его черная спутанная борода.

The Tatar woman shivered, put on her chemise, and came past the bed, suddenly appearing in our room.

Татарка вздрогнула, накинула на себя рубаху, пошла мимо постели и вдруг явилась в нашей комнате.

Osip looked at her and again spat.

Осип поглядел на нее и снова плюнул:

"Ugh! Shameless hussy!"

- У, бесстыдница!

"And you are an old fool!" she replied, laughing, Osip laughed too, and shook a threatening finger at her.

- Сама старий дурак,- ответила она, смеясь. И Осип засмеялся, грозя ей пальцем.

We went into the Tatar's stable. The old man sat on the bed at Ardalon's feet and tried for a long time unsuccessfully to awaken him. He muttered:

Мы перешли в конуру татарки, старик сел на постель в ногах Ардальона и долго безуспешно будил его, а тот бормотал:

"All right, wait a bit. We will go - "

- Ну, ладно, ладно... погоди, пойдем...

At length he awoke, gazed wildly at Osip and at me, and closing his bloodshot eyes, murmured:

Наконец проснулся, дико поглядел на Осипа, на меня и, закрыв красные глаза, промычал:

"Well, well!"

- Ну, ну...

"What is the matter with you?" asked Osip gently, without reproaches, but rather sadly.

- Ты что это? - сказал Осип спокойно, без упрека, но невесело.

"I was driven to it," explained Ardalon hoarsely, and coughing.

- Закрутил,- хрипя и кашляя, объяснил Ар-дальон.

"How?"

- Что так?

"Ah, there were reasons."

- Да так уж...

"You were not contented, perhaps?"

- Не ладно будто...

"What is the good - "

- Чего хорошего...

Ardalon took an open bottle of vodka from the table, and began to drink from it. He then asked Osip:

Ардальон взял со стола початую бутылку водки и стал пить из горлышка, потом предложил Осипу:

"Would you like some?

- Хошь?

There ought to be something to eat here as well."

Тут и закуска должна быть...

The old man poured some of the spirit into his mouth, swallowed it, frowned, and began to chew a small piece of bread carefully, but muddled Ardalon said drowsily:

Старик налил в рот себе вина, проглотил, сморщился и стал внимательно жевать кусочек хлеба, а мутный Ардальон вяло говорил:

"So I have thrown in my lot with the Tatar woman.

- Вот - с татаркой связался.

She is a pure Tatar, as Ephimushka says, young, an orphan from Kasimov; she was getting ready for the fair."

Это всё - Ефимушка, татарка, говорит, молодая, сирота из Касимова, на ярмарку собралась.

From the other side of the wall some one said in broken Russian:

Из стены весело сказали ломаным языком:

"Tatars are the best, like young hens.

- Татарка - лучи! Как молодой куриса.

Send him away; he is not your father."

Гони ему вон, это не отес твоя...

"That's she," muttered Ardalon, gazing stupidly at the wall.

- Вот эта самая,- пробормотал Ардальон, тупо глядя в стену.

"I have seen her," said Osip.

- Я видел,- сказал Осип.

Ardalon turned to me:

Ардальон обратился ко мне:

"That is the sort of man I am, brother."

- Вот как я, брат...

I expected Osip to reproach Ardalon, to give him a lecture which would make him repent bitterly.

Я ожидал, что Осип станет упрекать Ардальона, учить его, а тот будет смущенно каяться.

But nothing of the kind happened; they sat side by side, shoulder to shoulder, and uttered calm, brief words.

Но ничего подобного не было,- они сидели рядом, плечо в плечо, и разговаривали спокойно, краткими словами.

It was melancholy to see them in that dark, dirty stable. The woman called ludicrous words through the chink in the wall, but they did not listen to them.

Очень грустно было видеть их в этой темной грязной конуре; татарка говорила в щель стены смешные слова, но они не слушали их.

Osip took a walnut off the table, cracked it against his boot, and began to remove the shell neatly, as he asked:

Осип взял со стола воблу, поколотил ее об сапог и начал аккуратно сдирать шкуру, спрашивая:

"All your money gone?"

- Деньги-то все ухнул?

"There is some with Petrucha."

- За Петрухой есть...

"I say! Aren't you going away?

- Гляди, оправишься ли?

If you were to go to Tomsk, now - "

Ехать бы теперь в Томской-то...

"What should I go to Tomsk for?"

- Да что ж, в Томской...

"Have you changed your mind, then?"

- Али раздумал?

"If I had been going to strangers, it would have been different."

- Кабы чужие звали.

"What do you mean?"

- А что?

"But to go to my sister and my brother-in-law - "

- А то - сестра, зять...

"What of it?"

- Ну?

"It is not particularly pleasant to begin again with one's own people."

- Не больно радошно к своим под начал идти...

"The beginning is the same anywhere."

- Начал везде одинаков.

"All the same -"

- Все-таки...

They talked in such an amicably serious vein that the Tatar woman left off teasing them, and coming into the room, took her frock down from the wall in silence, and disappeared.

Они говорили так дружески серьезно, что татарка перестала дразнить их, вошла в комнату, молча сняла со стены платье и исчезла.

"She is young," said Osip.

- Молодая,- сказал Осип.

Ardalon glanced at him and without annoyance replied:

Ардальон поглядел на него и без досады проговорил:

"Ephimushka is wrong-headed.

- Всё - Ефимушка, смутьян.

He knows nothing, except about women.

Ничего, кроме баб, не знает...

But the Tatar woman is joyous; she maddens us all."

А татарка веселая, дурит всё...

"Take care; you won't be able to escape from her," Osip warned him, and having eaten the walnut, took his leave.

- Гляди - не вывернешься,- предупредил его Осип и, дожевав воблу, стал прощаться.

On the way back I asked Osip:

Дорогой назад я спросил Осипа:

"Why did you go to him?"

- Зачем ты ходил к нему?

"Just to look at him.

- А поглядеть.

He is a man I have known a long time.

Человек знакомый.

I have seen ma-a-ny such cases. A man leads a decent life, and suddenly he behaves as if he had just escaped from prison." He repeated what he had said before, "One should be on one's guard against vodka."

Мно-ого я эдаких случаев видел живет-живет человек да вдруг как из острога вырвется,-повторил он уже сказанное раньше.- Водочки надо остерегаться!

But after a minute he added:

Но через минуту сказал:

"But life would be dull without it."

- А без нее - скушно!

"Without vodka?"

- Без водки?

"Well, yes!

- Ну да!

When you drink, it is just as if you were in another world."

Выпьешь - словно по другой земле пойдешь...

Ardalon never came back for good.

Ардальон - не вывернулся.

At the end of a few days he returned to work, but soon disappeared again, and in the spring I met him among the dock laborers; he was melting the ice round the barges in the harbor.

Спустя несколько дней он пришел на работу, но вскоре снова исчез, а весною я встретил его среди босяков,- он окалывал лед вокруг барж в затоне.

We greeted each other in friendly fashion and went to a tavern for tea, after which he boasted:

Мы хорошо встретились и пошли в трактир пить чай, а за чаем он хвастался:

"You remember what a workman I was, eh?

- Помнишь, каков я работник был, а?

I tell you straight, I was an expert at my own business!

Прямо скажу: в своем деле - химик!

I could have earned hundreds."

Сотни мог заработать...

"However, you did not."

- Однако - не заработал.

"No, I didn't earn them," he cried proudly. "I spit upon work!"

- А - не заработал! - с гордостью крикнул он.-Наплевать мне на работу!

He swaggered. The people in the tavern listened to his impassioned words and were impressed.

Он держался размашисто, люди в трактире прислушивались к его задорным словам со вниманием.

"You remember what that sly thief Petrucha used to say about work?

- Помнишь, что тихий вер Петруха про работу говорил?

For others stone houses; for himself a wooden coffin!

Людям - дом каменный, себе - гроб деревянный.

Well, that's true of all work!"

Вот те и вся работа!

I said:

Я сказал:

"Petrucha is ill. He is afraid of death."

- Петруха - больной, он смерти боится.

But Ardalon cried:

Но Ардальон закричал:

"I am ill, too; my heart is out of order."

- Я тоже больной, у меня, может, душа не на месте!

On holidays I often wandered out of the town to "Millioni Street," where the dockers lived, and saw how quickly Ardalon had settled down among those uncouth ruffians.

По праздникам я частенько спускался из города в Миллионную улицу, где ютились босяки, и видел, как быстро Ардальон становится своим человеком в "золотой роте".

Only a year ago, happy and serious-minded, Ardalon had now become as noisy as any of them. He had acquired their curious, shambling walk, looked at people defiantly, as if he were inviting every one to fight with him, and was always boast - ing:

Еще год тому назад - веселый и серьезный, теперь Ардальон стал как-то криклив, приобрел особенную, развалистую походку, смотрел на людей задорно, точно вызывая всех на спор и бой, и всё хвастался:

"You see how I am received; I am like a chieftain here!"

- Ты гляди, как меня люди принимают,- я тут вроде атамана!

Never grudging the money he had earned, he liberally treated the dockers, and in fights he always took the part of the weakest. He often cried:

Не жалея заработанных денег, он угощал босяков, становился в драках на сторону слабого и часто взывал:

"That's not fair, children!

- Ребята, неправильно!

You've got to fight fair!"

Надо правильно поступать!

And so they called him "Fairplay," which delighted him.

Его так и прозвали - Правильный, это очень нравилось ему.

I ardently studied these people, closely packed in that old and dirty sack of a street.

Я усердно присматривался К людям, тесно набитым в старый и грязный каменный мешок улицы.

All of them were people who had cut themselves off from ordinary life, but they seemed to have created a life of their own, independent of any master, and gay.

Всё это были люди, отломившиеся от жизни, но казалось, что они создали свою жизнь, независимую от хозяев и веселую.

Careless, audacious, they reminded me of grandfather's stories about the bargemen who so easily transformed themselves into brigands or hermits.

Беззаботные, удалые, они напоминали мне дедушкины рассказы о бурлаках, которые легко превращались в разбойников и отшельников.

When there was no work, they were not squeamish about committing small thefts from the barges and steamers, but that did not trouble me, for I saw that life was sewn with theft, like an old coat with gray threads. At the same time I saw that these people never worked with enthusiasm, unsparing of their energies, as happened in cases of urgency, such as fires, or the breaking of the ice.

Когда не было работы, они не брезговали мелким воровством с барж и пароходов, но это не смущало меня,- я видел, что вся жизнь прошита воровством, как старый кафтан серыми нитками, и в то же время я видел, что эти люди иногда работают с огромным увлечением, не щадя сил, как это бывало на спешных паузках, на пожарах, во время ледохода.

And, as a rule, they lived more of a holiday life than any other people.

И вообще они жили более празднично, чем все другие люди.

But Osip, having noticed my friendship with Ardalon, warned me in a fatherly way:

Но Осип, заметив мою дружбу с Ардальоном, отечески предупредил меня:

"Look here, my boy; why this close friendship with the folk of Millioni Street?

- Вот что, душа моя, горький сухостой, ты чего это с Миллионной больно плотно приятельствуешь?

Take care you don't do yourself harm by it."

Гляди, не получи себе вреда...

I told him as well as I could how I liked these people who lived so gaily, without working.

Я сказал ему как умел, что мне нравятся эти люди,- живут без работы, весело.

"Birds of the air they are!" he interrupted me, laughing. "That's what they are - idle, useless people; and work is a calamity to them!"

- Яко птицы небесные,- перебил меня он, усмехаясь.- Это они потому так, что - лентяи, пустой народ, работа им - горе!

"What is work, after all?

- Да ведь что же - работа?

As they say, the labors of the righteous don't procure them stone houses to live in!"

Говорится: от трудов праведных не нажить домов каменных!

I said this glibly enough. I had heard the proverb so often, and felt the truth of it.

Мне легко было сказать так, я слишком часто слышал эту поговорку и чувствовал ее правду.

But Osip was very angry with me, and cried:

Но Осип рассердился на меня и закричал:

"Who says so?

- Это - кто говорит?

Fools, idlers! And you are a youngster; you ought not to listen to such things!

Дураки да лентяи, а тебе, кутенок,- не слушать бы этого!

Oh, you -!

Ишь ты!

That is the nonsense which is uttered by the envious, the unsuccessful. Wait till your feathers are grown; then you can fly!

Эти глупости говорятся завистниками, неудачниками, а ты сперва оперись, потом -ввысь!

And I shall tell your master about this friendship of yours."

А про дружбу твою я хозяину доложу - не обессудь!

And he did tell.

И - доложил.

The master spoke to me about the matter.

Хозяин при нем же сказал мне:

"You leave the Millioni folk alone, Pyeshkov!

- Ты, ПешкОв, Миллионную оставь!

They are thieves and prostitutes, and from there the path leads to the prison and the hospital.

Там - воры, проститутки, и дорога оттуда - в острог, в больницу.

Let them alone!"

Брось!

I began to conceal my visits to Millioni Street, but I soon had to give them up.

Я стал скрывать мои посещения Миллионной, но скоро был вынужден отказаться от них.

One day I was sitting with Ardalon and his comrade, Robenok, on the roof of a shed in the yard of one of the lodging-houses. Robenok was relating to us amusingly how he had made his way on foot from Rostov, on the Don, to Moscow.

Как-то раз я сидел с Ардальоном и товарищем его Робенком на крыше сарая, во дворе одной из ночлежек; Робенок забавно рассказывал нам, как он пробирался пешком из Ростова-на-Дону в Москву.

He had been a soldier-sapper, a Geogrivsky horseman, and he was lame.

Это был солдат-сапер, георгиевский кавалер, хромой,- в турецкую войну ему разбили колено.

In the war with Turkey he had been wounded in the knee. Of low stature, he had a terrible strength in his arms, a strength which was of no profit to him, for his lameness prevented him from working.

Низенький, коренастый, он обладал страшною силой в руках,- силой, бесполезной ему, работать он не мог по своей хромоте.

He had had an illness which had caused the hair to fall from his head and face; his head was like that of a new-born infant.

От какой-то болезни у него вылезли волосы на черепе и на лице - голова его действительно напоминала голову новорожденного.

With his brown eyes sparkling he said:

Поблескивая рыжими глазами, он говорил:

"Well, at Serpoukhov I saw a priest sitting in a sledge. Tather,' I said, 'give something to a Turkish hero.' "

- Ну, вот: Серпухов; сидит поп в палисаднике; батюшка, говорю, подайте турецкому герою...

Ardalon shook his head and said:

Покачивая головою, Ардальон говорит:

"That's a lie!"

- Ну, ври, ври...

"Why should I lie?" asked Robenok, not in the least offended, and my friend growled in lazy reproof:

- Чего же я вру? - не обижаясь, спрашивает Робе-нок, а мой приятель поучительно и лениво ворчит:

"You are incorrigible!

- Неправильный ты человек!

You have the chance of becoming a watchman - they always put lame men to that job - and you stroll about aimlessly, and tell lies."

Тебе в сторожа проситься, хромые всегда сторожами живут, а ты шатаешься зря и всё врешь...

"Well, I only do it to make people laugh. I lie just for the sake of amusement."

- Да ведь я - чтобы посметься, я - для веселости вру...

"You ought to laugh at yourself."

- Тебе над собой смеяться надо...

In the yard, which was dark and dirty although the weather was dry and sunny, a woman appeared and cried, waving some sort of a rag about her head:

На дворе, темном и грязном, хотя погода стояла сухая, солнечная, появилась женщина и крикнула, встряхивая какою-то тряпкой:

"Who will buy a petticoat?

- Кто юбку купит?

Hi, friends!"

Эй, подруги...

Women crept out from the hidden places of the house and gathered closely round the seller. I recognized her at once; it was the laundress, Natalia.

Из щелей дома полезли женщины, тесно окружая продавщицу; я сразу узнал ее - это прачка Наталья!

I jumped down from the roof, but she, having given the petticoat to the first bidder, had already quietly left the yard.

Я соскочил с крыши, но она, отдав юбку за первую цену, уже тихонько уходила со двора.

"How do you do?" I greeted her joyfully as I caught her at the gate.

- Здравствуйте! - догнав ее за воротами, радостно поздоровался я.

"What next, I wonder?" she exclaimed, glancing at me askance, and then she suddenly stood still, crying angrily:

- А дальше что скажешь? - спросила она, искоса взглянув на меня, и вдруг остановилась, сердито крикнув:

"God save us!

- Господи помилуй!

What are you doing here?"

Ты чего тут?..

Her terrified exclamation touched and confused me. I realized that she was afraid for me; terror and amazement were shown so plainly in her intelligent face.

Меня тронуло и смутило ее испуганное восклицание; я понял, что она испугалась за меня: страх и удивление так ясно выразились на ее умном лице.

I soon explained to her that I was not living in that street, but only went there sometimes to see what there was to see.

Наскоро я объяснил ей, что не живу в этой улице, а только иногда прихожу посмотреть.

"See?" she cried angrily and derisively. "What sort of a place is this that you should want to see it?

- Посмотреть?! - насмешливо и сердито воскликнула она.- Это чего же, куда же ты смотришь?

It's the women you 're after."

Прохожим в карманы да бабам за пазухи?

Her face was wrinkled, dark shadows lay under her eyes, and her lips drooped feebly.

Лицо у нее было измятое, под глазами лежали густые тени, губы вяло опустились.

Standing at the door of a tavern she said:

Остановясь у дверей трактира, она сказала:

"Come in; I am going to have some teal You are well-dressed, not like they dress here, yet I cannot believe what you say."

- Идем, чаем напою! Одет - чистенько, не по-здешнему, а не верю я тебе что-то...

But in the tavern she seemed to believe me, and as she poured out tea, she began to tell me how she had only awakened from sleep an hour ago, and had not had anything to eat or drink yet.

Но в трактире она как будто поверила мне и, разливая чай, стала скучно говорить о том, что она только час тому назад проснулась и еще не пила, не ела.

"And when I went to bed last night I was as drunk as drunk. I can't even remember where I had the drink, or with whom."

- А вчера легла - пьяна-пьянехонька, уж и не помню: где пила, с кем?

I felt sorry for her, awkward in her presence, and I wanted to ask her where her daughter was.

Мне было жалко ее, неловко перед нею и хотелось спросить - где же ее дочь?

After she had drunk some vodka and hot tea, she began to talk in a familiar, lively way, coarsely, like all the women of that street, but when I asked about her daughter she was sobered at once, and cried:

А она, выпив водки и горячего чаю, заговорила знакомо бойко, грубо, как все женщины этой улицы; но когда я спросил ее о дочери, сразу отрезвев, она крикнула:

"What do you want to know for?

- А тебе зачем знать это?

No, my boy, you won't get hold of her; don't think it!"

Нет, милый, дочь мою ты не достанешь, нет!

She drank more, and then she said:

Выпила еще и рассказала:

"I have nothing to do with my daughter.

- Дочери со мной делать нечего.

What am I?

Я - кто?

A laundress!

Прачка.

What sort of a mother for her?

Какая я мать ей?

She is well brought up, educated.

Она - образованная, ученая.

That she is, my brother!

То-то, брат!

She left me to live with a rich friend, as a teacher, like

И уехала от меня к богатой подруге, в учительницы будто...

After a silence she said:

Помолчав, она негромко спросила:

"That's how it is!

- Вот как!

The laundress doesn't please you, but the street -walker does?"

Прачка - вам не угодна? А гулящая баба - угодна?

That she was a street-walker I had seen at once, of course. There was no other kind of woman in that street.

Что она "гулящая", я, конечно, сразу видел это,-иных женщин в улице не было.

But when she told me so herself, my eyes filled with tears of shame and pity for her. I felt as if she had burned me by making that admission, - she, who not long ago had been so brave, independent, and clever.

Но когда она сама сказала об этом, у меня от стыда и жалости к ней навернулись слезы, точно обожгла она меня этим сознанием - она, еще недавно такая смелая, независимая, умная!

"Ekh! you!" she said, looking at me and sighing.

- Эх ты, - сказала она, взглянув на меня и вздыхая.

"Go away from this place, I beg you! I urge you, don't come here, or you will be lost!"

- Иди-ка ты отсюда! И прошу я тебя и советую -не суся сюда, пропадешь!

Then she began to speak softly and brokenly, as if she were talking to herself, bending over the table and drawing figures on the tray with her fingers.

Потом тихонько и как бы сама себе она начала отрывисто говорить, наклоняясь над столом и что-то рисуя пальцем на подносе:

"But what are my entreaties and my advice to you?

- А что тебе мои просьбы и советы?

When my own daughter would not listen to me I cried to her: 'You can't throw aside your own mother. What are you thinking of?'

Если дочь родная не послушала. Я кричу ей: не можешь ты родную мать свою бросить, что ты?

And she - she said, T shall strangle myself!'

А она: удавлюсь, говорит.

And she went away to Kazan; she wants to learn to be a midwife.

В Казань уехала, учиться в акушерки хочет.

Good - good!

Ну, хорошо... Хорошо...

But what about me?

А как же я?

You see what I am now?

А я - вот так...

What have I to cling to?

К чему мне прижаться?..

And so I went on the streets."

А - к прохожему...

She fell into a silence, and thought for a long time, soundlessly moving her lips. It was plain that she had forgotten me.

Замолчав, она долго думала о чем-то, беззвучно шевеля губами, и, видимо, забыла обо мне.

The corners of her lips drooped; her mouth was curved like a sickle, and it was a torturing sight to see how her lips quivered, and how the wavering furrows on her face spoke without words.

Углы губ опустились, рот изогнулся серпом, и было мучительно смотреть, как вздрагивает кожа на губах и безмолвно говорят о чем-то трепетные морщинки.

Her face was like that of an aggrieved child.

Лицо у нее было детское, обиженное.

Strands of hair had fallen from under her headkerchief, and lay on her cheek, or coiled behind her small ear.

Из-под платка выбилась прядь волос и лежала на щеке, загибаясь за маленькое ухо.

Her tears dropped into her cup of cold tea, and seeing this, she pushed the cup away and shut her eyes tightly, squeezing out two more tears. Then she wiped her face with her handkerchief.

В чашку остывшего чая капнула слеза; женщина, заметив это, отодвинула чашку и крепко прикрыла глаза, выжав еще две слезинки, потом вытерла лицо платком.

I could not bear to stay with her any longer. I rose quietly.

У меня не хватило терпенья сидеть с нею дольше, я тихонько встал.

"Good-by!"

- Прощайте!

"Eh?

- А?

Go - go to the devil!" She waved me away without looking at me; she had apparently forgotten who was with her.

Иди, иди к чёрту! - отмахнулась она, не глядя на меня, должно быть, забыв, кто с ней.

I returned to Ardalon in the yard. He had meant to come with me to catch crabs, and I wanted to tell him about the woman.

Я воротился на двор, к Ардальону,- он хотел идти со мною ловить раков, а мне хотелось рассказать ему об этой женщине.

But neither he nor Robenok were on the roof of the shed; and while I was looking for him in the disorderly yard, there arose from the street the sound of one of those rows which were frequent there.

Но его и Робенка уже не было на крыше; пока я искал их по запутанному двору, на улице начался шум скандала, обычный для нее.

I went out through the gate and came into collision with Natalia, sobbing, wiping her bruised face with her headkerchief. Setting straight her disordered hair with her other hand, she went blindly along the footpath, and following her came Ardalon and Robenok. The latter was saying:

Я вышел из ворот и тотчас столкнулся с Натальей,- всхлипывая, отирая головным платком разбитое лицо, оправляя другою рукой встрепанные волосы, она слепо шла по панели, а за нею шагали Ардальон и Ро-бенок; Робенок говорил;

"Give her one more; come on!"

- Дай ей еще раз, дай!

Ardalon overtook the woman, flourishing his fist. She turned her bosom full toward himi; her face was terrible; her eyes blazed with hatred.

Ардальон настиг женщину, помахивая кулаком; она обернулась грудью к нему; лицо у нее было страшное, глаза горели ненавистью.

"Go on, hit me!" she cried.

- Н-на, бей! - крикнула она.

I hung on to Ardalon's arm; he looked at me in amazement.

Я вцепился в руку Ардальона, он удивленно взглянул на меня.

"What's the matter with you?"

- Чего ты?

"Don't touch her!" I just managed to say.

- Не трогай,- едва мог сказать я ему.

He burst out laughing.

Он захохотал.

"She is your lover?

- Она тебе - любовница?

Aie, that Natashka, she has devoured our little monk."

Ай да Наташка - сожрала монашка!

Robenok laughed, too, holding his sides, and for a long time they roasted me with their hot obscenity. It was unbearable!

Робенок тоже хохотал, хлопая себя по бедрам, и они долго поджаривали меня в горячей грязи,- это было мучительно!

But while they were thus occupied, Natalia went away, and I, losing my temper at last, struck Robenok in the chest with my head, knocking him over, and ran away.

Но пока они занимались этим, Наталья ушла, а я, не стерпев, наконец, ударил головою в грудь Робенка, опрокинул его и убежал.

For a long time after that I did not go near Million! Street. But I saw Ardalon once again; I met him on the ferry-boat.

С того дня я долго не заглядывал в Миллионную, но еще раз видел Ардальона,- встретил его на пароме.

"Where have you been hiding yourself?" he asked joyfully.

- Ты - где пропал? - радостно спросил он.

When I told him that it was repulsive to me to remember how he had knocked Natalia about and ob -scenely insulted me, Ardalon laughed good-naturedly.

Когда я сказал ему, что мне противно вспомнить, как он избил Наталью и грязно обидел меня, Ардальон добродушно засмеялся.

"Did you take that seriously?

- Да разве это - всерьез?

We only rubbed it into you for a joke!

Это мы шутки ради помазали тебя!

As for her, why shouldn't she be knocked about, a street-walker?

А она - да что же ее не бить, коли она - гулящая?

People beat their wives, so they are certainly not going to have more mercy on such as that!

Жен бьют, а таких и подавно не жаль!

Still, it was only a joke, the whole thing.

Только это всё - баловство одно!

I understand, you know, that the fist is no good for teaching!"

Я ведь понимаю - кулак не наука!

"What have you got to teach her?

- Да чему тебе учить ее?

How are you better than she is?"

Чем ты лучше?..

He put his hands on my shoulders and, shaking me, said banteringly:

Он обнял меня за плечи и, встряхивая, сказал с насмешкой:

"In our disgraceful state no one of us is better than another." Then he laughed and added boastfully:

- В том и безобразие наше, что никто никого не лучше...

"I understand everything from within and without, brother, everything!

Я, брат, всё понимаю, и снаружи, и с изнанки, всё!

I am not wood!"

Я - не деревня...

He was a little tipsy, at the jovial stage; he looked at me with the tender pity of a good master for an unintelligent pupil.

Он был немножко выпивши, веселый; смотрел на меня с ласковым сожалением доброго учителя к бестолковому ученику...

Sometimes I met Pavl Odintzov. He was livelier than ever, dressed like a dandy, and talked to me condescendingly and always reproachfully.

...Иногда я встречал Павла Одинцова; он стал еще бойчее, одевался щеголем, говорил со мною снисходительно и всё упрекал:

"You are throwing yourself away on that kind of work!

- За какую ты работу взялся - пропадешь!

They are nothing but peasants."

Мужики эти...

Then he would sadly retail all the latest news from the workshop.

Потом грустно рассказывал новости из жизни мастерской.

"Jikharev is still taken up with that cow. Sitanov is plainly fretting; he has begun to drink to excess.

- Жихарев всё путается с коровой этой; Ситанов, видно, горюет: пить стал через меру.

The wolves have eaten Golovev; he was coming home from Sviatka; he was drunk, and the wolves devoured him."

А Гоголева - волки съели; поехал он на святки домой, а там его, пьяного, волки и сожрали!

And bursting into a gay peal of laughter he comically added:

И, заливаясь веселым смехом, Павел смешно сочинял:

"They ate him and they all became drunk themselves!

- Съели и - тоже все пьяные!

They were very merry and walked about the forests on their hind legs, like performing dogs. Then they fell to fighting and in twenty-four hours they were all dead!"

Веселые стали,- ходят по лесу на задних лапах, как ученые собаки, воют, а через сутки - подохли все!..

I listened to him and laughed, too, but I felt that the workshop and all I had experienced in it was very far away from me now.

Я слушал и тоже смеялся, но чувствовал, что мастерская со всем, что я пережил там,- далеко от меня.

This was rather a melancholy reflection.

Это было немножко грустно.

CHAPTER XIX

XIX

THERE was hardly any work in the market-square during the winter, and instead I had in numerable trivial duties to perform in the house. They swallowed up the whole day, but the evenings were left free. Once more I read to the household novels which were unpalatable to me, from the

Зимою работы на Ярмарке почти не было; дома я нес, как раньше, многочисленные мелкие обязанности: они поглощали весь день, но вечера оставались свободными, я снова читал вслух хозяевам неприятные мне романы из

"Neva" and the

"Нивы", из

"Moscow Gazette"; but at night I occupied myself by reading good books and by attempts at writing poetry.

"Московского листка", а по ночам занимался чтением хороших книг и пробовал писать стихи.

One day when the women had gone out to vespers and my master was kept at home through indisposition, he asked me:

Однажды, когда женщины ушли ко всенощной, а хозяин по нездоровью остался дома, он спросил меня:

"Victor is making fun of you because he says you write poetry, Pyeshkov. Is that true?

- Виктор смеется, что ты будто, Пешков, стихи пишешь, верно, что ли?

Well then, read it to me!"

Ну-ко, почитай!

It would have been awkward to refuse, and I read several of my poetical compositions. These evidently did not please him, but he said:

Отказать было неловко, я прочитал несколько стихотворений; они, видимо, не понравились ему, но он все-таки сказал:

"Stick to it! Stick to it!

- Валяй, валяй!

You may become a Pushkin; have you read Pushkin?"

Может, Пушкиным будешь; читал Пушкина?

"Do the goblins have funeral rites?

Домового ли хоронят,

Are the witches given in marriage?"

Ведьму ль замуж выдают?

In his time people still believed in goblins, but he did not believe in them himself. Of course he was just joking.

В его пору еще верили в домовых, ну, сам-то он, поди, не верил, а просто шутил!

"Ye-es, brother," he drawled thoughtfully, "You ought to have been taught, but now it is too late.

Да-а, брат,- задумчиво протянул он,- надо бы тебе учиться, а опоздал ты!

The devil knows what will become of you!

Чёрт знает, как ты будешь жить...

I should hide that note-book of yours more carefully, for if the women get hold of it, they will laugh at you.

Тетрадь-то свою подальше прячь, а то привяжутся бабы - засмеют...

Women, brother, love to touch one on a weak spot."

Бабы, брат, любят это - за сердце задеть...

For some time past my master had been quiet and thoughtful; he had a trick of looking about him cautiously, and the sound of the bell startled him. Some - times he would give way to a painful irritability about trifles, would scold us all, and rush out of the house, returning drunk late at night.

С некоторого времени хозяин стал тих, задумчив и всё опасливо оглядывался, а звонки пугали его; иногда вдруг болезненно раздражался из-за пустяков, кричал на всех и убегал из дома, а поздней ночью возвращался пьяным...

One felt that something had come into his life which was known only to himself, which had lacerated his heart; and that he was living not sensibly, or willingly, but simply by force of habit.

Чувствовалось, что в его жизни произошло что-то, никому кроме него неведомое, подорвало ему сердце, и теперь он жил не уверенно, не охотно, а как-то так, по привычке.

On Sundays from dinner-time till nine o'clock I was free to go out and about, and the evenings I spent at a tavern in Yamski Street. The host, a stout and always perspiring man, was passionately fond of singing, and the choristers of most of the churches knew this, and used to frequent his house. He treated them with vodka, beer, or tea, for their songs.

По праздникам, от обеда до девяти часов, я уходил гулять, а вечером сидел в трактире на Ямской улице; хозяин трактира, толстый и всегда потный человек. страшно любил пение, это знали певчие почти всех церковных хоров и собирались у него; он угощал их за песни водкой, пивом, чаем.

The choristers were a drunken and uninteresting set of people; they sang unwillingly, only for the sake of the hospitality, and almost always it was church music. As certain of the pious drunkards did not consider that the tavern was the place for them, the host used to invite them to his private room, and I could only hear the singing through the door.

Певчие народ пьяный и малоинтересный; пели они неохотно, только ради угощения, и почти всегда церковное, а так как благочестивые пьяницы считали, что церковному в трактире не место, хозяин приглашал их к себе в комнату, а я мог слушать пение только сквозь дверь.

But frequently peasants from the villages, and artisans came. The tavern-keeper himself used to go about the town inquiring for singers, asking the peasants who came in on market-days, and inviting them to his house.

Но нередко в трактире певали деревенские мужики, мастеровые,- трактирщик сам разыскивал певцов по городу, расспрашивал о них в базарные дни у приезжих крестьян и приглашал к себе.

The singer was always given a chair close to the bar, his back to a cask of vodka; his head was outlined against the bottom of the cask as if it were in a round frame.

Певец всегда садился на стул у стойки буфета, под бочонком водки,голова его рисовалась на дне бочонка, как в круглой раме.

The best singer of all - and they were always particularly good singers - was the small, lean harness - maker, Kleshtchkov, who looked as if he had been squeezed, and had tufts of red hair on his head. His little nose gleamed like that of a corpse; his. benign, dreamy eyes were immovable.

Лучше всех - и всегда какие-то особенно хорошие песни - пел маленький, тощий шорник Клещов, человек мятый, жеваный, в клочьях рыжих волос; носишко у него блестел, точно у покойника, крошечные сонные глаза были неподвижны.

Sometimes he closed his eyes, leaned the back of his head against the bottom of the cask, protruding his chest, and in his soft but all-conquering tenor voice sang the quick moving:

Бывало, закроет он их, прислонится Ко дну бочонка затылком и, выпятив грудь, тихим, но всепобеждающим тенорком заведет скороговоркой:

"Ekh! how the fog has fallen upon the clean fields already!

Эх, уж как пал туман на поле чистое,

And has hidden the distant roads!"

Да призакрыл туман дороги дальние...

Here he would stop, and resting his back against the bar, bending backwards, went on, with his face raised toward the ceiling:

Тут он вставал, опираясь поясницей на стойку, изогнувшись назад, и задушевно выводил, подняв лицо к потолку:

"Ekh! where - where am I going?

Эх, я ку-да, куда пойду,

Where shall I find the broad ro-oad?"

Где до-орогу я широкую найду?

His voice was small like himself, but it was unwearied; he permeated the dark, dull room of the tav - ern with silvery chords, melancholy words. His groans and cries conquered every one; even the drunken ones became amazedly surprised, gazing down in si-lence at the tables in front of them. As for me, my heart was torn, and overflowed with those mighty feel-ings which good music always arouses as it miracu - lously touches the very depths of the soul.

Голос у него был маленький, но неутомимый; он прошивал глухой, Отемный гомон трактира серебряной струной, грустные слова, стоны и выкрики побеждали всех людей,- даже пьяные становились удивленно серьезны, молча смотрели в столы перед собою, а у меня надрывалось сердце, переполненное тем мощным чувством, которое всегда будит хорошая музыка, чудесно касаясь глубин души.

It was as quiet in the tavern as in a church, and the singer seemed like a good priest, who did not preach, but with all his soul, and honestly, prayed for the whole human family, thinking aloud, as it were, of all the grievous calamities which beset human life.

В трактире становилось тихо, как в церкви, а певец - словно добрый священник. Он не проповедует, а действительно всей душой честно молится за весь род людской, честно, вслух думает о всех горестях бедной человечьей жизни.

Bearded men gazed upon him; childlike eyes blinked in fierce, wild faces; at moments some one sighed, and this seemed to emphasize the triumphant power of the music.

Отовсюду на него смотрят бородатые люди, на звериных лицах задумчиво мигают детские глаза; иногда кто-нибудь вздохнет, и это хорошо подчеркивает победительную силу песни.

At such times it always seemed to me that the lives led by most people were unreal and meaningless, and that the reality of life lay here.

В такие минуты мне всегда казалось, что все люди живут фальшивой, надуманной жизнью, а настоящая человечья жизнь - вот она!

In the corner sat the fat-faced old-clothes dealer, Luissukha, a repulsive female, a shameless, loose woman. She hid her head on her fat shoulder and wept, furtively wiping the tears from her bold eyes.

Сидит в углу толсторожая торговка Лысуха, баба отбойная, бесстыдно гулящая; спрятала голову в жирные плечи и плачет, тихонько моет слезами свои наглые глаза.

Not far from her sat the gloomy chorister, Mitropolski, a hirsute young fellow who looked like a degraded deacon, with great eyes set in his drunken face. He gazed into the glass of vodka placed before him, took it up, and raised it to his mouth, and then set it down again on the table, carefully and noiselessly. For some reason he could not drink.

Недалеко от нее навалился на стол мрачный ок-тавист Митропольский, волосатый детина, похожий на дьякона-расстригу, с огромными глазами на пьяном лице; смотрит в рюмку водки перед собою, берет ее, подносит ко рту и снова ставит на стол, осторожно и бесшумно,- не может почему-то выпить.

And all the people in the tavern seemed to be glued to their places, as if they were listening to something long forgotten, but once dear and near to them.

И все люди в трактире замерли, точно прислушиваясь к давно забытому, что было дорого и близко им.

When Kleshtchkov, having finished his song, modestly sank down in the chair, the tavern-keeper, giving him a glass of wine, would say with a smile of satisfaction:

Когда Клещов, кончив песню, скромно опускался на стул, трактирщик, подавая ему стакан вина, говорил с улыбкой удовольствия:

"Well, that was very good, sure!

- Ну, конешно, хорошо!

Although you can hardly be said to sing, so much as to recite! However, you are a master of it, whatever they say!

Хоша ты не столь поешь, сколько рассказываешь, однако - мастер, что и говорить!

No one could say otherwise."

Иного - никто не скажет...

Kleshtchkov, drinking his vodka without haste, coughed carefully and said quietly:

Клещов, не торопясь, пил водку, осторожно крякал и тихо говорил:

"Any one can sing if he has a voice, but to show what kind of soul the song contains is only given to me."

- Спеть всякий может, у кого голос есть, а показать, какова душа в песне,- это только мне дано!

"Well, you needn't boast, anyhow."

- Ну, не хвастай, однако!

"He who has nothing to boast about, does not boast," said the singer as quietly but more firmly than before.

- Кому - нечем, тот не хвастает,- всё так же тихо, но более упрямо говорил певец.

"You are conceited, Kleshtchkov!" exclaimed the host, annoyed.

- Заносчив ты, Клещов! - с досадой восклицает трактирщик.

"One can't be more conceited than one's conscience allows."

- Выше своей души не заношусь...

And from the corner the gloomy Mitropolski roared:

А в углу рычал мрачный октавист:

"What do you know about the singing of this fallen angel, you worms, you dirt!"

- Что понимаете в пении сего безобразного ангела вы, черви, вы, плесень?

He always opposed every one, argued with every one, brought accusations against every one; and almost every Sunday he was cruelly punished for this by one of the singers, or whoever else had a mind for the business.

Он всегда и со всеми был не согласен, против всех спорил, всех обличал, и почти каждый праздник его жестоко били за это и певчие и все, кто мог, кто хотел.

The tavern-keeper loved Kleshtchkov's singing, but he could not endure the singer. He used to complain about him, and obviously sought occasions to humiliate him and to make him ridiculous. This fact was known to the frequenters of the tavern and to Kleshtchkov himself.

Трактирщик любит песни Клещова, но терпеть не может самого певца; жалуется всем на него и явно ищет унизить шорника, посмеяться над ним; это знают и завсегдатаи трактира и сам Клещов.

"He is a good singer, but he is proud; he wants taking down," he said, and several guests agreed with him.

- Хорош певец, да кичлив, и надо его одернуть,-говорит он, и некоторые гости соглашаются с ним.

"That's true; he's a conceited fellow!"

- Это - верно, заносчив парень!

"What's he got to be conceited about?

- Чем заносится?

His voice? That comes from God; he has nothing to do with it!

Голос - от бога, не сам нажил!

And he hasn't a very powerful voice, has he?" the tavern-keeper persisted.

Да и велик ли голос-то? - упрямо твердит трактирщик.

His audience agreed with him.

Согласная публика вторит ему:

"True, it is not so much his voice as his intelligence."

- Верно, тут не голос, а больше - уменье.

One day after the singer had refreshed himself and gone away, the tavern-keeper tried to persuade Luissukha.

Однажды, когда певец, остыв, ушел, трактирщик стал уговаривать Лысуху:

"Why don't you amuse yourself with Kleshtchkov for a bit, Marie Evdokimova; you'd shake him up, wouldn't you?

- Вот тебе бы, Марья Евдокимовна, побаловать с Клещовым-то, помотала бы ты его маленько, а?

What would you want for it?"

Чего тебе стоит?

"If I were younger," she said with a laugh.

- Кабы я помоложе была,- усмехаясь, сказала торговка.

The tavern-keeper cried loudly and warmly:

Трактирщик горячо и громко закричал:

"What can the young ones do?

- Что молодые умеют?

But you - you will get hold of him!

А ты - возьмись!

We shall see him dancing round you!

Поглядеть бы, как он завился вокруг тебя!

When he is bowed down by grief he will be able to sing, won't he?

В тоску бы его вогнать, вот он запел бы, а?

Take him in hand, Evdokimova, and do me a favor, will you?"

Возьмись, Евдокимовна, поблагодарю, эй?

But she would not do it.

Но она не бралась.

Large and fat, she lowered her eyes and played with the fringe of the hand - kerchief which covered her bosom, as she said in a monotonous, lazy drawl:

Большая, дебелая, она, опустив глаза и перебирая пальцами бахрому платка на груди, однообразно и лениво говорила:

"It's a young person that is needed here.

- Тут - молодую надо.

If I were younger, well, I would not think twice about it."

Кабы я моложе была, ну - не задумалась бы...

Almost every night the tavern-keeper tried to make Kleshtchkov drunk, but the latter, after two or three songs and a glassful after each, would carefully wrap up his throat with a knitted scarf, draw his cap well over his tufted head, and depart.

Почти всегда трактирщик старался напоить Клещова, но тот, спев две-три песни и выпив за каждую по стакану, тщательно окутывал горло вязаным шарфом, туго натягивал картуз на вихрастую голову и уходил.

The tavern-keeper often tried to find a rival for Kleshtchkov. The harness-maker would sing a song and then the host, after praising him, would say:

Нередко трактирщик выискивал соперников Клещову; споет шорник песню, а он, похвалив его, говорит, волнуясь:

"Here is another singer.

- Тут, кстати, еще один поющий пришел!

Come along now, show what you can do!"

Нуте-кась, пожалуйте, покажите себя!

Sometimes the singer had a good voice, but I do not remember an occasion on which any of Kleshtchkov's rivals sang so simply and soulfully as that little conceited harness-maker.

Поющий иногда показывал хороший голос, но я не знаю случая, чтобы кто-нибудь из соперников Клещова спел так же просто и задушевно, как умел петь этот маленький, неказистый шорник...

"M- yes," said the tavern-keeper, not without regret, "it's good, certainly!

- Н-нда,- не без сожаления говорил трактирщик,-это, конешно, хорошо-о!

The chief thing is that it is a voice, but there's no soul in it."

Главное - голос тут, а вот - душа-то...

The guests teased him:

Публика посмеивалась:

"No, you can't better the harness-maker, you see!"

- Нет, шорника не одолеть, видно!

And Kleshtchkov, looking at them all from under his red, tufted eyebrows, said to the tavern-keeper calmly and politely:

А Клещов, поглядывая на всех из-под рыжих клочковатых бровей, спокойно и вежливенько говорил трактирщику:

"You waste your time.

- Балуете вы.

You will never find a singer with my gifts to set up in opposition to me; my gift is from God."

Супротив меня не найти вам певца, как у меня дарование от бога...

"We are all from God!"

- Мы все - от бога!

"You may ruin yourself by the drink you give, but you'll never find one."

- Разоритесь на вине, а не найдете...

The tavern-keeper turned purple and muttered:

Трактирщик багровел и бормотал:

"How do we know? How do we know?"

- Как знать, как знать...

But Kleshtchkov pointed out to him firmly:

А Клещов настойчиво доказывал ему:

"Again I tell you this is singing, not a cock-fight."

- Еще я скажу вам, что пение - это, например, не петушиный бой...

"I know that!

- Да знаю я!

Why do you keep harping on it?"

Чего ты пристаешь?

"I am not harping on it; I am simply pointing out something to you. If a song is nothing but a diversion, it comes from the devil!"

- Я не пристаю, я только доказываю: коли песня -забава, это уж - от лукавого!

"All right!

- Да будет!

You 'd better sing again."

Лучше спой еще...

"I can always sing, even in my sleep," agreed Kleshtchkov, and carefully clearing his throat he began to sing.

- Петь я всегда могу, хоть во сне даже,-соглашался Клещов, осторожно покашливая, и начинал петь.

And all nonsense, trashy talk, and ambitions vanished into smoke as by a miracle; the refreshing streams of a different life, reflective, pure, full of love and sadness, flowed over us all.

И все пустяки, вся дрянь слов и намерений, всё пошлое, трактирное чудесно исчезало дымом; на всех веяло струей иной жизни - задумчивой, чистой, полной любви и грусти.

I envied that man, envied intensely his talent and his power over people. The way he took advantage of this power was so wonderful!

Я завидовал этому человеку, напряженно завидовал его таланту, его власти над людьми,- он так чудесно пользовался этой властью!

I wanted to make the acquaintance of the harness-maker, to hold a long conversation with him, but I could not summon up courage to go to him. Kleshtchkov had such a strange way of looking at everybody with his pale eyes, as if he could not see any one in front of him.

Мне хотелось познакомиться с шорником, о чем-то долго говорить с ним, но я не решался подойти к нему,- Клещов смотрел на всех белесыми глазами так странно, точно не видел перед собою никого.

But there was something about him which offended me and prevented me from liking him; and I wanted to like him for himself, not only when he was singing.

И было в нем нечто неприятное мне, мешавшее полюбить его,- а хотелось любить этого человека не тогда только, когда он пел.

It was unpleasant to see him pull his cap over his head, like an old man, and swathe his neck, just for show, in that red, knitted scarf of which he said:

Неприятно было смотреть, как он, по-стариковски, натягивает на голову картуз и как, всем напоказ, кутает шею красным вязаным шарфом, о котором он говорил:

"My little one knitted this; my only little girl."

- Это мне милашка моя связала, девчонка одна...

When he was not singing he pouted importantly, rubbed his dead, frozen nose with his fingers, and answered questions in monosyllables, and unwillingly.

Если он не пел, то важно надувался, потирал пальцем мертвый, мороженый нос, а на вопросы отвечал односложно, нехотя.

When I approached him and asked him something, he looked at me and said:

Когда я подсел к нему и спросил о чем-то, он, не взглянув на меня, сказал:

"Go away, lad!"

- Поди прочь, парнишка!

I much preferred the chorister, Mitropolski. When he appeared in the tavern, he would walk into his corner with the gait of a man carrying a heavy load, move a chair away with the toe of his boot, and sit down with his elbows on the table, resting his large shaggy head on his hands.

Г ораздо больше нравился мне октавист Митрополь-ский; являясь в трактир, он проходил в угол походкой человека, несущего большую тяжесть, отодвигал стул пинком ноги и садился, раскладывая локти по столу, положив на ладони большую, мохнатую голову.

After he had drunk two or three glasses in silence, he would utter a resounding cry. Every one would start and look towards him, but with his chin in his hands he gazed at them defiantly, his mane of unbrushed hair wildly surrounding his puffy, sallow face.

Молча выпив две-три рюмки, он гулко крякал; все, вздрогнув, повертывались к нему, а он, упираясь подбородком в ладони, вызывающе смотрел на людей; грива нечесаных волос дико осыпала его опухшее бурое лицо.

"What are you looking af?

- Что смотрите?

What do you see?" he would ask with sudden passion.

Что видите? - вдруг спрашивал он бухающими словами.

Sometimes they replied:

Иногда ему отвечали:

"We are looking at a werwolf."

- Лешего видим!

There were evenings on which he drank in silence, and in silence departed, heavily dragging his feet. Several times I heard him denounce people, playing the prophet:

Бывали вечера, когда он пил молча и молча же уходил, тяжко шаркая ногами, но несколько раз я слышал, как он обличал людей, подражая пророку:

"I am the incorruptible servant of my God, and I denounce you. Behold Isaiah!

- Аз есмь бога моего неподкупный слуга и се обличаю вы, яко Исайя!

Woe to the town of Ariel. Come, ye wicked, and ye rogues, and all kinds of dark monstrosities living in the mire of your own base desires!

Горе граду Ариилу, иде же сквернавцы и жулики и всякие мрази безобразнии жительствуют в грязи подлых вожделений своих!

Woe to the ships of this world, for they carry lewd people on their sinful way. I know you, drunkards, gluttons, dregs of this world; there is no time appointed for you. Accursed ones, the very earth refuses to receive you into her womb!"

Горе корабельным крилам земли, ибо несут они по путям вселенной людишек препакостных,-разумею вас, пияницы, обжоры, отребие мира сего,- несть вам числа, окаяннии, и не приемлет вас земля в недра своя!

His voice resounded so that the window-panes shook, which delighted his audience. They praised the prophet:

Голос его гудел так, что даже стекла в окнах звенели,- это очень нравилось публике, и она похваливала пророка:

"He barks finely, the shaggy cur!"

- Здорово лупит, косматый пес!

It was easy to become acquainted with him; it cost no more than to offer him hospitality; he required a decanter of vodka and a portion of ox liver.

С ним легко было познакомиться,- стоило только предложить ему угощение; он требовал графин водки и порцию бычачьей печенки с красным перцем, любимое его кушанье; оно разрывало рот и все внутренности.

When I asked him to tell me what kind of books one ought to read, he answered me with stubborn ferocity by another question:

Когда я попросил его сказать мне, какие нужно читать книги, он свирепо и в упор ответил мне вопросом:

"Why read at all?"

- Зачем читать?

But mollified by my confusion, he added in ringing tones:

Но, умягченный моим смущением, прогудел:

"Have you read Ecclesiastes?"

- Екклезиаста - читал?

"Yes."

- Читал.

"Read Ecclesiastes.

- Екклезиаста читай!

You need nothing more.

Больше - ничего.

There is all the wisdom of the world, only there are sheep who do not understand it; that is to say, no one understands it.

Там вся мудрость мира, только одни бараны квадратные не понимают ее - сиречь никто не понимает...

Can you sing at all?"

Ты кто таков - поешь?

"No."

- Нет.

"Why?

- Почему?

You ought to sing.

Надо петь.

It is the most ridiculous way of passing time."

Это самое нелепое занятие.

Some one asked him from an adjacent table:

С соседнего стола спросили его:

"But you sing yourself?"

- А ты сам-от - поешь?

"Yes; but I am a vagrant.

- Да, я - бездельник!

Well?"

Ну?

"Nothing."

- Ничего.

"That is nothing new.

- Не новость.

Every one knows that there is nothing in that blockhead of yours, and there never will be anything.

Всем известно, что у тебя в башке ничего нет. И никогда ничего не будет.

Amen!"

Аминь!

In this tone he was in the habit of speaking to me and to every one else, although after the second or third time of my treating him, he began to be more gentle with me. One day he actually said with a shade of surprise:

В этом тоне он говорил со всеми и со мною, конечно; хотя после двух-трех угощений стал относиться ко мне мягче и даже однажды сказал с оттенком удивления:

"I look at you and I cannot make out what you are, who are you, or why you are!

- Гляжу я на тебя и не понимаю: что ты, кто ты и зачем ты?

But whatever you are, may the devil take you!"

А впрочем чёрт тебя возьми!

He behaved in an incomprehensible manner to Kleshtchkov. He listened to him with manifest enjoyment sometimes even with a benign smile, but he would not make closer acquaintance with him, and spoke about him coarsely and contemptuously.

К Клещову он относился непонятно: слушал его с явным наслаждением, даже иногда с ласковой улыбкой, но не знакомился с ним и говорил о нем грубо, презрительно:

"That barber's block!

- Это - болван!

He knows how to breathe, he understands what to sing about, but for the rest, he is an ass."

Он умеет дышать, он понимает, о чем поет, а все-таки осёл!

"Whyr'

- Почему?

"Like all his kind."

- По природе своей.

I should have liked to talk with him when he was sober, but when sober he only bellowed, and looked upon all the world with misty, dull eyes.

Мне хотелось поговорить с ним, когда он трезв, но трезвый он только мычал, глядя на всё отуманенными, тоскливыми глазами.

I learned from some one that this permanently inebriated man had studied in the Kazan Academy, and might have become a prelate. I did not believe this.

От кого-то я узнал, что этот на всю жизнь пьяный человек учился в Казанской академии, мог быть архиереем,- я не поверил этому.

But one day when I was telling him about myself, I recalled the name of the bishop, Chrisanph. He tossed his head and said:

Но однажды, рассказывая ему о себе, я упомянул имя епископа Хрисанфа; октавист тряхнул головою и сказал:

"Chrisanph?

- Хрисанф?

I know him.

Знаю.

He was my tutor and benefactor.

Учитель мой и благожелатель.

At Kazan, in the academy, I remember!

В Казани, в академии,помню!

Chrisanph means 'golden flower.' Yes, that was a true saying of Pavm Beruind.

Хрисанф значит - златой цвет, как верно сказано у Памвы Берынды.

Yes, he was a flower of gold, Chrisanph!"

Да, он был златоцветен, Хрисанф!

"And who is Pavm Beruind?" I added, but Mitropolski replied shortly:

- А кто это Памва Берында? - спросил я, но Митропольский кратко ответил:

"That is none of your business."

- Не твое дело.

When I reached home I wrote in my note-book,

Дома я записал в тетрадь свою:

"I must read the works of Pavm Beruind." I felt, somehow, that I should find therein the answers to many questions which perplexed me.

"Непременно читать Памву Берынду",- мне показалось, что именно у этого Берынды я и найду ответы на множество вопросов, тревоживших меня.

The singer was very fond of using names which were unknown to me, and curiously coined words. This irritated me greatly.

Певчий очень любил употреблять какие-то неведомые мне имена, странные сочетания слов; это очень раздражало меня.

"Life is not aniso?" he said.

- Жизнь - не Анисья! - говорил он.

"What is aniso?" I asked.

Я спрашивал: - Кто это - Анисья?

"Something advantageous to you," he answered, and my perplexity amused him.

- Полезная,- отвечал он, и мое недоумение забавляло его.

These little sayings, and the fact that he had studied in the academy, led me to think that he knew a great deal, and I was offended with him for not speaking of his knowledge, or if he did allude to it, being so unintelligible.

Эти словечки и то, что он учился в академии, заставляли меня думать, что он знает много, и было очень обидно, что он не хочет ни о чем говорить, а если говорит, то непонятно.

Or was it that I had no right to ask him,?

А может быть, я не умел спросить его?

However, he left an impression on my mind. I liked the drunken boldness of his denunciations, which were modelled on those of the prophet Isaias.

Но все-таки он оставлял нечто в душе моей; мне нравилась пьяная смелость его обличений, построенных под пророка Исайю.

"Oh, unclean and vile ones of earth!" he roared, "the worst among you are famous, and the best are persecuted. The day of judgment draws nigh. You will repent then, but it will be too late, too late!"

- О, нечисть и смрад земли! - рычал он.- Худшие у вас - во славе, а лучшие - гонимы; настанет грозный день, и покаетесь в этом, но поздно будет, поздно!

As I listened to his roar, I remembered "Good Business," the laundress Natalia, ruined so hideously and easily. Queen Margot, wrapped in a cloud of dirty scandal. I already had some memories!

Слушая этот рев, я вспоминал Хорошее Дело, прачку Наталью, погибшую так обидно и легко, Королеву Марго в туче грязных сплетен,- у меня уже было что вспомнить...

My brief acquaintance with this man finished curiously.

Мое краткое знакомство с этим человеком кончилось курьезно.

I met him in the spring, in the fields near the camp. He was walking like a camel, moving his head from side to side, solitary, bloated-looking.

Весною я встретил его в поле, около лагерей, он шагал, как верблюд, покачивая головой, одинокий, опухший.

"Going for a walk?" he asked hoarsely. "Let us go together.

- Гуляешь? - спросил он хрипло.- Идем вместе.

I also am taking a walk.

Я тоже гуляю.

I am ill. Brother; yes."

Я, братец мой, болен, да...

We walked some yards without speaking, when suddenly we saw a man in a pit which had been made under a tent. He was sitting in the bottom of the pit, leaning on one side, his shoulder resting against the side of the trench. His coat was drawn up on one side above his ear, as if he had been trying to take it off and had not succeeded.

Несколько шагов мы прошли молча и вдруг в яме от палатки увидали человека: он сидел на дне ямы, склонясь набок, опираясь плечом на стенку окопа, пальто у него с одной стороны взъехало выше ушей, точно он хотел снять его и не мог.

"Drunk," decided the singer, coming to a standstill.

- Пьяный,- решил певчий, остановясь.

But on the young grass under the man's arm lay a large revolver, not far from him lay a cap, and beside it stood a bottle of vodka, hardly begun. Its empty neck was buried in the long grass.

Но под рукою человека валялся на молодой траве большой револьвер, недалеко от него - фуражка, а рядом с нею едва початая бутылка водки,- ее пустое горлышко зарылось в зеленых травинках.

The face of the man was hidden by his overcoat, as if he were ashamed.

Лицо человека было стыдливо спрятано под пальто.

For a moment we stood in silence. Then Mitropolski, planting his feet wide apart, said:

С минуту мы стояли молча, потом Митропольский, широко расставив ноги, сказал:

"He has shot himself."

- Застрелился.

Then I understood that the man was not drunk, but dead, but it came upon me so suddenly that I could not believe it.

Я сразу понял, что человек не пьян, а - мертв, но это было так неожиданно, что не хотелось верить.

I remember that I felt neither fear nor pity as I looked at that large, smooth skull, visible above the overcoat, and on that livid ear. I could not believe that a man would kill himself on such a pleasant spring day.

Помню, я не чувствовал ни страха, ни жалости, глядя на большой, гладкий череп, высунувшийся из-под пальто, и на синее ухо,- не верилось, что человек мог убить себя в такой ласковый весенний день

The singer rubbed his unshaven cheeks with his hand, as if he were cold, and said hoarsely:

Октавист крепко растирал ладонью свои небритые щеки, точно ему было холодно, и хрипел.

"He is an oldish man.

- Пожилой.

Perhaps his wife has left him, or he has made off with money not belonging to him."

Жена сбежала или чужие деньги промотал...

He sent me into the town to fetch the police, and himself sat down on the edge of the pit, letting his feet hang over, wrapping his worn overcoat closely round him. Having informed the police of the suicide, I ran back quickly, but in the meantime the chor - ister had drunk the dead man's vodka, and came to meet me, waving the empty bottle.

Он послал меня в город за полицией, а сам присел на край ямы, опустив в нее ноги, зябко кутаясь в потертое пальто Известив о самоубийстве городового, я быстро прибежал назад, но за это время октавист допил водку покойника и встретил меня, размахивая пустой бутылкой.

"This is what ruined him," he cried, and furiously dashing the bottle to the ground, smashed it to atoms.

- Вот что погубило его! - рычал он и, яростно ударив бутылкой о землю, вдребезги разбил ее.

The town constable had followed me. He looked into the pit, took off his hat, and crossing himself indecisively, asked the singer:

Вслед за мною прибежал городовой, заглянул в яму, снял фуражку и, нерешительно перекрестясь, спросил певчего:

"Who may you be?"

- Ты кто таков?

"That is not your business."

- Не твое дело...

The policeman reflected, and then asked more politely:

Полицейский подумал и спросил более вежливо:

"What account do you give of yourself, then? Here is a dead man, and here are you, drunk!"

- Как же это вы - тут мертвый, а вы - пьяный?

"I have been drunk for twenty years!" said the singer proudly, striking his chest with the palm of his hand.

- Я двадцать лет пьян! - с гордостью сказал певчий, ударив себя ладонью в грудь.

I felt sure that they would arrest him for drinking the vodka.

Я был уверен, что его арестуют за выпитую водку.

People came rushing from the town; a severe-looking police inspector cartie in a cab. descended into the pit, and, lifting aside the overcoat of the suicide, looked into his face.

Из города бежали люди, приехал на дрожках строгий квартальный, спустился в яму и, приподняв пальто самоубийцы, заглянул ему в лицо.

"Who saw him first?"

- Кто первый увидел?

"I," said Mitropolski.

- Я,- сказал Митропольский.

The inspector looked at him and drawled ominously:

Квартальный поглядел на него и зловеще протянул:

"A-ah! Congratulations, my lord!"

- А-а, здравствуй, сударь мой!

Sightseers began to gather round; there were a dozen or so of people. Panting, excited, they surrounded the pit and looked down into it, and one of them cried:

Собрались зрители, десятка полтора; запыхавшиеся, оживленные, заглядывали в яму, кружась над нею; кто-то крикнул:

"It is a chinovnik who lives in our street; I know him!"

- Это с нашей улицы чиновник, я его знаю!

The singer, swaying, with his cap off, stood before the inspector, and argued with him inarticulately, shouting something indistinctly. Then the inspector struck him in the chest. He reeled and sat down, and the policeman without haste took some string from his pocket and bound the hands of the singer. He folded them meekly behind his back, as if he were used to this procedure. Then the inspector began to shout angrily to the crowd:

Октавист, покачиваясь, стоял перед квартальным, сняв картуз, и спорил с ним, невнятно, глухо выкрикивая какие-то слова; потом квартальный толкнул его в грудь, он покачнулся, сел; тогда полицейский, не торопясь, выяул из кармана веревочку, связал ею руки певчего, привычно и покорно спрятанные им за спину, а квартальный начал сердито кричать на зрителей:

"Be off, now!"

- Прочь! Р-рвань...

After this there came another, older policeman, with moist, red eyes, his mouth hanging open from weariness, and he took hold of the end of the cord with which the singer was bound, and gently led him into the town.

Прибежал еще старенький городовой, с мокрыми красными глазами, с разинутым от усталости ртом, взял в руку конец веревочки, которой был связан октавист, и тихонько повел его в город.

I also went away dejected from the field. Through my memory, like a dull echo, rang the avenging words:

Я тоже пошел с поля, удрученный; в памяти гулким эхом звучали карающие слова

"Woe to the town Ariel!"

"Горе граду Ариилу!.."

And before my eyes rose that depressing spectacle of the policeman slowly drawing the string from the pocket of his ulster, and the awe-inspiring prophet meekly folding his red, hairy hands behind his back, and crossing his wrists as if he were used to it.

А перед глазами - тягостная картина: полицейский не спеша вытягивает из кармана шинели своей веревочку, а грозный пророк покорно заложил красные волосатые руки за спину и скрестил кисти их так привычно, умело...

I soon heard that the prophet had been sent out of the town.

Вскоре я у знал, что пророка выслали из города по этапу.

And after him, Kleshtchkov disappeared; he had married well, and had gone to live in a district where a harness-maker's workshop had been opened.

А за ним исчез Клещов - женился выгодно и переехал жить в уезд, где открыл шорную мастерскую.

I had praised his singing so warmly to my master that he said one day:

...Я так усердно расхваливал песни шорника хозяину, что он сказал однажды:

"I must go and hear him!"

- Надо сходить, послушать...

And so one night he sat at a little table opposite to me, raising his brows in astonishment, his eyes wide open.

И вот он сидит за столиком против меня, изумленно подняв брови, широко открыв глаза.

On the way to the tavern he had made fun of me, and during the first part of the time he was in the tavern, he was railing at me, at the people there, and at the stuffy smell of the place.

По дороге в трактир он высмеивал меня и в трактире первые минуты все издевался надо мной, публикой и удушливыми запахами.

When the harness-maker began to sing he smiled derisively, and began to pour himself a glass of beer, but he stopped half-way, saying:

Когда шорник запел, он насмешливо улыбнулся и стал наливать пиво в стакан, но налил до половины и остановился, сказав:

"Who the devil -?"

- Ого... черт!

His hand trembled; he set the bottle down gently, and began to listen with intentness.

Рука его задрожала, он тихонько поставил бутылку и стал напряженно слушать

"Ye-es, Brother," he said with a sigh, when Kleshtchkov had finished singing, "he can sing! The devil take him!

- Д-да, браг,- сказал он, вздыхая, когда Клещов кончил петь,действительно - поет... черт его возьми!

He has even made the air hot."

Даже жарко стало...

The harness-maker sang again, with his head back, gazing up at the ceiling:

Шорник снова запел, вскинув голову, глядя в потолок:

"On the road from the flourishing village

По дороге из богатого села

A young girl came over the dewy fields."

Чистым полем молодая девка шла...

"He can sing," muttered my master, shaking his head and smiling.

- Поет,- пробормотал хозяин, качая головой и усмехаясь.

And Kleshtchkov poured forth his song, clear as the music of a reed:

А Клещов заливается, как свирель:

"And the beautiful maiden answered him:

Отвечает красна девица ему:

'An orphan am I, no one wants me,' "

- Сирота я, не нужна я никому...

"Good!" whispered my master, blinking his reddening eyes. "Phew! it is devilish good!"

- Хорошо,- шепчет хозяин, мигая покрасневшими глазами,- ф-фу, черт... хорошо!

I looked at him and rejoiced, and the sobbing words of the song conquered the noise of the tavern, sounded more powerful, more beautiful, more touching every moment.

Я смотрю на него и радуюсь; а рыдающие слова песни, победив шум трактира, звучат всё сильнее, краше, задушевнее:

I live solitary in our village.

Нелюдимо на селе у нас живут,

A young girl am I; they never ask me out.

Меня, девку, на вечорки не зовут,

Oie, poor am I, my dress it is not fine;

Ой, бедна я да одета не к лицу,

I am not fit, I know, for a brave young man.

Не годна я, знать, удалу молодцу...

A widower would marry me to do his work;

Сватал вдовый, во работницу себе

I do not wish to bow myself to such a fate.

Не хочу я покориться той судьбе!..

My master wept undisguisedly; he sat with his head bent; his prominent nose twitched, and tears splashed on his knees.

Хозяин мой бесстыдно заплакал,- сидит, наклонив голову, и шмыгает горбатым носом, а на колени ему капают слезы.

After the third song, agitated and dishevelled, he said:

После третьей песни он сказал, взволнованный и словно измятый:

"I can't sit here any longer; I shall be stifled with these odors.

- Не могу больше сидеть тут - задыхаюсь, запахи же, чёрт...

Let us go home."

Едем домой!..

But when we were in the street he said:

Но на улице он предложил:

"Come along, Pyeshkov, let us go to a restaurant and have something to eat.

- Айда, Пешков, в гостиницу, закусим и всё...

I don't want to go home!"

Не хочется домой!..

He hailed a sledge, without haggling about the charge, and said nothing while we were on the way, but in the restaurant, after taking a table in a corner, he began at once in an undertone, looking about him the while, to complain angrily.

Не торгуясь, сел в сани извозчика и всю дорогу молчал, а в гостинице, заняв столик в углу, сразу начал вполголоса, оглядываясь, сердито тоскуя:

"He has thoroughly upset me, that goat; to such a state of melancholy he has driven me!

- Разбередил меня этот козел... такую грусть нагнал...

Here you are - you read and think about things - just tell me now, what the devil is the use of it all?

Нет, ты вот читаешь, рассуждаешь, а ты скажи -что за дьявольщина?

One lives; forty years pass by; one has a wife and children, and no one to talk to!

Живешь, живешь, сорок лет прожито, жена, дети, а поговорить не с кем.

There are times when I want to unburden my soul, to talk to some one about all sorts of things, but there is no one I can talk to.

Иной раз - так бы развернул душу, так бы заговорил обо всем,- а не с кем!

I can't talk to my wife; I have nothing in common with her.

С ней заговоришь, с женой - не доходит до нее...

What is she, after all?

Да что - она?

She has her children and the house; that's her business.

У ней - дети... ну, хозяйство, свое дело!

She is a stranger to my soul.

Она моей душе чужая.

A wife is your friend till the first child comes.

Жена - друг до первого ребенка... как водится.

In fact, she is - on the whole - Well, you can see for yourself she does not dance to my piping. Flesh without spirit, the devil take you!

Да она у меня, вообще... ну, ты сам видишь... ни в дудку, ни поплясать... неодушевленное мясо, чёрт вас возьми!

It is a grief to me, Brother."

Тоска, брат...

He drank the cold, bitter beer feverishly, was silent for a time, ruffling his long hair, and then he went on:

Он судорожно выпил холодное горькое пиво, помолчал, взбивая длинные волосы, и снова заговорил:

"Human creatures are riff-raff for the most part. Brother!

- Вообще, брат, люди - сволочь!

There you are, for instance, talking to the workmen. Oh yes, I understand there is a lot of trickery, and baseness; it is true. Brother; they are thieves all of them!

Вот ты там с мужиками говоришь, то да се... я понимаю, очень много неправильного, подлого -верно, брат... Воры всё!

But do you think that what you say makes any difference to them!

А ты думаешь, твоя речь доходит?

Not an atom!

Ни перчинки!

No!

Да.

They are all - Petr, Osip as well - rogues!

Они - Петр, Осип жулье!

They speak about me, and you speak for me, and all -what is the use of it, Brother?"

Они мне всё говорят - и как ты про меня выражаешься, и всё... Что, брат?

I was dumb from sheer amazement.

Я молчал, удивленный.

"That's it!" said my master, smiling. "You were right to think of going to Persia. There you would understand nothing; it is a foreign language they speak there!

- То-то! - сказал хозяин, усмехаясь.- Ты правильно в Персию собирался, там хоть ничего не поймешь- чужой язык!

But in your own language you'll hear nothing but baseness!"

А на своем языке - одни подлости!

"Has Osip been telling you about me?"

- Осип рассказывает про меня? - спросил я.

I asked.

- Ну да!

"Well, yes! But what did you expect?

А ты - что думал?

He talks more than any of them; he is a gossip.

Он больше всех говорит, болтун.

He is a sly creature, Brother!

Он, брат, хитрая штука...

No, Pyeshkov, words don't touch them.

Нет, Пешков, слова не доходят.

Am I not right?

Правда?

And what the devil is the use of it? And what the devil difference does it make? None!

А на кой чёрт она?

It is like snow in the autumn, falling in the mud and melting.

Это всё равно как снег осенью - упал на грязь и растаял.

It only makes more mud.

Грязи стало больше.

You had far better hold your tongue."

Ты - лучше молчи...

He drank glass after glass of beer. He did not get drunk, but he talked more and more quickly and fiercely.

Он пил пиво стакан за стаканом и, не пьянея, говорил всё более быстро, сердито:

"The proverb says, 'Speech is silver, silence is golden.'

- Пословица говорит: слово - не долото, а молчание - золото.

Ekh, Brother, it is all sorrow, sorrow!

Эх, брат, тоска, тоска...

He sang truly,

Верно он пел:

' Solitary I live in our village.'

"Нелюдимо на селе у нас живут".

Human life is all loneliness."

Сиротство человечье...

He glanced round, lowered his voice, and continued:

Оглянувшись, он понизил голос и сказал:

"And I had found a friend after my own heart. There was a woman who happened to be alone, as good as a widow; her husband had been condemned to Siberia for coining money, and was in prison there.

- Вот - нашел было я себе... сердечного друга -женщина тут одна встретилась, вдова, мужа у нее в Сибирь осудили за фальшивые деньги - сидит здесь, в остроге.

I became acquainted with her; she was penniless; it was that, you know, which led to our acquaintance.

Познакомился я с ней... денег у нее ни копейки, ну, она и того, знаешь... сводня меня познакомила с ней...

I looked at her and thought, 'What a nice little person!'

Присматриваюсь - что за милый человек!

Pretty, you know, young, simply wonderful.

Красавица, знаешь, молодая... просто -замечательно!

I saw her once or twice, and then I said to her: 'Your husband is a rogue. You are not living honestly yourself. Why do you want to go to Siberia after him?'

Раз, два... потом я ей и говорю: как же это, говорю, муж у тебя - жулик, сама ты себя нечестно держишь - зачем же ты в Сибирь за ним?

But she would follow him into exile.

А она, видишь ли, за ним идет, на поселение, да-а...

She said to me: 'Whatever he is, I love him; he is good to me I It may be that it was for me he sinned.

И вот она говорит мне: каков, говорит, он ни есть, а я его люблю, для меня он хорош! Может, он это из-за меня согрешил?

I have sinned with you. For' his sake,' she said, 'I had to have money; he is a gentleman and accustomed to live well.

А я с тобою грешу - для него, ему, говорит, деньги нужны, он дворянин и привык жить хорошо.

If I had been single,' she said, 'I should have lived honorably.

Кабы, говорит, я одна была, я бы жила честно.

You are a good man, too,' she said, 'and I like you very much, but don't talk to me about this again.'

Вы, говорит, тоже хороший человек и нравитесь мне очень, но только не говорите со мной про это...

The devil!

Чёрт!..

I gave her all I had - eighty rubles or thereabouts -and I said: 'You must pardon me, but I cannot see you any more. I cannot!'

Отдал я ей всё, что было с собой восемьдесят рублей с чем-то,- и говорю: извините, говорю... я не могу больше с вами, не могу!

And I left her - and that's how - "

Ушел, да - вот...

He was silent, and then he suddenly became drunk. He sank into a huddled-up heap and muttered:

Помолчав и вдруг опьянев, опустившись, он пробормотал:

"Six times I went to see her.

- Шесть раз был у нее...

You can't understand what it was like!

Ты не можешь понять, что это такое!

I might have gone to her flat six more times, but I could not make up my mind to it. I could not!

Я, может быть, еще шесть раз к ее квартире подходил... войти - не решался... не мог!

Now she has gone away."

Теперь она - уехала...

He laid his hands on the table, and in a whisper, moving his fingers, said:

Он положил руки на стол и шёпотом, двигая пальцами, сказал:

"God grant I never meet her again! God grant it!

- Не дай бог опять встречу ее... не дай бог!

Then it would be going to the devil!

Тогда - всё к чёрту!

Let us go home. Come!"

Идем домой... идем!

We went. He staggered along, muttering:

Пошли; он пошатывался и ворчал:

"That's how it is, Brother."

- Вот как, брат...

I was not surprised by the story he had told me; I had long ago guessed that something unusual had happened to him.

Меня не удивила история, рассказанная им,- мне давно казалось, что с ним случится что-нибудь необычное.

But I was greatly depressed by what he had said about life, and more by what he had said about Osip.

Но я был очень подавлен всем, что он сказал о жизни, особенно его словами про Осипа.

CHAPTER XX

XX

I LIVED three years as overseer in that dead town, amid empty buildings, watching the workmen pull down clumsy stone shops in the autumn, and rebuild them in the same way in the spring.

Три лета прожил я "десятником" в мертвом городе, среди пустых зданий, наблюдая, как рабочие осенью ломают неуклюжие каменные лавки, а весною строят такие же.

The master took great care that I should earn his five rubles.

Хозяин очень заботился, чтобы я хорошо заработал его пять рублей.

If the floor of a shop had to be laid again, I had to remove earth from the whole area to the depth of one arshin. The dock laborers were paid a ruble for this work, but I received nothing; and while I was thus occupied, I had no time to look after the carpenters, who unscrewed the locks and handles from the doors and committed petty thefts of all kinds.

Если в лавке перестилали пол - я должен был выбрать со всей ее площади землю на аршин в глубину; босяки брали за эту работу рубль, я не получал ничего, но, занятый этой работой, я не успевал следить за плотниками, а они отвинчивали дверные замки, ручки, воровали разную мелочь.

Both the workmen and the contractors tried in every way to cheat me, to steal something, and they did it almost openly, as if they were performing an unpleasant duty; were not in the least indignant when I accused them, but were merely amazed.

И рабочие и подрядчики всячески старались обмануть меня, украсть что-нибудь, делая это почти открыто, как бы подчиняясь скучной обязанности, и нимало не сердились, когда я уличал их, но, не сердясь, удивлялись:

"You make as much fuss over five rubles as you would over twenty. It is funny to hear you!"

- Стараешься ты за пять-то целковых, как за двадцать, глядеть смешно!

I pointed out to my riiaster that, while he saved one ruble by my labor, he lost ten times more in this way, but he merely blinked at me and said:

Я указывал хозяину, что, выигрывая на моем труде рубль, он всегда теряет в десять раз больше, но он, подмигивая мне, говорил:

"That will do! You are making that up!"

- Ладно, притворяйся!

I understood that he suspected me of conniving at the thefts, which aroused in me a feeling of repulsion towards him, but I was not offended. In that class of life they all steal, and even the master liked to take what did not belong to him.

Я понимал, что он подозревает меня в пособничестве воровству, это вызвало у меня чувство брезгливости к нему, но не обижало; таков порядок: все воруют, и сам хозяин тоже любит взять чужое.

When, after the fair, he looked into one of the shops which he was to rebuild, and saw a forgotten samovar, a piece of crockery, a carpet, or a pair of scissors which had been forgotten, even sometimes a case, or some merchandise, my master would say, smiling:

Осматривая после ярмарки лавки, взятые им в ремонт, и увидав забытый самовар, посуду, ковер, ножницы, а иногда ящик или штуку товара, хозяин говорил, усмехаясь:

"Make a list of the things and take them all to the store-room."

- Составь список вещей и снеси всё в кладовую!

And he would take them home with him from the store-room, telling me sometimes to cross them off the list.

А из кладовой он возил вещи домой к себе, заставляя меня по нескольку раз переправлять опись их.

I did not love "things"; I had no desire to possess them; even books were an embarrassment to me.

Я не люблю вещей, мне ничего не хотелось иметь, даже книги стесняли меня.

I had none of my own, save the little volumes of Beranger and the songs of Heine. I should have liked to obtain Pushkin, but the book-dealer in the town was an evil old man, who asked a great deal too much for Pushkin's works.

У меня ничего не было, кроме маленького томика Беранже и песен Гейне; хотелось приобрести Пушкина, но единственный букинист города, злой старичок, требовал за Пушкина слишком много.

The furniture, carpets, and mirrors, which bulked so largely in my master's house, gave me no pleasure, irritated me by their melancholy clumsiness and smell of paint and lacquer. Most of all I disliked the mistress's room, which reminded me of a trunk packed with all kinds of useless, superfluous objects. And I was disgusted with my master for bringing home other people's things from the store-house.

Мебель, ковры, зеркала и всё, что загромождало квартиру хозяина, не нравилось мне, раздражая своей грузной неуклюжестью и запахами краски, лака; мне вообще не нравились комнаты хозяев, напоминая сундуки, набитые ненужным, излишним И было противно, что хозяин таскает из кладовой чужие вещи, всё увеличивая лишнее вокруг себя.

Queen Margot's rooms had been cramped too, but they were beautiful in spite of it.

В комнатах Королевы Марго было тоже тесно, но зато - красиво.

Life, on the whole, seemed to me to be a disconnected, absurd affair; there was too much of the ob - viously stupid about it.

Жизнь вообще казалась мне бессвязной, нелепой, в ней было слишком много явно глупого.

Here we were building shops which the floods inundated in the spring, soaking through the floors, making the outer doors hang crooked. When the waters subsided the joists had begun to rot.

Вот мы перестраиваем лавки, а весною половодье затопит их, выпятит полы, исковеркает наружные двери; спадет вода - загниют балки.

Annually the water had overflowed the market-place for the last ten years, spoiling the buildings and the bridges. These yearly floods did enor - mous damage, and yet they all knew that the waters would not be diverted of themselves.

Из года в год на протяжении десятилетий вода заливает Ярмарку, портит здания, мостовые; эти ежегодные потопы приносят огромные убытки людям, и все знают, что потопы эти не устранятся сами собою.

Each spring the breaking of the ice cut up the barges, and dozens of small vessels. The people groaned and built new ones, which the ice again broke.

Каждую весну ледоход срезает баржи, десятки мелких судов,- люди поохают и - строят новые суда, а ледоход снова ломает их.

It was like a ridiculous treadmill whereon one remains always in the same place.

Что за нелепая толчея на одном и том же месте!

I asked Osip about it. He looked amazed, and then laughed.

Я спрашиваю об этом Осипа, он удивляется и хохочет.

"Oh, you heron! What a young heron he is!

- Ах ты, цапля, гляди, как цапнул!

What is it to do with you at all?

Да тебе какое дело до этого до всего?

What is it to you,

Тебе-то что, а?

But then he spoke more gravely, although he could not extinguish the light of merriment in his pale blue eyes, which had a clearness not belonging to old age.

Но тут же говорит более серьезно, не угашая, однако, огонька насмешки в голубых, не по-старчески ясных глазах:

"That's a very intelligent observation!

- Это ты дельно приметил!

Let us suppose that the affair does not concern you; all the same it may be worth something to you to understand it.

Положим, ни к чему оно тебе, а может, и годится!

Take this case, for example - "

Ты вот еще что приметь...

And he related in a dry speech, interspersed lavishly with quaint sayings, unusual comparisons, and all kinds of drollery:

И рассказывает сухонькими словами, щедро присыпая их прибаутками, неожиданными сравнениями и всяким балагурством:

"Here is a case where people are to be pitied; they have only a little land, and in the springtime the Volga overflows its banks, carries away the earth, and lays it upon its own sand-banks. Then others complain that the bed of the Volga is choked up.

- Вот - жалуются люди: земли мало, а Волга весною рвет берега, уносит землю, откладывает ее в русле своем мелью; тогда другие жалуются: Волга мелеет!

The spring-time streams and summer rains tear up the gulleys, and again earth is carried away to the river."

Весенние потоки да летние дожди овраги роют,-опять же земля в реку идет!

He spoke without either pity or malice, but as if he enjoyed his knowledge of the miseries of life, and although his words were in agreement with my own ideas, yet it was unpleasant to listen to them.

Он говорит без жалости, без злобы, а как бы наслаждаясь своим знанием жалоб на жизнь, и хотя слова его согласно вторят моим мыслям,-мне неприятно слушать их.

"Take another instance; fires."

- А еще приметь - пожары...

I don't think I can remember a summer when the forests beyond the Volga did not catch fire. Every July the sky was clouded by a muddy yellow smoke; the leaden sun, all its brightness gone, looked down on the earth like a bad eye.

Я вспоминаю, что, кажется, не было лета, когда бы за Волгою не горели леса; каждогодно в июле небо затянуто мутно-желтым дымом; багровое солнце, потеряв лучи, смотрит на землю, как больное око.

"As for forests, who cares about them?" said Osip. "They all belong to the nobles, or the crown; the peasants don't own them.

- Леса - пустое дело,- говорит Осип,- это имение барское, казенное; у мужика лесов нет.

And if towns catch fire, that is not a very serious business either. Rich people live in towns; they are not to be pitied.

Города горят - это тоже не великое дело,- в городах живут богатые, их жалеть нечего!

But take the villages. How many villages are burned down every summer?

Ты возьми села, деревни,- сколько деревень за лето сгорит!

Not less than a hundred, I should think; that's a serious loss!"

Может - не меньше сотни, вот это - убыток!

He laughed softly.

Он тихонько смеется:

"Some people have property and don't know how to manage it, and between ourselves, a man has to work not so much on his own behalf, or on the land, as against fire and water."

- Есть именье, да нет уменья! И выходит у тебя со мной, что будто не на себя человек работает, не на землю, а на огонь да воду!

"Why do you laugh?"

- Что же ты смеешься?

"Why not?

- А что?

You won't put a fire out with your tears, nor will they make the floods more mighty."

Пожар слезой не потушишь, а половодье со слез мощней будет.

I knew that this handsome old man was more clever than any one I had met; but what were his real sympathies and antipathies?

Я знаю, что этот благообразный старик - самый умный человек изо всех, кого я видел, но что же он любит, что ненавистно ему?

I was thinking about this all the time he was adding his little dry sayings to my store.

Я думаю об этом, а он продолжает подкладывать в мой костер сухие словечки.

"Look round you, and see how little people preserve their own, or other people's strength.

- А ты погляди, как мало люди силу берегут, и свою и чужую, а?

How your master squanders yours!

Как хозяин-то мотает тебя?

And how much does water cost in a village?

А водочка чего стоит миру?

Reflect a little; it is better than any cleverness which comes from learning.

Сосчитать невозможно, это выше всякого ученого ума...

If a peasant's hut is burned, another one can be put up in its place, but when a worthy peasant loses his sight, you can't set that right!

Изба сгорит - другую можно сбить, а вот когда хороший мужик пропадает зря - этого не поправишь!

Look at Ardalon, for example, or Grisha; see how a man can break out!

Ардальон, примерно, али бы Гриша - гляди, как мужик вспыхнул!

A foolish fellow, the first, but Grisha is a man of understanding.

Глуповатый он, а душевный мужик, Гриша-то!

He smokes like a hayrick.

Дымит, как сноп соломы.

Women attacked him, as worms attack a murdered man in a wood."

Бабы-то напали на него, подобно червям на убитого в лесу.

I asked him without anger, merely out of curiosity:

Я спрашиваю его - безобидно, с любопытством:

"Why did you go and tell the master about my ideas?'

- Зачем ты рассказываешь хозяину мои мысли?

He answered calmly, even kindly:

Спокойно и даже ласково он объясняет:

"So that he might know what harmful ideas you have. It was necessary, in order that he may teach you better ones. Who should teach you, if not he?

- А чтоб он знал, какие у тебя вредные мысли; надо, чтоб он тебя учил; кому тебя поучить, кроме хозяина?

I did not speak to him out of malice, but out of pity for you.

Я не со зла говорю ему, а по моей жалости к тебе.

You are not a stupid lad, but the devil is racking your brain.

Парнишко ты не глупый, а в башке у тебя бес мутит.

If I had caught you stealing, or run - ning after the girls, or drinking, I should have held my tongue.

Украдь - я смолчу, к девкам ходи - тоже смолчу, и выпьешь - не скажу!

But I shall always repeat all your wild talk to the master; so now you know."

А про дерзости твои всегда передам хозяину, так и знай...

"I won't talk to you, then!"

- Не буду я с тобой говорить!

He was silent, scratching the resin off his hands with his nails. Then he looked at me with an expression of affection and said:

Он помолчал, отковыривая ногтем смолу с ладони, потом, взглянув на меня ласковыми глазами, сказал:

"That you will!

- Врешь, будешь!

To whom else will you talk?

С кем тебе еще говорить-то?

There is no one else."

И не с кем...

Clean and neat, Osip at times reminded me of the stoker, Yaakov, absolutely indifferent to every one.

Чистенький, аккуратный, Осип вдруг кажется мне похожим на кочегара Якова, равнодушного ко всему.

Sometimes he reminded me of the valuer, Petr Vassiliev, sometimes of the drayman, Petr; occasionally he revealed a trait which was like grandfather.

Иногда он напоминает начетчика Петра Васильева, иногда - извозчика Петра, порою в нем является что-то общее с дедом - он так или иначе похож на всех стариков, виденных мною.

In one way or another he was like all the old men I had known. They were all amazingly interesting old men, but I felt that it was impossible to live with them; it would be oppressive and repulsive.

Все они были удивительно интересные старики, но я чувствовал, что жить с ними нельзя,- тяжело и противно.

They had corroded their own hearts, as it were; their clever speeches hid hearts red with rust.

Они как бы выедают душу, их речи - умные речи,-покрывают сердце рыжею ржавчиною.

Was Osip good-hearted?

Осип - добрый?

No.

Нет.

Malevolent?

Злой?

Also no.

Тоже нет.

That he was clever was all that was clear to me.

Он умный, вот что ясно мне.

But while it astounded me by its pliability, that intelligence of his deadened me, and the end of it was that I felt he was inimical to me in all kinds of ways.

Но, удивляя своею гибкостью, этот ум мертвил меня, и в конце концов я стал чувствовать, что он мне всячески враждебен,

In my heart seethed the black thoughts:

В душе моей вскипали черные мысли:

"All human creatures are strangers to one another despite their sweet words and smiles. And more; we are all strangers on the earth, too; no one seems to be bound to it by a powerful feeling of love.

"Все люди - чужие друг другу, несмотря на ласковые слова и улыбки, да и на земле все -чужие; кажется, что никто не связан с нею крепким чувством любви.

Grandmother alone loved to be alive, and loved all crea - tures - grandmother and gracious Queen Margot.

Одна только бабушка любит жить и всё любит. Бабушка и великолепная Королева Марго".

Sometimes these and similar thoughts increased the density of the dark fog around me. Life had become suffocating and oppressive; but how could I live a different life? Whither could I go?

Иногда эти и подобные мысли сгущались темною тучей, жить становилось душно и тяжко, а - как жить иначе, куда идти?

I had no one to talk to, even, except Osip, and I talked to him more and more often.

Даже говорить не с кем, кроме Оси-па. И я всё чаще говорил с ним.

He listened to my heated babbling with evident interest, asked me questions, drove home a point, and said calmly:

Он выслушивал мою горячую болтовню с явным интересом, переспрашивал меня, чего-то добиваясь, и спокойно говорил:

"The persistent woodpecker is not terrible; no one is afraid of him.

- Упрям дятел, да не страшен, никто его не боится!

But with all my heart I advise you to go into a monastery and live there till you are grown up. You will have edifying conversations with holy men to console you, you will be at peace, and you will be a source of revenue to the monks.

Душевно я советую тебе: иди-ка ты в монастырь, поживешь там до возраста - будешь хорошей беседой богомолов утешать, и будет тебе спокойно, а монахам - доход!

That's my sincere advice to you.

Душевно советую.

It is evident that you are not fit for worldly business."

К мирским делам ты, видно, не способен, что ли...

I had no desire to enter a monastery, but I felt that I was being entangled and bewildered in the enchanted circle of the incomprehensible.

В монастырь не хотелось, но я чувствовал, что запутался и верчусь в заколдованном круге непонятного.

I was miserable.

Было тоскливо.

Life for me was like a forest in autumn. The mushrooms had come and gone, there was nothing to do in the empty forest, and I seemed to know all there was to know in it.

Жизнь стала похожа на осенний лес,- грибы уже сошли, делать в пустом лесу нечего, и кажется, что насквозь знаешь его.

I did not drink vodka, and I had nothing to do with girls; books took the place of these two forms of intoxication for me.

Я не пил водки, не путался с девицами,- эти два вида опьянения души мне заменяли книги.

But the more I read, the harder it was for me to go on living the empty, unnecessary life that most people lived.

Но чем больше я читал, тем более трудно было жить так пусто и ненужно, как, мне казалось, живут люди.

I had only just turned fifteen years of age, but sometimes I felt like an elderly man. I was, as it were, inwardly swollen and heavy with all I had lived through and read, or restlessly pondered.

Мне только что минуло пятнадцать лет, но иногда я чувствовал себя пожилым человеком; я как-то внутренно разбух и отяжелел от всего, что пережил, прочитал, о чем беспокойно думалось.

Looking into myself, I discovered that my receptacle for impressions was like a dark lumber-room closely packed with all kinds of things, of which I had neither the strength nor the wit to rid myself.

Заглянув внутрь себя, я находил свое вместилище впечатлений подобным темному чулану, который тесно и кое-как набит разными вещами. Разобраться в них не было ни сил, ни уменья.

And although they were so numerous, all these cumbersome articles were not solidly packed, but floated about, and made me waver as water makes a piece of crockery waver which does not stand firm.

И все тяжести, несмотря на их обилие, лежали непрочно, качались и пошатывали меня, как вода не крепко стоящий сосуд.

I had a fastidious dislike of unhappiness, illness, and grievances. When I saw cruelty, blood, fights even verbal baiting of a person, it aroused a physical repulsion in me which was swiftly transformed into a cold fury. This made me fight myself, like a wild beast, after which I would be painfully ashamed of myself.

Я брезгливо не любил несчастий, болезней, жалоб; когда я видел жестокое,- кровь, побои, даже словесное издевательство над человеком,-это вызывало у меня органическое отвращение; оно быстро перерождалось в какое-то холодное бешенство, и я сам дрался, как зверь, после чего мне становилось стыдно до боли.

Sometimes I was so passionately desirous of beating a bully that I threw myself blindly into a fight, and even now I remember those attacks of despair, born of m/ impotence, with shame and grief.

Иногда так страстно хотелось избить мучителя-человека и я так слепо бросался в драку, что даже теперь вспоминаю об этих припадках отчаяния, рожденного бессилием, со стыдом и тоскою.

Within me dwelt two persons. One was cognizant of only too many abominations and obscenities, somewhat timid for that reason, was crushed by the knov/ledge of everyday horrors, and had begun to view life and people distrustfully, contemptuously, with a feeble pity for every one, including himself.

Во мне жило двое: один, узнав слишком много мерзости и грязи, несколько оробел от этого и, подавленный знанием буднично страшного, начинал относиться к жизни, к людям недоверчиво, подозрительно, с бессильною жалостью ко всем, а также к себе самому.

This person dreamed of a quiet, solitary life with books, without people, of monasteries, of a forest-keeper's lodge, a railway signal box, of Persia, and the office of the night watchman somewhere on the outskirts of the town.

Этот человек мечтал о тихой, одинокой жизни с книгами, без людей, о монастыре, лесной сторожке, железнодорожной будке, о Персии и должности ночного сторожа где-нибудь на окраине города.

Only to see fewer people, to be remote from human creatures!

Поменьше людей, подальше от них...

The other person, baptized by the holy spirit of noble and wise books, observing the overwhelming strength of the daily horrors of life, felt how easily that strength might sap one's brain-power, trample the heart with dirty footprints, and, fighting against it with all his force, with clenched teeth and fists, was always ready for a quarrel or a fight.

Другой, крещенный святым духом честных и мудрых книг, наблюдая победную силу буднично страшного, чувствовал, как легко эта сила может оторвать ему голову, раздавить сердце грязной ступней, и напряжен но оборонялся, сцепив зубы, сжав кулаки, всегда готовый на всякий спор и бой.

He loved and pitied actively, and, like the brave hero in French novels, drew his sword from his scabbard on the slightest provocation, and stood in a warlike position.

Этот любил и жалел деятельно и, как надлежало храброму герою французских романов, по третьему слову, выхватывая шпагу из ножен, становился в боевую позицию.

At that time I had a bitter enemy in the door-keeper of one of the brothels in Little Pokrovski Street.

Был у меня в ту пору ядовитый враг, дворник одного из публичных домов Малой Покровской улицы.

I made his acquaintance one morning as I was going to the market-place; he was dragging from a hackney-carriage, standing at the gate in front of the house, a girl who was dead drunk. He seized her by the legs in their wrinkled stockings, and thus held her shame-lessly, bare to the waist, exclaiming and laughing. He spat upon her body, and she came down with a jolt out of the carriage, dishevelled, blind, with open mouth, with her soft arms hanging behind her as if they had no joints. Her spine, the back of her neck, and her livid face struck the seat of the carriage and the step, and at length she fell on the pavement, striking her head on the stones.

Я познакомился с ним однажды утром, идя на Ярмарку; он стаскивал у ворот дома с пролетки извозчика бесчувственно пьяную девицу; схватив ее за ноги в сбившихся чулках, обнажив до пояса, он бесстыдно дергал ее, ухая и смеясь, плевал на тело ей, а она, съезжая толчками с пролетки, измятая, слепая, с открытым ртом, закинув за голову мягкие и словно вывихнутые руки, стукалась спиною, затылком и синим лицом о сиденье пролетки, о подножку, наконец упала на мостовую, ударившись головою о камни.

The driver whipped up his horse and drove off, and the porter, taking one foot in each hand and stepping backward, dragged her along as if she had been a corpse.

Извозчик, хлестнув лошадь, поехал прочь, а дворник впрягся в ноги девицы и, пятясь задом, поволок ее на тротуар, как мертвую.

I lost control of myself and made a rush at him, but as luck would have it, I hurled myself against, or accidentally ran into a rainwater-barrel, which saved both the porter and me a great deal of unpleasantness.

Я обезумел, побежал и, на мое счастье, на бегу, сам бросил или нечаянно уронил саженный ватерпас, что спасло дворника и меня от крупной неприятности.

Striking him on the rebound, I knocked him over, darted up the steps, and desperately pulled the bell-handle. Some infuriated people rushed on the scene, and as I could not explain anything, I went away, picking up the barrel.

Ударив его с разбегу, я опрокинул дворника, вскочил на крыльцо, отчаянно задергал ручку звонка; выбежали какие-то дикие люди, я не мог ничего объяснить им и ушел, подняв ватерпас.

On the way I overtook the cab. The driver looked down at me from the coach-box and said:

У съезда догнал извозчика; он, поглядев на меня с высоты козел, одобрительно сказал:

"You knocked him over smartly."

- Ловко ты его двинул!

I asked him angrily how he could allow the portel to make sport of the girl, and he replied calmly, with a fastidious air:

Я сердито спросил его: как же это он позволил дворнику издеваться над девицей,- он сказал спокойно, брезгливо;

"As for me, let them go to the dogs!

- А мне - пес их возьми!

A gentleman paid me when he put her in my cab. What is it to me if one person beats another?"

Мне господа заплатили, когда сажали ее в пролетку,- какое мне дело, кто кого бьет?

"And if he had killed her?'

- А убили бы ее?

"Oh, well; you soon kill that sort!" said the driver, as if he had repeatedly tried to kill drunken girls.

- Ну да - скоро убьешь этакую,- сказал извозчик так, как будто он неоднократно пробовал убивать пьяных девиц.

After that I saw the porter nearly every day. When I passed up the street he would be sweeping the pavement, or sitting on the steps as if he were waiting for me.

С того дня я почти каждое утро видел дворника; иду по улице, а он метет мостовую или сидит на крыльце, как бы поджидая меня.

As I approached him he would stand up, tuck up his sleeves, and announce kindly:

Я подхожу к нему, он встает, засучивая рукава, и предупредительно извещает:

"I am going to smash you to atoms now!"

- Ну, сейчас я тебя обломаю!

He was over forty, small, bow-legged, with a pendulous paunch. When he laughed he looked at me with beaming eyes, and it was terribly strange to me to see that they were kind and merry.

Ему было лет за сорок; маленький, кривоногий, с животом беременной женщины, он, усмехаясь, смотрел на меня лучистыми глазами, и было до ужаса странно видеть, что глаза у него - добрые, веселые.

He could not fight, because his arms were shorter than mine, and after two or three turns he let me go, leaned his back against the gate, and said, apparently in great surprise:

Драться он не умел, да и руки у него были короче моих,- после двух-трех схваток он уступал мне, прижимался спиною к воротам и говорил удивленно:

"All right; you wait, clever!"

- Ну, погоди же, хват!..

These fights bored me, and one day I said to him:

Эти сражения надоели мне, и я сказал ему однажды:

"Listen, fool! Why don't you let me alone?"

- Послушай, дурак, отвяжись ты от меня, пожалуйста!

"Why do you fight, then?" he asked reproachfully.

- А ты зачем бьешься? - спросил он укоризненно.

I asked him in turn why he had maltreated the girl.

Я тоже спросил его, зачем он так гадко издевался над девицей.

"What did it matter to you?

- А тебе что?

Are you sorry for her?'

Жалко ее?

"Of course I am!"

- Жалко, конечно.

He was silent, rubbing his lips, and then asked:

Он помолчал, вытер губы и спросил:

"And would you be sorry for a cat?"

- А кошку жалко тебе?

"Yes, I should."

- Ну, и кошку жалко...

Then he said:

Тогда он сказал мне:

"You are a fool, rascal!

- Ты сам дурак, жулик!

Wait; I'll show you something."

Погоди, я те покажу...

I never could avoid passing up that street - it was the shortest way - but I began to get up earlier, in order not to meet the man. However, in a few days I saw him again, sitting on the steps and stroking a smoke-colored cat which lay on his knees. When I was about three paces from him he jumped up, seized the cat by the legs, and dashed its head against the stone balustrade, so that I was splashed with the warm blood. He then hurled the cat under my feet and stood at the gate, crying:

Я не мог не ходить по этой улице - это был самый краткий путь. Но я стал вставать раньше, чтобы не встречаться с этим человеком, и все-таки через несколько дней увидел его - он сидел на крыльце и гладил дымчатую кошку, лежавшую на коленях у него, а когда я подошел к нему шага на три, он, вскочив, схватил кошку за ноги и с размаху ударил ее головой о тумбу, так что на меня брызнуло теплым,- ударил, бросил кошку под ноги мне и встал в калитку, спрашивая:

"What now?"

- Что?

What could I do?

Ну, что же тут делать!

Wc rolled about the yard like two curs, and afterward, as I sat on a grassy slope, nearly crazy with inexpressible grief, I bit my lips to keep myself from howling.

Мы катались по двору, как два пса; а потом, сидя в бурьяне съезда, обезумев от невыразимой тоски, я кусал губы, чтобы не реветь, не орать.

When I remember it I shiver with a feeling of sickening repulsion, amazed that I did not go out of my mind and kill some one.

Вот вспоминаешь об этом и, содрогаясь в мучительном отвращении, удивляешься - как я не сошел с ума, не убил никого?

Why do I relate these abominations?

Зачем я рассказываю эти мерзости?

So that you may know, kind sirs, that is not all past and done with!

А чтобы вы знали, милостивые государи,- это ведь не прошло, не прошло!

You have a liking for grim fantasies; you are delighted with horrible stories well told; the grotesquely terrible excites you pleasantly.

Вам нравятся страхи выдуманные, нравятся ужасы, красиво рассказанные, фантастически страшное приятно волнует вас.

But I know of genuine horrors, everyday terrors, and I have an undeniable right to excite you unpleasantly by telling you about them, in order that you may remember how we live, and under what circumstances.

А я вот знаю действительно страшное, буднично ужасное, и за мною неотрицаемое право неприятно волновать вас рассказами о нем, дабы вы вспомнили, как живете и в чем живете.

A low and unclean life it is, ours, and that is the truth!

Подлой и грязной жизнью живем все мы, вот в чем дело!

I am a lover of humanity and I have no desire to make any one miserable, but one must not be sentimental, nor hide the grim truth with the motley words of beautiful lies.

Я очень люблю людей и не хотел бы никого мучить, но нельзя быть сентиментальным и нельзя скрывать грозную правду в пестрых словечках красивенькой лжи.

Let us face life as it is!

К жизни, к жизни!

All that is good and human in our hearts and brains needs renewing.

Надо растворить в ней всё, что есть хорошего, человечьего в наших сердцах и мозгах.

What went to my head most of all was the attitude of the average man toward women. From my reading of novels I had learned to look upon woman as the best and most significant thing in life.

...Меня особенно сводило с ума отношение к женщине; начитавшись романов, я смотрел на женщину как на самое лучшее и значительное в жизни.

Grandmother had strengthened me in this belief by her stories about Our Lady and Vassilissia the Wise. What I knew of the unhappy laundress, Natalia, and those hundred and thousands of glances and smiles which I observed, with which women, the mothers of life, adorn this life of sordid joys, sordid loves, also helped me.

В этом утверждали меня бабушка, ее рассказы о богородице и Василисе Премудрой, несчастная прачка Наталья и те сотни, тысячи замеченных мною взглядов, улыбок, которыми женщины, матери жизни, украшают ее, эту жизнь, бедную радостями, бедную любовью.

The books of Turgenieff sang the praises of woman, and with all the good I knew about women I had adorned the image of Queen Margot in my memory. Heine and Turgenieff especially gave me much that was precious for this purpose.

Славу женщине пели книги Тургенева, и всем, что я знал хорошего о женщинах, я украшал памятный мне образ Королевы - Г ейне и Тургенев особенно много давали драгоценностей для этого.

In the evenings as I was returning from the market-place I used to halt on the hill by the walls of the Kreml and look at the sun setting beyond the Volga. Fiery streams flowed over the heavens; the terrestrial, beloved river had turned purple and blue.

Возвращаясь вечером с Ярмарки, я останавливался на горе, у стены кремля, и смотрел, как за Волгой опускается солнце, текут в небесах огненные реки, багровеет и синеет земная, любимая река.

Sometimes in such moments the land looked like an enor - mous convict barge; it had the appearance of a pig be - ing lazily towed along by an invisible steamer.

Иногда в такие минуты вся земля казалась огромной арестантской баржей; она похожа на свинью, и ее лениво тащит куда-то невидимый пароход.

But I thought more often of the great world, of towns which I had read about, of foreign countries where people lived in a different manner.

Но чаще думалось о величине земли, о городах, известных мне по книгам, о чужих странах, где живут иначе.

Writers of other countries depicted life as cleaner, more attractive, less burdensome than that life which seethed slug - gishly and monotonously around me.

В книгах иноземных писателей жизнь рисовалась чище, милее, менее трудной, чем та, которая медленно и однообразно кипела вокруг меня.

This thought calmed my disturbed spirit, aroused visions of the possibility of a different life for me.

Это успокаивало мою тревогу, возбуждая упрямые мечты о возможности другой жизни.

And I felt that I should meet some simple-minded, wise man who would lead me on that broad, bright road.

И всё казалось, что вот я встречу какого-то простого, мудрого человека, который выведет меня на широкий, ясный путь.

One day as I sat on a bench by the walls of the Kreml my Uncle Yaakov appeared at my side.

Однажды, когда я сидел на скамье под стеною кремля, рядом со мною очутился дядя Яков.

I had not noticed his approach, and I did not recognize him at once. Although we had lived in the same town during several years, we had met seldom, and then only accidentally and for a mere glimpse of each other.

Я не заметил, как он подошел, и не сразу узнал его; хотя в течение нескольких лет мы жили в одном городе, но встречались редко, случайно и мельком.

"Ekh! how you have stretched out!" he said jestingly, and we fell to talking like two people long ac -quainted but not intimate.

- Эк тебя вытянуло,- шутливо сказал он, толкнув меня, и мы стали разговаривать, как чужие, но давно знакомые люди.

From what grandmother had told me I knew that Uncle Yaakov had spent those years in quarrelling and idleness; he had had a situation as assistant warder at the local goal, but his term of service ended badly. The chief warder being ill, Uncle Yaakov arranged festivities in his own quarters for the convicts.

По рассказам бабушки я знал, что за эти годы дядя Яков окончательно разорился, всё прожил, прогулял, служил помощником смотрителя на этапном дворе, но служба кончилась плохо, смотритель заболел, а дядя Яков начал устраивать в квартире у себя веселые пиры для арестантов.

This was discovered, and he was dismissed and handed over to the police on the charge of having let the prisoners out to "take a walk" in the town at night.

Это стало известно, его лишили места и отдали под суд, обвиняя в том, что он выпускал арестантов по ночам в город "погулять".

None of them had escaped, but one was caught in the act of trying to throttle a certain deacon.

Никто из арестантов не убежал, но один был пойман как раз в ту минуту, когда он усердно душил какого-то дьякона.

The business draggged on for a long time, but the matter never came into court; the convicts and the warders were able to exculpate my good uncle.

Долго тянулось следствие, однако до суда дело не дошло,- арестанты и надзиратели сумели выгородить доброго дядю из этой истории.

But now he lived without working on the earnings of his son who sang in the church choir at Rukavishnikov, which was famous at that time.

Теперь он жил без работы, на средства сына, который пел в церковном хоре Рукавишникова, знаменитом в то время.

He spoke oddly of this son:

О сыне он говорил странно:

"He has become very solemn and important!

- Он у меня серьезный стал, важный!

He is a soloist.

Солист.

He gets angry if the samovar is not ready to time, or if his clothes are not brushed.

Не успеешь вовремя самовар подать али одежду вычистить - сердится!

A very dapper fellow he is, and clean."

Аккуратный парень. И чистоплотен...

Uncle himself had aged considerably; he looked grubby and fallen away.

Сам дядя сильно постарел, весь загрязнился, облез и обмяк.

His gay, curly locks had grown very scanty, and his ears stuck out; in the whites of his eyes and on the leathery skin of his shaven cheeks there appeared thick, red veins.

Его веселые кудри сильно поредели, уши оттопырились, на белках глаз и в сафьяновой коже бритых щек явилась густая сеть красных жилок.

He spoke jestingly, but it seemed as if there were something in his mouth which impeded his utterance, although his teeth were sound.

Говорил он шутливо, но казалось, что во рту у него что-то лежит и мешает языку, хотя зубы его были целы.

I was glad to have the chance of talking to a man who knew how to live well, had seen much, and must therefore know much.

Я обрадовался возможности поговорить с человеком, который умел жить весело, много видел и много должен знать.

I well remembered his lively, comical songs and grandfather's words about him:

Мне ярко вспомнились его бойкие, смешные песни, и прозвучали в памяти дедовы слова о нем:

"In songs he is King David, but in business he plots evil, like Absalom!"

"По песням - царь Давид, а по делам - Авессалом ядовит!"

On the promenade a well-dressed crowd passed and repassed: luxuriously attired gentlemen, chinovniks, officers; uncle was dressed in a shabby, autumn overcoat, a battered cap, and brown boots, and was visibly pricked by annoyance at the thought of his own costume.

По бульвару мимо нас ходила чистая публика: пышные барыни, чиновники, офицеры; дядя был одет в потертое осеннее пальто, измятый картуз, рыженькие сапоги и ежился, видимо, стесняясь своим костюмом.

We went into one of the public-houses on the Pochainski Causeway, taking a table near the window which opened on the market-place.

Мы ушли в один из трактиров Почаинского оврага и заняли место у окна, открытого на рынок.

"Do you remember how you sang:

- Помните, как вы пели:

"A beggar hung his leggings to dry,

Нищий вывесил онучи сушить,

And another beggar came and stole them away?"

А другой нищий онучи украл...

When I had uttered the words of the song, I felt for the first time their mocking meaning, and it seemed to me that my gay uncle was both witty and malicious.

Когда я произнес слова песни, я вдруг и впервые почувствовал ее насмешливый смысл, и мне показалось, что веселый дядя зол и умен.

But he, pouring vodka into a glass, said thoughtfully:

Но он, наливая водку в рюмку, задумчиво сказал:

"Well, I am getting on in years, and I have made very little of my life.

- Да, пожил я, почудил, а - мало!

That song is not mine; it was composed by a teacher in the seminary. What was his name now? He is dead; I have forgotten.

Песня эта - не моя, ее составил один учитель семинарии, как, бишь, его звали, покойника? Забыл.

We were great friends.

Жили мы с ним приятелями.

He was a bachelor.

Холостой.

He died in his sleep, in a fit.

Спился и - помер, обморозился.

How many people have gone to sleep that I can remember! It would be hard to count them.

Сколько народу спилось на моей памяти -сосчитать трудно!

You don't drink?

Ты не пьешь?

That is right; don't!

Не пей, погоди.

Do you see your grandfather often?

Дедушку часто видишь?

He is not a happy old man.

Невеселый старичок.

I believe he is going out of his mind."

С ума будто сходит.

After a few drinks he became more lively, held him-self up, looked younger, and began to speak with more animation.

Выпив, он оживился, расправился, помолодел и стал говорить бойчее.

I asked him for the story of the convicts.

Я спросил его про историю с арестантами.

"You heard about it?" he inquired, and with a glance around, and lowering his voice, he said:

- Ты слышал? - осведомился он, оглянувшись, и, понизив голос, заговорил:

"What about the convicts?

- Что ж, арестанты?

I was not their judge, you know; I saw them merely as human creatures, and I said: 'Brothers, let us live together in harmony, let us live happily! There is a song,' I said, 'which runs like this:

Я ведь не судья им. Вижу - люди, как люди, и говорю: братцы, давайте жить дружно, давайте весело жить; есть, говорю, такая песня:

"Imprisonment to happiness is no bar.

Судьба веселью не помеха!

Let them do with us as they will!

Пускай она в дугу нас гнет,

Still we shall live for sake of laughter, He is a fool who lives otherwise."

Мы будем жить для ради смеха, Дурак, кто иначе живет!..

He laughed, glanced out of the window on the darkening causeway, and continued, smoothing his whis - kers:

Он засмеялся, взглянул в окно на потемневший овраг, уставленный по дну торговыми ларями, и продолжал, поправляя усы:

"Of course they were dull in that prison, and as soon as the roll-call was over, they came to me. We had vodka and dainties, sometimes provided by me, sometimes by themselves.

- Они, конешно, рады, скучно в тюрьме-то. Ну, вот, кончим проверку, сейчас - ко мне; водка, закуска; когда - от меня, когда - от них, и закачалась, заиграла матушка Русь!

I love songs and dancing, and among them were some excellent singers and dancers. It was astonishing!

Я люблю песни, пляску, а между ними отличные певцы и плясуны, до удивления!

Some of them were in fetters, and it was no calumny to say that I undid their chains; it is true.

Иной - в кандалах; ну, а в них не спляшешь, так я разрешал снимать кандалы, это правда.

But bless you, they knew how to take them off by themselves without a blacksmith; they are a handy lot of people; it is astonishing! But to say that I let them wander about the town to rob people is rubbish, and it was never proved!"

Они, положим, сами умеют снять, без кузнеца, ловкий народ, до удивления' А что я их в город на грабеж выпускал - ерунда, это даже не доказано осталось...

He was silent, gazing out of the window on the causeway where the merchants were shutting up their chests of goods; iron bars rattled, rusty hinges creaked, some boards fell with a resounding crash.

Он замолчал и посмотрел в окно, в овраг, где старьевщики запирали свои лари; там гремело железо засовов, визжали ржавые петли, падали какие-то доски, гулко хлопая.

Then winking at me gaily, he continued in a low voice:

Потом, весело подмигнув мне, негромко продолжал:

"To speak the truth, one of them did really go out at night, only he was not one of the fettered ones, but simply a local thief from the lower end of the town; his sweetheart lived not far away on the Pechorka.

- Если правду говорить, так один действительно уходил по ночам, только это не кандальник, а просто вор здешний, нижегородский; у него неподалеку, на Печор-ке, любовница жила.

And the affair with the deacon happened through a mistake; he took the deacon for a merchant.

Да и с дьяконом случилась история по ошибке: за купца приняли дьякона.

It was a winter night, in a snowstorm; everybody was wearing a fur coat; how could he tell the difference in his haste between a deacon and a merchant?"

Дело было зимой, ночь, вьюга, все люди - в шубах, разбери-ка второпях-то, кто купец, кто дьякон?

This struck me as being funny, and he laughed himself as he said:

Это мне показалось смешным, он тоже засмеялся, говоря:

"Yes, by gad!

- Да ей-богу!

It was the very devil - "

Чёрт их разберет...

Here my uncle became unexpectedly and strangely angry. He pushed away his plate of savories, frowned with an expression of loathing, and, smoking a cigarette, muttered:

Тут дядя неожиданно и странно легко рассердился, оттолкнул тарелку с закуской, брезгливо сморщил лицо и, закурив папиросу, пробормотал глухо:

"They rob one another; then they catch one another and put one another away in prisons in Siberia, in the galleys; but what is it to do with me?

- Воруют друг у друга, потом друг друга ловят, в тюрьмы прячут, в Сибирь, в каторгу, ну, а я тут при чем?

I spit upon them all!

Наплевать мне на всех...

I have my own soul!"

У меня своя душа!

The shaggy stoker stood before me; he also had been wont to "spit upon" people, and he also was called Yaakov.

Предо мною встал мохнатый кочегар - он тоже часто говорил "наплевать". И звали его Яковом.

"What are you thinking about?" asked my uncle softly.

- Ты о чем думаешь? - мягко спросил дядя.

"Were you sorry for the convicts?"

- Жалко вам было арестантов?

"It is easy to pity them, they are such children; it is amazing!

- Их легко пожалеть, такие есть ребята, до удивления!

Sometimes I would look at one of them and think: I am not worthy to black his boots; although I am set over him!

Иногда смотришь и думаешь: а ведь я ему в подметки не гожусь, хоть и начальник над ним!

Clever devils, skilful with their hands."

Умные, черти, ловкие...

The wine and his reminiscences had again pleasantly animated him. With his elbows resting on the window-sill, waving his yellow hand with the cigarette between its fingers, he spoke with energy:

Вино и воспоминания снова приятно возбудили его; облокотясь о подоконник, помахивая желтой рукою с окурком между пальцев, он оживленно заговорил:

"One of them, a crooked fellow, an engraver and watchmaker, was convicted of coining. You ought to have heard how he talked!

- Один, кривой, гравер и часовых дел мастер, за фальшивые деньги судился и бежал, так послушал бы ты, как он говорил!

It was like a song, a flame!

Огонь! Просто поет, как солист.

'Explain to me,' he would say; 'why may the exchequer coin money while I may not?

Объясните, говорит, почему казна может печатать деньги, а я не могу?

Tell me that!'

Объясните!

And no one could tell him why, no one, not even I, and I was chief over him.

Никто не может объяснить ему это. Никто, и я тоже не могу. А я - начальник над ним!

There was another, a well-known Moscow thief, quiet mannered, foppish, neat as a pin, who used to say courteously: 'People work till their senses are blunted, and I have no desire to do the same.

Другой - знаменитый московский вор, тихонький такой, щеголь, чистюля - тот вежливо говорил: люди, говорит, работают до отупения, а я этого не хочу.

I have tried it. You work and work till weariness has made a fool of you, get drunk on two copecks, lose seven copecks at cards, get a woman to be kind to you for five copecks, and then, all over again, cold and hungry.

Я, говорит, это испытал: работаешь, работаешь, станешь с устатку дураком, на грош напьешься, семишник в карты проиграешь, пятачок бабе за ласку, потом - снова голоден, беден.

No,' he says, 'I am not playing that game.' "

Нет, говорит, я в эту игру не играю...

Uncle Yaakov bent over the table and continued, reddening to the tips of his ears. He was so excited that even his small ears quivered.

Дядя Яков наклонился к столу и продолжал, покраснев до макушки, возбужденный так, что даже его маленькие уши вздрагивали:

"They were no fools. Brother; they knew what was right!

- Они, брат, не дураки, они правильно судят!

To the devil with red tape!

Ну ее к чёрту, всю эту канитель.

Take myself, for instance; what has my life been?

Например: как я жил?

I look back on!t with shame, everything by snatches, stealthily; my sorrows were my own, but all my joys were stolen.

Вспомнить стыдно - всё урывками, украдкой, горе - свое, а веселье - краденое!

Either my father shouted, 'Don't you dare!' or my wife screamed, 'You cannot!' I was afraid to throw down a ruble.

То отец кричит - не смей, то жена - не моги, то, бывало, сам боишься целковому голову свернуть.

And so all my life has passed away, and here I am acting the lackey to my own son.

Вот и прозевал жизнь, а на старости лет сыну своему лакеем служу.

Why should I hide it?

Что скрывать?

I serve him, Brother, meekly, and he scolds me like a gentleman.

Служу, брат, смирненько, а он на меня покрикивает барином этаким.

He says, 'Father!' and I obey like a footman.

Говорит - отец, а я слышу - лакей!

Is that what I was born for, and what I struggled on in poverty for - that I should be servant to my own son?

Что же я, для этого родился, для этого мотался, чтобы сыну служить?

But, even without that, why was I born? What pleasure have I had in life?"

Да хоть бы и не было этого,- зачем жил, много ли удовольствия получено мною?

I listened to him inattentively.

Я слушал его невнимательно.

However, I said reluctantly, and not expecting an answer:

Неохотно и не надеясь на ответ, все-таки сказал:

"I don't know what sort of a life mine will be."

- Я вот тоже не знаю, как мне жить...

He burst out laughing.

Он усмехнулся.

"Well, and who does know?

- Ну... Кто это знает?

I have never met any one yet who knew!

Не видал я таких, чтобы знали!

So people live; he who can get accustomed to anything - "

Так, живут люди, кто к чему привык...

And again he began to speak in an offended, angry tone:

И снова заговорил обиженно и сердито:

"One of the men I had was there for assault, a man from Orla, a gentleman, who danced beautifully. He made us all laugh by a song about Vanka:

- Был у меня, за насилие, один человек из Орла, дворянин, отличнейший плясун, так он, бывало, всех смешил, пел про Ваньку:

"Vanka passes by the churchyard,

Ходит Ванька по погосту

That is a very simple matter!

Это - очень просто!

Ach! Vanka, draw your horns in

Ах ты, Ванька, высунь нос-то

For you won't get beyond the graveyard!

Подальше погоста!..

"I don't think that is at all funny, but it is true!

Так я думаю, что это вовсе не смешно, а - правда!

As you can't come back, you can't see beyond the graveyard.

Как ни вертись, дальше погоста не заглянешь.

In that case it is the same to me whether I am a convict, or a warder over convicts."

А тогда - мне всё равно: арестантом жить али смотрителем над арестантами...

He grew tired of talking, drank his vodka, and looked into the empty decanter with one eye, like a bird. He silently lighted another cigarette, blowing the smoke through his mustache.

Он устал говорить, выпил водку и заглянул по-птичьи, одним глазом, в пустой графин, молча закурил еще папиросу, пуская дым в усы.

"Don't struggle, don't hope for anything, for the grave and the churchyard let no man pass them," the mason, Petr, used to say sometimes, yet he was absolutely dissimilar to Uncle Yaakov.

"Как ни бейся, на что ни надейся, а гроба да погоста никому не миновать стать",- нередко говаривал каменщик Петр совершенно непохожий на дядю Якова.

How many such sayings I knew already!

Сколько уже знал я таких и подобных поговорок!

I had nothing more to ask my uncle about.

Больше ни о чем не хотелось спрашивать дядю.

It was melancholy to be with him, and I was sorry for him. I kept recalling his lively songs and the sound of the guitar which produced joy out of a gentle melancholy.

Грустно было с ним, и жалко было его; всё вспоминались бойкие песни и этот звон гитары, сочившийся радостью сквозь мягкую грусть.

I had not forgotten merry Tzigan. I had not forgotten, and as I looked at the battered countenance of Uncle Yaakov, I thought involuntarily:

Не забыл я и веселого Цыгана, не забыл и, глядя на измятую фигуру дяди Якова, думал невольно:

"Does he remember how he crushed Tzigan to death with the cross?"

"Помнит ли он, как задавили Цыгана крестом?"

But I had no desire to ask him about it.

Не хотелось спросить об этом.

I looked into the causeway, which was flooded with a gray August fog.

Я смотрел в овраг, до краев налитый сыроватой августовской тьмою.

The smell of apples and melons floated up to me.

Из оврага поднимался запах яблок и дынь.

Along the narrow streets of the town the lamps gleamed; I knew it all by heart.

По узкому въезду в город вспыхивали фонари, всё было насквозь знакомо.

At that moment I heard the siren of the Ribinsk steamer, and then of that other which was bound for Perm.

Вот сейчас загудит пароход на Рыбинск и другой -в Пермь...

"Well, we 'd better go," said my uncle.

- Однако надо идти,- сказал дядя.

At the door of the tavern as he shook my hand he said jokingly:

У двери трактира, встряхивая мою руку, он шутливо посоветовал:

"Don't be a hypochondriac. You are rather inclined that way, eh?

- Ты не хандри; ты как будто хандришь, а?

Spit on it!

Плюнь!

You are young.

Ты молоденький еще.

The chief thing you have to remember is that Tate is no hindrance to happiness.'

Главное, помни: "Судьба - веселью не помеха"!

Well, good-by; I am going to Uspen!"

Ну, прощай, мне - к Успенью!

My cheerful uncle left me more bewildered than ever by his conversation.

Веселый дядя ушел, оставив меня еще более запутанным его речами.

I walked up to the town and came out in the fields.

Я поднялся в город, вышел в поле.

It was midnight; heavy clouds floated in the sky, obliterating my shadow on the earth by their own black shadows.

Было полнолуние, по небу плыли тяжелые облака, стирая с земли черными тенями мою тень.

Leaving the town for the fields, I reached the Volga, and there I lay in the dusty grass and looked for a long time at the river, the meadow, on that motionless earth.

Обойдя город полем, я пришел к Волге, на Откос, лег там на пыльную траву и долго смотрел за реку, в луга, на эту неподвижную землю.

Across the Volga the shadows of the clouds floated slowly; by the time they had reached the meadows they looked brighter, as if they had been washed in the water of the river.

Через Волгу медленно тащились тени облаков; перевалив в луга, они становятся светлее, точно омылись водою реки.

Everything around seemed half asleep, stupefied as it were, moving unwillingly, and only because it was compelled to do so, and not from a flaming love of movement and life.

Всё вокруг полуспит, всё так приглушено, всё движется как-то неохотно, по тяжкой необходимости, а не по пламенной любви к движению, к жизни.

And I desired so ardently to cast a beneficent spell over the whole earth and myself, which would cause every one, myself included, to be swept by a joyful whirlwind, a festival dance of people, loving one another in this life, spending their lives for the sake of others, beautiful, brave, honorable.

И так хочется дать хороший пинок всей земле и себе самому, чтобы всё и сам я - завертелось радостным вихрем, праздничной пляской людей, влюбленных друг в друга, в эту жизнь, начатую ради другой жизни - красивой, бодрой, честной...

I thought:

Думалось:

"I must do something for myself, or I shall be ruined."

"Надобно что-нибудь делать с собой, а то -пропаду..."

On frowning autumn days, when one not only did not see the sun, but did not feel it, either - forgot all about it, in fact - on autumn days, more than once - I happened to be wandering in the forest.

Хмурыми осенними днями, когда не только не видишь, но и не чувствуешь солнца, забываешь о нем,- осенними днями не однажды случалось плутать в лесу.

Having left the high road and lost all trace of the pathways, I at length grew tired of looking for them. Setting my teeth, I went straight forward, over fallen trees which were rotting, over the unsteady mounds which rose from the marshes, and in the end I always came out on the right road.

Собьешься с дороги, потеряешь все тропы, наконец, устав искать их, стиснешь зубы и пойдешь прямо чащей, по гнилому валежнику, по зыбким кочкам болота - в конце концов всегда выйдешь на дорогу!

It was in this way that I made up my mind.

Так я и решил.

In the autumn of that year I went to Kazan, in the secret hope of finding some means of studying there.

Осенью этого года я уехал в Казань, тайно надеясь, что, может быть, пристроюсь там учиться.

Content

Горький Максим В людях - русский и английский параллельные тексты