Конн Иггульден

Война роз

Воронья шпора

Conn Iggulden

WARS OF THE ROSES 4: RAVENSPUR

Серия «Грандмастер исторического романа»

Copyright © 2016 by Conn Iggulden

© Соколов Ю. Р., перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Пролог

В пятнадцатом столетии Англией правили два родственных друг другу королевских дома. Старшая линия, Ланкастеры, занимала трон в течение трех поколений – пока не заболел король Генрих VI. Тут поводья перехватила младшая линия, Йорки, – и началась война.

Два короля не могут править одновременно. И в 1461 году Эдуард Йоркский соединил свою рать с войском графа Ричарда Уорика, чтобы решить судьбу короны на поле брани. Дом Ланкастеров потерпел поражение, а королева Маргарет бежала вместе с сыном во Францию, оставив своего мужа Генриха узником лондонского Тауэра.

Король Эдуард IV женился на Элизабет Вудвилл, которая настроила его против графа Уорика. После бесконечных провокаций граф Ричард огрызнулся и отправил своего сюзерена в тюрьму. А кроме того, разрешил брату короля Джорджу, герцогу Кларенсу[1], жениться на его дочери.

Хотя Уорик в конечном итоге освободил Эдуарда, их дружбе уже не было суждено возродиться. Эдуард обвинил в Ричарда в измене и послал людей арестовать его.

В результате цепи событий, описанных в романе «Война роз. Право крови», Уорик бежал и покинул Англию с находящейся на сносях дочерью и зятем, герцогом Кларенсом. Лишенный спокойного уголка младенец родился и сразу же умер на море, еще до высадки на берег. Отвергнутые друзьями и родственниками Уорик и Кларенс нашли убежище во Франции.

Французский король Людовик XI понял, что ему представилась редкая возможность. Он предоставил Уорику и Кларенсу наемное войско и корабли для высадки. В сентябре 1470 года изгнанники возвратились на берег Англии. Сильный ветер, препятствовавший высадке, мел по земле золотые, рыжие и белые листья. Наступило время возмездия.

Часть первая

1470

Не верь тому, кто договор единожды нарушил.

У. Шекспир. «Генрих VI»,

часть III, действие IV, сцена 4

1

Река змеиным хвостом огибала Пембрукский замок. Зимнее солнце бросало красные отблески на стены. Высокая и гордая, как кафедральный собор, твердыня поднималась над остальными зданиями.

Подъезжая к караульной башне, незнакомец опустил руки на луку седла, проведя пальцем по порванному стежку. Конь его устал, и голова животного клонилась вниз, словно пытаясь высмотреть на камнях нечто съедобное. По сравнению с взиравшими со стены стражниками Джаспер Тюдор[2] казался черным, как пастух. Волосы его густым, похожим на войлок слоем покрывала дорожная пыль. Она лежала и на его плечах, и на прятавшемся в тенях лице, ибо солнце уже зашло и день уступал место ночи. Он устал, однако глаза его не знали покоя, наблюдая за каждым движением на стене. Каждый раз, когда стражник поворачивался к внутреннему двору или обращал взгляд к находящемуся внизу офицеру, Джаспер внимал, прислушивался и судил. Он знал, когда весть о его появлении пришла к хозяину замка. Знал, на сколько ступеней нужно тому подняться, чтобы попасть к заложенным на железный засов внешним воротам, служившим первой из дюжины преград на пути попытавшегося прорваться в замок врага.

Стараясь прогнать гнев, который он ощущал только оттого, что приехал к этому замку, Тюдор отсчитывал про себя время, представляя себе каждый поворот каменных ступеней… Наконец, рот его дрогнул, когда Уильям Герберт появился возле зубцов стены. Молодой граф посмотрел на приезжего сверху вниз – красные пятна на его лице свидетельствовали о владевшей им буре эмоций. Новому владетелю Пембрука, краснолицему скандалисту, было всего семнадцать лет, и он еще не успокоился после смерти отца. Похоже было, что появление глядевшего на него снизу смуглого и жилистого мужчины не доставляло графу Герберту особого удовольствия. Это следовало как из выражения лица молодого человека, так и из манеры, с которой его толстые пальцы впивались в камень стены.

Некогда, дюжину лет назад, Джаспер Тюдор был графом Пембрукским. И ему трудно было не вознегодовать, увидев наверху своей собственной стены этого надменного, годящегося ему в сыновья мальчишку. Граф Уильям Герберт взирал на него, сощурившись – так, словно он только что проглотил нечто кислое или неприятное. Голова молодого человека была широкой – не жирной, а именно широкой, а лоб его венчала прямая прилизанная челка. Под взглядом юноши Тюдор чуть склонил голову в знак приветствия. Ему было бы проще иметь дело со старым Гербертом, доживи тот до сегодняшнего дня. Старик умер не слишком достойной смертью, не принесшей новых почестей его роду. Он не пал с отвагой на поле брани – его просто без особого сожаления зарубили, когда Ричард Уорик захватил в плен короля Эдуарда. Незначительная утрата осталась в то время незамеченной, растворившись в тени великого греха Уорика, наложившего свои руки на короля. Но в Пембруке это событие повергло в траур весь город.

Окутанный сгущающимися сумерками Джаспер нервно глотнул.

Отблески света возникали и прятались за зубцами стены, когда одетые в металл стражи переступали с ноги на ногу. Тюдор понимал, что знание их положения не дает ему никаких преимуществ. От арбалетного болта не ускачешь.

По небу ползли облака, озаренные снизу последними лучами заходящего солнца. Там, на стене, новый граф, наконец, потерял терпение и нарушил молчание, дававшее ему известное преимущество, ибо при всем его горе и предпочтительном положении немного найдется семнадцатилетних парней, способных вынести каменное молчание сорокалетнего мужчины.

– Итак? Что вам нужно здесь, мастер Тюдор? – Молодой граф явно находил кое-какое удовольствие в отсутствии у нежданного гостя благородного титула. Джаспер Тюдор приходился сводным братом королю Генриху. Дом Ланкастеров высоко вознес его, и взамен он сражался под его знаменем, выйдя на поле брани против восемнадцатилетнего Эдуарда Йоркского, еще рыдавшего от ярости после смерти своего отца. Джаспер невольно поежился, припомнив это чудовище в броне, алой, как отблески солнца на стенах Пембрука.

– Желаю тебе доброго господнего дня и предаюсь тебе, – произнес Тюдор. – Я приплыл из Франции на этот берег, опережая все новости. Приходили ли к тебе известия из Лондона?

– Неужели твоя валлийская глотка слишком толста, чтобы назвать меня лордом? – осведомился Уильям Герберт. – Я – граф Пембрука, мастер Тюдор. И если ты приехал к моим воротам, чтобы попросить еды или денег, то будешь разочарован. Оставь свои новости при себе. Твой ланкастерский сброд и твой нищий узник-король не имеют надо мной власти. Мой отец отдал свою жизнь, защищая законного короля Англии, Эдуарда Йоркского. – Молодой человек скривился: – А ты, Тюдор, как мне кажется, был опозорен, лишен всех почестей, титулов и состояния. Я мог бы приказать убить тебя прямо на этом месте! Пембрук мой. И все, что принадлежало моему отцу, – мое.

Джаспер кивнул, словно услышав достойный внимания аргумент. Он видел браваду в молодом человеке и понимал, что она прикрывает слабость. И еще раз пожалел, что имеет дело не со старым графом, который был человеком чести. Впрочем, так уж пошло после начала войны. Добрые люди умирали, и им наследовали – на добро или зло – их сыновья… Тюдор мотнул головой, к которой липли сальные пряди. Он и сам принадлежал к числу таких сыновей, наверное, уступая в доблести собственному отцу Оуэну. Хуже того, за годы изгнания Джаспер не нашел себе жены и не завел собственных сыновей. И если б французский король не выделял ему пособие как своему кузену, подумал Тюдор, он вполне мог бы умереть с голоду в полном одиночестве и без гроша в кармане.

Тем не менее Джаспер оставался верным королю Генриху и королеве Маргарите Анжуйской, пребывавшей в отчаянном и униженном состоянии.

Джаспер на мгновение опустил глаза – надежды его гасли под презрительным взглядом графа. И все же он стоял перед воротами Пембрука, который прежде принадлежал ему самому. Вид этих стен отзывался в сердце его сладкой болью, само присутствие здесь приносило ему утешение, рождая желание протянуть руку, погладить камни… Он не мог посрамить себя перед этими стенами и снова поднял голову.

В крепости этой находился тот, кого он любил, как родного сына, и желание повидать этого юношу было истинной причиной поездки сюда. Джаспер Тюдор приехал в Пембрук не ради обвинений или отмщения. Течение дел людских призвало его домой из Франции, и он попросил у Уорика разрешения предоставить ему время на личную поездку. Пока большой флот боролся с открытым морем, его корабль взял курс прямо на запад.

Глянув вдоль стены, Джаспер не увидел никаких признаков появления сына его родного брата, уже четырнадцать лет находившегося здесь в качестве то ли воспитанника, то ли узника.

– Я привык думать, что Пембрук далек от лондонских дел, новостей и обычаев, – проговорил Тюдор, постаравшись, чтобы голос его разнесся подальше. – Как-никак две недели трудной езды по дорогам на сменных конях… Доехать можно, но не без труда. Но зимой дороги превращаются в трясину, и тогда легче обойти на корабле берег Корнуолла, хотя этот путь столь же долог и более опасен. Я и сам страшусь этих зимних штормов, которые способны вдребезги разбить корабельный корпус и утопить всех, кто рискнул выйти в открытое море, да благословит Господь их души.

Слова текли, взгляд графа постепенно стекленел, и наконец, молодой человек недовольно тряхнул головой.

– Ты не войдешь в этот замок, мастер Тюдор, – отрезал Герберт, теряя остатки терпения. – Нечего устраивать здесь свои валлийские штучки – я не открою для тебя ворота. Говори, зачем приехал, и уезжай в свои сырые леса, к своему шатру, и лови зайцев себе на обед. Живи, как подобает грязному и голодному разбойнику, каковым ты и являешься; ну а я буду наслаждаться уютом Пембрука, жареной бараниной и всеми благами, которые сулит доверие короля Эдуарда.

Стараясь сдержать вспышку гнева, Джаспер потер челюсть большим пальцем. Он до сих пор любил Пембрук, каждый его камень, каждую арку и зал, помнил кладовую, полную вина и зерна, копченых козьих и бараньих ножек… Он охотился во всех окружающих замок лесах, и Пембрук оставался его домом, как никакое другое место в мире. В детстве он мечтал стать лордом, владетелем отменного собственного замка. И когда мечта его исполнилась, Джаспер Тюдор был удовлетворен. У сына солдата не может быть большей мечты.

– Не знаю, слышал ли ты об этом, милорд, но течение переменилось. Граф Уорик вернулся домой с флотом и войском. – Джаспер помедлил, подбирая нужные слова.

Услышав это имя, молодой граф распрямился и стиснул руками камень, словно собираясь отломить от стены кусок и бросить вниз. Тюдор же неторопливо продолжил, стараясь, чтобы слова его были слышны не только в надвратной башне:

– Он собирается восстановить на троне Ланкастера, милорд. И выжечь Йоркскую породу каленым железом. Я не угрожаю, но хочу дать тебе добрый совет, чтобы ты смог выбрать сторону, на которую станешь, еще до того, как тебя заставят сделать это, угрожая мечом. А сегодня я приехал за своим племянником, милорд. За Генри Тюдором, сыном моего брата Эдмунда и Маргарет Бофор. Здоров ли он? И благополучен ли в замке?

Пока граф Пембрукский открывал рот, чтобы ответить, Джаспер заметил движение на стене: между зубцами мелькнуло белое лицо, обрамленное густыми черными волосами. Юношеское, еще не заросшее мужской бородой. Джаспер постарался не показать, что заметил его.

– У тебя нет никаких прав на него, – оскалился Уильям. – Мой отец заплатил за право опеки над ним тысячу фунтов. Я вижу, что край твоего плаща потрепан, Тюдор. Отсюда видно, что камзол твой засален и покрыт пылью. Можешь ли ты вернуть мне эту тысячу фунтов?

Насмешливая улыбка исчезла с лица молодого человека, когда Джаспер вытащил из-за спины сверток из парусины и кожи. Подняв его вверх, он тряхнул золотыми монетами и проговорил без нотки триумфа в голосе:

– Могу.

Он читал свою победу на лице графа – и понимал, что она ничего не значит.

– В самом деле? Может быть… – Герберт пожевал губами, словно ярость густым комком застыла в его горле, – …в этой твоей сумке найдутся также годы, потраченные на его воспитание? Годы жизни моего отца? И его доверие? – Слова полились живее, самообладание возвращалось к Уильяму. – Она слишком мала, чтобы вместить все это, Тюдор.

Было ясно, что все решит воля молодого графа вне зависимости от того, что будет сказано или кто победит в перебранке. Одному человеку не взять штурмом ворота Пембрука. И десяти тысячам – тоже.

Вздохнув, Джаспер убрал сверток подальше от глаз. Что ж, по крайней мере, он не будет в долгу у французского короля после того, как вернет заем. Потерев лоб ладонью, якобы от усталости, Тюдор спрятал свои глаза от стоявшего в тридцати футах над ним графа, чтобы украдкой взглянуть на своего племянника. Старший Тюдор не хотел, чтобы мальчика попусту отослали прочь со стены. Но если он, Джаспер, обратится к племяннику напрямую, то Герберту хватит злости, чтобы вовсе отравить ему жизнь или даже подвергнуть ее опасности. И когда бывший хозяин Пембрука заговорил, слова его предназначались в равной мере ушам Генри Тюдора и молодого графа.

– Ты получил возможность проявить толику доброй воли, милорд, – сказал он, поднимая голову. – Прошлое ушло безвозвратно, и наши отцы похоронены. Ты стоишь на том месте, где когда-то стоял я в качестве графа, – и Пембрук твой. Годы уходят, милорд, a мы не можем вернуть назад день или даже один час, чтобы изменить принятое решение, когда у нас был выбор.

Молчание графа ободрило Джаспера – во всяком случае, молодой человек больше не ругался и не грозил.

– Эдуард Йоркский сейчас на севере, милорд, далеко от своих ратей и дворцов. И он уже опоздал! – горделиво промолвил Тюдор, стараясь, чтобы его слышали все кругом. – Уорик возвратился в Англию! С огромным войском, набранным в Кенте и Сассексе… и во Франции. Ну а такие люди, как он, заставляют даже королей склонять свое ухо, чтобы услышать, что они говорят. Эти люди другой породы, чем я или ты, милорд. Смотри, граф Уорик выпустит Генриха Ланкастера из Тауэра, вернет его на престол. Это и есть твой законный король – и мой сводный брат! А я, милорд, отвезу моего племянника в Лондон. И потому прошу тебя передать его на мое попечение, с доброй верой и по твоему милосердию. Я оплачу затраты твоего отца, даже если для этого мне придется отдать все, что у меня есть.

Пока они говорили, на стене появились факелы и мерцающие фонари, как будто прогнавшие собой остатки дневного света. Озаренный золотым огнем, Уильям Герберт не стал ждать и сразу ответил на прозвучавшее предложение:

– Нет! – крикнул он вниз. – Вот мой ответ. Нет, Тюдор, ты ничего не получишь из моей руки. – Граф наслаждался властью над стоящим у его ворот оборванцем. – Хотя я мог бы послать своих людей отобрать у тебя эти монеты, если только ты не придумал, что они у тебя есть… Кто ты, как не попавшийся мне на пути разбойник? Сколько людей пришлось тебе убить и ограбить, чтобы собрать столько золота, Тюдор? Все вы, пограничные валлийские лорды, – ворье, кто этого не знает!

– Неужели ты такой дурак, мальчишка?! – взревел Джаспер, заставив молодого собеседника вздрогнуть от ярости. – Я сказал тебе, что ситуация переменилась! Я пришел к тебе с открытыми руками, с выгодным для тебя предложением. А ты говоришь глупости и угрожаешь мне, прячась за прочной стеной? В чем, скажи, твоя храбрость – не в том ли камне, в который ты вцепился обеими руками? Если ты не хочешь отдать мне племянника, тогда открой уши пошире, сопляк! Я упрячу тебя под землю, упрячу глубоко в холодное подземелье, если ты причинишь ему какой-либо вред. Ты понял меня? Под землю, глубоко!

Невзирая на охватившую его ярость, Тюдор бросил взгляд на четырнадцатилетнего племянника, наблюдавшего за ним с дальнего конца стены. Он глядел в глаза подростка до тех пор, пока не заметил, что Герберт поворачивает голову, чтобы рассмотреть, что именно так заинтересовало его. Лицо исчезло за камнями, и Джасперу оставалось только надеяться на то, что мальчик понял его.

– Сержант Томас! – послышался властный голос молодого графа Пембрука. – Возьми с полдюжины людей и схвати этого смутьяна. Он не выказал полагающегося почтения графу своего короля. И не церемонься с этим валлийским ублюдком. Пусти ему кровь, а затем приведи ко мне, чтобы я объявил ему наказание.

Услышав за воротами стук, треск и лязг огромных цепей, Тюдор ругнулся сквозь зубы. На стены по обе стороны ворот высыпали солдаты, чтобы убедиться в том, что никто не засел в засаде неподалеку. В руках некоторых из них были арбалеты, и Джаспер ощущал, как ощупывают его их холодные взгляды. Что из того, что кое-кто из них служил ему в прошлом? Теперь у них другой господин. Гневно мотнув головой, Тюдор развернул коня и ударил его пятками, так что животное подобралось и припустило вскачь по свободной дороге. Ни один арбалетный болт не слетел следом за ним с тетивы в сгущающийся сумрак. Он нужен был графу живым.

Высунувшись между камнями стены так далеко, насколько это допускала возможность, Генри Тюдор смотрел на слабого и дерзкого всадника перед башнями Пембрука, бродягу на темном коне, посмевшего бросить вызов новому графу. Черноволосый мальчик не помнил своего дядю и не узнал бы его в толпе, если б Уильям Герберт не назвал его Тюдором. Подросток знал только то, что дядя Джаспер сражался за короля Генриха, сражался за Ланкастеров в городах, столь далеких отсюда, что названия их были для него пустыми словами.

Генри впитывал облик своего кровного родственника, стараясь не пропустить ни одного его слова, впиваясь пальцами в такие знакомые ему грубые камни. Он родился в Пембруке. И сам он, и его мать были тогда на пороге смерти, так ему говорили. Генри слышал еще, что тогда удивлялись тому, что эта крохотная женщина выжила. Он появился на свет всего в двадцати футах от надвратной башни, где стоял сейчас Герберт… Его родила тринадцатилетняя девочка, полуобезумевшая от страха и боли. Потом его вручили кормилице, а Маргарет Бофорт увезли на новую свадьбу, подальше от единственного ребенка и мертвого мужа. Когда сторонники Йорков захватили Пембрук и объявили изменником его дядю Джаспера, сторонника Ланкастеров, Генри Тюдор остался совершенно один.

И он был уверен в том, что это уединение сделало его сильным.

Кто еще рос без матери, без друзей и родных, со всех сторон окруженный врагами, всегда готовыми обидеть его и причинить боль? Но в итоге, как считал сам юноша, он сделался столь же твердым, как и Пембрук. Он претерпел тысячу жестокостей со стороны обоих Гербертов, старшего и младшего, но выдержал их – и все годы своей жизни со стороны наблюдал за ними, дожидаясь какой-либо их слабости и оплошности.

Случались и позорные времена, когда Генри почти забывал свою ненависть и ему приходилось пестовать ее и раздувать, чтобы не погасла. Перед тем как убили старого графа, случались такие дни, когда он ощущал себя скорее его младшим сыном, чем разменной монетой, каковой, по сути, дела и являлся, которую нужно было хранить, чтобы потратить в нужное время. Генри вдруг ощутил, что хочет добиться какой-то похвалы от Уильяма, хотя тот никогда не упускал возможности причинить ему боль. Юный Тюдор возненавидел себя за слабость и затаил гнев в груди, стараясь не забывать о ненависти даже во сне.

Тем временем внизу, перед воротами, голос его дяди ожесточился. Слова его колючей веревкой стиснули горло Генри: «…в холодное подземелье, если ты причинишь ему какой-либо вред». Младшему Тюдору еще не приходилось слышать, чтобы кто-нибудь вообще заботился о нем, и забота эта потрясла его. И в тот самый момент, когда он понял, что дядя настолько обеспокоен его судьбой, что смеет угрожать графу, Джаспер посмотрел прямо на него. Генри примерз к месту.

Он даже предположить не мог, что дядя заметил, как он подобрался поближе. Взгляд старшего Тюдора пронзил мальчика, и мысли его понеслись вперед. Под землю. Глубоко под землю. Надежда воспарила в груди Генри, и он постарался немедленно упрятать ее поглубже, подальше от глаз дяди, а заодно и от глаз графа Герберта, давно уже вымещавшего свою ненависть к Ланкастерам на слабейшем конце боковой линии. Генри Тюдор не принимал участия в войнах – и был виноват лишь в том, что кровь его была того же цвета, что и алая роза Ланкастеров.

Мальчик с громким топотом бежал по настилам, проложенным на балках по верху стены. Освещенный неровным светом факелов, один из стражников попытался остановить его рукой, но Генри отбросил ее, отчего солдат негромко ругнулся – это был старый Джонс, глухой на правое ухо. Юный Тюдор знал в замке каждого мужчину и каждую женщину, начиная от тех, кто обитал внутри замка и обслуживал семейство Гербертов, и заканчивая примерно сотней горожан, каждое утро приходивших в замок, доставляя в него припасы, телеги и собственные руки.

Он сбежал по ступеням и со всей беззаботностью юности влетел в противостоящий столб, оттолкнувшись от поручней, но не потеряв скорости. Тысячу раз Генри обегал замок, отрабатывая свое дыхание и ловкость. И это вкупе с поставленной целью помогло ему, отбросив всю осторожность, нестись по Пембруку, словно ошпаренная кошка.

Уже почти в темноте подросток промчался сквозь мастерскую, устроенную в главном дворе, помогая себе руками и перепрыгивая через груды ящиков и корзин, пропахших свежей морской солью. В другой день он задержался бы здесь, чтобы посмотреть, как будут доставать из них серебристых рыбин и устриц, однако теперь его гнал вперед назначенный дядей путь и пламенное желание убедиться в том, что он не ошибся. Там, снаружи, солнце уже опустилось за стены, бросая последний свет на окружавшие твердыню каменные залы, на массивную башню, поднимавшуюся на пять этажей над всеми остальными сооружениями замка и способную выдержать осаду целого войска. Пембрук был рассчитан на оборону, хотя и обладал одной слабостью – секретом, который старательно оберегали все, кто знал его.

Генри замедлил бег, оказавшись возле нижнего пиршественного зала. Он заметил там графского констебля[3], краснолицего и увлеченного разговором с одним из поставщиков замка: они взирали на какой-то свиток так, словно в нем были запечатлены вопросы жизни и смерти, а не количество побившихся шиферных черепиц и центнеров дубовых и буковых бревен. Юноша украдкой пересек зал вдали от обоих. Он буквально чувствовал, как они проводили его взглядом, хотя, может, и вообразил это, поскольку его никто не окликнул. Не оглядываясь, он подошел к двери, открыл ее и нырнул в царивший за ней кухонный жар.

Пембрук располагал двумя пиршественными залами, и кухни находились под самым величественным из них. Слуги и незначительные гости ели в худшем зале. Сколько же вечеров Генри жевал здесь в полутьме хлеб и мясо, поскольку Гербертам было жалко на него сальной свечи! Он сидел в одиночестве, а сквозь окна сверху из большого зала доносились отблески света и громкий хохот – граф развлекал там своих важных гостей.

Юному Тюдору грозили побои за одну попытку войти в этот зал, однако в тот вечер его интересовали одни только кухни – то, что они скрывали.

Служанки и повара не обратили на него никакого внимания, посчитав, наверное, что тощий мальчишка принес назад миску, хотя обычно он ел с деревянного подноса и брал с собой кусок черствого хлеба, чтобы сгрызть его на досуге или скормить галкам на какой-нибудь из башен. Однако Генри был хорошо знаком им, а главной его врагини, кухарки Мэри Корриган, которая прогнала бы его любой попавшейся под руку тряпкой или свернутым фартуком, видно не было. Над кипящими котлами поднимался пар, было душно, и у плит суетились кухонные работники, что-то отмерявшие и добавлявшие в варево. Вид и запах еды заставили мальчика облизнуться, и он понял, что давно ничего не ел. Не стоит ли выцыганить что-нибудь съестное у поваров? Взгляд его скользнул по груде очищенных яблок, уже обретавших медовый оттенок. Возле них в горшке, полном водянистой сыворотки, покачивались сыры. Сколько же времени пройдет до того, как ему представится новая возможность поесть?

Стоя здесь, посреди кухонного шума и гама, запахов и общей суеты занятости, молодой Тюдор взглядом ощупывал дверь, находившуюся на противоположной стороне помещения. Вделанная в каменную стену, она была у́же человеческих плеч, так что любому солдату пришлось бы протискиваться в нее боком. Дверь перекрывала прочная дубовая доска, продетая в заделанные в камень железные проушины. Обводя взглядом комнату, Генри, даже не глядя на эту дверь, все равно ощущал ее присутствие. В Пембруке, зимнем и летнем, он знал каждый камень. Не было такой кладовой, чердака, дорожки, которыми он не прошел бы, хотя ни одно из помещений замка не приковывало к себе его внимание так, как эта дверь. Он знал, что находится за ней. И уже ощущал царящий за ней холод и сырость, хотя кожа его успела покрыться потом.

Генри пошел вперед, и кухонный люд с горшками и подносами в руках с ловкостью танцоров расступался перед ним. Этим вечером им предстояло накормить шесть сотен мужчин и восемь десятков женщин, начиная от сидящих за высоким столом в великом чертоге приближенных молодого графа, потом сокольников и священников, сидящих за столом пониже, и, наконец, стражу и чистивших стойла мальчишек. Пища, еда, была жизненно важной частью сделки между лордом и его людьми, бременем и обязанностью, наполовину символом, наполовину платежом.

Подойдя к двери, Генри с трудом приподнял засов, оступившись под его весом. Драгоценные мгновения ушли на то, чтобы прислонить тяжелую доску к стене. Еще пыхтя от напряжения, он снял ключ с гвоздя, но, едва вставив его в замочную скважину, ощутил чужую ладонь на своем плече и, обернувшись, увидел перед собой Мэри Корриган, пристально смотревшую на него. Женщина была не выше его самого, но обладала мощным телосложением и, должно быть, весила раза в три больше.

– И куда же это ты собрался? – спросила она, вытирая ладони о плотную ткань. Генри почувствовал, что краснеет, но тем не менее не перестал работать ключом до тех пор, пока не щелкнул древний замок.

– Хочу сходить к реке, Мэри. Может, удастся угря поймать…

Женщина чуть прищурилась, но скорее от неудовольствия, чем из подозрения.

– Если мастер Холт или констебль увидят, что ты пользуешься этой старой дверью, они с тебя шкуру спустят, и ты это прекрасно знаешь, так ведь? Ну и мальчишки пошли! Лень ему вокруг топать… Но ладно, ступай. Я запру за тобой. Только не забудь повесить ключи на место. Вернешься через ворота. Я не услышу твой стук за этим гамом.

И, к удивлению Генри, старшая кухарка протянула руку и взъерошила его волосы пальцами, способными согнуть железную поварешку.

Он невольно ощутил, как к его глазам подступают слезы, хотя не мог вспомнить, когда плакал в последний раз. Генри понимал, что ему представляется возможность навсегда покинуть Пембрук. Все, кто до сих пор образовывал некое подобие его семьи, находились внутри стен замка. И хотя Мэри Корриган действительно три раза побила его за кражу, однажды она поцеловала его в щеку и сунула ему в руку яблоко. Больше никто и никогда к нему по-доброму не относился.

Тюдор замер в нерешительности, однако тут же вспомнил темного всадника возле ворот. За ним приехал его собственный дядя. Решимость в душе Генри окрепла, и он кивнул кухарке. Дверь открылась, из темноты повеяло холодным воздухом, и он закрыл створку, оставив позади красные щеки и покрытый бисеринками пота лоб Мэри. Щелкнул замок, женщина, крякнув, подняла засов и опустила его в гнезда. Подросток остановился, привыкая к прохладе после кухонного жара.

Лестница сразу же поворачивала вбок, чтобы поднявшийся снизу недруг не мог размахнуться мечом или топором. Ступени с резким поворотом уходили вниз, в недра скалы, на которой стоял замок. Первые несколько ступеней еще можно было разглядеть в свете, проникавшем в потайной ход через щелку под дверью, однако этот слабый отсвет мог помочь беглецу только до второго поворота. А потом Генри оказался в полной тьме – такой плотной, словно к его лицу прижали мокрое полотно.

Никто не знал, когда обнаружили эту пещеру под замком – до того ли, когда он был построен, или же ее существование и стало причиной, по которой на этом месте сколько-то веков назад возвели первое деревянное укрепление. Генри доводилось видеть подобранные на полу этой пещеры кремневые наконечники стрел, сделанные охотниками в каком-то совершенно неведомом прошлом. Находили здесь и римские монеты, почерневшие серебряные диски с профилями давно почивших императоров. Это было странное место, и оно обрадовало Тюдора, когда он впервые нашел его во время одной из зим. Когда дождь лил день за днем без перерыва, когда каждый день приносил новые уроки, побои и сырость.

Легкая перемена в отзвуках собственных шагов предупредила подростка о том, что впереди находится нижняя дверь. Она тоже была заперта, однако он без труда нащупал ключ, висевший там, где и положено, на кожаном шнурке. Ему пришлось как следует потрудиться после того, как он отпер этот замок, – не раз и не два Генри наваливался плечом на разбухшую от сырости дверь, открыв которую провалился в куда более холодную тьму. Пыхтя от усталости и отнюдь не малого страха, молодой Тюдор захлопнул за собой дверь и, зажав в руке холодный ключ, принялся раздумывать над тем, что с ним теперь делать. Было бы неправильно забирать с собой столь важную вещь. Юноша ощущал над своей головой тяжелый свод огромной пещеры, ибо стоял как раз под Пембрукским замком. Тишину нарушал только шорох голубиных крыльев где-то вверху – птицы бездумно реагировали на его появление. Он прислушался повнимательнее, уловив на сей раз тихое дыхание реки.

В полной темноте Тюдор сделал шаг вперед и тут же ударился ногой о киль гребной лодки, вне сомнения, принесенной в пещеру для починки. Существование пещеры не было тайной Пембрука. Тайну представляла собой та самая оставшаяся во тьме за спиной потайная дверь, уводившая к самому сердцу замка. Генри ругнулся, потер ногу, вновь нащупал ключ и повесил его на нос лодки, где его точно потом найдут, после чего обошел суденышко по гладкому полу пещеры, ровному, как речное дно.

Последнюю преграду на пути к реке представляли железные ворота, преграждавшие путь в естественное устье пещеры. Генри нащупал последний ключ и крутил его в замке до тех пор, пока не услышал щелчок. Выйдя наружу, он остановился во тьме спиной к реке, снова запер ворота и бросил ключ далеко в реку. Мальчик делал это не ради Уильяма Герберта, при всем проявленном им пренебрежении и жестокости. Он делал это ради самого Пембрука – а может быть, и ради Мэри Корриган. Беглец не мог допустить, чтобы кто-то из посторонних узнал тайну замка.

Он не вернется назад. Услышав собственное громкое дыхание, Генри призвал на помощь всю свою волю, заставил сердце успокоиться… Покой вливался в его душу, словно сметана – в докипающий суп, и наконец, волнения улеглись. Сердце оставалось на месте – где-то в глубине, на самом дне.

Вновь повернувшись к реке, Тюдор понял, что слышит совсем недалеко от себя негромкий плеск весел. Луны не было, и река казалась такой же темной, как и пещера, хотя ему показалось, что он может различить на ней еще более темное пятно длиной футов в двадцать. Он свистнул в сторону пятна, надеясь, что не ошибся.

Скрипнув, черпнули воду весла, нарушая ночной покой.

Лодка скользнула в его сторону, и Генри Тюдор ощутил страх. Контрабандисты, рыбаки, бандиты, работорговцы – в ночной темноте на реке мог оказаться кто угодно. И публика эта отнюдь не благосклонно отнесется к призыву мальчишки.

– Отлично, парень, – донесся из темноты голос. – Неужели учителя не хвалили тебя за проявленный ум?

– Дядя? – шепнул Генри. И услышав, как тот усмехнулся в ответ, полез через борт, пока, наконец, темная фигура не подхватила его под обе руки и не прижала к себе с удивительной силой, просто не позволяя вздохнуть. Щеки юноши коснулась мужская щетина. От его дяди пахло потом и травами, а еще лошадьми, чей запах насквозь пропитал его одежду. На лодке не было фонаря – и не могло быть, пока стены Пембрука высились над головой. Однако после угольной черноты пещеры света звезд вполне хватило, чтобы Генри отчетливо разглядел банку, на которую его усадили.

– Рад нашей встрече, парень, – промолвил Джаспер Тюдор. – Жаль только, что мой брат не дожил до этого дня. Половина стражников Герберта ищет меня в городе, остальные увязались за одним из моих людей, заметив горящий факел в его руке, а я здесь… И ты вспомнил про пещеру под Пембруком. Отец гордился бы тобой.

– Он не узнал бы меня, дядя, – нахмурился Генри. – Он умер еще до моего рождения.

Ему захотелось отстраниться от этого человека, от теплого тона и объятий, отодвинуться от всех этих чувств, найти привычное утешение в сдержанности. Он чуть шевельнулся на скамье, и лодка покачнулась.

– Не будем больше задерживаться здесь ради меня, дядя. Я понял, что нас ждет другое судно, побольше. Слышал ваш разговор с Уильямом Гербертом. Мы плывем в Лондон?

Младший Тюдор не видел, какими глазам смотрел на него явно обескураженный Джаспер. Они были абсолютно незнакомы друг с другом – и поняли это в один и тот же момент. Генри никогда не знал материнской и отцовской ласки. Ожидая в напряженном молчании, мальчик и представить себе не мог, что его дядя сохранит в себе какие-то родственные чувства к единственному сыну своего брата. Он не ощущал в себе желания ответить чем-то подобным, не ощущал вообще ничего – кроме черного холода, столь же глубокого, как и река под ним. Однако холод этот был подобием силы.

Джаспер кашлянул, изгоняя овладевшую им тишину.

– В Лондон, да. Да, мой мальчик! Мой корабль стоит на причале в Тенби, а этот маленький барк слишком хрупок для того, чтобы выходить на ней в открытое море. Но в миле вниз по течению нас ждут кони. Умеешь ли ты ездить верхом, сынок?

– Конечно, – коротко молвил Генри. Его учили наукам, необходимым рыцарю, ну или хотя бы сквайру Уильяма Герберта. Учили скорее тычками и руганью, чем наставлением, однако он мог держаться в седле. И умел владеть мечом.

– Отлично. Как только мы оставим замок за спиной, садимся на коней и скачем к берегу. А потом – в Лондон, парень! На встречу с твоим тезкой, королем Генрихом. Чтобы увидеть, как трон вернется к Ланкастеру. Истинно говорю, я и сам еще не могу свыкнуться с этим. Мы на свободе! И можем ездить повсюду, как полагается свободным людям, пока они ищут нас в лесах.

Лодку несло течение, и весла создавали не так много шума. Долгое время слышен был только плеск воды и напряженное дыхание гребцов. Джаспер тряхнул головой, удивляясь тому, что племянник молчит. Он рассчитывал встретить болтливую сороку, но оказалось, что выручил из плена маленькую сову, внимательную и спокойную.

2

Граф Ричард Уорик недовольно поджал губы. Король Генрих стоял перед лондонской толпой, глядя на город с высоких стен Тауэра. Здесь, наверху, задувал холодный ветер, и Уорик едва не скривился от мысли, каким хрупким сделался король. Генрих Ланкастер был сломлен и опустошен прожитой жизнью. И хотя в то утро Его Величество был облачен в расшитые ткани и толстый плащ, Ричард прекрасно знал, насколько истощен этот бедолага. Казалась, что даже плащ отягощает Ланкастера, безусловно сгибавшегося и горбившегося больше, чем хотелось бы. Генрих то и дело ежился, а руки его тряслись, словно от лихорадки или от старческой немощи. Когда из-под плаща высунулся его локоть, под рукавом камзола не обнаружилось никаких мышц – рука выглядела как ровная, от запястья к локтю, плоская кожаная трубка с набрякшими венами.

Стоявший рядом с Уориком и королем Дерри Брюер рассматривал мятущуюся внизу толпу. Подобно самому королю, глава его тайной службы изменился в худшую сторону. Ходил он теперь с помощью палки и на мир взирал всего одним слезящимся глазом. Шрамы, оставшиеся на месте другого глаза, закрывала полоска вареной кожи, в свой черед прижимавшая к черепу волосы Брюера, то и дело поскрипывавшая и съезжавшая на сторону при прикосновении к голому черепу. Ричарду было неприятно смотреть на эту пару, и, почувствовав это, Дерри коротко посмотрел в его сторону, уловив лишь долю его отвращения.

– Хочешь сказать, что мы прекрасно смотримся вместе, сынок? – негромко промолвил Брюер. – Я с одним глазом и одной ногой, которая едва гнется, и таким количеством шрамов на шкуре, что хожу закутанным в простыню, так они напрягают ее. Но я не жалуюсь, ты это заметил? Нет, я тверд как скала, как святой Петр. Быть может, придется переменить имя, чтобы напомнить об этом людям… Вот стоит Петр Брюер – и на камне сем я заново возведу свое королевство. – Шпионских дел мастер негромко усмехнулся себе под нос. – A вот король Гарри Шестой сего имени стоит рядом со мной целый и невредимый, как новорожденный ягненок… Впрочем, нет! Вспомнил. Он получил рану на холме возле Сент-Олбанса, ты помнишь это, милорд?

Уорик неторопливо кивнул, понимая, что Брюер поддразнивает его прошлым.

– Помнишь, значит? – произнес Дерри внезапно сделавшимся жестким голосом. – Должен помнить, ведь это был твой приказ, и стреляли твои лучники. Тогда ты был врагом, Ричард Невилл, граф траханного Уорика. Я помню тебя. – Он в раздражении мотнул головой, вспоминая тот год, много лучший нынешнего, каждый день которого начинался с боли. – Ну а кроме этой царапины, не думаю, чтобы король Генрих заработал хотя бы еще один шрам за все те годы, что мы с ним знакомы. Не странно ли это, если подумать? Король, раненный только однажды, однако твоей стрелой, и она-то, говорю тебе, его надломила. Он потрескался, как старый кувшин, а когда очнулся от паралича, оказалось, что от слабости и хрупкости едва может стоять в своем панцире. Так что твоя стрела сбила этот глиняный горшок на каменный пол.

К неудовольствию Уорика, начальник королевских шпионов потер рукой место отсутствующего глаза, то ли почесав его, то ли смахнув слезинку – трудно было понять. Затем он продолжил, с внезапным раздражением махнув в сторону толпы:

– Ох уж мне эти приветствия! Вопят так, что уши закладывает! И кого приветствуют-то… пустую скорлупку. Истинно говорю тебе, Ричард, лучше жить при всех моих шрамах и одном глазе, чем без ума. Так?

Уорик кивнул в знак согласия, с опаской взглянув в ясный глаз собеседника.

– Надо думать, что, если соединить вас с королем Генрихом, получится образцовый старик, – заметил он. – Ваш ум дополнит его облик.

Дерри Брюер подмигнул ему:

– Что я слышу? Ты хочешь сказать, что я не мужчина? Что я всего лишь полчеловека?

– О нет, мастер Брюер, это всего лишь шутка.

– Ой ли? Готов задать тебе трепку прямо на этом месте, если ты считаешь, что в тебе мужчины больше, чем во мне. И я вырублю тебя, сынок. В моем арсенале до сих пор имеются кое-какие трюки.

– Ну конечно, – согласился Уорик. – Я не хотел оскорбить вас.

Он ощутил, как багровеют его щеки, и Дерри Брюер, конечно же, заметил это.

– Не бойся, милорд, я тебя не трону. Уж теперь-то, когда ты находишься на правильной стороне!

Ричард нахмурился, а потом заметил на лице своего собеседника кривую усмешку, знаменовавшую шутку, и покачал головой:

– Вы бы поосторожнее, мастер Брюер. Дело серьезное.

Пока они разговаривали, король ни разу не пошевелился. Генрих стоял недвижно, как собственная восковая фигура, вроде тех, которые посылают к мощам во время болезни, или как изображение кесаря Марка Антония, которое в Риме однажды показали толпе. Взяв короля за руку, Уорик едва ли не с удивлением ощутил, что она тепла и податлива. Ланкастер вздрогнул, ощутив его хватку своими распухшими суставами и похожими на веревки жилами. Он медленно огляделся, почувствовав прикосновение, однако в глазах его не было заметно и тени узнавания. В них зияла пустота и угадывалась нотка печали. Все прочее исчезло.

Ричард неторопливо поднял руку короля собственной рукой, делая ею жест для всех собравшихся. Толпа взревела и затопала, однако граф услышал, как охнул король Генрих, и ощутил, как тот попытался высвободить свою руку, не имея на это сил. Жалкое зрелище, однако Уорик не мог отпустить руку Его Величества и только поворачивал его вперед и назад, повторяя приветственный жест.

– Больно! – пробормотал Генрих, роняя голову на грудь. Уорик опустил его руку, почувствовав, что король начинает оседать, и сообразив, что далее ему может стать только хуже. Из-за спины Дерри Брюера шагнули стражники, принимая на себя вес монарха. Выпуская руку Генриха, Ричард посмотрел на нее. Ногти короля были грязными, и граф покачал головой.

– Найдите перчатки для Его Величества! – окликнул он стражников.

В Вестминстерском дворце короля ждут слуги. Они искупают его и позаботятся о его внешности. А дворцовые врачи, возможно, сумеют вернуть капельку жизни в его тело.

Ход мыслей Уорика перебил голос Дерри Брюера:

– Бедняга… Смотрю на него и не знаю, понимает ли он хотя бы то, что ты освободил его. Как и то, что он является правильным… основанием для твоего восстания, если ты понимаешь, о чем я говорю.

– Понимаю. Но речь сейчас не о том, что правильно, а что неправильно, мастер Брюер – возразил Ричард. – Он – король…

К его неудовольствию, Брюер расхохотался:

– Стражники ушли, милорд! А те, кто внизу, не услышат наш разговор наверху стены. Быть может, они верят в то, что королевская кровь краснее их собственной… Не знаю. Но тебе-то… – Дерри с удивлением покачал головой и улыбнулся: – Ты видел, как Эдуард Йоркский провозгласил себя королем. Поговаривали, что он сделал это по твоему настоянию. Но теперь ты отрекаешься от него. Быть может, это ты, милорд, исполняешь здесь роль святого Петра, отрекаясь от своего господина снова и снова, пока не пропел старый петух?

– Король Генрих Ланкастер является законным королем Англии, мастер Брюер, – негромко проговорил Уорик. Впервые за время всего разговора Дерри заметил, что рука его собеседника покоится на поясе, на рукоятке ножа. От графа как будто не исходило прямой угрозы, в позе его чувствовалась только напряженность, но тем не менее начальник тайной службы переступил на месте и поудобнее перехватил трость. Она была залита внутри свинцом, и в годы, прошедшие после Таутона[4], ему случилось изумить ею пару людей.

– Ты можешь назвать его каким угодно именем, – ответил Дерри. – И оно ничего не будет значить. Видишь толпу внизу? Все смотрят на нас в надежде еще раз увидеть его. Хочешь мой совет?

– Нет, – проговорил Уорик, и Брюер кивнул:

– Рад за тебя, сынок! Так вот, мой совет: покажи короля народу несколько раз. Пусть увидят, что Генрих жив и свободен. А потом подмешай ему в пищу что-нибудь такое, что забрало бы его из этого мира, дабы он уснул и не проснулся. Только не надо боли, не надо крови; незачем мучить человека, которому никогда не хватало ума причинить кому-нибудь вред другим способом, кроме как разве что собственной слабостью. Пусть уйдет спокойно. Из его сына получится добрый король. Видит Христос, этот парень – внук победителя при Азенкуре[5]. Он заставит нас гордиться собой.

Ричард прищурился, склонил голову набок – так, словно увидел нечто такое, во что не мог поверить.

– Значит, вы считаете, что я намереваюсь так поступить? – проговорил он. – И вы способны так подумать обо мне? Что я хочу убить короля? Ради какого-то незнакомого мне мальчишки? – К удивлению Дерри, Уорик вдруг рассмеялся, и резкий звук его смеха отнесло в сторону дувшим над стеной ветром. – Нечто подобное сказал мне Эдуард Йоркский, когда мы посещали Генриха в его камере. Он сказал, что пожелал ему сорок лет доброго здравия, чтобы за это время не объявилось нового молодого короля. Он понимал, мастер Брюер. Как понимаю теперь я сам. И не стоит поддевать меня своими подозрениями. Король Эдуард отвернулся от меня, и я окончательно порвал с ним. Возврата к нему не будет. Я поклялся в этом Богородице Марии собственной жизнью и жизнями моих дочерей. Так вот, я собрал войско для того, чтобы низвергнуть его, чтобы сорвать королевскую мантию с его плеч. Кесари не вечны, мастер Брюер. В этом я успел убедиться в своей жизни.

Единственный глаз Дерри не дрогнул во время всей этой речи, пока он взвешивал личность Уорика и разыскивал в нем признаки лжи или слабости. И то, что он прочел, избавило его позу от напряженности. Неторопливо, чтобы не встревожить графа, шпионских дел мастер похлопал его по руке.

– Хороший мальчик, – проговорил он. – Знаешь ли, в свое время ты наделал много зла. Вместе со своим отцом и с Йорком. Нет, позволь мне договорить! Правильно ты обошелся разве что с мятежниками Джека Кэда[6]. Помнишь? Память о той ночи, скажу честно, до сих пор иногда заставляет меня просыпаться в холодном поту. И теперь тебе выпала возможность, какую большинство людей не получает никогда – возможность изгладить часть совершенного тобою же зла. Надеюсь, что ты не упустишь ее, когда таковая представится. Видит Господь, другой не будет.

Под взглядом Уорика Дерри Брюер повернулся и захромал следом за монархом, которому служил и которого защищал всю свою жизнь. В этот момент граф Ричард понял, чем был Брюер для короля Генриха все эти годы – ближайшим подобием отца. Когда Уорик остался на стене в одиночестве, взгляд вниз напомнил ему о положении дел. Тысячи мужчин и женщин заполняли прилегающие к лондонскому Тауэру улицы, и толпа постоянно росла, по мере того как распространялась новость.

Король Генрих освобожден. Ланкастер вновь на престоле. Поначалу на улицах были стычки и драки, однако тем немногим, кто хотел в гневе выкрикнуть имя Йорка, заткнули рты, обратили их в бегство или же просто бросили валяться в луже собственной крови. Лондон – город суровый, ему не перечат. И Уорик это прекрасно знал. Ему нужен был портовый люд и рыбаки, пекари и кузнецы, браконьеры, рыцари и стрелки. Ему были нужны наемные мечники, которых ему предоставил король Франции, вопреки тому недовольству, которое этот факт вызвал среди англичан. И вопреки тем сундукам серебра, которые пришлось раздать, чтобы сохранить их верность. Все это было нужно Ричарду, чтобы продолжить набранное движение, иначе судьба выбросит его из седла и кони ее растопчут его тело на ведущей на север дороге.

Юг был вотчиной Уорика. Кент и Сассекс со старинных времен, Эссекс и Миддлсекс также: в этих древних королевствах Эдуарда Йоркского до сих пор шепотком называли узурпатором и мятежником. По мере того как распространялась новость, люди из Корнуолла и Девона приходили к графу Ричарду целыми деревнями, чтобы вместе восстанавливать на престоле законного короля. Уорик превратил Лондон в собственную крепость, чтобы дать всем им время дойти или доехать до города, ибо для того, чтобы победить короля Эдуарда в открытом поле, ему потребуется каждый из них.

Сама мысль о том, чтобы бросить вызов Эдуарду, вселяла страх – и пробуждала неприятные воспоминания о Таутоне: о голиафе в серебряной броне, быстром, разъяренном и неудержимом. Но одновременно и уязвимом, настолько слабым перед волей ангелов, что его можно было повалить подставленной вовремя ногой или одним метко пущенным камнем. Уорик тоже был при Таутоне. Он собственным глазами видел, как легко умирают добрые люди и сколь мало справедливости в их смерти.

Так что, обозревая глазами Лондон, Ричард внутренним взором охватывал всю панораму юга, хотя размах ее сужался при продвижении вперед на каждую милю. Он усматривал в этой перспективе острие копья, которое можно направить из Франции в сторону белых утесов, а потом вогнать его железный наконечник в грудь Эдуарда Йоркского, при всей его молодости и надменности. Все, что было прежде, не значило ничего, что бы по этому поводу ни думал Дерри Брюер. Нельзя по второму разу сжечь свечи, сгоревшие предыдущей ночью, пусть даже об этом будут молиться король с епископами. Уорик погладил облаченной в перчатку рукой старые камни Тауэра. Если придется решать судьбу Эдуарда Йоркского, он колебаться не станет.

Брюер заметил в нем это – и не ошибся. Ричарду уже случалось брать в плен королей, и он видел в них всего лишь обыкновенных людей. Он подумал, что, быть может, во всей Англии не найдется человека, который понимал мир столь же хорошо, как и он. Если граф способен возвести на престол короля, он вправе и не любить его.

Уорик улыбнулся своим размышлениям, отворачиваясь от бушевавшей внизу возбужденной толпы. Это море лиц, вопящее и бормочущее, ничем, по сути дела, не отличалось от обступивших птичницу кур или от кишения пчел в улье. Тем не менее это были мужчины и женщины, чьих прародителей некогда приставили ухаживать за садом, а они по глупости и из-за гордыни сорвали запретный плод.

Ричард последовал за стражей к ожидавшей его свите. Улыбка его на коротком пути исказилась, сделалась горькой. Без толпы не может быть королей. Люди всегда мечтали о власти – и после забывали, что являются мечтателями. Запускали лису в курятник, а потом хохотали, глядя на учиненное ею кровопролитие.

Едва заметив появление Уорика в тени ворот Тауэра, его слуги мгновенно шагнули вперед и, опустив посохи, оттеснили толпу, чтобы дать графу возможность пройти к своему коню.

Дюжина рыцарей, полностью закованных в доспехи, ожидала его верхом на конях, при первых признаках возмущения в рядах напиравших лондонцев готовых немедленно приступить к делу, гневно поглядывавших на всякого, кто осмеливался подойти к ним поближе. Короля Эдуарда любили. Об этом знал Бог, об этом знал Уорик.

При всех своих непредсказуемых и жестоких выходках, этот облаченный в панцирь двадцативосьмилетний гигант мог привлечь толпу на свою сторону одним широким жестом, одним призывом на бой. Желающих отдать свою жизнь за такого господина найдется достаточное количество. Сторону же Уорика принимал люд дерганый и нервный, подозревающий угрозу в каждом пьяном вопле.

Вместе с рыцарями его ожидал на вороном мерине молодой человек, тонкий, как клинок, и закаленный предшествующим годом. Джордж, герцог Кларенс, склонившись на луку седла, коротал время, глядя вдаль над головами толпы. Узки горизонты Лондона… скопление жилых домов, цеховых зданий, гостиниц, мастерских и складов, теснившихся возле реки, уносившей товары в дальние страны, которых большинство лондонцев никогда не увидит. Здесь шлифовали линзы, делали часы, выдували стекло, резали камень, кроили ломтями мясо и сушили его. Живой уголок земли, кишащий жизнью, словно забытый под жарким солнцем свиной окорок.

Зрелище очевидным образом не доставляло Джорджу Кларенсу удовольствия, хотя Уорик не мог понять, что было тому причиной: напор толпы или какая-то внутренняя заноза. Ричард заставил себя улыбнуться, когда его зять посмотрел через плечо и выпрямился.

– Когда я стоял наверху стены, мне показалось, что здесь рычат львы или медведи, – проговорил Уорик. – Не могу даже представить, как вам пришлось здесь, внизу.

Муж его дочери повел было плечом, но вовремя вспомнил про хорошие манеры.

– Эти лондонцы – горлопаны и наглецы, – заявил он. – И особой чистотой не отличаются – во всяком случае, некоторые из них. Мне тут уже предлагали с дюжину разных кушаний за монетку… Кругом попрошайки, сорванцы и… – Джордж повел рукой за отсутствием слова, способного описать окружавшее их разнообразие.

– Благодари Бога, что они орут вместе с нами, – заметил его тесть. Подобно сопровождавшим его рыцарям, он был далеко не в восторге от напора толпы, слишком уж похожей на морскую волну, способную вдруг вырасти и унести человека в свои глубины неожиданно для него самого. – Видел бы ты, Джордж, как они кипели злобой и ненавистью, когда лорд Скейлз лил им на головы греческий огонь в какой-то дюжине ярдов отсюда. – Уорик поежился, вспоминая охваченных пламенем мужчин и женщин, их вопли, раздававшиеся до тех пор, пока голоса не захлебнулись пламенем. Лорд Скейлз не пережил той ночи – тюремщики отступили в сторону и впустили толпу в его камеру.

– Вы уже поговорили с королем, сир? – аккуратно спросил Джордж.

Он не привык употреблять это слово в отношении Генриха Ланкастера. Ричард отвернулся от ликующей толпы и хлопнул зятя по плечу.

– Говорил, – непринужденно солгал он. – Король смертельным образом ослабел после заточения, но я рассказал ему о твоей службе, и он одобрил ее. Когда изготовят новую печать Ланкастеров, которую можно будет приложить к грамоте, тебя назначат вторым наследником престола после его сына, Эдуарда Ланкастера.

Джорджу Кларенсу было двадцать лет, и всего несколько месяцев назад, на море, он пережил смерть своего первенца. Виноватым в ней он считал своего брата, короля Эдуарда, и гнев пропитывал его целиком и наполнял до краев в такой мере, что по временам казалось, будто места для чего-то другого в нем уже не остается. Услышав эту новость, он склонил голову:

– Благодарю вас, сир. Вы верны нашему договору.

– Конечно, – ответил граф. – И мужу моей дочери! Джордж, ты по-прежнему нужен мне. И не в последнюю очередь из-за тех людей, которых ты можешь вывести в поле. Ты – герцог Кларенс. Твой брат – пусть он больше и не король – остается герцогом Йоркским. И он опасен. Каждый день, потерянный нами здесь, предоставляет Эдуарду возможность набрать новое войско. И я предпочту выехать против него с половиной собственной рати и застать его неготовым, чем дожидаться нового Таутона. Избави нас Бог от подобной участи!

Уорик заметил, что выражение на лице его зятя сделалось отстраненным, как только молодой человек представил себе новую встречу с братом. Глубина потери и ярость в душе Кларенса сошлись, словно в фокусе, на одном человеке, назвавшем его предателем и заставившем бежать.

Дочь Ричарда Изабел рожала своего ребенка под брызгами морской волны, и из-за этого холода потеряла свою дочь. Уорик не замечал прощения в глазах Джорджа, герцога Кларенса, и был благодарен ему за это.

– Будь терпеливым, – посоветовал граф, понизив голос.

Зять бросил на него косой взгляд, стараясь понять сказанное. Освобождение из застенка подлинного и законного короля – Ланкастера – казалось сценкой, исполненной для толпы труппой уличных комедиантов… горящей ветвью, опалившей город, чтобы воспламенить факелы простонародья.

Но теперь дело было сделано, и они могли гнать свое войско на север, чтобы застать Эдуарда врасплох.

* * *

Королева Элизабет Йоркская охнула, чуть скривилась и, тяжело, даже с присвистом, дыша, устремилась вперед по дорожке возле Вестминстерского аббатства. Дочери поспешали за нею – три испуганных и близких к слезам девочки, разделявших настроение своей матери.

Беременность королевы сделалась настолько заметной, что ей приходилось теперь поддерживать распухший живот рукой и ходить вперевалку, скорее как подвыпивший моряк, чем как жена короля Эдуарда.

Холодное дыхание сушило горло, однако она все равно урывками костерила своего мужа. Младенец, брыкавшийся в ее чреве, станет ее шестым ребенком. Она понимала, что находится в опасной близости к родам, но, пыхтя, подвигалась вперед, ощущая различия в своем состоянии, говорившие ей о том, что у нее будет мальчик. Ее дочери росли в чреве, ничем не докучая своей матери, однако, вынашивая сыновей, Элизабет испытывала по утрам приступы такой рвоты, что в глазах ее проступили крохотные кровавые звездочки, а на щеках появились пятна. Она смела надеяться на появление на свет принца и наследника.

Ее мать, Жакетта, оглядывалась назад всякий раз, когда с губ Элизабет с шипением срывалось недоброе слово, и укоризненно хмурилась. Жидковолосая и бледная в свои пятьдесят пять, она пережила двоих мужей и родила четырнадцать детей, не утратив при этом манер и акцента своего детства, проведенного в герцогстве Люксембургском. Королева в раздражении закатила глаза к небу и прикусила губу.

– Мы почти пришли, моя голубка, – проговорила ее мать, – осталась какая-то сотня ярдов, не больше. И тогда мы будем в безопасности до тех пор, пока за нами не приедет твой муж.

Элизабет уже не хватало воздуха, чтобы ответить. Она посмотрела вперед на приземистое здание из серого камня, возведенное на земле аббатства. Убежище. Здание это пугало ее, казалось крепостью или даже тюрьмой, невзирая на плющ, которым уютно поросли его стены. Прежде королева едва замечала его существование, однако теперь аббатство внезапно сделалось ее единственным шансом на безопасность.

Она сумела сохранить самообладание, когда в столице объявился Ричард Уорик со своей ратью бандитов и заморских наемников. И в тот самый момент, когда граф Уорик вступал в Тауэр, чтобы освободить короля Генриха, Элизабет без всякого шума и фанфар велела подать свой барк, вышла вместе с детьми и матерью на берег реки и приказала выгребать вверх по течению. Сердце ее до сих пор болезненно замирало при мысли о том, насколько близким было несчастье и каким знатным трофеем стала бы она для Уорика. И все же Элизабет не запаниковала – и в результате этого добралась до единственного места, куда не посмели бы явиться враги.

Маленькая крепость была построена не для того, чтобы сулить надежду, но для того, чтобы даровать минимальное утешение в горькой нужде. Однако покровительство Церкви было отчаянно необходимо Элизабет, находившейся в преддверии родов, тем более когда этот ее муж, этот дурак, оказался в отлучке и не мог защитить ее. Мысль эта заставила королеву глубоко, со свистом, вздохнуть, остановиться и немного постоять, упершись руками в колени, чтобы чуть отдышаться, прогнать этот жар со своего лица. Струйка пота сбежала по ее щеке, оставив темное пятнышко на камне под ногами.

Ей оставалось только глядеть на это пятно.

– Мы уже почти пришли, – заворковала ее мать. – Осталась самая малость, ma cocotte, моя курочка. Смотри-ка, вот один из младших братьев ждет у двери. Пойдем, дорогая. Ради памяти твоего отца.

Монах круглыми глазами смотрел на королеву, ее мать и трех юных принцесс в дорожной одежде, дружно пыхтевших, как будто они пробежали целую милю. Взгляд его обратился к огромному животу Элизабет, и он, покраснев, в смущении уставился на собственные ноги.

– Я прошу убежища, – официальным тоном между двумя выдохами проговорила королева, – для себя, моей матери и моих дочерей. Разрешите нам войти в аббатство.

– Миледи, я должен вызвать свого господина с того места, где он сейчас находится. Прошу вас, подождите, пока я сбегаю за ним, – отозвался монах.

– Non! – решительным тоном вскричала Жакетта, ткнув его в грудь. – Ты здесь брат-привратник. Запиши нас в свою книгу и позволь нам войти! A после этого можешь бегать за кем угодное. Живо, monsieur!

Ощутив головокружение, Элизабет прикрыла глаза, ощущая облегчение от того, что может доверить своей норовистой матери управляться с деталями. Она припала к дверному косяку, пока молодой монах, запинаясь и извиняясь, нес огромный, переплетенный в кожу том вместе с пером и чернилами. Передав принесенное Жакетте, он поспешил обратно за конторкой.

Элизабет посмотрела вдаль, и ее обостренное внимание привлек донесшийся от реки крик. Кричать мог какой-нибудь обыкновенный лодочник, а могли и преследователи, заметившие ее отсутствие в собственных покоях. Возможно, они не ожидали, что королева Англии так быстро сорвется с места без багажа и без слуг. Она опередила врагов и теперь находилась настолько близко к безопасности, что оставалось только зарыдать или лишиться чувств.

– Мама, это они, – сказала она.

Жакетта выронила книгу на землю и резкими движениями принялась листать пергаментные страницы, заполнявшиеся в течение столетий. Добравшись до чистой, старая женщина обмакнула перо в чернила и, брызгая ими, записала на ней имена и титулы всех пятерых. Пока она писала, явился монах с высокой конторкой, сгибаясь под тяжестью чугуна и дуба. Он без особой радости воззрел на невысокую старушку, по-детски усевшуюся на траву с пером в руке, поставил свой столик и почтительно принял от нее книгу.

Элизабет услышала еще один крик и на сей раз увидела группу бегущих мужчин, облаченных в кольчуги и с мечами на боку.

– Так, значит, убежище уже даровано нам? – потребовала она ответа у монаха, не отводя глаз от приближающейся группы.

– Пока вы остаетесь на священной земле – отныне и до конца времен. С этого момента ни один мужчина не вправе войти сюда. – Он проговорил последние слова, полностью осознавая, что его слышит группа преследователей, уже обступавших дверь. Элизабет втолкнула своих дочерей и мать внутрь аббатства и только потом, из сумрачного помещения, оглянулась назад. Молодой монах, с ее точки зрения, проявлял удивительную отвагу и продолжал говорить. Должно быть, вера наделяла его храбростью.

– Любой муж, дерзнувший нарушить священную неприкосновенность, будет объявлен преступником и отлучен от Церкви, от святого причастия. Ему не будет позволено вступить в брак и быть похороненным на освященной земле, но он будет страдать живым и после смерти всю вечность, будет проклят в этом мире и будет гореть в следующем.

Угрозы эти предназначались людям, смотревшим в дверь на Элизабет. И лишь когда она убедилась в том, что никто из них не последует за нею, только тогда она повернулась и ушла, исчезнув в полумраке. Родильные схватки начались, едва она отошла от двери на дюжину ярдов, и ей пришлось подавить крик, чтобы не услышали враги.

– За это я Эдуарда не прощу, – прошипела королева, когда мать взяла ее под руку, чтобы принять на себя часть ее веса. – Где его носит, чертова дурака?!

– Шшш, моя курочка! – попыталась успокоить ее Жакетта. – Твой муж сделает все возможное, чтобы избавить нас от этой напасти, и ты это знаешь. Он – настоящий мужчина! Теперь ты в безопасности, а это самое главное.

Они направились в глубь аббатства, предоставившего им убежище, и мать опустила руку на выпяченный живот дочери. Опустила – и, охнув, отдернула, словно обожглась.

– Роды…

– Начались? Да, думаю, так и есть, – кивнула королева. – Вся эта суета и беготня заставила его поторопиться.

К удивлению Элизабет, ее мать усмехнулась:

– Этот детина, твой муж, заслуживает сына. Наверняка будет мальчик. Вот что, пошлю я этого монашка за аббатом. Нам нужны повитуха и отдельная комната, в которой можно родить.

– Я боюсь, – проговорила королева дрогнувшим голосом.

– Почему? Разве я не родила четырнадцать живых детей? И о родах, моя голубка, знаю не меньше, чем любая повивальная бабка.

– Какое-то место неприятное… Тут так холодно и темно…

Они оказались у двери, и Жакетта открыла ее, пропуская вперед свою дочь и не размышляя о том, что за ней окажется, – просто потому, что впереди было светлее, чем в коридоре. Голоса ее внучек сделались более громкими, когда они оказались в обшитом деревянными панелями уютном кабинете, пропахшем воском, сальными свечами и потом.

– Похоже, это помещение нам подойдет, – сказала Жакетта. – Здесь как-то привычнее. И помни, что ты находишься на священной земле, любовь моя. Родиться в столь святом месте – великое благословение.

Элизабет охнула, ощутив новую схватку, и отдалась попечению матери.

3

Джаспер Тюдор спрыгнул с коня прямо посреди оживленной рыночной толпы и не оглядываясь пошел прочь. Краснорожий мясник рявкнул ему в спину, что негоже, мол, бросать лошадь прямо посреди чертовой дороги, однако не был удостоен ответа.

– Следуй за мной, парень, – окликнул Джаспер племянника через плечо. – Живо!

Генри перебросил поводья мяснику, заметив, как в крохотных глазках того зреет и копится гнев.

– Ой! Ну нельзя же… Эй! – Младший Тюдор торопливо спешился, не собираясь потерять дядю в толпе. Джаспер ушел довольно далеко вперед – размашистая походка и суровое выражение на его лице разгоняли по сторонам ранних торговцев, заполнявших рыночную площадь в Тенби. Как только взошло солнце, они высыпали на площадь отовсюду, с блюдами, полными свежевыпеченных хлебов или корзинами только что пойманной рыбы. Они как будто ощущали, что Джаспер готов пройти сквозь них – или по ним, если они не поторопятся отойти.

Генри услышал за спиной новые крики, не похожие на голоса торговцев: крики, полные возбуждения, голоса охотников, увидевших его – свою дичь. Юноша пригнул голову и плечи, стараясь убавить себе рост. Он считал, что в толпе им ничего не грозит. В конце концов, на булыжной мостовой не остается следов…

Сердце младшего Тюдора захолонуло от страха, когда он оглянулся и увидел головы людей в кольчугах и панцирях и с обнаженными мечами в руках. Яростные крики и грохот рушащихся прилавков, казалось, раздавались уже совсем рядом. Генри даже представилась чья-то рука, хлопающая его по плечу и останавливающая его. Подросток заставил себя признать, что у них остается неплохой шанс погибнуть как раз в тот момент, когда он начал считать, что им удастся ускользнуть. Но когда твоя жизнь в опасности, времени на желания и фантазии попросту не остается. Генри не мог позволить себе той слабости, присущей беднякам, мечтающим о справедливости, даже поднимаясь на эшафот, даже ощущая грубую удавку на своей шее. Он не позволит себе такой глупости. Их преследовали жестокие, безжалостные люди, и мальчик понимал, что они тысячу раз предпочтут вернуться к графу с бездыханным телом, чем с пустыми руками.

Часто дыша, Генри стремился вперед. Прошлый титул не предоставлял его дяде Джасперу никакой защиты со стороны закона. В качестве обыкновенного человека старший Тюдор мог быть арестован и отдан под пытку любым королевским офицером. Конечно, потом соберется суд, чтобы заслушать его обвинителей, однако, учитывая, что свидетельствовать против него будет граф Герберт, в приговоре можно не сомневаться. Но более вероятно, что дядю Генри зарубят преследователи или же он получит в спину арбалетный болт. Младший Тюдор рысил следом за человеком, полностью не знакомым ему во всем, кроме имени, взвешивая собственные шансы погибнуть вместе со своим спутником. И он решил, что пред самым концом у него все еще остается кое-какая возможность выжить. Настанет такой момент, когда ему представится шанс шагнуть в сторону и раствориться в толпе или даже сдаться одному из стражников графа, знающему его в лицо. К собственному удивлению, Генри обнаружил, что мысль эта очень неприятна ему. И все же он не был готов умереть за совсем не знакомого ему человека, пока существует возможность выжить и начать строить новые планы.

Генри не отрывал глаз от спины дяди, прокладывавшего извилистый путь в толпе. Наконец Джаспер, проходя мимо подмастерья, несшего на плече свиную тушу, толкнул его так сильно, что тот оступился. И когда подручный мясника повернулся, чтобы погрозить кулаком, младший Тюдор зашел ему за спину и звонко шлепнул по свиной ноге. Вознегодовавший ученик мясника начал поворачиваться в другую сторону, но Генри уже проскочил мимо, едва успев заметить, что дядя исчез за дверью аптекарской лавки.

Оказавшись у двери, мальчик помедлил и бросил взгляд на людную улицу. Стражники графа маячили вдалеке. Они были полны решимости продолжать погоню, и Генри показалось, что он слышит их крики. Он чувствовал, что может продолжать эту веселую пляску весь день, однако не имел особого желания выкладываться до изнеможения. Гавань находилась в нескольких сотнях ярдов отсюда – за утесами и рядком лавок у их подножия. А аптека явно представляла собой крысиную нору, из которой не было второго выхода. Люди графа поймают их. Генри глубоко вздохнул, стараясь успокоиться. Возможно, уже пришло время сдаваться. Его ждут основательные побои, однако ему уже случалось переживать их…

Размышления его прервала жилистая рука, протянувшаяся из двери, ухватившая его за ворот и втянувшая в недра лавки. Юный Тюдор заворчал, рука его потянулась к поясу, к кинжалу, но тут он ощутила на ней сильные пальцы, а посмотрев вверх, увидел перед собой дядю.

– Неужели ты не мог не замирать перед этой дверью с открытым ртом, а, парень? – проговорил Джаспер; он покраснел и часто дышал, но улыбался, хоть и криво, и глаза его были веселыми. – Пошли.

Ощущая на руке ладонь дяди, Генри, неловко ступая, миновал ряды стеклянных посудин и бутылок, выстроившихся по обеим сторонам прохода. Полки были настолько заставлены всяким товаром, что и прохода, собственно, почти не было, и старший Тюлор то и дело отклонялся от прямого пути, чтобы попасть к прилавку. В помещении изрядно воняло уксусом или какой-то еще не менее едкой субстанцией. Генри старательно зажимал нос, стараясь не чихнуть, и вполуха прислушивался к голосам погони. Дядя заговорил с аптекарем, и юноша посмотрел на них.

– Мастер Амброз? – спросил Джаспер. – Доброго вам дня и Господнего благословения. Вы не забыли меня? Еще помните мое имя?

– Полагаю, что помню, милорд, – ответил аптекарь без особой радости на лице. Невысокий человек этот был лыс как коленка; его бледную, в веснушках, кожу выбелили годы, проведенные вдали от солнца, под крышей лавок. Он немного напоминал одну из тех странных рыбин, глазевших из закупоренных пробками банок, стоявших на верхних полках. Когда старик улыбнулся, Генри заметил, что у него очень короткие зубы, превратившиеся в пеньки, едва выступавшие над деснами.

– А это мой племянник, Амброз. Пожалуй, я был немного младше его, когда в последний раз заглядывал в твою лавку, – продолжал старший Тюдор, и Генри со стариком обменялись напряженными взглядами. Этого хватило, чтобы осторожность аптекаря всплыла на поверхность.

– Э… новый граф, как говорят, – мстительный молокосос, милорд, – проговорил старик, скривившись так, будто ему в рот попало что-то невозможно кислое. – Если меня обвинят в укрывательстве человека, объявленного вне закона, то отберут все – жизнь, лавку, все прочее имущество… Мне очень жаль, милорд. Я хорошо знал вашего отца и понимаю, что он хотел бы, чтобы я помог его сыну, но…

Многословие аптекаря вывело Джаспера из себя:

– Мастер Амброз, я ничего не прошу у вас, кроме того, чтобы вы посмотрели в другую сторону, когда мы воспользуемся вашей дверью в подземный ход.

Испуганный старик наморщил бледный лоб.

– Но эта странная дверь заколочена почти двадцать лет, – проговорил он, потирая рукой лицо, на котором начинали проступать капельки пота.

– Пусть так. Мастер Амброз, меня преследуют. Эти люди перекроют все подходы к гавани. Только так я смогу пройти мимо них к кораблю, который ждет меня. Вы не услышите больше обо мне, если только не возникнет возможность вознаградить вас за молчание. А теперь прошу вас отойти в сторону.

Шаркнув ногами, аптекарь сделал шаг в сторону и чуть поклонился Джасперу, когда тот приподнял подвешенную на петлях крышку прилавка и рванулся вперед, поманив за собой Генри.

– Занимайтесь своим делом, мастер Амброз. Меня здесь не было. – Старший Тюдор зашагал между штабелями деревянных ящиков и мешков, ожидавших своего часа. На ходу он прихватил с собой полоску железа, которой можно было воспользоваться как рычагом, и теперь вертел ее в руке.

Лавка оказалась удивительно длинной. Оштукатуренный потолок над головой беглецов сменился грубым камнем, как будто помещение было вырублено в скале. Поспешая за дядей, Генри кивнул в такт своим мыслям. Он слышал о том, что контрабандисты в Тенби пользуются подземными ходами. Да и старик явно не был удивлен просьбой.

Наконец, Джаспер оказался пред дощатой ветхой стенкой, преградившей им с племянником путь. Оба вздрогнули и примерзли к месту, когда из лавки до них донеслись громкие голоса.

Времени почти не оставалось. Старший из беглецов воткнул железку в щель между досками и навалился на нее, отдирая доски от гвоздей. Затем потянул оторванную часть перегородки на себя… и деревяшки развалились в его руке, подняв облако пыли… Дохнуло холодком, к которому примешивался запах плесени.

Открывшийся пред Тюдорами туннель зиял чернотой, а стенки его поросли скользкой на ощупь гнилью. Джаспер, не колеблясь, нырнул в темноту. Генри хватило времени, чтобы услышать за спиной крик: «Вон там! Сзади!», прежде чем он сорвался с места, дыша так часто, что у него закружилась голова. Время сдаваться еще не наступило, и спасение уже маячило впереди. Дядя его бежал вперед вслепую, не сворачивая, – сотню ярдов, затем другую, третью, как если б он был уверен в том, что они не могут наткнуться на поворот или на какую-нибудь преграду. Генри с трудом держался у него за спиной, хотя ужас наделял его ноги крыльями. Только б не отстать! Его дядя бежал, чтобы спасти свою жизнь, и не мог позволить себе расслабленности.

Первый поворот возник впереди так внезапно, что Джаспер врезался в грубый камень, лишивший его дыхания и заставивший вскрикнуть от боли. Генри услышал, как дядя прошипел под нос какие-то слова, а потом они снова двинулись по проходу, уже в такой темноте, что не видно было собственных рук, протянутых вперед и ощупывавших воздух.

Джаспер шел, негромко считая и ведя пальцами по стене, пока та не исчезла. Звуки погони постепенно стихли, а когда беглецы повернули еще раз, их буквально придавило безмолвие. Генри ощутил какой-то покой – здесь ничто не отвлекало его. Было прохладно и тихо, пахло камнем и глиной – это было место, лишенное жизни, лишенное звука… может быть, место смерти, но вместе с тем и покоя. Подросток улыбнулся в уединении, создаваемом тьмой, внезапно ощутив полное довольство собой. Его дядя к этому времени уже основательно запыхался, но все шел вперед, бормоча какие-то числа, и наконец Генри заметил какие-то серые линии в царившей впереди черноте. Впереди забрезжил свет, и Джаспер снова перешел на бег. В конце концов перед ними оказалась крошечная дверца, растрескавшаяся и заросшая папоротником и ежевикой. Она была заложена на засов, и старший Тюдор без малейших колебаний поднял его и настежь распахнул дверь.

Солнечный свет ослепил их с племянником. Если б в этот момент их поджидал выставленный возле двери караул, обоих беглецов похватали бы, словно цыплят. Тем не менее врагов рядом не оказалось, и Генри с удивлением уставился на галечный пляж. Дверь находилась в глубине узкой расселины в одном из окружавших гавань утесов, и ее было трудно заметить со стороны воды. Посреди гавани покачивалось на якорях с полдюжины судов. Под крики чаек над головой юноша и его дядя подобрались к краю скалы и осторожно посмотрели в сторону причала.

По нему расхаживали стражники: четверо, в ливреях дома Гербертов. Они были настороже и при оружии, однако больше посматривали на ведущую к городу дорогу. Генри ощутил на себе взгляд Джаспера и, посмотрев в глаза дяди, увидел в них веселье и облегчение.

– Видишь ту лодку? – проговорил старший Тюдор. – С вымпелом, на котором вышит олень-рогач? Это моя. Она доставит нас на тот вон славный корабль со шкафутом. Понятно?

Он дождался, пока племянник кивнет, и хлопнул его по плечу:

– А теперь вот что. Ты, наверное, уже заметил, что у двоих из них за плечами арбалеты. Так что бежать к лодке бессмысленно – они подойдут поближе и всадят в наши спины по болту, прежде чем гребцы спустят весла на воду. Значит, нам придется идти медленно, прогуливаться, может быть, по одному. Понятно?

– А откуда этот олень? – спросил Генри, заметив, что его дядя удивленно нахмурился, бросив новый взгляд на стражника, прохаживавшегося едва ли не в паре сотен ярдов от них.

– Это старый рогач, парень. Я, как и мой брат, твой отец, родился в Хартфордшире, стране оленей. Так пошли же!

Джаспер подтолкнул племянника вперед, однако тот остался на месте и с упрямым видом переспросил:

– Олень?

– Это герб графства! Ну, и небольшая шутка к тому же, потому что на меня всю жизнь охотятся, как на оленя. Как и сейчас – на тот случай, если ты об этом забыл. – Дядя еще раз подтолкнул племянника.

– Подожди, – отрезал подросток, отодвигаясь. – Моя мама была англичанкой. И если отец мой родился в Англии, то как я могу оказаться валлийцем?

Выражение на лице его дяди сделалось менее строгим, и при всем безумии ситуации, при том, что за ними гнались солдаты и на пристани их ожидали стражники, он рассмеялся. Но поскольку сын его брата говорил искренне, он ответил:

– Разве ты не знаешь? Место, где ты родился, ничего не значит. Ты есть то, из чего состоишь – из крови и плоти, к котором принадлежишь. А где ты родился… это важно лишь для того, чтобы платить подати. Мы, Тьюдуры, – валлийская порода, сынок. – Джаспер подчеркнул интонацией их имя, странное для слуха Генри. – Этим именем звали моего отца. Твои предки были рядом с Глендуром[7], когда тот восстал против знамен с белым английским драконом. Поэтому я чту его память, хотя англичане и разбили его. Они всегда были жестоким народом. Ну а если место рождения действительно что-то значит, не забывай, что родился ты в замке Пембрук!

Заметив, что мальчик по-прежнему встревожен, дядя хлопнул его по плечу:

– Видишь ли, в твоих жилах течет та же самая кровь, что и в моих, – немного французской, немного английской, а в основном лучшая уэльская кровь, когда-либо проливавшаяся за правое дело. Ты уже пробовал бренди или ячменную?

Генри отрицательно покачал головой.

– Ну, тогда не стану объяснять тебе преимущества смешения. Помни одно: люди, в жилах которых текла твоя кровь, поднимали знамя короля Кадвалладра, знамя с красным драконом, Драйг Гох. Красным, словно роза Ланкастеров, – скажи, разве не поэтично выходит? И это важно, парень. Важно, чтобы ты не посрамил всех людей, носивших твое имя, своих родных, которые уже ушли отсюда и ждут нас обоих. И я не хочу, чтобы ты не мог смотреть им в глаза, когда мы увидимся с ними. – Генри с удивлением заметил слезы на глазах Джаспера. – Жаль, что тебя нельзя познакомить с моим отцом. Вот я смотрю на тебя, отважного молодого человека – последнего в своем роду. Гордись своими предками. Понятно? А теперь пора идти, готов ты к тому или нет.

Дядя еще раз высунулся из-за скалы, чтобы посмотреть на освещенный солнцем галечник и песок, на искрящееся светом синее море. Солдаты прошли чуть дальше и теперь находились в трех сотнях ярдов от того места, где стояли оба Тюдора. Джаспер улыбнулся:

– Мой брат, Генри, не был дураком. Он умел обыгрывать меня в шахматы, не приложив заметных усилий. И поэтому, когда я прикажу его единственному сыну бежать к лодке, этот сын побежит, понятно? Умный сын моего брата, этот юный Тюдор, не станет обсуждать приказ. Он побежит так, как если б все черти ада погнались за ним – что недалеко от истины.

– Ты же сказал, что я должен идти спокойно, – возразил Генри.

– Я передумал. Если ты будешь идти шагом, то наверняка снова начнешь возражать мне. Не думаю, что я сумею снести подобное оскорбление. – Старший Тюдор усмехнулся, однако в обращенных к нему глазах молодого человека ответного веселья не было: племянник внимательно вглядывался в его лицо.

– Тебе нужно идти первым. Ты устал, – сказал юноша. – И если нас заметят, ты окажешься слишком медленным.

– Спасибо за заботу… – начал Джаспер, но Генри решительно качнул головой:

– Это не забота. Я не уверен в том, что гребцы в твоей лодке примут меня, если ты не будешь рядом. Тебе следует идти первому.

Дядя с удивлением посмотрел на племянника и помотал головой из стороны в сторону, словно не веря собственным ушам. Наконец он сжал губы в тонкую линию, а потом произнес:

– Вот что, парень. Вперед. Беги, или, видит Господь, я сам убью тебя.

С некоторым усилием он вытолкнул Генри на освещенный берег. Раздражению Джаспера еще больше поспособствовало то, что мальчишка почти немедленно заметно опередил его, словно заяц, бросившийся к кустам. Пожилой беглец не смел оглянуться, чтобы посмотреть на бредущих по берегу стражей. Встревожить их мог уже сам звук бегущих ног. Вот оно! За спиной его раздался крик.

– Отчаливайте! – крикнул старший Тюдор, обращаясь к своим людям. Первый помощник немедленно бросился перепиливать смолёный канат, привязывавший суденышко к железному столбу, и шлюпка едва не опрокинулась, когда все шестеро моряков бросились разбирать весла. Корабельный катер был узок, строили его скорости ради.

Отстававший шагов на десять Джаспер увидел, как Генри бросился всем телом вперед и ждущие руки подхватили его в воздухе. «Парню повезло уже в том, что он не проломил борт и не потопил всех нас», – промелькнула шальная мысль в голове старшего беглеца, переполненной страхом и возбуждением. Дыхание его скрежетало, ноги отяжелели и сделались неловкими. Он буквально кожей ощущал топот сапог по камню за спиной и рассчитывал в любое мгновение получить болт между лопаток. Оказавшись на краю причала, Джаспер последовал примеру племянника и слепо бросился вперед. Плавать он не умел, поэтому ему показалось, что он завис в воздухе на целую вечность.

Борт шлюпки встретил его крепким ударом в живот. Ноги старшего Тюдора свесились в холодную воду, и матросы с криками одобрения потянули его к себе. Они не могли грести, пока часть его тела покоилась в воде. Джаспер рухнул на дно шлюпки, задыхаясь и хохоча от того, что над ним ползли белые облака по синему небу, и он видел их, будучи живым и здоровым.

– Гребите! Только пригнитесь! – прокричал он.

На берегу тупо щелкнули тетивы арбалетов, и один из его французских гребцов с криком схватился за грудь. Выпавшее из рук этого человека весло стукнулось о весло следующего гребца. Джаспер ощутил, как дернулась в сторону лодка, понимая, что она вот-вот подставит борт под прицел арбалетчиков, превращаясь в идеальную мишень.

Он приподнялся, заметив, что племянник взял за плечи умирающего, опустил его на дно лодки, взялся за освободившееся весло – и немедленно принялся грести быстрыми и аккуратными движениями, окуная весло в воду и сохраняя на лице полное спокойствие.

Сидевший за ним матрос ругался в бессильной ярости, впрочем, не бросая грести, отметил Джаспер. Очевидно, этот парень дружил с пострадавшим. Оставаясь на грани гнева и слез, француз старательно налегал на весла вместе со всеми остальными, не забывая при этом костерить Генри Тюдора.

Раскачивавшийся на волнах нос лодки вернулся в правильную сторону, и Джаспер заметил, как скользнул под воду рядом с бортом пущенный с берега болт, оставив за собой пузырящийся след. Гребцы превосходно знали муки и лихорадку, ожидавшие их в случае попадания, и поэтому уходили от пристани длинными гребками, пригнув побагровевшие лица.

Полежав на спине, Джаспер Тюдор приподнялся на локте и, упершись рукой в банку, посмотрел вперед, на выраставший перед ними корабль. Судно было названо в его честь. За «Пембрук» платил французский король, и управлял им набранный из французов экипаж, однако Джаспер успел полюбить свое суденышко. От носа до кормы в нем укладывалось девяносто футов и шесть дюймов, а ширина составляла двадцать футов и четыре дюйма. Под большим треугольным парусом располагались скамьи для гребцов – на тот случай, если не будет ветра. Построенная во Фландрии галея была узкой и быстрой, и Джаспер не сомневался в том, что на всем валлийском берегу ни одно судно не сумеет поравняться с ней в скорости.

– Скажи, верно, красотка? – обратился он к племяннику, не отвлекавшемуся от гребли. Однако какой-то частью души старший Тюдор не забывал о глухой ярости, владевшей матросом, сидевшим позади Генри. Он, Джаспер, рисковал жизнью не затем, чтобы его племянник пал жертвой драки или подлого удара ножом. Тяжело вздохнув, старший Тюдор нащупал в кармане свой собственный нож – острый и короткий, чуть длиннее его большого пальца.

Со своего места у весла Генри мог видеть удалявшийся берег. Стражники, выставленные молодым графом, превратились в крохотные фигурки на причале, все еще смотревшие вслед шлюпке и, возможно, уже задумывавшиеся о собственных перспективах на будущее, после того как бежали оба Тюдора.

Джаспер заметил, что Генри улыбнулся и глубоко вздохнул, наполняя морским воздухом узкую грудную клетку. Мальчишка заметно устал, однако его дядя видел, что он хочет закончить взятое на себя дело, и не мешал ему. Когда они оказались рядом с корпусом «Пембрука», гребцы убрали весла, и им перебросили швартовочные концы. Лодку самым надежным образом закрепили у борта. Джаспер дал знак племяннику подниматься и тут же заметил, как, охваченный гневом, сидевший за Генри моряк вскочил с места и протянул руки к мальчику. Пока француз еще совершал свое движение, старший Тюдор толкнул его плечом. Матрос взмахнул руками и с шумным плеском полетел в воду.

– Все остальные – на борт! – рыкнул Джаспер. – И глядите за тем, чтобы с этим мальчиком, моим племянником, ничего не случилось – в жилах его течет королевская кровь. Внимательнее смотрите за ним – или будете болтаться у меня на рее.

Босые и сильные матросы быстро поднялись на борт. Старший Тюдор заметил, как они показывают Генри те места, где лучше прикасаться к канатам, чтобы грубая пенька не ранила его мягкую кожу.

Джаспер посмотрел за борт и с удивлением заметил там французского моряка, выгребавшего без признаков паники на лице. Плавать умели немногие из его людей, однако те из них, кто рос на берегу моря, часто еще в детстве научились плавать и нырять.

На лице моряка не видно было гнева. Он прекрасно понимал, кто именно толкнул его за борт, и темперамент его остудило море.

– Милорд, простите меня! – обратился он к Тюдору. – Я оступился, но больше не обеспокою вас.

Джаспер отметил, что матрос правильно считает себя виноватым, возмутившимся против капитана корабля, между прочим. Однако, что он там думает, было не важно. Какое-то мгновение старший Тюдор намеревался позволить ему уплыть к берегу, однако там по-прежнему маячили стражники графа. Матрос знал все: откуда пришел и куда идет их корабль, знал их сторонников и их возможности. Джаспер протянул руку, чтобы помочь моряку забраться в лодку, но когда тот ухватился за нее, своим коротким ножом полоснул его по горлу. Вода мгновенно окрасилась кровью, и матрос осел вниз, в море, с недоуменным выражением на лице.

Тюдор немедленно отвернулся и снова привязал к поясу шнурок с ножом. Затем быстро влез наверх по канатам, обдирая костяшки пальцев о грубые доски, но вместе с тем радуясь свежему морскому ветерку и удаче. Он предпринял эту вылазку для того, чтобы спасти своего единственного кровного родственника, и вся рать Пембрука, все слуги, стражники, охотники и солдаты графа не сумели остановить его. Золото французского короля приятно отягощало его спину, и он похлопал по своей казне. Стыдно возвращать такой заем, когда впереди у тебя Лондон. A в Лондоне нетрудно составить себе состояние, если с умом вложить свои деньги.

– Поднимайте парус, плывем в Бристоль! – скомандовал Джаспер. – Приказываю это властью Генриха Шестого Ланкастера, английского короля.

Англичане и валлийцы из команды корабля разразились приветственными криками. Бретонцы и фламандцы просто пожали плечами и начали поднимать якорь, волочившийся по далекому морскому дну.

4

Одетый в черное Ричард, герцог Глостер[8], присел на верхнюю ступеньку лестницы перед площадкой второго этажа и, подперев ладонью подбородок, опустил локоть на колено. Штаны в обтяжку, которые он носил, были мягко простеганы под каждой ягодицей. Так пришлось сделать из-за того, что он много времени проводил в седле, однако это еще и оберегало герцогскую задницу от заноз. В дублете ему было удобно, а обманчиво свободный камзол предоставлял нужную свободу движениям фехтовальщика. Время от времени он почесывал щеку о высокий воротник, потирая темно-русую щетину о складки полотна. Скоро снова придется бриться, хотя после этой процедуры он чувствовал себя, наверное, так же, как чувствует ощипанный гусь.

Спина опять болела. Ричард шевельнулся, стараясь найти более удобную позу и чувствуя при этом раздражение и досаду. В нормальный вечер веселый разговор и общий смех в таверне должны были, по его мнению, заглушить стоны и ритмичный стук, доносившийся из комнаты на втором этаже. Однако присутствие личной охраны короля Эдуарда, бросавшей многообещающие взгляды на все, что смело шевельнуться или заговорить, постепенно разогнало всех обычных посетителей. Оставшиеся отпетые выпивохи решительным образом ничего не замечали и пропускали кружку эля за кружкой, не поднимая глаз от застеленного тростником пола.

Шум наверху достиг апогея. Каждая нота его проникала сквозь тонкие стены столь же непринужденно, как если б Ричард находился в королевской опочивальне. Девицы в таверне ничего особенного из себя не представляли, подумал герцог, невзирая на все слухи, которые привели королевскую охоту к этим дверям. Однако они воспылали энтузиазмом, узнав о том, кто поведет их наверх. Эдуард был известен своей щедростью, если ему нравилась шлюха и если он ощущал взаимную симпатию. Результаты чего и были теперь слышны. Ричард уже начинал подумывать, что его брат душит одну из девок – если судить по звукам, которые она производила. Отчасти он уже мечтал об этом – просто для того, чтобы она перестала голосить, как лиса в течке.

Это была недостойная мысль, и Глостер негромко вздохнул.

Братец нередко пробуждал в нем самое худшее, хотя и умел изменить его настроение одной улыбкой или словом. Он равным образом вселял трепет в мужчин и женщин.

Когда Ричард стоял рядом с Эдуардом, забытый и ничтожный в его тени, он мог видеть их округлившиеся глаза и трясущиеся руки. Нет никакого позора в том, чтобы преклонить колени, подумал он, особенно пред королем, помазанником Божьим. Подчас Глостеру уже казалось, что люди и созданы для того, чтобы преклонять колени, что им нужен на самом деле только пастух, который оградит их покой и своей дубинкой отгонит угрожающих им волков. А в качестве компенсации Эдуард может сколько угодно развлекаться с их дочерьми, и они не будут возражать.

Ричард покачал головой и покрутил шеей до хруста, ощущая всю мощь своих плеч. В детстве он очень страдал от кривой спины. Отец в качестве лекарства заставил его нарастить такую массу мышц и жил, что он мог перебросить через двор кузнечную наковальню. Боль не ушла и не ослабела, так что каждый день Ричард ощущал, как ее острия вонзаются в его тело, проникая в самые кости. И все же он сделался сильным, как этого хотел его отец, и спустя несколько недель после его восемнадцатого дня рождения мало кто из телохранителей Эдуарда мог сказать, что получил удовольствие от схватки с Ричардом. Тонкий в талии и быстрый, он был думающим воином, внимательно выискивающим место, куда можно нанести удар клинком. Бои с его участием заканчивались быстро, и он знал, что пугал старших своей быстротой и что они ощущали зимний холодок в своих костях. Настоящая весна еще ожидала его.

Ричард позволил себе расслабиться. Если б этого захотел Эдуард, оба Йорка могли бы повести английских и валлийских воинов в великий крестовый поход на богохульных магометан, или на французов, или – да что там – на самый край земли. Трагедия заключалась в том, что его брат предпочитал проматывать свое достояние или же не обращать на него внимания. Эдуард бывал по-настоящему счастлив только в густом лесу или на диких пустошах, со своими собаками, соколами и верной дружиной.

Пребывание в тени короля вовсе не сулило такого веселья, которое воображал себе Ричард, считаясь названым сыном и подопечным графа Уорика. Брат его тогда пребывал в подлинной опасности, окруженный со всех сторон врагами – Ланкастерами. Лишь крепкая десница Эдуарда, лишь его вера и доблесть позволили ему выжить там, где остались лежать десятки тысяч, гния и ржавея в своих неглубоких могилах на Таутонском поле.

Герцог Глостер опустил лицо в ладони, пытаясь не слышать бесстыдные охи, раздававшиеся в дюжине футов за его спиной. Борьба за корону и сохранение ее на своей голове, вне сомнения, представляла собой более благородное занятие. Против них, наконец, восстал даже граф Уорик, перетянув на свою сторону этого изменника Джорджа Кларенса, родного брата Ричарда, – он захватил самого короля Эдуарда и отправил его в застенок. Уорик удержал свою руку от цареубийства – но, кроме этого, ничего хорошего сказать о нем было нельзя. Этот человек ухитрился совершить все разновидности измены, предусмотренные законом.

Из коридора наверху лестницы донесся особый стук. Молодой герцог приподнял голову, прислушался, а затем возвел глаза к небу. Нет, его никто не вызывал. Просто брат забыл снять какую-то часть своего панциря и теперь с полным самозабвением долбил ею в стенку. Ричард не улыбнулся, как обычно поступал в подобных ситуациях. Слишком много дней – нет, уже месяцев – пьяных турниров, схваток, обильных пиров и гульбы с девками провалились в открытую пасть короля Англии. И хотя Эдуард еще не разменял четвертый десяток лет, старый доспех сделался ему тесным в пояснице, вынуждая тем самым раскошелиться на новые панцири, позволяющие вздохнуть.

Сам Ричард сохранял приличествующую худобу, уподоблявшую его живот и грудь вареной седельной коже.

Когда он, будучи наедине с братом, обращал его внимание на эту разницу между ними, Эдуард только ухмылялся, похлопывал себя по животу и говорил ему, что большого человека должно быть много. Это бесило Глостера. Он не знал, в чем дело… в том ли, что мирские увеселения доставались его брату очень легко, или в том, что Эдуарду просто не хватало ума ценить свою удачу и беречь ее. Никто в округе на сотню миль не стал бы отказывать королю в услугах местных девиц и в нужном количестве мехов с вином или кувшинов с пивом, которые он мог усидеть за один раз со своей компанией. Однако Ричард постоянно настаивал на том, что необходимо возвращаться в Лондон и с подобающим достоинством и спокойствием ожидать рождения четвертого ребенка Эдуарда.

– Это будет девчонка, – ворчал Эдуард в Виндзоре, буравя его взглядом на учебном поле.

В тот день у них в руках были только обитые мягкой тканью дубовые посохи. Не договариваясь об этом между собой, братья предпочитали не встречаться с оружием в руках. В самой глубине души Ричард полагал, что обладает нужным умением, а может, и скоростью, чтобы сдержать натиск Эдуарда, однако брат его был истинным мужеубийцей. В каком бы легком настроении ни находился король перед поединком, противников его нередко замертво уносили с турнирного поля. Он был хорош и в бойцовских турнирах, но на поле брани казался разящим архангелом…

Герцог изменил позу и глянул в глубь таверны. Снаружи стемнело, и на огонек сюда забрели несколько местных пропойц. Трое из них заметили королевскую стражу и, пребывая в нерешительности, облизывали сухие губы. Взгляды их метались между кувшинами с пивом и худощавым мечником, перекрывшим доступ на второй этаж и внимательно следившим за каждым их движением. Один из них инстинктивным жестом пригладил челку и, пятясь, исчез за дверью. Двое решили остаться – об их выборе свидетельствовал разворот плеч и подъем головы. В конце концов, они – свободные люди и честно заработали свои монеты. Ричард улыбнулся их отваге, ощутив, как этот мелкий поступок исправил его собственное настроение.

Мир жесток и полон боли. Каждое утро он просыпался с такой болью в плечах, что трудно было даже пошевелиться. Только потягивания и упражнения утихомиривали эту лютую боль до той тупой, с которой герцог проводил остальное время. Он не жаловался, однако терпеть подчас было трудно. Люди живут, страдая, и ничего другого уже не скажешь. Они убивают животных, идущих им в пищу. Их жены умирают во время родов, и даже потом, богат ты или нищ, встав утром от сна, ты можешь обнаружить свое дитя недвижным и холодным, а потом похоронить его вместе с собственным горем в промерзлой земле.

Однако у герцога участь другая – Ричард знал это. Герцог должен каждый день до изнеможения упражняться с оружием в ожидании того дня, когда ему придется выйти на поле брани или просто встать перед другим закованным в железо рыцарем, пожелавшим отобрать у него все, что дорого его сердцу. Это горе познал на себе его отец, обезглавленный на поле неподалеку от собственного замка Сандал.

Руки Глостера редко бывали без лопнувших мозолей, а тело – без синяков. Когда его одолевало слабоволие, такое же, какое владело его братом… когда он мечтал напитать изголодавшуюся плоть, или упиться до потери памяти, или хотя бы дать время на исцеление своим ушибам, дабы просто избавить себя от боли, он всегда твердил про себя молитву, которой научил его на подобный случай бенедиктинский монах: «Non draco sit mihi dux. Vade retro Satana»[9]. Слова эти сделались для него талисманом, и произнесение молитвы всегда возвращало ему спокойствие. Ричард жил в боли, и плоть его всегда противилась его воле. И все же он победит, ибо слаба плоть, а воля могуча, как океан, в котором нетрудно утонуть.

Сидя на своем месте наверху лестницы, герцог, наверное, первым в зале таверны заметил, как внутрь скользнул королевский герольд, закрыв за собой дверь. На груди камзола этого герольда было вышито солнце с лучами – герб короля Эдуарда. Таким людям, как он, не нужно было ни оружие, ни броня: их заменяла власть их господ. Ричард отметил длинный кинжал у него на поясе, а также запыленную кольчугу от горла до бедра, мелькнувшую под камзолом, когда он шагнул в глубь таверны. Недоверчивый тип, подумал герцог, внутренне усмехнувшись. Вдали от городов рассчитывать на защиту закона не приходилось.

Взгляд герольда обежал зал и остановился на Ричарде. Он сделал один только шаг в сторону лестницы, но один из телохранителей короля Эдуарда остановил его.

Глостер махнул рукой, чтобы незнакомца пропустили, однако герольда уже мгновенно избавили от кинжала. Брата охраняли надежные люди.

Герольд, вне сомнения, знал Ричарда Глостера в лицо, даже не нуждаясь для этого в эмблеме – белом вепре, вышитом на груди его черного камзола. Ричард заметил, что глаза его все же скользнули по гербу, пока он попытался поклониться таким образом, чтобы не слететь кувырком с лестницы. Крепкая голова, отметил герцог. Этот воин будет хорош в битве.

– Милорд Глостер, я принес срочные новости для Его Величества короля Эдуарда, – произнес посланник.

– Раз ты знаешь меня, говори. Я передам твою весть моему брату.

Гонец колебался всего мгновение. Расположенный всего в двухстах милях на юге, Лондон готовился к войне. Герольд без отдыха проскакал все эти мили и ссадил место, на котором сидел, до самой кости. Добиваться личного свидания с королем не имело смысла.

– Милорд, граф Уорик высадился возле Лондона и собирает войско. – Понимая, какую реакцию вызовут его дальнейшие слова герольд потупил взор и отвел его в сторону. – Говорят, что с ним герцог Кларенс, милорд.

Напрягшись, Ричард посмотрел на гонца:

– Мой брат Джордж? Что ж, ему всегда недоставало ума… Королева в безопасности?

На коже герольда проступили капельки пота, и он виноватым движением развел руки:

– Об этом вам принесут весть другие гонцы, милорд. Меня отослал из Лондона управляющий двором Его Величества лорд Гастингс. Похоже, что я первым принес эту злосчастную новость.

Ричард заметил, что его собеседник дрожит, но от страха ли, от утомления или просто из-за того, что попал в тепло из ночного холода, он не знал, да его это и не заботило. Герцог резко встал, едва не спустив при этом гонца с лестницы.

– Подожди здесь, пока я не переговорю с Его Величеством. У него могут возникнуть другие вопросы.

Герцог Глостер вошел в коридор и постучал в дверь, уже открывая ее, нисколько не заботясь о том, что он там увидит. Однако в следующий миг он замер с открытым ртом уже на пороге. Голая светловолосая служанка, лежа на животе, стучала в дверь каблуком. Появление Ричарда прервало ее сладострастные стоны, и, взвизгнув, она свернулась клубком и натянула на себя одеяло.

Король Эдуард Четвертый Английский почивал на спине, в глубоком сне и похрапывая. Рука его обнимала еще одну женщину, положившую белую руку на широкую грудь короля.

– Он сказал, чтобы я не останавливалась… – проговорила лежавшая у стены девица, отбрасывая свою обувку и пытаясь поглубже зарыться в одеяла.

Не обращая на нее внимания, Ричард шагнул вперед и пнул ногой своего брата в пятку. Его не волновали забавы Эдуарда, его не смущала наглая нагота брата, толстое и тяжелое тело которого, в своей нескромной откровенности занимавшее почти всю постель, напоминало теперь выброшенную на берег мертвую рыбину.

Теперь им предстояло заниматься другими вопросами. Помедлив секунду, герцог пнул брата еще раз, поцарапав кожу короля краешком шпоры.

– Прекрати, – сонно пробормотал Эдуард. Он начал было поворачиваться на бок, но вдруг ощутил присутствие стоящего над ним мужчины. Под взглядом Ричарда король резкой судорогой перешел от расслабленного покоя к сознанию. Глаза его раскрылись, и он отбросил девушку, собираясь выскочить из постели. Заметив, что рядом стоит его младший брат, с облегчением выпустил из груди воздух, усмехнулся и потянулся к кувшину с вином, ненадежно расположившемуся на краю стола. Затем пробормотал какую-то околесицу, но раздраженный Ричард заговорил первым:

– К Лондону подошла армия под командованием графа Уорика. Джордж, конечно же, с ним. Об Элизабет и твоих девочках ничего не известно. Так что прости. Сойди вниз, если можешь. Я выгоню народ из таверны.

Не говоря больше ни слова, Глостер повернулся и вышел из комнаты. Брат его какое-то время тупо взирал в потолок, а потом взревел и потянулся за своей одеждой. Обе шлюшки вылетели из комнаты без всякой оплаты – впрочем, они и не протестовали с учетом того, что слышали. Натянув шерстяные хозы[10] и нижнюю рубашку, король Эдуард застегнул пуговицы верхней рубахи, еще пропитанной его потом. Потом, раскачиваясь на ногах, он некоторое время стоял возле постели, долгой и плотной струей наполняя извлеченный из-под кровати горшок, после чего снова сел и, взявшись за кожаные ушки, натянул сапоги, высоко задирая ноги. Наконец, плеснул холодной воды себе в лицо и на волосы из другой чаши, поставленной на стол. С медвежьим ворчанием обмакнул в нее лицо, прочистил нос, кашлянул и, тряся щеками, провел ладонью по лицу. Голову короля, над правым глазом, пронзала тупая боль. Его тошнило, а два коренных зуба воспалились и шатались из-за мясного волокна, застрявшего между ними неделю назад. Король уже не сомневался в том, что эти зубы придется вырвать к чертям, пока они не отравили его.

Одевшись, Эдуард уставился на свои латные рукавицы и кольчугу, а также на пластины и завязки поножей. Он привык таскать на себе такую гору металла, что, когда удавалось обойтись без нее, чувствовал себя легким, как мальчишка. Потом с неудовольствием похлопал себя по животу. Жилистая фигура братца Ричарда являлась для него постоянным укором, предметом зависти. Эдуард с каждым днем все больше и больше потел; он понимал, что существенно отяжелел и сделался медленнее. Тем не менее вся необходимая сила еще сохранялась в его спине, руках и ногах. Ну разве нельзя считать законной причиной его охотничьих поездок желание восстановить былую комплекцию?

Он не стал рассматривать внушительную груду бараньих костей, свалившихся на пол вместе со сброшенным им чуть раньше блюдом. Мужчина нуждается в мясе, чтобы драться и скакать верхом. Эдуард по возможности выпрямился, втянул живот и снова похлопал по нему. Так определенно лучше: все-таки в основном это мышцы. Комната внезапно накренилась, и он вздрогнул, ощутив жаркую горечь в горле. Не прикасаясь к разбросанной броне, монарх схватил в руки меч с перевязью, остававшиеся на том месте, где он бросил их, и, выходя из комнаты, удовлетворенно кивнул, убедив себя в том, что пока еще не слишком растолстел.

К тому времени, когда Эдуард спустился вниз, таверна уже вынужденно опустела. Даже хозяину и прислуге велено было исчезнуть куда глаза глядят. Король увидел, как его брат Ричард и гонец с гербом Йорков на груди поднялись на ноги, чтобы преклонить колено в его присутствии. В зале оставался лишь один из его телохранителей.

Эдуард, прищурившись, обвел помещение взглядом. Да, это сэр Дальстон. Есть у него чутье на дичь земную. Король ощутил, как его мысли направились куда-то в сторону – выпитое вино притупляло и замедляло их ход. Он покачал головой, однако внезапное движение вызвало новый приступ головокружения и еще один прилив желчи.

Темное уныние обрушилось на монарха, похищая первый бодрый порыв. Он знал, что еще несколько сотен его сторонников стоят лагерем в соседних полях с борзыми и бульмастифами, королевским кречетом и заводными конями. Друзья и верные лорды примыкали к охоте и оставляли ее после того, как регулярное злоупотребление внушительными количествами мяса, вина и эля превращало их в ослабевших старцев. После этого они возвращались в собственные владения, восстанавливать силы и тешить своих жен. Эдуард же, в отличие от собственных подданных, просто расцветал в подобных условиях.

Помимо родного брата Ричарда, в свите короля находились и другие знатные персоны. В частности, муж его сестры Энтони, граф Риверс, уже несколько утомленный неделей беспрерывных попоек с Эдуардом. Бароны Говард и Сэй присоединись к охоте, вне сомнения, ясно осознавая, что участие в ней может принести им благосклонность короля. Последним из знати к охоте присоединился граф Вустер, известный своей жестокостью по отношению к врагам короля. «Интересно, как поведет себя Вустер, узнав о возвращении Уорика?» – подумал Эдуард. В качестве констебля всей Англии в недавние месяцы Вустер председательствовал на судах над сторонниками графа Уорика и руководил их казнями. Если восстание увенчается успехом, ему не поздоровится. Мысль эта заставила монарха скривиться.

Всего при нем находилось около ста сорока вооруженных людей и примерно столько же слуг, способных держать в руках меч в том случае, если под угрозой оказывались их собственные жизни. Оступившись на лестнице, Эдуард выругался сквозь зубы. Войском, как ни крути, это сборище не назовешь. Но не может же он брать с собой целую рать, когда хочет выехать на охоту или посетить одинокую вдовушку в дальнем поместье! Воспользовавшись мгновением, Эдуард провел рукой по влажным волосам. Король должен иметь возможность разъезжать по своей собственной земле, не приглядываясь к поведению врагов, готовых лишить его короны. Англия всегда казалась такой спокойной, такой надежной страной… Однако она коварна. Посмотрев сверху вниз на брата, монарх подумал, что увидит сейчас в его взгляде презрение, и мысль эта еще более рассердила его. Будучи мальчишками, они и помыслить не могли о короне и о каких-то герцогствах вне герцогства Йоркского. Это он, Эдуард, добыл для них эти почести, возвысил их обоих, вывел за пояса и воротники на свет Божий. И он не заслуживает столь мрачных взглядов со стороны младшего брата. Кем был бы он, Ричард, без него? Второстепенным бароном, напомнил себе король, забытым и канувшим в безвестность.

– Так, значит, Джордж с ним? Наш родной брат? – спросил Эдуард напряженным тоном, вынудившим его закашляться и несколько побагроветь.

Ричард вздрогнул и кивнул:

– Да, он пошел против нас. С лучниками и пехотой из своих владений, не сомневаюсь. Джордж может вывести на поле две-три тысячи человек или даже больше. Как тебе известно, Уорик может сделать то же самое, не обращаясь к союзникам и не поднимая народ по графствам. A кроме того, нас застали врасплох.

– Однако Йорк совсем недалеко от нас, брат мой! – проговорил Эдуард, стараясь, чтобы слова его звучали уверенно, хотя пальцы пьяной гульбы еще стискивали его разум. – Однажды я уже обращался к ним.

Вместо того чтобы вступить в спор, Ричард Глостер ощутил обиду и смятение брата и продолжил уже более мягким тоном:

– Да, Эдуард, они придут сюда именем короля. Иначе не может быть. Я уже разослал наших парней с твоим гербом поднимать наших из уютных постелей. С каждым часом к нам будет присоединяться все больше и больше народа, я в этом не сомневаюсь.

Герцог не стал говорить, что они, скорее всего, опоздали. Гонец из Лондона проскакал две сотни миль за два дня, дюжину раз сменив лошадей на хорошей дороге, совершив истинный подвиг воинского мастерства и терпения. Однако Ричард Глостер был подопечным Уорика и не один год провел в его доме. Он восхищался многими его качествами – среди которых было умение действовать быстро там, где многие приходили в смятение и начинали спорить. В прошлом это не раз приводило к ошибкам – к опрометчивым, принятым слишком быстро решениям. Однако в конкретной ситуации, именно в тот день, это означало, что граф Уорик уже в пути. Ричард не сомневался в этом.

Уорик сражался при Таутоне. Он убил собственного коня и бился по правую руку от Эдуарда, молодого короля в первом цветении молодости и силы. Глостер знал, что граф не оставит север Эдуарду – королю, способному собрать войско своих сторонников. Нет. Ричард Уорик уже идет на север со всеми подручными силами, со всеми людьми, которых он успел собрать, купить или одолжить, чтобы поставить точку в войне.

Эдуард неровным шагом сошел вниз по лестнице, опираясь на поручни. Ричард судорожно глотнул, понуждаемый необходимостью перейти к действиям, но все же поставленный перед необходимостью оставаться на месте благодаря клятве, данной королю, благодаря верности своему брату. Даже без панциря, даже в мешковатых подштанниках и с бледным брюхом, проглядывающим через расстегнутую подкольчужную куртку, Эдуард производил внушительное впечатление, наполняя комнату не только своей плотью. Пригнув большую лобастую голову, чтобы не удариться лбом о балки, монарх ввалился в таверну, как ввалился бы, наверное, медведь, так что попятились даже его телохранители. Не говоря ни слова, он привлек к себе высокий трехногий табурет и уселся на нем, чуть покачиваясь и моргая. Тут Ричард понял, что брат его по-прежнему мертвецки пьян. Конечно, комната кружилась вокруг короля, дышавшего кислым перегаром.

– Принесите Его Величеству ведерко, – шепнул Глостер телохранителю. Это распоряжение, безусловно, показалось обидным сэру Дальстону, однако он отошел в сторону, нашел потрескавшееся древнее кожаное ведро и поставил его у ног короля, как если б оно было полно ладана или мирры. Эдуард, казалось, наблюдал за ним какими-то остекленевшими глазами.

Ричарда охватил гнев. Любого другого человека он давно привел бы в сознание силой, однако брат его никогда в жизни не простит подобной обиды. Эдуард любил грубые потехи и был не прочь намять бока любому стражнику или собственному рыцарю, однако в подобных случаях всегда приходилось считаться с важным пунктом. Король не может позволить, чтобы его унизили или принудили что-то делать физической силой – в любой ситуации, какой бы несерьезной она ни казалась. Ричард не мог забыть участь сэра Фоланта де Гиза, сдуру решившего побороться с королем во время очередной пьянки и взявшего монаршью голову в захват. Эдуард претерпел такое обращение долю секунды, после чего сунул руку рыцарю между ног и чуть не оторвал от его тела мошонку… Воспоминание о крике сэра Фоланта заставило Глостера поджать губы.

Некоторое время они стояли в полном молчании – трое мужчин лицом к Эдуарду, сидевшему на табурете, покачиваясь и уставившись пустыми глазами в пространство. Он протянул руку по отполированному множеством ладоней прилавку и вдруг забарабанил по нему костяшками пальцев, так что все вздрогнули.

– Эля мне! – крикнул король. – Чтобы прочистить голову.

– Какого еще тебе надобно эля?! – раздраженным тоном воскликнул Ричард. – Или тебя не волнуют новости? То, что Уорик идет на север? И Джордж вместе с ним?

Последняя колкость, уже привычная, была произнесена для того, чтобы заставить Эдуарда встряхнуться, вывести его из расслабленного оцепенения. Несколько лет назад их брат влюбился в дочь Уорика. С потрясающим отсутствием какой-либо дальновидности Эдуард запретил этот брак, и молодые люди обвенчались втайне. Новые родственные связи и верность им поставили Джорджа на сторону Уорика, и когда их обоих обвинили в измене, они бежали вместе с дочерью графа, уже находившейся на сносях.

Ричард Глостер с неприязнью посмотрел на сэра Дальстона, откликнувшегося на просьбу короля и уже обходившего стойку, направляясь к откупоренному бочонку. Этот коренастый рыцарь относился к королю с тем же не подлежащим сомнению обожанием, что и его мастифы.

Дальстона нимало не занимало, насколько король уже пьян и до чего еще может дойти его опьянение. Для него имело значение только одно: король просил эля. И в таком случае король должен его получить.

Ричард смотрел, как его брат получил глиняную кружку, полную до краев темной, пенистой жидкости. Глаза Эдуарда радостно открылись, он с детской улыбкой принял сосуд в свои покрытые шрамами руки и принялся пить, отчаянно рыгая между глотками.

Наконец, монарх просиял, а потом вдруг перегнулся пополам, и его вырвало на покрытый тростником пол мимо ведерка.

Глостер дышал через нос, старательно зажимая кулак, так что внезапно напряглись мышцы его спины. Ощущение это заставило его немедленно разжать пальцы, иначе мышцы его могли превратиться в раскаленный пояс, стягивая его тело, словно веревками, или же ребра могли повернуться и застрять в неправильной точке. Неправильное движение могло на целые недели обречь его на острую, как от ножа, боль, без всякой возможности сократить ее срок. Тогда дыхание его сделается неглубоким, а лопатка вылезет наружу и будет упираться в панцирь.

Ричард взирал на брата со смесью презрения и зависти.

Эдуард изгнал Уорика, и судьба распорядилась так, что дочь графа рожала на море – и что ребенку пришлось умереть еще до того, как корабль причалил к суше. Но одного этого не было достаточно для того, чтобы разъединить троих братьев, подумал Ричард, если б не первая ярость трагедии. Среди родителей найдется немного таких, кто не потерял одного или троих детей, либо найдя их закоченевшими к утру, либо имея возможность понаблюдать, как лихорадка понемногу крадет их жизни и уползает с добычей. Мысль эта заставила герцога скривиться. У него не было собственных детей, и он был уверен в том, что и сам возмутился бы против человека, прогнавшего его на море, если б в результате потерял своего первенца. Да, с той поры его письма Джорджу возвращались нераспечатанными. Братом по-прежнему владел гнев, в котором не было прощения.

Когда Эдуард снова выпрямился и утер рот тыльной стороной руки, к нему вернулась какая-то часть разума. Он посмотрел на нервничавшего вестника, все еще стоявшего со склоненной головой и, вне сомнения, страдавшего от того, что стал свидетелем королевской слабости. Такие вещи запоминались и нечасто прощались.

– Эй… герольд. Расскажи-ка мне о том сброде, который привел с собой Уорик, и… о бейлифах. – Эдуард с досадой взмахнул рукой, понимая, что выражается коряво и что мысли его плавают где-то далече.

– Ваше Величество, как я уже говорил милорду Глостеру, я видел их только в первый день, когда они переправились по мосту в Лондон и вошли в город, – стал рассказывать посланник. – Их были тысячи, Ваше Величество, однако меня отослали на север до того, как стало известно, сколько их в числе и какова их сила.

Эдуард неторопливо моргнул и кивнул:

– Значит, и мой брат Джордж вместе с ними?

– Да, Ваше Величество, среди их знамен были и знамена Кларенса.

– Понятно… A что известно о моей жене? Об Элизабет? О моих дочерях?

Герольд поежился и покраснел. И хотя сейчас можно было пожалеть, что он не дождался известий о королеве, однако ему велели не медлить ни мгновения после того, как был получен приказ.

– Я не привез известий о них, Ваше Величество, но не сомневаюсь в их благополучии.

– Что еще ты можешь сообщить мне, парень? – проговорил Эдуард, глядя на гонца, который был по меньшей мере лет на десять старше его. Тому оставалось только помотать головой и еще более побагроветь.

– Нет? Ничего? – переспросил монарх. – Тогда возвращайся на южную дорогу и будь там в дозоре. Отыщи Уориков сброд и сообщи мне, насколько далеко он продвинулся за последние дни.

Гонец был утомлен до предела, он едва не валился с ног, однако только поклонился королю и немедленно вышел. Ричард бросил косой взгляд на брата. Он намеревался чуть более подробно расспросить герольда, чем это сделал обессилевший Эдуард, однако возможность для этого была потеряна.

– Еще кружку пива, – потребовал Эдуард, оглядываясь по сторонам.

На сей раз терпение герцога Глостера окончательно лопнуло. Он повернулся к телохранителю брата:

– Сэр Дальстон, оставьте нас вдвоем.

– Милорд, я…

– Убирайтесь! – рявкнул Ричард, опуская ладонь на рукоять меча и прекрасно понимая при этом, что вымещает свой бессильный гнев на человеке низшего, чем он, ранга, однако не имея больше сил сдерживать себя. Дальстон, побледнев и сжав в ниточку губы, тем не менее остался стоять на месте. Глостер всей кожей ощутил, что рыцарь готов извлечь меч, и понял, что в таком случае телохранитель зарубит его.

– Ступай, Дальстон, – проговорил Эдуард, освобождая телохранителя от присяги. – Вижу, мой младший брат хочет переброситься со мной наедине парой слов. Всё в порядке. Подожди снаружи.

Дальстон послушно склонил голову, и хотя взгляд его оставался напряженным, он старательно избегал ястребиных глаз Ричарда.

– Идите же отсюда, – проворчал Глостер, обращаясь к спине рыцаря, и улыбнулся, заметив, что тот запнулся на месте, но потом возобновил шаг.

– Это смешно, – буркнул Эдуард сразу, как только они остались одни. – Не стоило доводить доброго человека до необходимости обнажать клинок… для того лишь, чтобы мне потом пришлось повесить его. Зачем тебе это понадобилось? Чтобы сказать мне колкость? Сегодня у меня слишком много неприятностей и слишком мало людей для того, чтобы терять хотя бы одного из них.

Король еще несколько неразборчиво произносил слова, но Ричард ощутил некоторое облегчение. Брат был нужен ему в собранном виде. Трезвым Эдуард уподоблялся тому самому солнцу с лучами, вышитому на груди его камзола и выгравированному на металле его брони. Он вел людей за собой так, будто и в самом деле был рожден, чтобы править, – этого врожденного качества Ричард не замечал ни у кого более.

Глостер глубоко вздохнул, постарался успокоиться и негромко заговорил:

– Я боюсь. Ты знаешь Уорика не хуже меня. И мы не получали никаких известий о том, что он собирает во Франции войско. Должно быть, его шпионы все это время активно трудились, и я впервые услышал о его замысле. И что мы имеем сейчас? Несколько дюжин людей, скоро зима – и на нас идет не одна тысяча, чтобы отобрать у тебя корону.

– Мне случалось уже воевать зимой, Ричард. По колено в снегу, – возразил Эдуард, немного поразмыслив. Приподняв густую гриву кудрей, обрамлявших его голову, он связал их на затылке кожаным шнурком, а когда снова посмотрел на брата, взгляд его сделался куда более осмысленным. – Прогулка в нужник утихомирит мое возмущенное нутро. A несколько часов хорошей скачки по здешним дорогам прогонят из моего черепа поселившуюся в нем боль. Объедем вместе несколько деревень, ладно? Уговорим их выступить за Белую розу. Как сражались они за меня раньше.

Ричард видел, что брат нуждается в его одобрении, и больше всего прочего хотел согласиться, хлопнуть его по плечу и приказать готовить коней, однако в последний момент обнаружил, что не может этого сделать.

– Брат, битва при Таутоне состоялась совсем недавно… сколько же, лет десять уже тому? Но погибло тридцать тысяч мужчин, целое поколение потеряло мужей, братьев и сыновей…

– Ну а тогдашним двенадцатилетним мальчишкам сейчас уже двадцать два года… Они сейчас в самом расцвете сил! Земля приносит нам урожай зерна, выпивки… и мужиков, брат мой. Нехватки в этом добре не будет никогда.

Герцог ощутил на себе взгляд брата. Эдуард набрал лишний вес и находился в такой плохой форме, что даже на коня уже садился, задыхаясь. Причина этого состояла в том, что король был глубоко несчастным человеком: брак его был пуст, холоден и не принес ему наследников. Единственным доступным ему удовольствием оставалась охота. И он совсем не случайно оказался вдали от королевы, когда ей пришел срок родить. Теперь Эдуард старался проводить как можно меньше времени в ее обществе.

Тем не менее этот его взгляд, как и прежде, обладал чрезвычайной убедительной силой. Ричард не хотел разочаровывать своего брата, и ему было бы весьма неприятно, если б улыбка исчезала с широкого лица Эдуарда. Он попытался собрать всю силу воли, чтобы проявить жестокость, чтобы сказать монарху, что у них нет другого выхода, кроме бегства, что Уорик застал их в плохом месте и в плохое время и что он уже победил… но не смог этого сделать. И предпочел уцепиться за соломинку, добывавшую Эдуарду победы во всех его битвах. Люди верили в него – и он доказывал, что их вера имеет под собой прочные основания. Постаравшись спрятать свои страхи и разочарование, Ричард напряженно улыбнулся:

– Ну, хорошо, Эдуард. Я съезжу с тобой и в этот раз.

* * *

Монахов, следивших за книгой и распоряжавшихся в святом месте, естественно, нигде не было видно. Повивальная бабка, Элизабет вместе со своей матерью и две служанки суетились в небольшой комнатке, нагревая котлы с водой на жаровне, на которой предстояло сжечь послед и пуповину, чтобы их нельзя было использовать в черном колдовстве.

Королева держалась достаточно спокойно и старалась успокаивать всех, даже когда повитуха принялась растирать ее ляжки, чтобы расслабить напряженные мышцы.

– Я уже родила троих здоровых дочерей и двух сыновей моему первому мужу. Так что и этот выскочит, как горошина из стручка.

Она умолкла, ощутив тянущую боль, предваряющую роды. На какое-то время в комнате воцарилась полная тишина – слышен был только шорох ладоней, втиравших масло в ее кожу. Повитуха прочитала молитвы святой Маргарите, покровительнице рожениц. Почти застенчивым движением женщина вложила кусочек полированной красной яшмы в правую руку Элизабет, и королева, ощутив теплый камень, кивнула в знак благодарности, потому что говорить уже не могла.

– Вижу головку, – взволнованным голосом проговорила служанка.

Повитуха отодвинула девушку в сторону и сунула ладонь в горшок с маслом. Она терпеливо дождалась окончания схватки и только после этого запустила руку между ног Элизабет. Королева терпеливо глядела в потолок, а старая женщина тем временем кивнула и пробормотала себе под нос:

– Личико вниз, шевелится. Хорошо. Пуповина чистая и свободная. Миледи, ребенок выходит. Тужьтесь, моя дорогая. Тужьтесь изо всех сил.

Прошел еще час и догорели свечи, прежде чем ребенок выскочил наружу, красный и открывающий рот, но не издававший ни звука.

– Это мальчик, миледи! – сказала повивальная бабка. При всем своем опыте она была счастлива от того, что помогла появиться на свет наследнику престола – даже в таких чрезвычайных обстоятельствах: король изгнан с престола, дом Ланкастеров вновь заявил свои старинные претензии на престол, а мальчик этот родился на освященной земле.

– Эдуард! Я назову его в честь отца. Придет день – и он станет королем, – с гордостью объявила Элизабет, отирая рукой прядку волос со щеки. Она все еще тяжело дышала, однако уже чувствовала огромное облегчение. Все три дочери не укрепляли трон под ее мужем. В отличие от одного сына.

Повитуха перекусила пуповину, чтобы отделить ребенка от матери, и дочиста вылизала его лицо, после чего завернула дитя в чистую ткань и подала Элизабет. Одна из девушек сдвинула на груди сорочку, открывая полную грудь. Глаза ее были полны слез, ибо несколько дней назад она потеряла ребенка. Повитуха нахмурилась:

– Святая Дева сама выкормила своего единственного сына, миледи. Вам известно, что Церковь не одобряет кормилиц. Быть может, здесь, на освященной земле…

– Нет, моя дорогая, – твердым тоном проговорила Элизабет. – Мужа моего преследуют, сама я не смею выйти за пределы этого каменного здания без того, чтобы меня не посадили в тюрьму. Мною владеет такой гнев, что мое молоко сделает этого ребенка кровавым тираном. Пусть кормит она, а мои груди иссохнут.

Взяв повитуху за руку, королева вернула ей гладкую яшму, согретую теплом ее руки. Она не отводила глаз от запеленатого младенца. Ее сын. Сын Эдуарда, наконец-то!

5

Если уж расставаться с короной, так только в таком унылом месте, как Линкольн, подумалось Ричарду. Дождевая вода струилась по его лицу, затекала под кольчугу и рубаху, превращала плащ в лист свинца. Сам по себе холод Глостера не беспокоил, но вот эта сырость докучала его спине, и каждое новое утро делало новый подъем еще более безрадостным. Герцог решил, что терпеть не может Линкольн, и возможно, причиной этого была та компания, в которой он ехал, поникшая головами и пропитанная духом поражения. Когда они поднялись на разделявший поле гребень и проехали сквозь жидкую дубовую рощу, каждый мучительный вздох уже казался Глостеру краденым. Подобный подъем был редкостью на окружающей местности, и поэтому король Эдуард движением руки направил свой потрепанный отряд к нему.

Леса и поля Линкольна были наделены особой, сонной красой. Лето еще не успело забыться, и те, кто помнил долгие жаркие дни, легко могли представить себе проглянувшее сквозь тучи светило. Однако дождь продолжался, и тучи не собирались расступаться. Сельские тропы, казалось, еще недавно утоптанные в камень скотом, превратились в чавкающие канавы, слишком глубокие для того, чтобы по ним мог пройти пешеход.

Кусочки этих дорог то и дело взлетали вверх из-под копыт коней, и теперь все они были заляпаны нашлепками грязи величиной с воронье яйцо – и почти такой же синей.

Ричард видел впереди согбенную спину Эдуарда. Брат, словно прилипший к седлу, невозмутимо, как если б он собирался ехать так до бесконечности, трусил на вершину гребня. С каждым ярдом подъема вокруг открывались все новые и новые просторы.

Герцог улыбнулся пришедшей ему в голову мысли. Человек поднимается в гору, и его вознаграждает открывшийся вид. Те же, кто не хочет трудиться, обречены вечно оставаться в тени других людей – и так ничего и не увидеть.

Глостер ощущал унижение своего брата и еще тлеющий гнев в его поникшей голове и в редких негодующих взглядах. Накануне вечером Эдуард в припадке гнева отбросил шлем. Когда же он направил коня дальше, Ричард кивнул слуге, чтобы тот прибрал эту часть доспехов и сохранил ее в своем багаже. Видит Бог, шлем еще понадобится королю.

Прошло три дня с того мгновения, когда присланный из Лондона герольд добрался до той таверны около Йорка. Каждое утро теперь начиналось с разочарований, и даже отблески надежд гасли к тому времени, когда солнце закатывалось за западный горизонт. Ричард уже не мог допустить, чтобы люди Уорика теперь перехватили их. Брата его все не отпускал гнев, и когда ему было все равно, кто находится рядом, Эдуард принимался бурчать, что-де король не обязан обшаривать своих шлюх на предмет припрятанных ножей, или прочесывать города в поисках изменников, или держать при себе специальных людей, пробующих его пищу во избежание отравления, как какой-нибудь восточный хан. Объектом его тирад почти всегда становился Ричард, неизменно считавший, что король именно что должен все это делать. Быть может, в этом заключалась вся суть королевских обязанностей. Во всяком случае, если этот король добыл свою корону на поле брани.

Глостер прогонял возмущение гневными вспышками, находившими на него, как судорога в больных мышцах. Правда заключалась в том, что сражения происходят в различных областях. И в тот миг, когда они обнаружили, что дело Ланкастеров вновь нашло опору в городах, в тот самый момент, когда они поняли, что новую кампанию готовили не одну неделю и даже не один месяц, им следовало бежать в более гостеприимные края. Если король Англии не может войти в собственный город и созвать под свои знамена молодых людей, это значит, что ему пора с легким багажом, монетой и драгоценностями мчаться к берегу.

В первое утро они наткнулись на опустевшие деревни, немедленно напомнившие об ужасах Черной Смерти, после которой на улицах городов и селений оставались только проросшие травой скелеты. Однако здесь трупов в канавах видно не было. Весть о королевской охоте разбежалась перед нею, и люди ушли: кто в лесные чащобы, а кто на высокие скалы, поднимающиеся над равнинами Йоркшира, места дикие и неизведанные, где не ступала еще нога человека. Холод заставил лицо Ричарда осунуться; уколы непогоды глубоко проникали в царивший в его душе мороз. Король не может править теми, кто не подчиняется ему, – в этом весь секрет. И всем им, этим шерифам, бейлифам, судьям и лордам, нужно было только одно – мир, и за него они были согласны платить своей покорностью. Глостер вспомнил, что говорили о Джеке Кэде, пришедшем в Лондон и захватившем Тауэр. Какой может быть король, если люди отказываются повиноваться ему?

Конечно, Эдуард сжигал пустые деревни и лично ездил от дома к дому с горящей ветвью в руках. Кое-кому из его спутников, таким как Энтони Вудвилл, лорд Риверс, нравилось разрушать. Брат королевы со смехом смотрел, как распространялся огонь, и его веселье становилось более полным, когда из пламени выскакивали опаленные кошки или собаки. На второй день пути они сожгли живьем старика в его собственном доме. Тощий старый хрыч вылез на улицу, когда они проезжали мимо, и принялся грозить кулаком Эдуарду, обзывать его изменником и бунтовщиком. Риверс лично забил гвоздями его дверь, и люди короля стали ждать, что старик попытается снова открыть ее. Однако, когда вспыхнул огонь, ручка даже не шевельнулась. Старик остался в своем доме и не испустил ни единого крика до тех пор, пока дым и пламя не задушили его.

Весть об этом распространилась по краю. От остававшихся верными Йоркам людей король и его спутники слышали, что в деревни приезжали разные люди, говорившие селянам, что Ланкастер поднимется снова. По ночам на дверях домов и лавок оставались подметные письма, пришпиленные к дереву тонкими кинжалами. И никто не видел, как они появлялись там, никто не слышал удара молотка… Так, во всяком случае, говорили. О подобных вещах рассказывали едва ли не со священным трепетом, словно письма эти распространяли темные духи мести, а не умные люди, владеющие искусством письма, подкупа и шепотка. И каждый болтливый рот, каждая накарябанная записка утверждали, что король Генрих вернулся на престол, а Эдуард – всего лишь непристойный сукин сын, не сумевший удержать украденное в своих руках. Ложь была мерзкой и до неприличия простой. Ричард Глостер ощущал в ней прикосновение руки, знакомой ему, – во всяком случае, по репутации. Дерри Брюер, глава тайной службы Ланкастеров. Его работа.

Ричард не считал случайностью то, что все переданные ему письма были подписаны одним именем – «Рейнар». Во Франции им называют хитрую мелкую тварь – лиса, умом и смекалкой побеждающего более сильных зверей. За холодным и соленым проливом, разделяющим оба народа, у Маргариты Анжуйской и короля Генриха жил наследник, заморский принц, и даже существовал своего рода двор, оплачиваемый французским королем Людовиком, кузеном королевы. Похоже было, что в своем изгнании они еще не утратили надежды, хотя и потеряли все остальное.

Эдуард осадил коня, и Ричард снова посмотрел вперед, на ландшафт, пронизанный серыми дождевыми нитями и растворяющийся в белой дымке. Еще заметен был утренний туман, собравшийся вокруг курящихся труб небольшой деревеньки, видневшейся вдали у перекрестка дорог и подобной морщинке на видавшей виды щеке – дюжина примерно домов и мельница на быстром ручье. Белый туман скрывал живущих там людей, в то время как королевская охота взирала на дома с вершины холма. Не все крестьяне бежали; не все рыцари, из трусости или по неблагодарности, отвернулись от короля, победившего при Таутоне. Королевская охота насчитывала в своих рядах уже почти восемь сотен людей. Среди них, вселяя в Ричарда некоторую надежду, находилось сорок лучников. И пускай все они последние годы своей жизни посвящали собственному животу, а не оружию, силы, чтобы натянуть лук, у них еще хватало.

Снова пошел дождь, наполняя воздух сыростью и звуком, всегда заставлявшим Ричарда представлять себе огромное оловянное блюдо, на которое сыплются сушеные бобы. Его люди мокли под дождем в своих железных доспехах. Несчастный, замерзший и голодный, он посмотрел вдаль и решил спешиться.

Дубовая рощица на холме была еще молода, деревья не успели вырасти. Они не образовывали преграды зрению, хотя на их ветвях еще оставались золотые и красные листья. Дубки эти, вне сомнения, посадил какой-то фермер, все еще помнивший о языческих обрядах, господствовавших на Оловянных островах до того, как христиане приплыли к их белым утесам. Глостер заморгал, припоминания названия, почерпнутые им из старинных книг, тут же возникших в его памяти. Греки называли этот холодный и сырой край Касситеридами, Оловянными островами, римляне – Альбионом и Британнией. Сажать деревья на высоких местах прежде было в обычае, о котором знал Ричард, и, перед тем как спрыгнуть с коня, он почтительно прикоснулся ко лбу в знак уважения к духам этой земли. Лучше забыть про гордость, тем более теперь, когда на них с королем объявлена охота.

– Вон там, на западе! – крикнул, указывая, один из его людей.

Герцог обернулся через левое плечо, и сердце его екнуло. На втором дне пути их едва не застали врасплох, когда они, забыв про осторожность, разъезжали по деревням. Ричард поежился, вспоминая близость смерти и собственную слепоту, осуждая за беспечность себя и брата.

Мало того, что Уорик и Дерри Брюер заплатили своим лазутчикам, чтобы те забирались в деревни и прикалывали к дубовым дверям общественных зданий свои возмутительные воззвания, так они еще нашли время собрать на севере войско, способное раздавить отряд короля. Тем не менее Эдуард сделал первый ход, избежав капкана, который поставил бы его войско между молотом и наковальней…

Ричард гневно тряхнул головой. Из-за здешних туманов и бесконечных дождей они так и не сумели понять, сколько человек преследуют их. Конечно, врагов было много больше, чем они могли бы остановить и разорвать в кровавые клочья. Королевская охота не могла вырваться из удавки – и каждый день продвижения на юг приближал их к Уорику, войско которого шло по лондонской дороге. Ловкая хватка, подумал Глостер, продуманная людьми, знавшими достоинства и слабости его брата. Ни один французский тиран не смог бы добиться ничего подобного, особенно на английской почве. Только английские изменники способны реализовать столь тонкий замысел, добиться такого результата… Лишь эта мысль согревала Ричарда под проливными дождями. Всего за несколько критических дней Эдуард превратился из беззаботного пьянчуги в преследуемого сворой собак оленя. Жестокое преображение.

Поле вдали словно зашевелилось. Три колонны промокших насквозь солдат струйками пролитого масла текли по равнине по направлению к монарху и его окружению. Они находились самое большее в паре миль от королевской охоты – точнее было трудно сказать за пеленой тумана и мороси. Ричард подумал, что эти всадники и пешие, бредущие с опущенными головами, могут и не заметить остановившийся на холме отряд короля. Знамена Эдуарда все еще были развернуты: с белой розой, пылающим солнцем и тремя львами английской короны. Гордость не позволит брату опустить свои знамена, хотя дождь давно заставил их поникнуть.

Глостеру и в голову не могло прийти, что спутники Эдуарда могут показаться грозной силой. Издали королевская охота казалась пятнышком на склоне холма, запятой, от которой отходил хвост усталых, дрожащих от холода людей, пытающихся укрыться от дождя и ветра за крупами коней.

– Тогда поехали, – приказал Эдуард. – На восток. Видите вон там небольшую дорогу? Правим на нее и будем надеяться, что нас ждет там булыжник и гравий после этой грязи.

Как бы отзываясь на слова короля, дождь припустил с удвоенной силой, заставив вновь оказавшихся в седлах всадников склонить головы к конским шеям; он ослеплял их, лупил по ним каплями, изматывал душу. Нет упоения в участи преследуемой жертвы…

Когда передовые всадники вновь оказались на ровной земле, Ричард окинул взглядом грязную колонну людей своего брата, выползавшую с поля. Он заметил, что граф Вустер отстал: сырость и лихорадка настолько лишили его сил, что он больше не мог угнаться за остальными. Мастифы и борзые с подвязанными мордами – чтобы не сообщили своим лаем врагам о присутствии охотников – трусили среди всадников. Ричард тряхнул головой, пытаясь прогнать одолевавшее его отчаяние. Ливень сгустил и туман, так что герцог больше не видел преследователей. Он прикусил губу и поехал дальше. На севере на них были расставлены сети, на юге их ждал Уорик. Им оставалось только бежать на восток, и Глостер знал, что Эдуард подумывает о портах Норфолка.

Но даже сама мысль об этом казалась позорной… Неужели короля Англии, победителя при Таутоне, можно обратить в бегство, можно заставить искать спасения на корабле? Ричард с нарастающим сомнением вглядывался в собственное будущее. Он не оставит брата, об этом не может быть речи. Однако такое решение будет стоить ему всего. Если Уорик восстановит на троне Ланкастера, сыновья Йорка будут объявлены изменниками… Их лишат всех прав и почестей.

Герцог Глостер поежился под весом кольчуги и сырого плаща. У него не было ни жены, ни детей. Вся честь его заключалась в собственном брате, пузатом и рослом пьянице. И тем не менее он не покинет Эдуарда даже в том случае, если им придется оставить землю, на которой с давних времен рос и процветал их род. К собственному удивлению, он обнаружил, что подобная перспектива рождает в его душе боль, заставляет его желудок съеживаться в комок. Он не хотел расставаться с собственным домом. Ощущение это жило в его костях.

А потом Ричард заснул в седле, осознав это, когда, вздрогнув, проснулся и стал оглядываться вокруг, проверяя, заметил ли это еще кто-нибудь. Дождь хлестал холодными струями, пробудившими его ото сна. Эдуард, поникнув, как пленник, и мотая головой, по-прежнему ехал чуть впереди. Глостер нахмурился: пожалуй, следовало сказать брату, чтобы тот принял более бодрый вид. Гнев вернул долю тепла в его озябшие руки. Рассвет – жестокое время, освещающее все недостатки. Протрезвев и получив неделю на то, чтобы разослать верных гонцов, Эдуард мог собрать нужное ему войско. Молодые люди, стремящиеся к славе и чести, всегда искали его – рыцари и лорды, предпочитающие иметь на престоле здорового короля вместо хилого Ланкастера.

Однако враги подстроили Эдуарду идеальную ловушку и в таких количествах хватали его за пятки, что он не мог собрать достаточно людей, чтобы остановиться. Подобно осажденному псами медведю, король не имел и возможности передохнуть: ему приходилось терпеть все эти выпады и уколы, наносившиеся ему из-за пелены дождя.

Повинуясь порыву, Ричард ударил коня пятками, хотя тело его онемело от усталости, а в мыслях царила свинцовая пустота. Конь его всю ночь брел по раскисшей земле через лиственные заносы. Герцог предполагал, что задремывал уже не раз, однако не помнил этого. Единственной сохранявшей чувствительность частью его тела была спина – она вся горела; нехватка отдыха и сна настолько обострила боль, что когда конь спотыкался, всаднику приходилось прикусывать губу, чтобы не закричать.

Поравнявшись с Эдуардом, Ричард протянул руку, чтобы хлопнуть брата по плечу. Однако прикосновение заставило монарха отшатнуться, и на лице его застыла отрешенная белая маска, какой Глостеру еще не приходилось видеть. Действительно, лицо короля прежде было суше. За десять прошедших после Таутона лет оно обросло розовой мягкой плотью, словно плащ, укрывшей того жестокого воина, каким он был прежде.

– Они затравят меня, как зверя, Ричард, – едва слышно проговорил Эдуард, – если им нужно именно это. Затравят, заставят остановиться, повернуться и драться, и их будет слишком много против меня одного. Таким будет мой конец. Наверное, тебе лучше оставить меня. У Уорика нет причин гневаться на тебя. Уходи. А я останусь. Я не могу оставить Англию украдкой… как вор.

Эдуард покачал головой, погрузившись в жалость к себе самому, что, с точки зрения Ричарда, было столь же отвратительно, как и охотящиеся на них армии. Он стиснул зубы: боль под лопаткой невовремя обожгла его, а проклятая кость выпятилась и уперлась в доспех. Теперь отдыха уже не будет, герцог знал это. Пройдет не одна неделя, прежде чем он сумеет спокойно сесть. И, скрипнув зубами, Глостер обнаружил, что на языке оказался отломившийся кусочек зуба.

Где-то позади на скорбной ноте оленьими голосами запели трубы. Укол страха заставил Ричарда повернуться, однако утренние туманы не прятали в себе чужих знамен. Тем не менее даже воинский опыт не позволял герцогу избавиться от страха перед преследователями.

Посмотрев назад, Ричард нахмурился. Находясь в подобной ситуации, в холоде, под проливным дождем, между жестокими врагами, он не стал бы винить сторонников своего брата, если б ночью они отделились от его отряда. Тем не менее они остались, упрямо соблюдая принесенные клятвы и нимало не сомневаясь в том, что Эдуард как-то вывернется и на этот раз. Моргая под текущими по лицу струйками дождя, Глостер решил, что это безумие. Сам он сумел бы многого достичь с подобной верностью, если б она находилась в его распоряжении.

Граф Риверс ехал плечом к плечу с Эдуардом – как всегда, приглядывая за Вудвиллом. Ричард не сомневался в нем. Этот останется возле короля до самой его кончины – на тот случай, если какому-нибудь титулу или состоянию потребуется новый владелец.

Мысль эта угнетала. Хотя никто из обоих Йорков не объявлял этот маршрут своей целью, королевская охота бежала к гавани Епископского Линна, приближавшейся с каждым оставшимся за спиной милевым камнем. Нельзя было вернуть власть, располагая всего восемью сотнями всадников. Однако, если Эдуард вступит на корабль, его история закончится унижением, горькой морской солью. После этого не будет титулов, не будет великих охот, не будет Йорков и Глостеров. Враги одержат победу, и дом Ланкастеров как ни в чем не бывало вернет себе власть, будто кузены никогда не ниспровергали его. Ричард помотал головой при мысли о несчастном и бессловесном создании, которое будет отныне носить корону. Им следовало убить короля Генриха при всей его дурацкой невинности. Уорик не смог бы тогда возвести этот полутруп на престол…

Конь под Глостером оступился. Животное было утомлено и готово упасть. Неужели он снова задремал? Эдуард находился в дюжине шагов перед ним, и герцог поднял руку, чтобы несколькими пощечинами заставить себя проснуться. Он ехал почти без отдыха уже три дня кряду… нет, четыре. Шел как раз четвертый день. Некоторые из их спутников отстали, и их больше не было видно. Ричарду было уже почти восемнадцать лет, и он не мог подвести своего брата, своего короля. И не подведет.

Они подъехали к ряду древних терновых изгородей, таких высоких, что те затмевали даже тот скудный свет, который давало небо. С запада, теперь уже ближе, снова донеслось пение труб, с востока дуновение ветра впервые донесло до Ричарда запах моря. Он подумал, что вот-вот оставит эти берега, и от этой мысли по лицу его потекли слезы. Чтобы смахнуть их, ему пришлось снять с руки кольчужную рукавицу и пригнуться пониже: так, чтобы никто этого не заметил. Впрочем, посмотрев по сторонам, герцог обнаружил, что плачет не только он. До причала оставалась последняя миля, и путники понукали коней. Эдуард тупо смотрел на восходящее солнце – смотрел безразличными, пустыми глазами, слишком унылыми для того, чтобы что-то предпринимать. Рыбацкие лодки уже ушли в море, и в гавани Линна царила тишина. Никто из утомленных до предела пришельцев не знал, что делать дальше, мозги их превратились в свинец. Сотни всадников толпились у пристани, негромко переговариваясь и разыскивая взглядом преследователей. Ричард поглядывал на брата, понимая, что Эдуард должен что-то сказать людям, ибо они не покинули короля до самого конца. Однако монарх оставался в седле, склонившись к его луке, отстраненный, угрюмый и далекий мыслями от всего, что окружало его.

Глостер спешился – со стоном, рожденным болью в спине и закаменевших суставах. Боль была едва переносимой, и ему хотелось свернуться клубком у чьей-нибудь двери и уснуть. Но вместо этого он стащил с плеч сырой плащ и прикрыл им спину разгоряченного коня. Затем, пошатываясь, побрел к купеческому судну и вызвал его хозяина. Тот оказался рядом, потому что приглядывал за погрузкой. Появление усталых всадников купец воспринял с нескрываемым страхом.

– Именем короля Эдуарда требуем безопасного проезда, – проговорил Ричард.

Путь за море ожидал не всех. На перевозку восьми сотен человек потребовался бы небольшой флот, даже в том случае, если б у них был день или два на погрузку. Глостер хотел, чтобы Эдуард отпустил своих людей, сказал им несколько красивых слов, а потом поднялся бы на корабль. Тело герцога болело в такой степени, что даже смерть уже казалась ему привлекательной – как возможность отдохнуть.

Бледный как смерть, Ричард, моргая, стоял перед капитаном.

Перед тем как ответить, тот отступил на шаг назад, покачал головой и воздел к небу пустые руки:

– Я простой торговец, милорд. И новые враги мне не нужны. Я не нарушал никаких законов. Прошу вас, дайте мне возможность заниматься своим делом.

– Второй раз я просить не буду, – усталым голосом проговорил брат монарха. Он не смел оглянуться, хотя при мысли о высыпавших к пристани людях Уорика его пробивал озноб. – А просто вырежу твое сердце и брошу тебя умирать на палубе. Я – Ричард Плантагенет, герцог Глостер. Мой долг – обеспечить безопасность короля. Не препятствуй мне.

По тому, как поднял свой взгляд торговец, как нервно посмотрел он на белую розу Йорков, вышитую на дублете короля, он понял, что к ним подошел Эдуард. Монарх остановился возле него и тоже сбросил свой плащ. Помимо герба Йорков, на груди его камзола мелким жемчугом было вышито Пламенеющее Солнце. Купец взирал на него круглыми глазами.

– Можно грузить коней на корабль? – спросил Эдуард, и торговец сумел только кивнуть. Король дал знак лорду Риверсу, и тот отдал распоряжения слугам, загнавшим животных на борт. Копыта их прогремели по палубе, и купец скривился. Ричард хлопнул его по плечу:

– Нас по пятам преследуют изменники, капитан. И если ты не отвалишь немедленно от берега и не отведешь свое судно на расстояние полета стрелы, пока они не появились на берегу, можешь не сомневаться, что корабль твой вспыхнет, пораженный зажигательными стрелами. Так поступил бы на их месте я сам.

Затем Глостер повернулся к брату. Эдуард не утратил ни дюйма своего роста, однако было видно, что его оставила какая-то жизненно важная искра. Он посмотрел на Ричарда красными глазами.

– Отпусти людей, Эдуард, – сказал ему брат. – Мы можем взять очень немногих.

Не говоря лишнего слова, Ричард поднялся по сходням на палубу. За спиной его Эдуард набрал воздуха в грудь и обратился к своим сторонникам простым и безыскусным тоном. Он говорил скорее как простой человек, чем как король:

– Вы благополучно доставили меня в эту гавань. Спасибо вам за это. Видит Бог, настанет день, и я снова найду вас и вознагражу за верность. Ну а пока ступайте с миром, братья мои!

И словно только ожидание этих слов удерживало их, люди поклонились, поднялись в седла и направились во все стороны. Отставший от охоты в милях до отдыха бедный граф Вустер, вне сомнения, последовал бы их примеру.

Эдуард проводил взглядом верных ему людей. Лишь несколько лордов оставались рядом с ним со слугами и телохранителями. Какая-то дюжина приближенных. Они повели своих коней в поводу на корабль, оставив Эдуарда взирать на потерянную им страну.

Моряки отвязали канаты, привязывавшие судно к берегу, втащили их на борт и подняли парус на мачте. Целый ярд воды отделил корабль от каменного причала, потом это расстояние увеличилось еще на ярд, и он отправился в путь.

– Куда держим путь, в какую гавань? – поинтересовался Ричард. Капитан безмолвно рыдал, глядя на оставшиеся на берегу тюки, и только тупо посмотрел на него, не смея произнести вслух слова укоризны по поводу подобного поворота судьбы.

Ричарду Глостеру захотелось дойти до него и удавить его прямо на том месте, где он стоял. Человек способен перенести горшую потерю, чем груз корабля. Чувство это, по всей видимости, отразилось во взгляде герцога, и капитан потупился:

– В Пикардию, милорд. Во Францию.

– Теперь уже нет! – гаркнул Ричард, стараясь перекричать крепнущий ветер. – Перекладывай руль. Плывем во Фландрию, на северный берег. У нас там еще есть друзья. И ободрись! Тебе сегодня чрезвычайно повезло. Твой маленький корабль везет на себе короля Англии.

Капитан почтительно поклонился, не имея, впрочем, особого выбора. Если б его экипаж посмел сопротивляться, голод и усталость не помешали бы остававшимся с Эдуардом рыцарям и лордам проявить свой боевой опыт.

– Во Фландрию, милорд, как вам угодно.

Земля удалялась, и впервые за многие дни Ричард позволил себе расслабиться, покоряясь движению торгового кога. На севере – Фландрия, на юге – Люксембург. Ниже – герцогства Бар и Лотарингия, а дальше – Бургундия. Глостер представил себе внутренним взором карту всех этих спорных территорий.

За Каналом у Эдуарда был только один союзник: герцог Карл Бургундский, несомненный враг французского короля, правивший всеми территориями от Фландрии до собственного отечества. Это герцогство сумело существенно увеличить свою территорию – благодаря слабости состарившегося французского монарха. По сравнению с участью обоих братьев его положению можно было позавидовать.

Солнце над головой казалось светлым пятном за облаками, и его хилые лучи не могли согреть Йорков, смотревших, как растворяются вдали зеленые английские берега.

– Граф Уорик сумел вернуться, брат, – обратился к королю Ричард. – Неужели ты слабее его?

К его удовольствию, Эдуард задумался и удивленно приподнял брови. Глостер громко рассмеялся. При всех перенесенных ими неудачах и поражениях, все-таки было нечто радостное в живом корабле под их ногами, в соленой морской пене и утреннем солнце.

Впрочем, радость быстро померкла, когда Ричард начал рыгать и ощущать, как его охватывает некая липкая хворь, становившаяся все сильнее при каждом движении вверх-вниз палубы корабля. И уже скоро содержимое желудка подкатило к его горлу, и он бросился к борту, направленный на корму и к ветру участливыми матросами. Весь остаток дня и ночь он провел на корме, перегнувшись над серыми плавными валами, беспомощный, как дитя, и чувствующий себя более скверно, чем это было вообще возможно, по его мнению.

6

Маргарита Анжуйская ощущала то, как повысился ее статус, в тысяче различных мелочей. Это проявлялось в том почтении, с которым обращались к ней придворные короля Людовика, мужчины и женщины, проводившие свою жизнь в точном понимании власти и отношения к ней окружающих их людей. Ибо слишком давно ее считали одной из сотни маленьких moules[11] королевской фамилии. Слово это она слышала в шепотках наглых чиновников двора и толстых дочерей французских лордов. Мидии облепляют своими скоплениями днища кораблей или растут на скалах, раскрывая свои створки перед пищей, словно птенцы в гнезде. Сравнение с ними звучало особенно обидно благодаря своей справедливости.

Отец Маргарет был еще жив, чем каждый день раздражал ее. Другие члены его поколения мирно уходили к праотцам во сне, в окружении своих любимых. Однако Рене Анжуйский оставался в живых, худея с возрастом, но тем не менее напоминая на своем шестом десятке огромную белую жабу.

Он жил в Сомюре, в собственном замке, однако так и не пригласил к себе дочь. В минуты откровенности перед собой Маргарет честно признавала, что, не прими он такое решение, она могла бы под горячую руку и удавить его, что было бы вовсе нежелательно. Рене предложил ей в качестве места жительства в своем Сомюре старый полуразрушенный дом, на котором не было даже крыши, годный разве что для углежога. Быть может, старик хотел таким образом продемонстрировать свою немилость: ведь он выдал свою дочь за французского короля, а она вернулась домой с сыном и буквально в одном платье.

Мысль эта заново воспламенила гнев в душе опальной королевы – даже теперь, по прошествии стольких лет. Как странно, что французский король проявляет к ней больше милосердия и доброты, чем ее собственный отец! Людовика XI называли Вселенским Пауком – за тонкие планы и хитроумие. Тем не менее он выделил Маргарет пособие и предоставил ей комнаты в своем Луврском дворце, в собственной столице, вместе со слугами, чьи манеры так резко переменились за последний месяц. Действительно, она и ее сын долго были ракушками на государственном корабле. Однако Уорик сдержал свое слово и освободил ее мужа из Тауэра.

– И Генрих снова носит корону, – прошептала Маргарет, обращаясь к самой себе.

Этот факт не был ответом на ее молитвы, он был плодом многолетнего труда. Склонив голову, королева посмотрела в зеркало, отделанное сусальным золотом, каждый тончайший листочек которого наносил на место мастер, не занимающийся никакими другими делами. Приглядевшись, она могла различить в стекле собственное отражение. Время изгнало девичью свежесть с ее лица, своим когтем провело бороздки на коже. Рассматривая себя, Маргарет пригладила волосы ладонью… Увы, каждый день требовал от нее все большего мастерства в обращении с румянами и пудрой; кроме того, она потеряла несколько зубов, а остальные заметно побурели.

Королева недовольно фыркнула, раздраженная знаками слабости, которых не ощущала. Слава богу, у нее ничего не болело! Сорок лет – начало старости, особенно если речь идет о женщине, столько повидавшей и потерявшей за четверть столетия, отданных ею Англии. И теперь ей выпала возможность начать все заново. Но даже сейчас она не была уверена в том, насколько можно доверять Уорику.

– Докажите, – сказала она, когда он, властный и несгибаемый, начал давать свои обещания. Ее люди убили его отца – именно это тревожило ее и заставляло бояться. Солсбери[12] пал вместе с Йорком – и хотя в тот момент Маргарет ощущала только свою победу, этот успех стал ее величайшей неудачей.

Поразив отцов, она спустила на себя сыновей.

Способен ли Уорик когда-либо простить ее? Он не испытывал к ней ни малейшей симпатии, уж это Маргарет понимала. Истина заключалась в том, что у него не было другого выхода после того, как он связался с Эдуардом и его драгоценным мятежным домом Йорков. Ричард сказал, что хочет загладить ту боль и горе, которые причинил. Как будто это кому-нибудь удавалось…

Маргарет шмыгнула носом, предваряя хворь, в зимнее холода месяцами досаждавшую ей. Жизнь подобна тропкам, расходящимся друг с другом в дремучем лесу. Мужчина или женщина, ты выбираешь путь на развилке и должен идти вперед, не имея возможности возвратиться назад и найти путь к другим, более счастливым временам. Всем нам доступно одно: вслепую, спотыкаясь и плача, брести вперед, забираясь в еще более глухую чащобу.

И все же Уорик обещал ей освободить Генриха Ланкастера, законного короля Англии, – и сделал это. Он обещал ей возложить корону на склоненную голову Генриха – и ее шпионы подтверждали, что он сделал это. Вот почему придворные, еще недавно осмеивавшие ее линялые туалеты, теперь казались смущенными. Ее муж снова стал королем Англии, ее враги бежали из страны.

Королева подняла голову чуть повыше, ощутив напряжение в шее. Слишком долго она склоняла голову, слишком долго. Она видела себя в зеркале, и отражавшаяся в нем странная куколка отвечала ей столь же упорным взглядом и не ощущала стыда.

Ричард Уорик просил только того, чтобы его вторая, незамужняя дочь была выдана за ее сына. Маргарет рассмеялась, впервые услышав от него эту идею. Старшая дочь графа была повенчана с Джорджем Кларенсом. Вторая дочь, выданная за Ланкастера, даст Уорику по зятю в обоих лагерях. И когда все нынешние претенденты на престол уйдут, кто-то из его кровных отпрысков может стать королем Англии. Честолюбие его заходило дальше, чем она могла бы предположить, и Маргарет лишь вздохнула, представив себе то, что наговорила бы по этому поводу в молодые годы. Но сейчас все дороги уже были пройдены и все решения приняты, во благо или наоборот.

Задевая шпорами ковры, ее сын вошел в комнату через расположенную в дальнем конце этого помещения дверь. Заметив его, служанки склонились в поклоне, и Маргарет вновь обратила внимание на их подчеркнутое почтение. Ее молодой и прекрасный Эдуард вновь сделался принцем Уэльским.

– Матушка, вы слышали новость? – заметив ее, непринужденно проговорил по-французски юноша. Маргарет, конечно же, услышала вести из Англии на несколько часов раньше своего сына, но отрицательно качнула головой, чтобы не лишать мальчика удовольствия сообщить ей эту весть.

– Мой отец снова коронован в Вестминстере. Об этом говорит весь Париж, maman! Говорят, что Эдуард Йоркский бежал куда-то на север с несколькими сотнями конницы. Говорят, что его ищут с собаками, которые растерзают негодяя на части.

– Это великолепно, – выдохнула Маргарет; она чувствовала, как к глазам ее подступают слезы, и понимала, что вот-вот разрыдается от счастья.

Подошедший Эдуард взял ее руки в свои. Он был ладно скроен и больше похож на своего деда, чем на отца, о чем она уже тысячу раз говорила сыну. Старик перенес войну на коренные французские земли и силой, отвагой, яростью и стрелами поразил французов при Азенкуре. Этот мальчик порадовал бы воинственного деда – Маргарет не сомневалась в этом. Старинная династия может позволить себе не блистать в одном из своих поколений.

Ее Эдуард был выше собственного отца, хотя, к сожалению, уступал в росте своему тезке Йорку. С той поры, как сын научился говорить, он тысячу раз выслушал от матери повесть о ее потере, когда никто не мог видеть ее слез. Он любил свою мать и в детстве просто хотел искоренить дурную лозу, проросшую на английском престоле. В конце концов, это Англия виновата перед его матерью.

Ее принц Эдуард положил больше усердия, чем кто-либо из известных Маргарет людей, чтобы обрести силу и мастерство, достойные рыцаря, хотя на самом деле посвящать его в рыцари выпало французскому королю.

Он стоял перед ней, как бык, могучий и широкоплечий, ясноглазый… Телесное здоровье и совершенная молодость семнадцатилетнего парня читались в каждом его движении. Кородева ощутила, как слезы побежали по ее щеке, и резким движением смахнула их. Что можно поделать с материнской гордостью, тем более когда ты пережила столько потерь?

– Когда мы уезжаем, мама? – спросил Эдуард по-английски. – Я уже приготовил своих собак и лошадей. Дядя Луи сказал, что, если я захочу, он пошлет со мной лучших своих людей, чтобы иметь возможность сказать, что он до конца выполнил свою роль.

Маргарет улыбнулась. «Дядя Луи» и раскинутые им сети принесли нужный ему результат. Французский король убедил беглую королеву и Уорика предварительно встретиться и положил уйму трудов, чтобы свести их в этой же самой комнате. Эдуард Йоркский не тратил своего времени на французскую королевскую семью, предпочитая Бургундию и ее вульгарные захваты. Вне сомнения, король Людовик поднимет свой бокал за Генри Ланкастера. И королева ответила:

– За нами, сын мой, числится еще одна обязанность, прежде чем спешить в Англию. Твой брак с дочерью Уорика. Я обещала ему это как залог своей доброй воли и доверия. Он выполнил свою часть нашей сделки – по крайней мере, на сегодняшний день. Пока голова короля Эдуарда, как и голова его отца, не поднимется на шесте над стенами Йорка, я не усну спокойно, однако на сегодня этого… достаточно.

К ее удовольствию, сын взмахнул рукой, как будто речь шла о простой формальности.

После того как об их помолвке было объявлено, он уже несколько раз встречался с дочерью Уорика – скорее из приличия, чем от большого желания получше познакомиться с ней. Сердце и соколиный взгляд принца Эдуарда всегда были обращены к Англии. Маргарет знала, что он отдаст все на свете, чтобы вновь вступить на ее почву, и видела свой долг в том, чтобы удерживать его от опрометчивости, дабы удостовериться в том, что Англия не отберет у нее любимого сына. В конце концов, эта холодная, эта сучья страна отобрала у нее все остальное, в том числе и лучшие годы молодости.

– Сразу, как только это станет возможным, мама; для меня это не существенно, – заявил Эдуард. – Я хочу выйти в море! Я хочу снова увидеть, как вырастают из воды эти белые утесы, после того как столько лет ездил по французским берегам и смотрел на них издали, зная, что туда мне хода нет… Я буду королем, мама! Как ты обещала.

– Конечно, – ответила Маргарет. Она тысячу раз говорила сыну эти слова, но никогда еще не была так уверена в их справедливости, как в этот раз.

* * *

Ричард Уорик взирал на зимнее море. Его рать, заполнявшая собой все окрестные улицы и дороги, также ждала. Съежившийся за суровыми рядами воинов городок Бишопс-Линн казался заброшенным; окна его были закрыты ставнями и заперты на засовы, словно в ожидании великой бури.

Уорик посмотрел на находившихся возле него двоих мужчин – родственника по крови и родственника по браку с его дочерью. Сразу вспомнилось прошлое, события шестнадцатилетней давности, когда он был еще очень неопытным человеком, а его отец, граф Солсбери, и герцог Йоркский решили поднять свои знамена против короля Англии. С тех пор он прошел очень длинный путь, хотя под холодным ветром и тихим дождем нетрудно было представить себя на грязном поле возле города Сент-Олбанс, перед началом всей драмы.

Джордж, герцог Кларенс, казался в этот день не столь уверенным в себе, как это было обычно. Уорик внимательно приглядывал за ним и потому заметил, что молодой человек потерял некую долю своей уверенности. Возможно, он воспринимал изгнание Эдуарда из Англии как удар по собственному статусу – трудно было сказать. Они смотрели на волны, и зять графа Ричарда казался погруженным в раздумья. Откуда-то с моря доносилось тявканье и визг тюленей. Уорик не мог преследовать Эдуарда без флота, уже собравшегося в этом месте и готового продолжить преследование на не запечатлевающим следов морском просторе.

Ричард подавил раздражение в зародыше. Невозможно оказываться правым во всех ситуациях, и он не намеревался впредь тратить свое время на бесплодные обвинения и пожелания того, чего не случилось.

Нет.

Он признаёт свои ошибки и отставляет их в сторону. Надо идти дальше.

И тут брат Уорика, Джон, лорд Монтегю, несколько испортил высокое мгновенье тем, что поднял голову и некстати ответил на никем не заданный вопрос:

– Дожидаясь его, нам надо было держать на море несколько быстрых кораблей. Да. Тогда мы повязали бы Эдуарда по рукам и ногам и тогда могли бы не опасаться его возвращения.

– Благодарю тебя, Джон, – недовольным тоном проговорил Ричард. – Эта мысль не пришла мне в голову.

– Я всего лишь хочу сказать, что таких людей, как Эдуард Йоркский, не следует оставлять в живых. И ты знаешь это даже лучше меня. Он не признает поражения до тех пор, пока его не заставят сделать это. И за этим я присоединился к тебе, брат. Такой охоты я хотел. Чистый удар – и все ошметки смыты в канаву. Только не так. Теперь мне придется оглядываться назад весь остаток моей жизни.

Уорик хмуро посмотрел на младшего брата. Джон Невилл, упрямый и суровый, сухое, обтянутое кожей лицо. Один из самых жестких и беспощадных людей, известных Ричарду. Какое-то время Джона даже называли псом Эдуарда – до того времени, как король отобрал у него титул графа Нортумберлендского, совершив одну из своих главных ошибок, сделанных по наущению своей драгоценной женушки. Мысль эта заставила Уорика то ли зарычать, то ли что-то буркнуть, и он снова посмотрел на море, вспоминая свою решимость не покоряться прошлому.

– Теперь мы ничего не можем с этим поделать, Джон. Как мы и договаривались, ты получишь назад Нортумберленд. A я – все отобранные у меня земли и титулы, но без права наследования дочерьми. Титулы унаследуешь ты, Джордж, так? После моей смерти.

– Я стану герцогом Йоркским, – вдруг проговорил Джордж напряженным тоном.

– Ну конечно, – немедленно ответил Уорик. – Когда Эдуард будет низложен, титул по праву достанется тебе.

– И престолонаследие… Я стану наследником престола, – продолжил его зять упрямым и готовым к возражениям тоном, однако Ричард только пожал плечами:

– Как я уже говорил, после сына Генриха.

– Ах да… конечно, – промолвил Джордж уже не с таким удовлетворением, как прежде.

Прежние фантазии обретали плоть перед его глазами. Его брат, король Эдуард, изгнан из Англии. На троне вновь водворился Генрих Ланкастер, и насколько было известно Джорджу, сын Генриха являлся превосходным молодым человеком. Впрочем, занимать второе место в линии наследников английского престола было не столь уж худо. Уорик увидел, как его зять пожал плечами и решил смириться с этим и ждать. Большего он просить не мог.

– Хороший мальчик, – проговорил граф и, в совершенстве изображая любящего тестя, положил руку на плечо Кларенса: – А теперь ступай и убедись, что капитаны готовы стать лагерем. Мы слишком далеко отошли от лондонской дороги, чтобы возвращаться на нее сегодня. На мой взгляд, нынче подобает выставить стражу, хотя бы на одну ночь. Ничего другого я сделать не могу.

Джордж склонил голову, довольный полученным поручением. Кларенс направился прочь, и, когда он отошел достаточно далеко, чтобы больше не слышать их, Уорик повернулся к брату, рассчитывая увидеть на его лице то самое разочарование, каковое на нем и обнаружилось.

– Клянусь тебе, Джон, мы не могли наступать быстрее, – начал Ричард. – Ты сам говорил мне, что Эдуард не стал медлить с бегством. Это спасло его жизнь.

– Он вернется, – отозвался Монтегю, сплюнув на мостовую, словно сами эти слова были ему неприятны.

– Быть может, – проговорил Уорик. – Но если он вернется, мы поддержим законного короля Генриха, его жену и сына, принца Уэльского. Возможно, я оплачу охраняющее их войско, когда парламент вернет мне имения. Ей-богу, оплачу! Почему всякий раз нам приходится полагаться на грубиянов крестьян? У нас должны быть свои солдаты, как в старину, в легионах. Люди, которым не нужно возвращаться домой, чтобы растить этот чертов урожай.

– Говорят, что он растолстел, – заметил Джон все еще недовольным тоном. – Впрочем, более опасного человека, чем Эдуард Йоркский, мне еще не доводилось встречать. Он вернется – если только ты не упредишь его. Используй своих людей. Дерри Брюера, к примеру. Этот старый и злобный сукин сын куда более ядовит, чем целая дюжина твоих парламентариев. Выдай Брюеру кошель с золотом и скажи, что не хочешь больше видеть Эдуарда Йорка и слышать о нем. Он сообразит, что надо делать.

Уорик потер подбородок, ощущая, как надоела ему эта сырость и холод. Он подумал о тех случаях, когда ему случалось проявлять милосердие, вспомнил, во что оно в итоге обходилось ему. Решение нельзя было назвать трудным, и сожаления он не испытывал.

– Попробую, – кивнул граф. – Но ни слова об этом молодому Джорджу. Дальнейшие перспективы раздирают его на части. А я хотел бы положиться на его верность.

– Я не стал бы доверять ему, – сказал Монтегю.

– Ты вообще никому не доверяешь, – уточнил его брат.

– И не имею причин сожалеть об этом.

* * *

Джаспер Тюдор никак не мог приноровиться к лондонской суете, проезжая по узким улочкам к Вестминстерскому дворцу. Предыдущие четырнадцать лет своей жизни он провел во Франции и Фландрии, добывая себе пропитание солдатским трудом, какового не чуждался и его отец Оуэн. Он командовал ротой, охранял склад, был бейлифом у шерифа, а в самой низшей точке карьеры – профессиональным бойцом, в каковом качестве был трижды унесен с площадки в бессознательном состоянии. Но все это было теперь позади, и он поверить не мог тому, как переменилась его фортуна.

На реке стояли купеческие корабли, между которыми на мелководье юлила тысяча лодчонок, управлявшихся веслами и шестами.

Все, что способен произвести этот мир, можно было купить здесь, на причалах. Стук, шум и гам в какой-то мере умолкли, когда дядя с племянником повернули своих коней на запад, однако здесь пространство между городом и его великим дворцом занимали дома и дороги. Настанет день, подумал Джаспер, и город полностью поглотит Вестминстер. И, удивленный всем увиденным, он покачал головой.

Однако не городской шум волновал его. В Вестминстерском дворце, в древней короне, сидел его сводный брат Генрих. Первый сын его матери, невольно дивился Джаспер, освобожденный из заточения, как Даниил – из львиного рва или Иосиф – из той ямы, в которую ввергли его братья.

Генрих вновь был королем, и звезда Ланкастеров ярко светила на небосклоне. Чувство это невольно било в голову, и старший Тюдор то и дело поглядывал на своего племянника, стремясь разделить и его удивление, и счастье.

Впрочем, зрелище протекавшей сквозь столицу реки никак не тронуло Генри Тюдора, хотя Джаспер мог только дивиться тому контрасту, который являл собой Лондон по сравнению с Пембруком. Возможно, его племянник и рассчитывал увидеть здесь шумные толпы и потому ни капли не удивился. Или же, как начал подозревать Джаспер, в мальчишке было что-то не так; какая-то часть его не умела реагировать так, как надо. Тем не менее он улыбался Генри, рассчитывая на ответную улыбку. Конечно, с мальчиком плохо обращались, его воспитывали тычками и затрещинами, он рос без родителей и друзей, так что не стоит удивляться холодку в его привычках и манерах. Джаспер кивнул самому себе. Как-то раз к нему прибился пес, которого месяц за месяцем избивали, прежде чем он порвал веревку, которой был привязан. Несчастное животное приблудилось к нему в лесу, выйдя на запах похлебки, варившейся в походном лагере. Потребовалось много времени, чтобы собака перестала скалиться и дрожать, вновь обрела уверенность. Так что его, Тюдора, долг, может, и состоит в том, чтобы научить парня находить крохи радости, даже посреди колючего зимнего дня.

Джаспер свернул на тропу, уходившую от реки к огромным стенам дворца. Оставив аббатство за спиной, они с Генри спешились и с трепетом вступили под высокие и длинные своды Вестминстер-холла. Масштаб и дерзость этого сооружения всегда глубоко трогали старшего Тюдора. В просторных залах Вестминстера собирались королевский совет, Палата общин и Палата лордов, а над этими залами и за ними находились занимаемые королем помещения.

Джаспер на удачу постучал по деревянному прилавку, за которым почтенного вида старец продавал адвокатам гусиные перья, по пенни за дюжину. Король Генрих своим указом мог вернуть Пембрук тому, кто больше всего остального любил его. Пожилой Тюдор не смел даже думать о такой возможности из-за того смятения, в которое повергала его эта мысль. Человек способен терпеть долго-долго, но когда переполняется мочевой пузырь, когда он уже вытаскивает горшок, – тогда-то и посещает его самая му́ка. Мучительно оказаться рядом с возможностью исполнения самого заветного твоего желания.

Дядя с племянником, поднимаясь все выше, проходили один этаж за другим по страшно далеким от внешнего мира комнатам, в которых звуки гасли в коврах, гобеленах и в массивной тяжелой мебели. Вновь и вновь Джаспера и Генри останавливали люди короля, облаченные в ливреи дома Ланкастеров с вышитой на груди красной розой и гербом короля – лебедем и антилопой. Старший Тюдор остановился возле одного из них, чтобы разглядеть отлитую из пьютера[13] кокарду с изображением короля Генриха верхом на коне, с державой и крестом в руках. Внимание польстило стражнику, и он, как и положено, глядя перед собой, ответил:

– Купил на рынке, сэр. Возьмите себе, если нравится. Я себе другую куплю.

– Нет. Меня радует сама твоя верность, – проговорил Джаспер. – Найду себе такую же. И что же это за город, где продают кокарды с изображением короля Генриха еще до того, как под ним согрелось сиденье трона!

– Да, сэр, и в самом деле, другого такого города, как Лондон, на свете нет, – ответил охранник, приосаниваясь и выставляя вперед грудь.

Джаспер с улыбкой направился к следующей лестничной клетке, которая должна была привести их к покоям короля. Перед ними ждала целая группа стражей, взиравших на пришедших сверху вниз. Пребывая в хорошем настроении, старший Тюдор отметил, что его племянник находится в полном восторге от всего увиденного и что взгляд подростка постоянно бегает по сторонам.

Перед последней дверью дядю с племянником старательно обыскали. Джаспер сам передал стражникам два кинжала, избавляя их от лишних трудов.

– Рассчитываю получить назад, – проговорил он, прежде чем вместе с сыном своего брата предстать пред королем Генрихом Английским.

Джаспер с улыбкой пропустил молодого человека вперед. Король сидел ярдах в тридцати от них, и лицо его было обращено к солнцу, лучи которого вливались в выходящее на Темзу окно. Вдоль стен стояла стража, но около самого короля находились только герольд и Дерри Брюер. Старший Тюдор достаточно часто поднимался на башню в Пембруке, и сама по себе высота не могла смутить его, однако трудно было отвести глаза от открывавшегося за окном вида на Лондон – крохотных домишек, дорог, рынков, зеленых полей и извилин реки, с зимней неторопливостью пробиравшейся сквозь город. День выдался ясным, и Джаспер постарался запечатлеть открывшийся вид в своей памяти.

– Мастер Джаспер Тюдор, – провозгласил герольд, подойдя к ним с племянником поближе, – бывший граф Пембрука. И его племянник Генри Тюдор, сын Эдмунда Тюдора, бывшего графа Ричмонда.

Герольд был явно обескуражен отсутствием необходимого продолжения. Джаспер нахмурился, так как король Генри продолжал взирать в окно.

Дерри Брюер шагнул вперед. На нем были отличный коричневый дублет и черные хозы. Джаспер обратил внимание на прикрывавшую его глаз кожаную полоску и корявую трость, казавшуюся в руках Брюера скорее терновой дубинкой, чем опорой.

– Его Величество, мастер Тюдор, ныне не настолько расположен к речам и праздной болтовне, как было во время вашей последней встречи, – заговорил начальник тайной службы. – Сент-Олбанс разбил его сердце, и оно до сих пор не исцелилось. Однако я помню вас. Вы хорошо сражались и без страха послали своих стрелков вперед.

– Что ж, все мы получаем свои синяки и шишки, мастер Брюер, – ответил старший Тюдор. – У меня отобрали Пембрук и отдали его моим врагам.

– Да-да, мир – жестокое место, – непринужденным тоном ответил Дерри, понимая, что стоящий перед ним человек рад возможности упомянуть утраченные владения. Едва ли не все, кто приходил к королю Генри, могли похвастаться подобной историей. Половина земель и титулов Англии была пожалована им в предыдущее десятилетие в качестве награды за службу. Проблема, так или иначе, будет решена судами и в частном порядке, хотя Дерри подозревал, что распутывать ее придется целую жизнь.

Обернувшись к Генри, Джаспер подвинул племянника на шаг, так что молодой человек оказался совсем рядом с королем.

– Это Генри, сын Маргарет Бофорт и моего брата Эдмунда, племянник самого короля.

– С материнской стороны, не так ли? – бодрым тоном проговорил Брюер. – Вы ведь сын Оуэна Тюдора, мастер Джаспер, а не короля Гарри, победителя при Азенкуре. А это большая разница – в крови и в сердце.

– Его мать, Маргарет, принадлежит к королевскому дому, Джон Гонт[14] – ее предок, – напряженным голосом проговорил Тюдор, вспоминая, насколько раздражало его поведение начальника тайной службы короля.

Дерри шикнул на него, а потом пожал плечами.

– Насколько я помню, там была любовная связь? Дети, рожденные вне брачной постели? Все это было очень давно – а значение, друг мой, имеет только прямая мужская линия – Генрих Четвертый, Пятый, Шестой… А Йорки – всего лишь узурпаторы, стремящиеся стащить чужую монету, прямо как лондонские калеки в праздничный день. – Лицо Брюера сделалось уродливым, рот его искривила насмешка. – Посему, с какой бы просьбой ты ни явился сюда, никаких прав у тебя нет, поскольку тебе до этого и так доставалась слишком большая часть.

Чело Джаспера прояснилось впервые за время всего разговора. Интересно, сколько человек прошли мимо королевского трона с просьбами вернуть утраченные титулы или получить что-то другое по милости короля?

– Я пришел сюда не просить, сэр, – твердым голосом поговорил Тюдор, хотя ему было крайне тяжело умолчать в подобный момент о Пембруке и к тому же откровенно лгать. – Я привез сюда из Уэльса своего племянника, потому что посчитал уместным представить его кровному родственнику и тезке, королю Генриху. При всех ваших выпадах, мастер Брюер, мой племянник принадлежит к роду Ланкастеров.

Дерри Брюер смерил обоих посетителей холодным взглядом, впитавшим заштопанные места и потертую ткань камзола Джаспера, а также его заношенные сапоги, кивнул и как будто бы расслабился. А потом, к удивлению Джаспера, взял короля Генриха за руку и наклонился к нему, посмотрев ему прямо в глаза:

– Ваше Величество! Пришел ваш брат, с вашим племянником, сыном Эдмунда.

С неторопливостью зимней оттепели в глазах Генриха засветилась какая-то искра. Склонив голову, он повернулся к стоящим перед ним людям, и уголки его рта шевельнулись.

– Сколь благословил меня Господь, джентльмены. Сколь благословил меня Всевышний вашим визитом, – проговорил монарх голосом высоким и негромким, соединявшим в себе петушиные стариковские ноты и детскую напевность.

Затем он протянул руку, и глаза Джаспера остановились на бледных пальцах, скорее костяных, чем облеченных плотью. Но, несмотря на это, он принял королевское рукопожатие, порадовав правителя прикосновением. Затем король повернулся к своему сводному племяннику, и Генри Тюдор позволил, чтобы его еще раз подтолкнули вперед, и молча и внимательно проследил за тем, как монарх принял и пожал его пальцы.

– Какой хороший мальчик, – проговорил король Генрих. – Очень жаль твоего отца. Но скольких теперь уж нет в живых… Не знаю как… – Голос его угас, и Дерри Брюер немедленно поспешил положить руку короля ему на колени и поправить подоткнутое одеяло. Вновь повернувшись к дяде и племяннику, он посмотрел на обоих пристальным взглядом… материнским взглядом овцы, обороняющей своего ягненка.

– Его Величество неважно себя чувствует и быстро устает, – сообщил он им обоим. – Я сделаю для вас все, что в моих силах, мастер Тюдор.

– Я ничего не просил, – поправил его Джаспер.

– Я знаю это, однако вы сражались за короля в золотую для него пору. Это заслуживает награды.

Старший Тюдор почувствовал, что у него перехватило дыхание. Он едва смел надеяться.

– А это верно, что Йорка изгнали из страны? – спросил он уже шепотом. Лондон был полон слухов и сплетен, в которых угадывалось немного правды. Надежно известно было только одно: что все войско Уорика спешно ушло на север и с тех пор от него не приходило никаких вестей.

Джаспер не попытался отодвинуться, когда Дерри взял его за плечо. Не стоит оскорблять человека, способного вернуть ему Пембрук. И даже напротив, он позволил Брюеру отвести его на несколько шагов в сторону – так, чтобы их не услышал король.

– Сегодня утром мне сообщили, что Эдуард Йоркский был вынужден бежать, – с мрачным удовлетворением произнес Дерри. Он столько лет трудился, чтобы добиться этого, и теперь не скрывал гордости.

– Значит, он жив? – спросил Джаспер, задумчиво прикусывая губу.

– Увы, да. Он бежал на корабле с горсткой приближенных.

– Это значит, что он вернется, – уверенным тоном проговорил старший Тюдор.

Дерри Брюер посмотрел на него, раздумывая, стоит ли оспаривать это предположение, и решил, что не стоит.

– Он попытается вернуться. И когда он решится на это, мы убьем его. Он разжирел и утратил быстроту… Вы знаете об этом? Половину дня пьет, рыдает и блюет. В конечном итоге трон оказался ему не по силам. Нет, время его закончилось, не сомневайтесь в этом.

– А вам не случалось ошибаться, мастер Брюер? – с горькой улыбкой произнес Джаспер. Он провел в изгнании больше десяти лет, в то время как дом его был отдан врагам и чужим людям.

К его удивлению, Дерри усмехнулся:

– О, сынок, я совершал такие ошибки, в которые трудно поверить! И одна из них стоила мне этого глаза. Но мы же не ангелы, так ведь? Делаем все возможное, ошибаемся, разбиваемся в кровь… Однако идем вперед и не оглядываемся назад.

Возможно, последние два слова напомнили собеседникам о том, что они оставили короля и Генри Тюдора наедине. Обернувшись, они обнаружили, что те заняты разговором. Монарх улыбался, и тревожные морщинки на его лице разгладились. Дерри ощутил, как защипало его глаза, и покачал головой:

– Боже, никто ведь не говорил мне, что, состарившись, я буду плакать, как маленькая девчонка, всякий раз, когда увижу что-нибудь трогательное! – Он внимательно посмотрел на Джаспера, чтобы убедиться в том, что тот не думает смеяться над ним, а потом рассмеялся сам. – Его Величеству пришлось пережить много скорбей. И мне нравится, когда он улыбается. Твой племянник нашел путь к его сердцу.

– Вполне возможно, – промолвил Джаспер, с удивлением покачивая головой.

* * *

Эдуард Йоркский ступил на землю Фландрии – точнее, на камни причала – примерно в сотне миль к северо-востоку от Кале. Изрядно побледневший брат по-прежнему сопровождал изгнанного короля. Ричард благословлял всех святых за то, что морская болезнь наконец оставила его. Еще ни одна хворь не делала его столь слабым и беспомощным, и тем не менее, когда болезнь эта прошла, сила и бодрость вернулись к нему как ни в чем не бывало. Какое-то время земля покачивалась у него под ногами, но прошло и это ощущение, и возвратилась уверенность.

На берегу их не ожидали солдаты, готовые посадить беглецов под замок или стребовать за них выкуп. Ричард понимал, что они опередили любую погоню дня на четыре. Настроение его приподнялось, да и брат его, Эдуард, распрямился и с интересом рассматривал небольшой и деловитый торговый порт и многочисленные рыбацкие суденышки на берегу, раскрашенные в дюжину различных цветов.

– Я здесь бывал, – заметил беглый король. – Не далее чем в милях шести отсюда находилась казарма, и если она до сих пор находится на прежнем месте, солдаты отвезут от нас письмо в Бургундию. – Он посмотрел вверх, на флаги над городом, полоскавшиеся под легким ветерком. – Похоже, что герцог Карл сохранил за собой здешний край. Нам остается только надеяться на то, что он не забыл нашу дружбу.

– Он поможет нам? – спросил Ричард, и его брат уверенно кивнул:

– Он ненавидит короля Франции – а где находились Уорик и Джордж, пребывая в изгнании? Нет, брат, герцог Карл примет нашу сторону. Он всегда любил разрушать замыслы противника. За то его и зовут Смелым – Charles le Téméraire. Сам увидишь.

Герцог Глостер ощутил, что брат преувеличивает их шансы, стараясь выглядеть более уверенным, чем он чувствует себя. Истина заключалась в том, что они оказались за морем всего лишь с горсткой верных людей. Эдуард потерял все, что добыл их отец, и теперь, пребывая в глубоком унынии и стыде, старался не смотреть в глаза брату.

Капитан корабля подошел к обоим Йоркам и остановился перед ними.

– Милорды, я выполнил свой долг, однако вы должны понять, что мне пришлось оставить свой груз на причале в Бишопс-Линн. Я небогатый человек и, конечно, зимой… мог бы потерять весь груз. Однако не примете ли вы на себя часть моих потерь, милорды?

Гнев вспыхнул в груди Глостера, и он даже шагнул вперед, опуская руку на рукоять меча. Однако перед его грудью, как древко шлагбаума, возникла рука Эдуарда:

– Нет, Ричард. Он прав. Этот долг нужно заплатить.

Камзол короля был расшит вдоль швов жемчугом; к негодованию брата, Эдуард снял его и сунул в руки остолбеневшего капитана.

– Этого хватит? – проговорил он.

Дул холодный ветер, и король сразу поежился. Капитан колебался между жалостью и жадностью, но затем жадность, наконец, победила, и, прижимая к себе камзол, он поклонился и отступил назад.

– Позволь мне отобрать у него камзол, – пробормотал Ричард. Капитан еще не до конца верил своей удаче и, нервно обернувшись назад, прибавил шагу, стараясь отойти подальше от братьев. Он получил королевский дар.

Эдуард покачал головой:

– Пусть его. А мне пока не вредно малость померзнуть. Я слишком растолстел, брат мой! И мне надлежит умерщвлять свою плоть, как тем монахам, которые хлещут себя плетьми. – Эта идея явно понравилась изгнанному королю. – Кстати, какие слова ты шепчешь всякий раз, когда спина доводит тебя до слез?

– Но я не плачу, – негромко возразил Глостер, до предела расстроенный тем, что брат заметил его слабость.

– Ничего страшного, Ричард. Но какие слова ты там говоришь? Которые дают тебя власть над собственной слабостью? Non draco sit mihi dux. Vade retro Satana… Дракон не властен надо мной?

– Да. Отыди от меня, сатана.

Закрыв глаза, Эдуард принялся снова и снова бормотать эти слова, широко расправив плечи и подставив голову холодному ветру. К удивлению Ричарда, дрожь вскоре оставила его брата. И когда тот снова посмотрел на него сверху вниз, часть горя отлетела от Глостера.

– Сегодня вечером я поучусь у тебя, если позволишь, – промолвил Эдуард. Ричард согласно кивнул, хотя спина его заново вскрикнула в знак протеста.

Коней вывели с корабля, и экипаж торгового судна пауками рассыпался по тросам и реям, вновь готовясь увести судно в открытое море. Эдуард сел на коня вместе со всеми остальными и горестно похлопал себя по брюху, распиравшему рубаху.

– Я одолею своего дракона, Ричард, – проговорил он, тряхнув взлохмаченной головой, после чего ударил животное пятками, и конь рванулся вперед, рассыпая копытами дробь по ведущей на юг дороге.

7

Элизабет хмурым взглядом взирала на лысину монаха. Тот склонил перед ней голову в знак почтения, однако, как и прежде трепеща под ее взглядом, упрямо не желал преклонять колени. И словно ощутив крепнущий гнев королевы, пронзительно закричал ее новорожденный сын – звук этот проникал в ее кости, и от него заболели груди. Боль пронзила ее от матки до самого горла.

– Я не понимаю твоей нерешительности, брат Павел, – заговорила она. – Все земли Вестминстерского аббатства освящены и являются частью убежища, или я ошибаюсь?

– Это… так, – против воли проговорил молодой человек, все более и более багровея под внимательным взглядом королевы. – Но это здание является самой безопасной его частью. Аббат…

– И моего новорожденного сына следует крестить как можно скорее, разве это не так?

– Ну конечно, миледи, однако вы должны понять…

– И тем не менее ты являешься ко мне, – продолжила Элизабет, пренебрегая его слабыми протестами, – с этой чушью? Такое… пренебрежение хорошими манерами я могу расценить только как преднамеренное оскорбление, нанесенное моему мужу, королю Англии!

Несчастный монах взирал на нее, открыв рот. Губы его шевелились, однако из них исходил лишь какой-то задушенный звук. Покачав головой, он предпочел обратить все свое внимание вниз, на торчащие из сандалий собственные пальцы, выглядывавшие из-под черного одеяния.

– Я вижу здесь ошибку, брат Павел, и, быть может, ваш драгоценный аббат не понимает ее глубокие корни. Мой сын рожден на освященной земле – в Убежище, – продолжала королева. – Я хотела бы крестить его в Вестминстерском аббатстве – на святой земле, в недосягаемости для всех моих врагов. Небольшой садик, отделяющий нас от аббатства, насколько я понимаю, находится в ведении Церкви… или я ошибаюсь?

– Миледи, вы, конечно же, правы, однако вы должны знать, что аббат не может гарантировать вам безопасность в том случае, если вы покинете это место, даже если перейдете в само аббатство. Один-единственный арбалетный болт, миледи, пущенный изменником или безумцем… Прошу вас! Конечно же, я поставлен в священники и могу крестить здесь вашего сына в тишине и покое.

Охваченная яростью, Элизабет Вудвилл постаралась сохранить полное молчание, понимая, что в противном случае молодой монах полностью уйдет в себя, как прикоснувшийся к морской воде моллюск в свою раковину. Ей не нужны были слова для того, чтобы посрамить подобного слабака.

Почувствовав, что смятение вот-вот доведет монашка до слез, она проговорила:

– Ваш аббат, молодой человек, абсолютно не заботится о моей безопасности, как и о безопасности моего сына Эдуарда. И если б у тебя набралась хоть капля отваги, ты мог бы сказать мне откровенно, что твой аббат пособничает графу Уорику, а быть может, и самому Генри Ланкастеру, этому пустому мешку. Или дело в том, что моего мужа уже убили? И твой аббат добивается и моей смерти? И мне следует ждать ночного визита каких-нибудь незнакомцев?

Говоря все это, королева наблюдала за собеседником, хмурясь и истолковывая игру его морщин, движений и кивков, шевеление челюстей. Монах что-то знал и едва не поправил ее. Но к этому можно вернуться и позже. Элизабет шевельнула рукой.

– Однако какую бы участь вы ни припасли для меня, сын мой будет крещен, и крещен в аббатстве, а не в этой каменной каморке, подобно узнику. Нет. Он будет крещен так, как подобает принцу Уэльскому, будущему королю.

Она поняла вдруг, что голос ее сделался резким и громким, а слова ее хлестали монаха так, что его дрожь могла вот-вот превратиться в припадок. Так что Элизабет заставила себя говорить помягче:

– Здесь был крещен Эдуард Первый. Тезка моего сына, сэр! Его предок! Аббатство является сердцем Лондона, и от меня нельзя отмахнуться, как от какого-то там бедняка. Ты меня понял? А теперь собирай своих монахов, и выстраивайтесь вдоль нашего пути, если это необходимо. Я пойду по освященной земле, и все вы будете свидетелями каждого моего шага.

Молодой монах мог лишь что-то неразборчиво пробормотать, и Элизабет внезапным движением вдруг взяла его за руку, ощутив неожиданно сильные мышцы под грубой тканью. Глаза его округлились от удивления или отвращения, и она подумала, что этот молодой человек, должно быть, вообще не прикасался к женщине после того, как произнес монашеский обет.

– Скажи, чтобы твой аббат ожидал меня, – велела королева. – Я сейчас приду.

Брат Павел сорвался с места и едва не упал в дверях, выбегая из комнаты. Элизабет со вздохом посмотрела ему вслед. Он был из тех, кому неприятна мирская суета с ее шумом, опасностями и сделками. Бедный брат Павел привык к монашескому уединению, к негромкому шелесту молитв. Он избрал кротость своим уделом, однако в этот день был подвергнут угрозам, оскорблениям и крикам и принужден сновать между королевой и аббатом, пока не побагровел и не пропах сразу старым и свежим потом. Ее мать, Жакетта, наблюдала за сценой из стоявшего в уголке кресла, растирая пестиком в ступке сушеный имбирь, корицу, черный перец и малую толику сахара, чтобы этой poudre forte, то есть «острым порошком», придать какой-то вкус предоставляемой братьями пресной пище. Старшая из женщин взглянула на дочь, как только та повернулась к ней. Они молча смотрели друг на друга до тех пор, пока младенец не пошевелился в своей крошечной деревянной колыбельке. Один из монахов сплел ее из прутьев и преподнес королеве в качестве дара. Что-то проворчав, Элизабет склонилась над крошечной колыбелью и принялась покачивать ее, чтобы ребенок не закричал.

– Опять проголодался, – сказала ее мать. – Может, позвать эту ленивую девицу, эту Дженни?

– Не надо, пока не закричит, – возразила дочь. – Может, еще уснет.

– Если только мы не выйдем в этот холод, моя любовь. Говорю тебе, он будет грозить нам своими кулачками и кричать.

Элизабет видела, что ее мать испугана. Она приехала из своего тихого уголка, чтобы навестить дочь, – и попала в самый поток событий, обрушивших дом Йорков прямо им на головы. Когда Жакетта отложила в сторону ступку, стало заметно, что руки у нее трясутся. Ее нельзя было назвать отважной женщиной, хотя, быть может, причиной ее страхов была сама обстановка Убежища, в котором не предусмотрено было ни удобств, ни утешения.

Элизабет, наконец, приняла решение и достала сына из колыбели. Прижав его к плечу, она принялась расхаживать по комнате. Ее мать немедленно поднялась с места и подложила платочек под головку ребенка, на тот случай, если он срыгнет молоко.

– Тебе не нужно идти со мной, мама, – спустя какое-то время произнесла Элизабет. – Пожалуйста, подожди меня здесь. Я хочу быть уверена, что тебе ничего не грозит. И что… найдется кому позаботиться о моих дочерях.

К удивлению королевы, ее мать только отмахнулась от этой идеи.

– Неужели ты думаешь, что я могу пропустить такой момент в твоей жизни? Девочкам здесь ничего не грозит, за ними присматривает няня. А Кэти справится даже с тауэрским львом, если тот посмеет облизнуться на них[15]. Думай только о сегодняшнем дне, Элизабет. Не беспокойся за девочек. – Жакетта улыбнулась, и у ее дочери чуть отлегло от сердца, хотя причиной тому был всего лишь отголосок детской уверенности в материнской любви. Тем не менее страх отчасти оставил ее.

– Я буду рядом с тобой, – твердым тоном проговорила ее мать. – Входя сюда, я заметила у двери палку. Я возьму ее и отважу любого грубого негодяя, который посмеет подойти слишком близко к тебе.

Подобная перспектива заставила сердце опальной королевы заколотиться. Неужели она сделала ошибку?

– Сделать это меня заставила гордость. Неужели я неправа, мама?

– Не говори глупостей, Элизабет. Ты – королева! Они не смогут оставить без внимания тебя и твоего сына.

– Но этот монах был настолько испуган, что сердце мое трепещет.

– Пфуй! Он же почти мальчишка! Нежный цветочек, а не мужчина. Твой Эдуард другой. Думай о нем, когда выйдешь отсюда. Не бойся их, Элизабет. Пройти нужно всего сотню ярдов, не больше. Если там, снаружи, тебя караулят мужчины, они не посмеют прикоснуться к тебе.

Жакетта говорила, чтобы ободрить дочь, укрепить ее веру в себя, однако страх Элизабет будто удвоился, когда они вместе спустились вниз и дали знак кормилице Дженни. Три дочери королевы повыскакивали из комнаты, разбросав деревянные кубики, которых набрали в подолы, и запрыгали возле нее. Старшей, названой Лисбет в честь матери, было всего четыре года. Хмурясь, она поглядела на обеих младших сестер, сразу почувствовавших напряженность и заплакавших. Мэри и Сесиль сели на пол и протянули руки к матери, покраснев от рыданий.

– Тихо, девочки, – произнесла Элизабет, по возможности, строгим тоном. – Я сейчас уйду ненадолго, чтобы ваш брат получил Господнее благословение в купели аббатства. Я скоро вернусь, обещаю вам.

Последней из комнаты появилась няня девочек, на лице которой, как и всегда, застыло выражение слепого коровьего обожания. Не поднимая глаз, она собрала своих подопечных и увела их назад, в боковые комнаты.

Элизабет подумала, что ей станет дурно, пока Дженни кутала ее в тяжелый плащ, чтобы защитить ребенка от любого холодного дуновения.

– Его необходимо крестить, – шепнула королева самой себе, словно повторяя молитву. – Я не лишу своего мальчика небес, если он все-таки не выживет… После родов и так уже прошло несколько дней. Земли аббатства пользуются правом убежища. Я не стану прятать своего сына, не покрою его позором, никогда.

В глазах ее матери искрились слезы гордости. Жакетта и в самом деле подхватила оставленную кем-то у двери дубинку. Дженни, сделав шаг вперед, открыла дверь перед своей госпожой, и от реки донесся шум бегущей воды.

Ночь встретила их ярким светом, и Элизабет на мгновение попятилась при виде ожидавших ее мужчин с факелами в руках. Она услышала, как охнула мать, но тут же все поняла. Аббат решил помочь ей, вместо того чтобы и дальше отговаривать ее и сопротивляться ее словам. Она не знала, что было этому причиной… быть может, трепещущий от страха монашек изложил ее дело лучше, чем она могла надеяться, или же пожилой аббат сдался и покорился ее упрямству. Королева двинулась между двумя рядами облаченных в черные мантии монахов, откинувших на плечи свои капюшоны и державших в руках факелы. Пламя освещало их лица, и Элизабет еще более успокоилась, заметив, что многие из них улыбаются. Ее ждала не толпа, пришедшая, чтобы вытащить ее с детьми из убежища, и не суд, собравшийся, дабы вынести приговор ее поступкам. Эти люди кланялись королеве и улыбались младенцу, посапывавшему в складках ее теплого плаща.

Гордо подняв голову, Элизабет шла между двух рядов. Свет факелов не позволял ей видеть, что творится во внешней тьме. Все вокруг было сокрыто мраком, но перед ней пролегал светлый путь к огромной, открытой двери аббатства. Она увидела, что там ее ожидают другие люди, и уверенность ее поколебалась. Мать прикоснулась к ее руке:

– Не показывай им своего страха, моя голубка. Верь Богу… и аббату. Они не позволят, чтобы тебе причинили вред.

Элизабет заставила себя улыбнуться и, ощущая, как колотится и спешит ее сердце, дошла до двери аббатства, где из холода ночного попала в равный ему холод внутри здания.

* * *

Эдуард в волнении ожидал того мгновения, когда герцог Карл Бургундский войдет в комнату. Их не заставили ждать, и, поднимаясь вместе с братом Ричардом для поклона, опальный король увидел, как герцог отвязал с шеи салфетку и отбросил ее в сторону.

– Эдуард, друг мой! – воскликнул он. – Какое вероломство! Какая несправедливость! Я узнал обо всем этом только сегодня утром.

Эдуард протянул руку для рукопожатия, однако старший монарх обнял его. Когда хозяин дома отступил назад, английский король будто распрямился – уверенность начала возвращаться к нему.

– Вы почтили меня своим прибытием, Ваше Величество, – проговорил герцог Карл. Взгляд его коснулся горла Эдуарда, ворота его грязной после дороги рубашки, а рука герцога, как заметил Ричард, коснулась золотой фигурки и цепочки на собственной шее.

– Ты не носишь Золотое руно?[16] – спросил герцог Карл.

– Прости, Карл, но мою спину покрывает одна только рубашка. Орден дома, – ответил Эдуард.

– Я велю подать тебе другой, чтобы все люди знали о том, что ты не только король Англии, но и рыцарь Бургундии, так ведь? Потом одежда! Клянусь, еще до заката ты будешь снова одет так, как подобает королю. A кто этот превосходный молодой человек?

– Мой брат Ричард – герцог Глостер, если наши титулы еще не объявлены вне закона. – Последние слова явно заставили Эдуарда опять приуныть: голова его поникла, а кожа вновь приобрела сероватый оттенок. Герцог Карл немедленно заметил перемену его настроения.

– Эдуард, ты был моим другом с тех пор, как получил корону. Когда этот паук, этот Луи Французский снюхался с Уориком, ты пригласил нас с отцом в Лондон. Я не забыл эти вечера, Эдуард. Как мы тогда пили! Ты был щедр, более чем щедр. Ты принял моего отца как равного, и он был горд этим. Теперь, когда его нет в живых, ты остаешься одним из самых близких мне друзей. Позволь мне отплатить тебе тем же добром. – Герцог Бургундский почтил Ричарда взглядом и поклоном, однако все внимание его, вся энергия были обращены на этого великана, на английского короля, вдруг оказавшегося в его власти.

Герцог Глостер подумал, что этому человеку едва ли стоит доверять, хотя положиться на его враждебное отношение к французскому королю, пожалуй, все-таки можно. Родство – Луи и герцог Карл были кузенами – здесь ничего не значило; кто-кто, а Йорки с Ланкастерами понимали это лучше многих. Важнее было то, что Карл унаследовал собственные земли всего три года назад и уже успел заслужить за это время прозвище Смелый. Последовательный ряд генеральных сражений позволил ему захватить Фландрию, и мысль о хорошо обученных профессиональных бойцах герцога Бургундского заставила Ричарда улыбнуться.

– Я не стану жить в изгнании, Карл, – вдруг проговорил Эдуард. – Весной я вернусь в свое королевство, где или погибну, или выпущу злую кровь из всего этого нарыва. Клянусь тебе в этом.

Превосходные слова, если учесть, что сказаны они человеком, стоящим в промокшей насквозь рубахе, едва прикрывающей круглое брюшко, и не имеющим в кармане монет даже на стакан вина. Тем не менее бравада сработала, и герцог Карл кивнул, покоряясь порыву. Хлопнув в ладоши, он призвал слуг и приказал им увести гостей и привести их в должный вид, посулив продолжить встречу после того, как они подкрепятся и отдохнут.

Ричард с удовольствием позволил ватаге слуг проводить его в теплые комнаты, где грелась вода, к огромной медной ванне, полной парящей парком воды, раздеть и обмерить его. После этого он с закрытыми глазами опустился под воду, скривившись от обжигающего прикосновения, немедленно начавшего раскручивать ту жесткую массу, в которую превратилась его спина между лопатками. Невзирая ни на что, он не смог сдержать стон. Рядом Эдуард погрузился в такую же ванну, расплескав воду массивным телом, что заставило слуг немедленно броситься подтирать лужи.

Откинувшись в блаженстве на спину, Глостер едва не зарыдал от того облегчения, которое принесла ему горячая вода. Он тут же решил завести у себя дома подобное удовольствие – быть может, с парой-другой слуг, умеющих управляться с ванной. Чудесное ощущение! А еще раз открыв глаза, герцог обнаружил перед собой блюдо с яствами на широкой доске через всю ванну. Съев несколько виноградин, он пропустил полный кубок какого-то крепкого зелья, поперхнувшись анисовой теплотой, обжегшей его горло.

– Хороша горькая у герцога, Эдуард! – окликнул он своего брата. – Тебе понравится.

Король сидел, привалившись спиной к изголовью ванны и положив могучие руки на края посудины. Услышав голос Ричарда, он приоткрыл глаза и протянул руку к кубку, немедленно наполненному и поднесенному услужливым лакеем. Однако рука Эдуарда застыла в воздухе. Он покачал головой и не пожелал принять питье.

– Нет. Не стану пить ни от виноградной лозы, ни от ячменного колоса, пока не верну себе мою Англию. Я слишком разжирел, потерял скорость. Я потею, брат, и на боках моих обнаружились складки, которых не было, когда я сражался и участвовал в турнирах. Нет, Ричард, теперь я буду жить, как монах-девственник, пока не сумею вернуть свое. И обещаю тебе, что впредь не потеряю добытое, размякнув и ослабев. Клянусь в этом перед Богом своей жизнью и честью!

При этих словах Ричарду показалось, что он заметил толику прежней силы, промелькнувшей в чертах его брата сквозь покров затянувшей его плоти. Глостер вознес Господу коротенькую молитву о том, чтобы этому быку хватило воли выполнить свой обет и не сдаться перед очередной бутылкой.

Вдруг его осенила внезапная мысль, и Ричард притих.

– Кстати говоря, твоя королева уже должна была родить. Может быть, у тебя уже есть сын, – сказал он.

Эдуард сощурил глаза, безмятежно почивая посреди теплого пара.

– Или родилась дочь, или появившийся на свет младенец уже умер. Мне нужно войско, Ричард. Тогда и посмотрим.

Король снова открыл глаза и через всю комнату посмотрел на брата:

– Завтра поднимешь меня на рассвете, Ричард. Я хочу присоединиться к твоим тренировкам. Готов ли ты наделять меня синяками?

Мысль эта наполнила Глостера отвращением. Тем не менее ему был понятен овладевший братом порыв. Истина заключалась в том, что на родине, в Англии, их титулы и земли будут отняты парламентским актом. Надежды у них оставалось так немного, что он не хотел лишать своего брата ее последней крохи.

– Конечно, подниму, Эдуард. А сейчас отдыхай.

* * *

Элизабет, не ощущая себя, шла по великому нефу аббатства, в котором уже пять веков короновались короли и отправлялась месса. Освещенная лампадами сверху, она ежилась, прижимая к себе своего сына, чтобы он чувствовал запах ее кожи, чтобы ему было тепло и уютно. Она заставляла себя идти вперед, с болезненной четкостью осознавая, что ей сопутствует хромой человек, постукивавший палкой по мощеному полу. Впереди, у крещальной купели, их уже ожидал аббат Томас Миллинг, ветхий годами муж, на кирпично-красном лице которого выделялись белые брови.

Дерри Брюер склонился к королеве под мерный стук своей трости.

– Я не воюю с детьми, миледи. Не бойтесь. Если вам угодно, считайте, что на сегодня между нами действует небольшой договор. Милорд Уорик придерживается такого же мнения. Слухи о вашем намерении дошли до нас, и мы решили, что не вправе пропустить подобную оказию.

Элизабет до боли стиснула зубы, отказываясь даже смотреть в сторону шпионских дел мастера. Она знала, что Ричард Невилл, граф Уорик, следует за нею. Сердце ее начало дрожать и спотыкаться, уже когда она увидела его, склонившегося перед ней в глубоком поклоне возле двери аббатства. Теперь же оно барабанило так, что она начала опасаться упасть и выронить младенца на каменный пол. Элизабет знала этих людей и не доверяла им. Милостью Божьей было лишь то, что она не могла видеть лицо Уорика в миг его торжества. Его-то королева знала лучше всех: едва появившись при дворе, она сразу разглядела нутро этой вьющейся лианы.

Элизабет понимала, что раскраснелась, что капельки пота на ее коже уже сливались в струйки. Она задыхалась, и руки ее дрожали не меньше, чем не так давно дрожали ладони брата Павла. Как же она жалела теперь о том, что вышла из своих комнат!

Мать шла справа от нее, опустив голову. Свет и приветливость оставили ее лицо.

Но аббатство – это дом Божий. Один лишь Бог защищает их, снова и снова повторяла себе Элизабет. И все же убийства случались и перед алтарями – добрые люди падали бездыханными на освященные земли, хотя падение их подчас сотрясало до основания королевства и низвергало короны.

И как бы услышав отзвуки прежних потрясений, королева отрицательно покачала головой и прибавила шагу. Она не позволит врагам победить, им придется сперва убить ее. И она не позволит им вырвать сына Эдуарда из ее рук. Ради своего мужа, ради собственной гордости Элизабет высоко несла голову. Эти люди понимали, что она испугана, однако Ее Величество не позволит себе проявить собственный страх перед ними.

Возможно, за прошедшие века аббатство видело и более странные группы, чем та, что собралась в тот вечер под его крышей, однако Элизабет сомневалась в этом. Брюера и Уорика сопровождал Джон Невилл, которого она знала как Нортумберленда. Он окинул ее холодным взглядом, и королева ощутила этот холод буквально собственной кожей. Кроме матери, ее сопровождала только насмерть перепуганная кормилица Дженни, стоявшая, как подобает, за ее спиной. Три женщины, трое мужчин и между ними – облако страха, способное створожить любое молоко.

Когда Элизабет оказалась возле аббата Томаса, тот посмотрел на нее такими же лягушачьими и полными паники глазами, как и ее собственные. Уорик был при мече, и она не сомневалась в том, что у начальника тайной службы найдется при себе не одно злое лезвие, какая-нибудь удавка или бритва, какими пользуются люди, способные незаметно убить и вовремя отойти в сторону. Трудно было не дрогнуть в присутствии такого человека с учетом всего, на что был способен Дерри Брюер.

Элизабет заставила себя посмотреть на графа Уорика. Заметив на себе ее взгляд, он немедленно отставил ногу назад и отвесил глубокий поклон.

– Миледи, мастер Брюер сказал вам чистую правду. Вам ничто не грозит, клянусь своей честью.

– Ненадежная монета, порченная изменой, – с подчеркнутой интонацией произнесла Элизабет.

Уорик слегка покраснел, однако улыбка не сошла с его губ. Он празднует свою победу, решила королева. Оказавшись на такой высоте, можно и не каркать.

Аббат прокашлялся, и все глаза обратились к нему.

– Напоминаю всем присутствующим о том, что Ее Величеству, супруге короля, леди Элизабет Йоркской… властью и правом Святой Господней Церкви было предоставлено убежище в аббатстве. Бог видит всех нас, джентльмены. Видит через эти самые окна, видит с особой ясностью. И сейчас Он смотрит на нас, взвешивая каждое наше слово. Его именем, в этом святом месте я не потерплю любого вмешательства, любого шума. Крещение, первое из семи великих таинств, открывает человеку дорогу к Церкви. Это не представление уличного комедианта. Надеюсь, вы меня поняли?

Трое мужчин закивали и что-то забормотали в знак согласия. Взгляд аббата обратился к Элизабет, и королева проглотила свой страх. Она не надеялась оставить храм с миром. Ставка была слишком велика, и Элизабет в отчаянии уже обдумывала, что будет делать, если у нее отберут ребенка.

– Все дети рождаются с лежащим на них пятном первородного греха, смываемого только чистой водой крещения, ведь и Христос был крещен в реке Иордане, – продолжил Томас. – А теперь, Элизабет, передай в мои руки твоего сына Эдуарда.

С полными слез глазами, ощущая струйки их на щеках, королева раскрыла плащ. Страх в этот момент настолько овладел ею, что ослепившие ее слезы казались благословением. Она подумала, что, если кто-либо из троих незваных свидетелей протянет руку к ее сыну, сердце не выдержит и она умрет на месте.

Аббат принял запеленатого ребенка из ее рук, улыбнувшись мирно спящему младенческому личику, ибо он ощущал страх, владевший его матерью, и гневался на вызвавших его людей. Однако, невзирая на это, он не стал спешить с совершением обряда. Элизабет и ее мать громко повторяли за ним, и к голосам их присоединялись голоса Брюера и обоих Невиллов, не вызывая протестов аббата.

– Отрекаешься ли от сатаны?

– Отрекаюсь.

– И от всех дел его?

– Отрекаюсь.

– И от всех пустых посулов его?

– Отрекаюсь.

Опустив большой палец в миро, аббат Томас коснулся ушей, век и грудки младенца, начертал крест на его груди. Ребенок пискнул и завозился, но затем на мгновение умолк, когда, держа его над купелью, аббат зачерпнул из нее воды серебряным ковшиком и чистой струей полил его головку со словами:

– Крещаю тебя, Эдуард, во имя Господа нашего Иисуса Христа.

Малыш поперхнулся, булькнул, пустил слюни и заморгал.

В этот странно торжественный момент Элизабет ощутила, как отхлынула часть ее страхов, ибо самая главная опасность отступила. Ее маленькому ребенку не будет воспрещен вход на небеса, даже если мальчик умрет в следующее мгновение. Она почувствовала, как с плеч ее падает лежащее на них в последние дни бремя, и из глаз у нее снова полились слезы. Ужасно было проявить свою слабость перед лицом врагов ее мужа.

Аббат принял чистую простынку из рук Жакетты и завернул в нее озябшего малыша. Личико его покраснело, и он заливался криком, однако этот ребенок уже родился для вечной жизни. Элизабет проследила за тем, как ее мать приняла младенца и закутала его потеплее, а потом, наконец, повернулась к троим свидетелям.

На устах Дерри Брюера почивала улыбка.

– Это мне пришла в голову идея прийти сюда. Полагаю, что мне следует теперь извиниться. Тем не менее я хотел присутствовать при крещении этого дитя. В конце концов, его отец бежал из страны. Трон благополучно возвратился к Ланкастеру, и наследником престола теперь является другой превосходный молодой человек. Конечно, нас ждут годы усердного труда, однако так бывает всегда. Тем не менее я должен был увидеть сына Эдуарда. Если ему суждено вырасти, он, может быть, станет рыцарем при дворе сына короля Генриха… но не знаю. – По лицу Брюера пробежала тень, и на мгновение он прикрыл ладонью глаза. – Надеюсь, что он не будет воспитан в ненависти, миледи. Довольно с нас войн.

– Он будет королем, мастер Брюер, – прошептала Элизабет.

Дерри печально скривился:

– Если удастся ростом в отца, быть может, станет командовать войском Ланкастеров. А свыше того не надейтесь, если готовы последовать моему совету. Иначе вы вырастите сына недовольным судьбой и погубите его.

Уорик вновь поклонился и, уверенный в себе, выпрямился во весь рост, после чего прикоснулся к плечу внимательно следившего за происходящим брата и пошел к выходу по длинному нефу. Дерри постоял какое-то время, разглядывая женщину, прижимавшую к себе своего ребенка и смотревшую на начальника тайной службы с такой яростью, словно только ее гнев мог защитить их обоих. Наконец, он покачал головой, вздохнул, поклонился и направился прочь.

8

На рассвете рождественский звон поплыл над бургундским городом Дижоном; падающий снег глушил колокола, превращал их песнь в какофонию, в которой угадывалась нотка биения сердца. Мир царил на земле, и все христианские семьи обменивались дарами, следуя примеру волхвов, посетивших хлев более тысяч лет назад.

Ричард поскользнулся, и одна нога вдруг поехала под ним в сторону. Проклятый снег под сапогами немедленно превращался в слякоть, стоило на него наступить; каждый шаг становился предательским и грозил падением.

Герцогу Глостеру было холодно, и он чувствовал такую огненную боль, что при падении дохнул бы пламенем в воздух, пропитанный могильным холодом. Ухватившись обеими руками за поручни, Ричард удержался на ногах.

Посреди замкнутого двора стоял его брат – снежные хлопья превращались в капли чистой воды, коснувшись его обнаженного торса. По лицу его бежала струйка крови. Каждый день перед рассветом Эдуард уделял один час кулачному бою с крепкими местными парнями, готовыми рискнуть собственными зубами или разбитым носом ради нескольких серебряных монет. Весть о том, что можно без печальных для себя последствий сбить с ног короля Англии, быстро разошлась по городу. И с тех пор, как это стало известно, каждый день Эдуарда начинался с череды сельских парней, поводивших плечами и посматривавших по сторонам, дождаясь своей очереди на право отправить английского короля спиной в холодную грязь.

Последний из них как раз валялся без чувств на каменных плитах, а Эдуард победоносно улыбался, стоя над ним. Когда двое друзей оттащили в сторону побежденного юнца, победитель ощутил боль ссадины и, прикоснувшись к ней одной из забинтованных рук, увидел на ней кровь. Король дрался в стиле римских кулачных бойцов, хотя и не пользовался перчатками с металлическими шипами, бывшими у них в ходу. Он намеревался таким образом натренировать сбитое дыхание – ну, как выпущенный на пастбище пони может со временем вернуть себе прежнюю резвость.

Целых два месяца, прошедших после появления обоих Йорков в Бургундии, Ричард с удовольствием и даже благоговением денно и нощно наблюдал за решимостью своего брата, усматривая в нем, наконец, того мужа, который пешим и конным сражался при Таутоне.

После своего прибытия в Дижон, где располагались дворцы герцога Карла, они ежедневно часами дрались, пока Глостер не превратился в сплошной синяк на потрескавшихся ребрах. Брату его было всего двадцать восемь лет, и он соблюдал данный им обет в отношении крепких напитков и прочих излишеств. Жил он теперь словно какой-нибудь стоик или монах-меченосец. После занятий кулачным боем, пробежав несколько миль по окрестным холмам, Эдуард возвращался в замок и рубил поставленные стоймя дубовые столбы, пока те не разваливались под его мечом. Он вел простую жизнь, ничего не планируя и не обдумывая наперед.

Видя это, Ричард только улыбался. Брат его станет орудием отмщения в руке самого Господа, когда они будут готовы. Это будет кошмарное зрелище. Глостер знал, что слабость Эдуарда заключается в том, что он берется за труд, только когда побежден и находится в невыгодном положении. Избавившись от врагов, король немедленно обленился, становясь с каждым днем все толще и толще. Однако, лишившись короны и новорожденного сына, превратился в сурового воина, несгибаемого волей и не обращающего внимания на тех, кого он калечил на своих тренировках.

Ощутив на себе взгляд брата, Эдуард посмотрел на Ричарда, и хмурый взгляд его смягчился. Герцог уже не мог понять, то ли ему это кажется, то ли снежинки действительно шипят, прикасаясь к нагой коже короля.

– Брат, здесь слишком холодно, а ты без рубашки! – крикнул он через весь двор.

Эдуард пожал плечами:

– Я ощущаю холод, только когда останавливаюсь. Я – спартанец, Ричард, и не чувствую боли.

Глостер склонил голову в знак ответа, ощущая при этом укол раздражения от того, что его брат наделен таким физическим совершенством, каким ему самому не суждено обладать. Кривая спина его за последний месяц сделалась только хуже, и где-то в середине ее подчас рождались столь болезненные уколы, что ему пришлось даже обратиться к бургундским аптекарям. Проклятая лопатка все время выпячивалась, и Ричарду постоянно казалось, что кто-то прикасается к его спине. Он даже попытался вообразить, что это делает заботливая рука отца, однако эта мысль скоро сделалась неприятной ему.

Впрочем, герцог Карл выписал обоим Йоркам весьма щедрое пособие. Каждый месяц Эдуарду вручали мешочек с золотом и серебром. После чего Ричарду приходилось просить брата выдать ему полагающуюся долю… Это казалось Глостеру унизительным – не ребенок же он, выпрашивающий серебряный пенни у отца! Свой небольшой доход герцог тратил на вонючие мази и ароматные травы, зелья, порошки и молитвы в кафедральном соборе. А еще он нашел слепую девчонку, которая разминала пальцами самые болезненные места на его спине до тех пор, пока ему не становилось совсем уж невтерпеж. Пребывание в глубокой металлической ванне и час такого массажа приносили ему некоторое облегчение, так что можно было заснуть.

Подхватив с каменной мостовой меч в ножнах и сброшенные с плеч шерстяной жилет и сорочку, Эдуард принялся стряхивать с них снег и ворчать о том, как отсырела его одежда. После этого он подошел к крытой галерее, под которой остановился его брат, и с надеждой осведомился:

– Нет ли каких новостей из дома?

Ричард отрицательно качнул головой, и его брат вздохнул:

– Тогда пойду, преломлю хлеб… если только у тебя нет желания еще разок скрестить со мной клинки. Завтра с юга приезжает какой-то новый мастер фехтования, друг Карла. Мне необходимо поупражняться в гибкости.

– И ты выбьешь из него сознание в точности так, как из предыдущего, – едко проговорил Глостер, все еще остро ощущавший самый свежий комплект синяков. Он поправлялся и обретал прежнюю способность к движениями не так быстро, как остальные люди, хотя никогда не признавался в этом и не просил Эдуарда бить не так сильно. Боль – его личная собственность, ею не поделишься.

Эдуард пожал плечами:

– Возможно. Учитывая то, что нам предстоит, Ричард… учитывая то, что нам нужно сделать, я не могу экономить время на упражнениях собственных ног, плеч и меченосной руки. Или мы высаживаемся в Англии и побеждаем… или я мог бы с тем же успехом бросить свою жену и сына в огонь.

Беглый король стоял перед младшим братом, и его обнаженная грудь все еще вздымалась и опадала после физической нагрузки, а по подбородку и дальше, на шею, мешаясь с талым снегом, несколькими струйками стекала кровь. Ричард угадывал отчаяние в глазах брата – и оно потрясло его, пошатнуло в нем собственную уверенность. Эдуард всегда был показушником и хвастуном, способным рассмеяться перед лицом смерти и пнуть ее в зад, как только она отвернется от него. И тем не менее его самоуверенность претерпела жестокий удар. Он бежал из родной страны, не имея на себе даже теплой одежды, и теперь полностью зависел от щедрости человека, не питавшего к Англии особой любви, однако ненавидевшего короля Франции, а за компанию с ним и Ланкастеров.

– Ждать осталось недолго, я в этом уверен, – произнес Ричард, даже в такой дали от дома оглядываясь по сторонам, чтобы проверить, не подслушивают ли их разговор. Он наклонился над перилами, а Эдуард подошел поближе, чтобы слышать его. К собственному удовольствию, Глостер обнаружил, что за счет пола оказался одного роста с братом, уравнялся с ним статью.

– Герцог Карл согласился дать нам шестнадцать сотен своих людей и три дюжины кораблей в тот момент, когда мы соберемся в путь, – рассказал он. – У него нет хороших стрелков из лука, однако найдется сотня фузилеров, распоряжающихся по собственному желанию громами и молниями. Я назвал ему первое марта, не позже. Даже если зима будет задерживать нас, мы все равно отплывем. Он дает нам людей, корабли и оружие для высадки. Остальное зависит от тебя – и от той армии, которую ты соберешь весной.

– Соберу ли? – проговорил Эдуард негромко – еле слышно, словно обращаясь самому к себе. Невзирая на это, Ричард предпочел ответить:

– Осенью мы располагали едва ли тремя днями, и тем не менее восемь сотен верных людей собрались под твои знамена! Они пришли, несмотря на то что нас зажимали две армии и нам негде было остановиться! Если мы получим в свое распоряжение месяц и открытое поле, они вспомнят про Йорков. Они вспомнят про Таутон и про то, что ты сделал для них. Еще как вспомнят! А потом мы разнесем этих ублюдков в прах и пепел. И не остановимся, пока не втопчем их в землю. Пощады не будет. Уорику, Монтегю, епископу Невиллу, королю Генриху, Маргарет, Эдуарду Ланкастеру и Дерри Брюеру. Никого из них я не оставлю в живых. Они предали нас – и мы в свой черед предадим их надежды…

Ярость и страсть, владевшие герцогом Глостером, растрогали Эдуарда, и он, протянув руку, обнял Ричарда за шею, по-дружески тряхнув его. Огромная ладонь едва не охватила тощую шею, и король ощутил, как его брат сглотнул.

– Впредь я не подведу тебя, Ричард, – проговорил Эдуард голосом не более громким, чем падающие снежинки. – Моей жене хватило решительности или везения, чтобы укрыться в монастыре. Теперь у меня есть сын и наследник. Так что, единожды начав, мы не остановимся. Поступим так, как ты сказал. Пока не останемся вдвоем против всех остальных.

* * *

Джордж, герцог Кларенс, взирал в недоумении на незнакомца, который дерзнул обратиться к нему, хотя выглядел как какой-нибудь лесной бродяга или пещерный житель, подобный отшельникам прежних времен.

Вскипев, Джордж осадил коня, позволив оленю, которого он преследовал, исчезнуть в подлеске.

– Милорд Кларенс, не будете ли вы столь добры, чтобы даровать мне короткое мгновение и несколько слов – ради ваших родных братьев, поддерживавших вас во всяком деле?

Услышав ирландский выговор, герцог нахмурился. Мужлан ухмылялся ему, и Джордж повернулся в седле, вдруг ощутив уверенность в том, что на него и его спутников сейчас нападут.

– Ваша милость! Для тревоги нет никаких причин, – продолжил незнакомец. – Уверяю вас, милорд Кларенс, вы можете не опасаться меня. Я не вооружен и беззащитен, однако принес вам весточку от ваших друзей.

– Если ты нищий, то уже обошелся мне в одного оленя для моего стола, затравленного на моей собственной земле, – проговорил герцог. – Должно быть, мне следует стребовать с тебя компенсацию… Сэр Эдгар, принеси мне ухо этого оборванца.

Названный рыцарь непринужденно спешился, хотя на нем были полупанцирь и кольчуга. Стащив с руки перчатку, он извлек длинный кинжал из пристроенных к седельной луке ножен. Лицо внезапно испугавшегося ирландца побелело под покрывавшей его грязью. Он попятился, пока не уткнулся спиной в густой кустарник, и был явно готов пуститься наутек, как это только что сделал олень.

– Милорд, мне приказали переговорить с вами наедине. Я принес вам весть от ваших братьев!

– Ага, понятно, – ответил Кларенс. – Но, к стыду своему, я даже слышать не желаю о своих братьях. Действуй, сэр Эдгар. Отбери у него ухо в обмен на упущенного мной оленя. Пусть он впредь трижды подумает, прежде чем решится испортить мою охоту.

Ирландец попытался увернуться, а потом завопил от боли, когда рыцарь свалил его на землю одним ударом в живот, а потом отрезал ему одно ухо. Эдгар показал ухо Кларенсу, а предыдущий его владелец поднялся на ноги, ошеломленный неожиданностью и болью. Кровь текла по его шее, и он пытался зажать рану ладонью.

– А теперь топай своим путем, бродяга! – крикнул Джордж, ударяя коня по бокам пятками. – И благодари меня за то, что я даровал тебе жизнь.

Ирландец с немой ненавистью проводил взглядом лишившего его уха рыцаря, снова севшего на коня. Сэр Эдгар праздным взглядом скользнул по оставшемуся в его руке обрубку, а затем забросил его в кусты и последовал за своим господином.

* * *

Маргарита Анжуйская посмотрела на короля Луи и склонила перед ним голову. Лучи январского солнца пронзали стеклянные окна – холодные снаружи, они тем не менее каким-то образом согревали комнату. В это холодное время, когда до весны было еще далеко, это казалось каким-то чудом. Королева подставила лицо этому свету, зажмурила глаза и глубоко вздохнула.

– Вы чувствуете это, Ваше Величество? – спросила она.

– Тепло, моя дорогая? – отозвался французский король. – Конечно, чувствую. Этот дворец – настоящее чудо. Мне говорили, что подобного ему нет во всем мире. Рассказывают, что на востоке умеют делать дома из чистого стекла, однако, на мой взгляд, это выдумка, о которой можно забыть вместе с россказнями об огромных ящерах и великанах.

Маргарет улыбнулась этому невысокому человечку, полному внутренней силы и энергии. Общество короля было ей приятно, хотя она не часто встречалась с ним в прошедшие годы, когда не представляла для него государственного интереса. Ей хватало ума, чтобы понять, что она стала полезной для его планов только после того, как Уорик поссорился с Эдуардом Йоркским. Тогда французский король решил добиться примирения между нею и Уориком – и преуспел в своем намерении.

Она снова склонила перед ним голову. Монарх не нуждался в том, чтобы она выкладывала ему свои мысли или выражала собственное восхищение. Король Луи видел все, как он сам любил говорить. Его способность можно было считать мастерством, он умел великолепно читать чувства по лицам и замечать обман… Он видел людей такими, какими они были. Подобная сноровка могла бы принести ему целое состояние в торговле, однако рождение поставило его выше подобной перспективы. Словом, собственный талант позволил Людовику удержать за собой трон и низвергнуть Эдуарда Йоркского с его престола. Мысль эта по-прежнему доставляла Маргарет удовольствие. Она чувствовала, что на щеках ее проявились ямочки и что слабый румянец коснулся ее шеи.

– Ваше Величество, я хотела спросить вас о том, не чувствуете ли вы особенного содержания, какой-то особой напряженности в сегодняшнем дне, – снова заговорила она. – Пред Рождеством мой сын обручился с Анной, дочерью Уорика. Оба Йорка изгнаны из Англии. Не пора ли и нам с сыном, Ваше Величество, шагнуть за море и вернуть себе все отнятое у нас? И стать вашими надежными преданными друзьями до конца дней своих? Как вы считаете?

– Но вы все равно испуганы, Маргарита, – проговорил Луи, и в глазах его промелькнула веселая искорка. – Вам осталось сделать всего лишь один шаг, и вы опасаетесь, что я не поддержу вас?

– O, Ваше Величество, как можно? – возразила королева. – Вы устроили все это… встречу с Уориком, посоветовали нам отложить прошлые обиды и принести новые обеты на частице Истинного Креста.

Французский король поднялся из-за стола, прошел вдоль него и взял обе руки собеседницы в свои.

– Маргарита, вы много страдали и переносили свои несчастья с достоинством истинной grande dame. Ваш муж был предан и заключен в тюрьму, вы с сыном бежали из своей страны. Конечно же, вас снедает тревога, когда вы оказались в такой близи от возвращения домой. Вам кажется, что ситуация складывается чересчур идеально? Что слишком приятно видеть всех своих врагов поверженными? Что теперь Эдуард Йорк страдает, что его снедает такое же отчаяние, какое, не сомневаюсь, посещало вас в первые годы изгнания?

По причинам, не вполне понятным ей самой, Маргарет ощутила, как рушится часть ее сопротивления, часть ее обороны. Слезы прихлынули к ее глазам, хотя она уже уверилась было в том, что они останутся сухими до конца ее жизни. Луи улыбнулся, увидев, как разрыдалась от чувств стоявшая перед ним женщина, хотя и скрыл от нее собственное возбуждение, не слишком полезное в данный момент.

– Моя дорогая, – проговорил он, крепче сжимая ее руки. – Я понимаю вашу осторожность. Вам пришлось пережить слишком много измен, чтобы можно было просто отмахнуться от опасений. Уверяю вас: ваш муж Генрих вновь обитает в роскошных покоях, на попечении множества слуг. Кое-кто из обитателей этого крохотного лондонского дворца присылает мне письма, сообщает о новостях, понимаете?.. Надо думать, кто-то пишет в Лондон и из Парижа. Иногда мне кажется, что все корабли, снующие между Англией и Францией, битком набиты письмами наших людей, шпионящих друг за другом и заносящих на бумагу все услышанное.

Луи вздохнул и отвернулся. Искра воодушевления оставила его, и желание померкло.

– А теперь, моя дорогая, послушайте меня. Пошлите письма графу Уорику или тем лордам, которые более всех прочих любили вас и были вам верны. Сообщите им, что вы прибудете на корабле с почетной охраной из моих лучших людей… Я дам вам сотню людей… нет, две, чтобы они позаботились о вашей безопасности и не позволили вам даже споткнуться о камень. Моя власть охранит вас и вашего сына, миледи, пока вы снова не прибудете в Лондон. Но до этого дня, пока не окажетесь готовыми к отбытию, вы остаетесь моими гостями и пребудете ими столько, сколько захотите сами.

Маргарет ощутила, как ослабели пальцы монарха, как его сухая кожа скользнула по ее руке. Вновь взглянув в льющийся из окон солнечный свет, она напомнила себе, что целью французского короля было падение Эдуарда, предпочитавшего союз с вероломным герцогом Бургундии. За подобное оскорбление Луи расплатился, можно сказать, тысячу раз. Судьба самой Маргарет, судьба ее сына и его отца, Генри Ланкастера, всегда являлись лишь тенью других событий.

Она позволила себе разжать губы и тихо вздохнуть.

Король заметил ее согласие и незримо для нее улыбнулся. Как только Ланкастер укрепится на троне и Англия успокоится, у Франции появится возможность обратить свою мощь, обрушить свою десницу на этого бургундского узурпатора, Карла Смелого.

Луи помнил одну попавшуюся ему на глаза вазу… небольшую, изящную, в голубых и белых тонах. Он считал эту посудинку слишком уродливой, чтобы выставлять ее напоказ, несмотря на то что она была разрисована и обожжена в невообразимо далекой восточной стране, в которой правили ханы и сатрапы. Части вазы были скреплены узкими металлическими полосками, ибо стоимость заставляла хранить эту вещь даже разбитой. Мастер-ремесленник соединял осколок с осколком клеем и металлом, расходуя на ремонт месяцы, годы… свой труд. Луи кивнул, соглашаясь с самим собой. Его награда будет больше: Франция объединится под одной короной, а Англия станет ее надежным союзником. Оставалось жалеть только об одном: что его отец не может увидеть то, что он соорудил из полученных осколков.

* * *

Джордж, герцог Кларенс, открыл глаза в темноте от того, что кожа его горла ощутила прикосновение какой-то холодной полоски. И голос, зашептавший ему на ухо, наполнил его таким ужасом, что Джордж невольно изогнулся в постели дугой, так что к простыне теперь прикасались только его пятки и затылок. Рядом беспокойным сном забылась его жена Изабел, раскинувшаяся под покрывалом.

– Если ты шевельнешься, я перережу твою глотку. Утром тебя найдут уставившимся в потолок, – предупредил его голос.

Кларенс несколько отошел от первого потрясения и заставил себя опуститься в нормальное положение. Звезды за окном давали немного света, луны не было, и человек, оказавшийся в его опочивальне, выглядел склонившимся над ним темным пятном. Ощутив исходивший от незнакомца запах крови… крови и папоротника, Джордж непроизвольно задышал чаще. Тело его вдруг покрылось капельками холодного пота.

– А теперь, твоя милость, слушай, что мне было велено передать тебе. И я это сделаю, хотя больше всего мне хочется прирезать тебя, чтобы отомстить за свое ухо.

Несмотря на осторожность, голос ирландца сделался громче – очевидно, он едва мог справиться с гневом. Изабел что-то пробормотала во сне, и оба мужчины замерли.

– Ты не понял, – шепотом ответил Кларенс. Он начал было поворачивать голову, но застыл, ощутив, что результатом этого движения стала резкая боль и теплая струйка на коже. – Ты не знаешь Дерри Брюера, начальника королевских шпионов. Его люди повсюду, и они слышат все. Я не мог остаться наедине с тобой так, чтобы об этом знали мои спутники, которые передают ему каждое мое слово.

Кожа его острее ощутила прикосновение лезвия ножа, словно незнакомец хотел помешать ему шевельнуться, пока он думает. Кларенс судорожно глотнул, и его кадык самым неприятным образом проехал по лезвию. Изабел застонала во сне, пошевелилась, но не проснулась, и он подумал, что сердце вот-вот выскочит у него из груди. Левой рукой Джордж ощутил прикосновение мягкой груди своей жены и самым нелепым образом, в тот момент, когда жизнь его висела на волоске, почувствовал, как напрягается член. Более неподходящий момент было невозможно придумать.

– Видит Бог, я предпочел бы убить тебя, – прошипел ирландец, не ведая о его смущении. – Но мне заплатили, а я привык держать свое слово. Так что лежи тихо и слушай.

Вновь воцарилось молчание, и Кларенс услышал мерное дыхание собственной жены, еще не вполне храп, но какое-то горловое ворчание.

– Твои братья вернутся домой, в свое гнездышко, – продолжал посланник. – Скоро, хотя они не доверили мне дату. И просят, чтобы, когда они вновь станут на английскую землю, ты понял, что Уорик никогда не сделает тебя королем. Он выдал свою младшую дочь за Эдуарда Ланкастера, а это по всем признакам здоровый и плодовитый молодой человек. Ты выбрал не тот стяг.

Джордж моргнул в темноте, радуясь тому, что незнакомец не может видеть его. Он изменил братьям по гневливости и от утраты – и сейчас ему не хватало их общества. Старая обида уже начинала забываться. Инстинктивная потребность требовала прощать… пускать старые обиды на ветер. В словах, пересказанных ему ирландцем, он угадывал сухой говорок Ричарда и даже резкую интонацию Эдуарда. Он уже мечтал вернуть себе их доверие.

Герцог вновь подумал о молодой женщине, спавшей рядом с ним, старшей дочери Уорика. Кларенс был уверен в том, что любит ее, а она – его. Но сохранится ли их любовь в том случае, если он предаст ее отца? Придет ли она в таком случае с охотой на его ложе? Если он переметнется на сторону Йорков, она может возненавидеть его той же полной яда ненавистью, с которой относилась всегда к Эдуарду и к его жене Элизабет.

Кларенс стиснул во тьме кулаки… Брак или братья. Одна сторона или другая.

– И чего же они хотят от меня? – прошептал он.

– Чтобы ты хорошенько подумал над тем, чью сторону выберешь. Нынешнее положение неустойчиво. Все будет решено на поле битвы, а ты знаешь, что Эдуард Йоркский не проигрывает сражений. Собирай своих людей и готовься выступить на нашей стороне. Если ты сделаешь это, будешь прощен и восстановлен в своих правах. Если нет – будешь осужден и убит. А теперь Господь с тобой, брат. Но переходи к нам.

Голос ирландца чуть переменился: после того как он договорил порученные ему слова, в нем вновь появилась гневная нотка, вызванная пульсирующей болью и дурнотой. Глаза Кларенса уже достаточно приспособились к темноте, и он увидел, что голова посланника неровно обмотана какой-то тканью.

– На столике за твоей спиной мошна с монетами, – едва слышно проговорил герцог. – Возьми ее в уплату за твою рану.

Коротко звякнули монеты в шелковом мешочке, который незнакомец нащупал свободной рукой, хотя нож в другой его руке даже не шевельнулся. Странно, что прикосновение это больше не кажется ему холодным, подумал Кларенс. Кожа его успела согреть сталь.

– Ты пошлешь им ответ? – снова прозвучал голос ирландца. Джордж не шевельнулся, уставившись в темноту над собой.

– Зачем? Разве они поверят мне на слово? Они не знают моих намерений и не узнают их, что бы я ни сказал тебе сейчас. В моем распоряжении три тысячи человек, сэр. И действия их являются моим словом. А теперь спокойной ночи, вы слишком долго мешали мне спать.

На какое-то мгновение лезвие сильнее надавило на его кожу. Кларенс дернулся и затаил дыхание. А потом лезвие вдруг исчезло, он услышал скрип отворенного окна, и тень исчезла в нем. После этого герцог повернулся на бок и с надеждой протянул руку к груди жены; та, наконец, пробормотала что-то неразборчивое и подставила ему зад. A потом он лежал, размышляя, пока не пришло время вставать.

9

Март начался холодными ливнями и пронизывающим ветром. Бо́льшую часть февраля Английский канал представлял собой буйный ревущий ад. Шторма молотили по берегам Франции и Англии, не позволяя купеческим судам высунуть нос из тихих гаваней, в которых они скрывались от буйства открытого моря. Французские военные корабли, готовые доставить в Англию Маргарет и ее сына, отстаивались у глубоководных причалов на Сене в милях от океана. Дальше на север и на восток корабли Бургундии стонали и раскачивались на якорях под жестокими ветрами. Они собирались в архипелаге, в котором насчитывались сотни островов. В зимние месяцы туда по одному, бечевой, затаскивали несколько дюжин кораблей, пряча их от досужих взглядов и от праздного любопытства. Там, на зеленых и плесневелых берегах, герцог Карл собирал войско для вторжения в Англию в интересах Йорков.

В холоде, под пасмурным небом, молчаливые полки ратников в кольчугах и кожаных доспехах поднимались на борт причаленных кораблей. Немногие среди офицеров могли похвастаться кривыми мечами в кожаных ножнах; остальным оставалось довольствоваться пиками, алебардами и даже редкими английским секирами, оказавшимися в брезентовых свертках. Оружие поступало на борт в увесистых, обернутых парусиной упаковках, уже обнаруживавших следы ржавчины. К тому времени, когда оружие проржавеет окончательно, война закончится.

Сотен восемь людей, собравшись небольшими группами, еще ожидали погрузки на корабли и отправления в дальний путь, из которого можно и не возвратиться. Перспектива эта никому не добавляла радости, и, позвякивая металлом, люди проверяли свое снаряжение, охлопывая и ощупывая его и негромко ругаясь, если что-то оказывалось пропущенным или забытым.

Эдуард поднялся по трапу на свой флагманский корабль, «Марк Антоний». Доски прогибались под облаченным в броню королем. Проходя над водой, он опасливо глянул вниз, понимая, что если доски подломятся и он упадет, то уже не поднимется из этих глубин. Протянув руку к полированному деревянном поручню, Йорк поднялся на борт корабля и с суровым интересом огляделся по сторонам. «Марк Антоний» принадлежал лично бургундскому адмиралу и был обильно украшен беленым дубом и надраенной до блеска медью. На баке, юте и главной палубе собралось человек тридцать. Прочие, словно повешенные тати, висели на снастях, стараясь повнимательнее рассмотреть английского короля, который пошлет их в бой на чужом берегу. Эдуард услышал, как под палубой заржал и топнул копытом один из коней, ощутивший какое-то волнение на борту.

Монарх преднамеренно неторопливо поворачивался, стараясь заглянуть в глаза каждому из солдат – так, чтобы любой из них мог сказать, что видел его и ощутил всю силу его воли. Среди тех, кто сейчас оценивал его, были опытные наемники из Фландрии, заинтересовавшиеся хорошо оплачиваемой работой. Эдуард понимал, что среди них присутствуют и шпионы, которые непременно донесут о произведенном им впечатлении герцогу Карлу. Но это его не смущало. Его цели и желания полностью соответствовали интересам этого человека, профинансировавшего его экспедицию… Он так же хотел посрамить Францию и вернуть себе Англию. Эдуард ощутил прилив волнения, подметив, что люди тоже уверены в нем. Они не подведут его. Все, что ему необходимо, – это ступить на английскую землю и поднять свой флаг. Они предоставят ему такую возможность.

Брат его, Ричард, поднялся на борт корабля более легким шагом, однако трап запрыгал и под ним. Настроение обоих Йорков поднялось при виде уже укомплектованных людьми кораблей, проверявших такелаж и балласт, разворачивавшихся, маневрировавших среди островов. Еще большее количество судов пока только поднимало якоря и ставило малые паруса, чтобы выйти из глубоких каналов Фландрии в открытое море.

– Как пущенная из лука стрела, – проговорил Ричард Глостер, стараясь, чтобы голос его доносился подальше. – Как сокол, падающий из выси небесной, так мы обрушимся на них.

Он с удовольствием подметил на лице брата свирепую ухмылку. Исчезли и тусклые глаза Эдуарда, и его большой белый живот. Четыре месяца жестоких тренировок вновь превратили его в гончего пса, возвратили молодость, наделили силой и бодростью. Эдуард непринужденно переступил с ноги на ногу, когда корабль покачнулся на волне. Протянутой рукой он привлек к себе Ричарда и, улыбнувшись еще шире, пробормотал так, чтобы не слышали моряки:

– Так что же, по-твоему, ожидает нас в открытом море флот Ланкастеров или нет?

Подобная перспектива вселяла в них самые великие опасения: присланные из дома лазутчики могли сообщить об их приготовлениях. И если на просторах Канала их поджидает английский флот, это станет закатом их планов, равно как и жизней.

Герцог Глостер похлопал брата по плечу, изображая молодого человека, восхищенного увиденной им картиной. Однако в то же время, склонившись к уху короля, он пробормотал:

– Они еще не ждут нас, брат! Не прошло и половины года с тех пор, как ты оставил берег Англии, а мы уже возвращаемся… на многих кораблях и с людьми. Они не могли приготовиться. Они даже не знают, что ты восстановил свой боевой дух. – Он усмехнулся: – A я свой никогда не терял. Говорю тебе, Эдуард…

Ричард Глостер умолк, поскольку крякнули доски: по трапу поднимался граф Риверс. Энтони Вудвилл отрастил темную окладистую бороду лопатой, лежавшую на панцире, так что непонятно было, в каком месте кончается его подбородок. Ричард подавил свое раздражение, когда вошедший поклонился обоим братьям и поприветствовал их. Риверс унаследовал отцовский титул в борьбе: брат королевы видел свой шанс в Эдуарде и с тех пор держался возле него. Глостер кивнул ему, несмотря на то что был занят разговором с братом, получив редкую и потому драгоценную возможность. В присутствии лорда Риверса никакие откровенности не были возможны.

Посему Ричард повернулся к борту и посмотрел на причал. Брат его на войне прекрасно командовал войсками – это мог бы отрицать только дурак. Однако во времена мирные Эдуард окружал себя ожиревшими рыцарями и тупоголовыми баронами, обязанными ему своими титулами и готовыми проматывать свою удачу в попойках и охотах. У Глостера не было свободного времени на всю эту публику – и в первую очередь на этого болвана, брата королевы. Тем не менее он улыбнулся и чуть склонил голову, когда Энтони Вудвилл навязал им свое общество и первым делом пожаловался на дождь и холод.

– Джентльмены! – внезапно провозгласил Эдуард. Он так и не утратил своей способности говорить так, чтобы его слышали все, хотя и не повышал голос. Грохот его слов понесся над кораблем, и даже на соседнем судне все побросали свои занятия и повернулись к нему.

Король извлек из ножен свой огромный меч, бесценный дар Карла Смелого, и вонзил его острие в палубу, после чего преклонил колени, и примеру его последовали все остальные. Даже те из моряков, что занимались снастями, склонили головы и молитвенно соединили ладони между грубых канатов.

Эдуард взялся за обнаженный клинок обеими руками – так, чтобы отполированная крестовина рукояти находилась перед его глазами.

– Я прошу нашего Спасителя, Господа нашего Иисуса Христа руководить нами в этом походе и сохранить нас. Еще прошу моего святого покровителя и всех святых даровать нам силу, волю и честь, нужные для того, чтобы вернуть все отнятое у нас. Placebo Domino in regione vivorum… буду благоугоден Господу в стране живых[17]. В Англии, Господи, королем которой я являюсь. На суше и на море взываю к твоей благосклонности, Господь. Бог да дарует нам мир по завершении нашего дела. A до той поры – силу. Аминь.

Воины подхватили последнее слово короля. На кораблях, уже вышедших в море, и на тех из них, что были еще пришвартованы к берегу, головы моряков и солдат были склонены перед общей целью, хотя немногие слышали слова Эдуарда. Шестнадцать сотен вооруженных людей перекрестились и поднялись с колен, сопровождаемые лязгом и скрежетом брони и оружия. Король улыбнулся, блеснув острыми зубами.

– А теперь везите меня домой, джентльмены! Я хочу снова увидеть мою Англию.

Моряки бросились по местам и взялись за канаты, попутно указывая неуклюжим солдатам, чтобы те не путались под ногами. «Марк Антоний» ощутимо вздрогнул, когда отдали швартовы. Паруса крякнули, наполняясь ветром, и движение корабля изменилось, он словно бы ожил на глубокой воде. Эдуард снова перекрестился. Остававшийся позади берег Фландрии знаменовал собой не окончание, но новое начало. Король едва мог сдерживать свое желание снова ступить на землю Англии, едва ли не превратившееся в физическую боль за месяцы изгнания, когда он не позволял себе даже думать об этом.

Но еще больше он хотел, чтобы такие люди, как Уорик, поняли, кто он таков, и испугались его. Король у Англии только один. Корабль его вырвался вперед из стаи сопутствующих ему трех дюжин, ветер подгонял его, наращивая скорость, так что нос вспарывал воду, поднимаясь над великой зеленью и вновь опускаясь вниз. Эдуарда окатило облако пены, и он шагнул вперед, навстречу морю, восхищенный колючей прохладой и всем, что она предвещала.

– Вперед! – вскричал Йорк, непонятно к кому обращаясь – к людям на кораблях, к чайкам над ними либо же к своему судну. – Вперед!

Он возвращался домой, дабы расплатиться с долгами и снова возложить на голову корону, пусть она и забрызгана кровью.

* * *

– Отважные мужи-парламентарии возражают, милорд, ибо считают, что сумеют услужить двум господам сразу.

– Что ж, мы должны доказать им, что это невозможно! – возразил Ричард Уорик.

– Меня уже мутит от постоянной уклончивости разной мелюзги. Этот парламент собрал король Генрих. Все они присягнули на верность ему… более того, они присутствовали при казни графа Вустера за измену. Какой урок всем желающим! И все же они постоянно препятствуют мне, делая из себя подлинное посмешище. – Дерри Брюер вздохнул, заглянув на дно кубка из пьютера, и поднял его вверх, давая знак, чтобы слуга подлил вина. Прислуга и раболепные придворные Вестминстерского дворца не могли надоесть ему.

Появление на камзоле изящного оловянного значка и несколько слов, произнесенных в нужные уши, позволили ему добиться видимости всеобщего уважения к себе. Слуги кланялись, когда он входил в комнату, бегом припускались исполнять его поручения, когда он требовал эля, вина, стейк или пирог с печенкой. И Брюер обнаружил, что жизнь в подобных условиях доставляет ему удовольствие.

– Ричард, они всего лишь люди, – продолжил он, – ученые люди, обученные своей латыни и еще греческому языку. Люди, способные малость поразмыслить, если дать им кусок мела и грифельную доску и не требовать ответа прямо сегодня. И все же они не могут подняться над собственными шкурными интересами, понимаешь меня? У всех них есть собственный дом и очаг в нем, жены и любовницы… дети, которых надо кормить. И все это может быть отобрано и передано другим, если вернется Эдуард Йоркский.

Поймав на себе негодующий взгляд Уорика, глава тайной службы только пожал плечами, отказываясь извиняться за высказанную им правду. Действительно, эти парламентарии стремились добиться невозможного. Если вернется Эдуард, они сумеют доказать ему, что терпели, тянули время и были ему верны. Но если Ланкастер утвердится на троне, они будут, ступая по головам друг друга, выпрашивать себе новые милости.

Дерри презирал весь этот сброд, давно уже презирал, с тех пор как покойный спикер Тришэм спустил двух псов на старого друга. Псов с оружием и жаровней. Брюер не ожидал от подобных людей не то чтобы помощи – не ожидал ничего другого, кроме препятствий и неприятностей с их стороны. Впрочем, в результате они не были способны разочаровать его, что странным образом ободряло в действующей ситуации. Но сие откровение не было известно Уорику, и тот продолжил:

– Половина домов в Лондоне полна моими людьми, Дерри, они спят на каждом крыльце и в каждом подвале… В каждой таверне их словно в поленнице дров… Они крадут эль, как только хозяева заснут или отвернутся, – так, во всяком случае, утверждают во всех счетах и жалобах, которые попадают ко мне.

– Так построй для них казармы, – пожал плечами Брюер. – За стенами, подальше от города, чтобы они не приставали к молодым женщинам и девицам. Выдели им лужок, где они могут потеть и совершенствоваться в воинском мастерстве.

Эта идея проследовала в Уорика вместе с глотком пива, и кадык графа шевельнулся. Прикончив свою пинту, он вздохнул, покачал головой и жестом потребовал продолжения.

– Ладно, возможно, я построю их. Но это если ограничиться одним Лондоном. A у меня есть еще флот, шныряющий взад и вперед вдоль французских берегов, высматривая их корабли, терпя зимний холод, и гниль, и поломанные палубы, теряя людей, в сильный ветер свалившихся со снастей и разбившихся о палубы. Или умирающих от лихорадки, вопя от боли. И тем не менее они остаются в море, снуют туда-сюда и не знают, когда появится Йорк.

Уорик умолк, прижимая костяшки пальцев к переносице, а потом то ли простонал, то ли вздохнул:

– И несмотря на все это, несмотря на огромные средства, которые мне приходится тратить на море, королевский парламент, эти зерноторговцы и адвокаты из городов и графств, не могут даже поверить в то, что ветер переменился! Нет больше Йорков. Ланкастер возвратился на трон после десятилетнего кошмарного правления Эдуарда. Мой брат Джон каждое утро является ко мне с тем, чтобы объявить о том, что ему до сих пор не вернули титул Нортумберленда. Доходы с половины моих прежних земель по-прежнему попадают в сундуки других людей, и когда я заявляю об этом, мне советуют обратиться в суд! Наверное, король Генрих слишком мягко обошелся с этими седобородыми болтунами-адвокатами! Три месяца ушло на то, чтобы низложить Эдуарда Йоркского, как и его отца в свое время. Проклятая волокита! Все, что я смог сделать для Кларенса, – это сделать его лордом-лейтенантом Ирландии, в то время как прежние его титулы находятся в небрежении или оспариваются. Неужели мне придется провести остаток своей жизни в зале суда? Уверяю вас, благодеяние Таутона заключалось в том, что после него освободились дюжины титулов, которые получил в свое распоряжение Эдуард, чтобы раздать их своим фаворитам и таким образом закрепить за собой их поддержку. Дерри, посоветуйте, что мне делать! Может быть, распустить этот парламент именем короля Генриха? Не то, клянусь, они будут бурчать и спорить до тех пор, пока не протрубят трубы судного дня… А тем временем у меня уже насчитывается дюжина людей, которых нужно отблагодарить, но для этого нет ни титулов, ни земельных владений.

– Люди в Палате общин опасаются одной большой тени. Мы нанесли сокрушительный удар Эдуарду Йоркскому, однако этому сукину сыну повезло и он сумел бежать. Теперь они ждут его возвращения летом, ждут, как нового короля Артура. Вся благословенная страна ожидает его домой.

Это печальное утверждение Брюер подкрепил, отпив из кружки с полпинты налитого туда эля и смачно облизав губы.

– Да, в этом-то вся причина, – негромким тоном согласился Уорик. – И я готов встретить его.

Дерри поперхнулся новым глотком, разбрызгав по сторонам пену.

– Ты не сможешь всю зиму продержать свою армию в Лондоне, милорд. Займи еще у приорств и построй свои казармы. Вот тебе мой совет. Парламентские колеса крутятся медленно. Потом они оплатят тебе израсходованные на войну средства, но сейчас ты не можешь позволить себе остаться без денег.

– Боже милостивый, а ведь когда-то я был самым богатым человеком Англии!

– Да, милорд, старое мое сердце разрывается от сочувствия, учитывая все те невзгоды, которые вам пришлось пережить, – проговорил Брюер, обращая взгляд к золотым кольцам на пальцах собеседника. – Нисколько не сомневаюсь в том, что все это злые сплетни, однако я слышал, что ты позволил капитанам своих кораблей именем короля Генриха захватывать торговые суда других стран в качестве платежа за услуги. Некоторые могут назвать этот поступок пиратством, милорд, однако я не принадлежу к числу людей, склонных сразу переходить к обвинениям или даже особо озабоченных этой темой, до тех пор пока не приходится выслушивать жалобы обиженных. Если реставрация Ланкастера не принесла тебе денег, то пусть будет так, как я говорю, – обратись к заимодавцам, чтобы они помогли тебе пережить эту зиму. Года через два или три ты снова разбогатеешь, когда люди увидят, что в стране воцарился мир. Все купцы ненавидят одну вещь – войну. Безжалостных пиратов, похищающих их товары, армии, пожирающие имеющийся в наличии провиант… Да, сынок, деньги приходят во время мира. Война прекращает торговлю, а торговля – это кровь в наших жилах. Говорят, что Генрих Пятый назанимал столько, что едва не разорил Лондон. И если б он не победил и не захватил уйму всякого добра, что ж, возможно, мы с тобой уже разговаривали бы по-французски… а это плохо, действительно плохо, мусье.

– Но до тех пор мне приходится полагаться на засевших в парламенте старых баб, так выходит по-вашему? – едким тоном спросил Уорик. Лицо и шея его побагровели при мысли о том, как много начальнику тайной службы известно о его приготовлениях. – Но я полагаюсь на вас, Брюер, и жду, что вы скажете мне, где засели Йорк и Глостер, чтобы я мог добраться до них и нанести свой удар.

Зная за собой способность смущать собеседника взглядом, Дерри пристально уставился на графа и смотрел на него, пока тот не потупился и не обратил свой взгляд к недрам собственной кружки.

– Ты воспользовался… э… джентльменским подходом к подобным вещам, милорд. Сдержанным… и я восхищался тобой, – сказал Дерри.

– В самом деле? Ну, я был лишен прав, моего отца убили, Брюер. Теперь я не настолько зелен и не настолько терпелив. Я хочу, чтобы эта история закончилась, и мне безразлично, каким образом падет Эдуард Йоркский. Если он сломает шею, свалившись с коня, или его заколет очередная любовница, я буду одинаково счастлив. Попробуйте, если сумеете. Если он возвратится в Англию, я не могу уже ни за что поручиться. Вы меня понимаете? Брюер, я сражался рядом с ним при Таутоне. И знаю этого человека. Если мы не сумеем остановить его до того, как он поднимет свой флаг на нашем берегу, мы можем потерять всё, что отвоевали. Всё.

Дерри Брюер, скривившись, осушил еще одну кружку отличного коричневого эля, ощущая, как поплыла его голова. Люди его во Франции и Фландрии разыскивали следы братьев Йорков. Ходили многочисленные слухи, выпущены были все голуби, и их пришлось везти обратно на континент. На все ушло достаточное количество времени, однако он никак не мог избавиться от того чувства, что песочная склянка уже разбита об стену. Море огромно, и любой флот затеряется на его бездонном просторе, словно какая-то щепка. Континент темен и бесконечен даже для шпионов короля Луи. Рыгнув, Дерри поставил кружку на стол и, кивнув Уорику, поднялся на ноги, чтобы исчезнуть в пропитанной дождем тьме.

* * *

До смотрел на серое море, а солнце за его спиной опускалось за горизонт. Он считал вечер своим любимым временем дня, когда золотые лучи и серые волны складывались в огромный узор, уходивший в дальнюю даль и пересыпанный белыми барашками. Он смотрел на море со своей горки, как всегда, в одиночестве. Какое-то время ради компании он завел одноглазого пса, однако деревенский мясник разболтал об этом всей округе, и все дружно решили, что он не сможет наблюдать за морем, если будет играть с собакой. Его заставили оставлять пса дома, и тогда животное, конечно же, бесследно исчезло – прямо как утренняя роса. Мама его сказала, что собака шмыгнула в дверь и больше не вернулась, однако До подозревал, что мясник перевел несчастное животное на начинку для гадких пирожков, которыми торговал весь базарный день. Мясник звал его Джеком До и всегда хохотал при этом, как будто сказал что-то смешное. До было уменьшительным от Дэвида, и ничего более. Ему нравилось быть До. Ему бы понравилось быть и Джеком До, если б это имя не придумал мясник.

Он вздохнул. Ему было уже четырнадцать лет, только вот одна нога его оказалась слишком кривой для того, чтобы он мог зарабатывать на пропитание мужским трудом – так говорили все. Он умел только стоять, уставившись в точку, пока его толчком или пинком не выводили из этого состояния, так что люди определили его в дозор, на холм, к стоявшей на его верхушке крохотной хижине, которой можно было пользоваться в случае дождя.

Он мочился в кустах и опорожнял кишечник в находившейся поблизости небольшой впадине под чудесным молодым ясенем, за который удобно было цепляться, спускаясь вниз. В полдень мама приносила ему несколько вареных яиц или кусок мяса и хлеб, в зависимости от того, что у нее оставалось… а в конце месяца местные купцы платили ей за его труды. Такая жизнь была не слишком плоха, и ему приходилось смиряться с ней. Летом, в погожие дни, на вершину холма поднимались и другие люди – порадоваться ясному солнышку, полюбоваться видом. До ненавидел такие дни и этих людей, становившихся за его спиной и прислушивавшихся к тому, что он бормочет себе под нос. Плохо становилось и когда вдова Дженкинс, прихрамывая, поднималась, чтобы провести на холме ночную смену, однако они обменивались разве что кивком. За два года она не сказала ему ни единого слова, и это было отлично. Он жил один так давно, что не знал, как может быть иначе.

Мама говорила ему, что вдоль всего берега, уходившего много дальше, чем он мог видеть, дежурили мальчики и дураки. До не знал, можно ли верить ей, когда она одно за другим выкладывала названия городов, которых он не знал и в которых не мог побывать. Они были для него дальними краями, и До даже не мог представить чистую городскую публику, каменные города и мощеные дороги. Иногда ему снилось, что он отправляется на юг повидать подобных себе, что, загорелый и здоровый, поднимается вверх по склонам и как равный обменивается с ними кивком. Такие сны всегда заставляли его улыбаться, хотя он прекрасно понимал, что не способен на подобные путешествия. До находился на вершине холма в любую погоду и каждый год видел, как зеленеют, золотятся и опадают листья. Холм свой он знал лучше всех живых людей и научился любить его в своих наблюдениях так же, как любил начинавшееся за холмом море во всех его красках и настроениях.

До аккуратными движениями прилепил к ветке крошечный кусочек свиного сала и осторожно, не производя ни звука, отступил назад, а потом поискал взглядом рыжую белку, устроившую себе жилье где-то над его головой. Он каждый день подманивал зверька поближе – орехами, мазком меда, всем, что удавалось прихватить из маминой кухни. Но на свиное сало До питал особые надежды. Как можно не любить свиное сало?

Он отступил назад, отвернулся, чтобы посмотреть на море, и замер на месте. Белка мгновенно оказалась забытой. Притеняя ладонью глаза, хотя солнце чуть выглядывало из-за облаков, мальчик подбежал к самому краю утеса.

Корабли. Они высыпали из серой дали, каждый не длиннее его пальца. Два года простоял До на этом месте зимой и летом – и еще два года до этого, когда был учеником у Джима Сэддлера. Старика возмущали и собственное, ставшее никудышным зрение, и мальчишка, которого прислали ему на смену. Он лупил До так часто, что тот уже никак не мог припомнить все случаи, однако же научил его читать флаги и знамена, рассказал, какими были корабли викингов и как на них гребли и ходили под парусом, и научил его тому, как выглядят и под каким знаменами ходят французские корабли.

Старый Джим уже год как покоился в земле, и, глядя на суда, До считал их, оценивал и вспоминал. Это были не торговые суда, собравшиеся вместе безопасности ради на глубокой воде. И не английские корабли. Не один и не два, но целый флот, больше тридцати, в чем можно было поклясться.

До бросил взгляд на огромную поленницу, сложенную ярдах в сорока от его маленькой хижины. В число его обязанностей входило разбирать ее и заново складывать каждую неделю, чтобы дрова оставались сухими. В ливни и бури он укрывал поленницу парусиной, обвязывая ее со всех сторон. Мальчик знал, что костер зажжется и что он должен действовать, однако все смотрел и смотрел, переводя взгляд с поленницы на флот и обратно.

Он стряхнул с себя задумчивость и, выругавшись под нос, побрел под свою крышу. Слава богу, масляный фонарь горел! Зажигать его поутру было первой обязанностью До, и он не пренебрегал ею, особенно в холодное утро, когда можно было порадоваться теплу, исходящему от стеклянного цилиндра, и греть о него руки до тех пор, пока он не сделается слишком горячим. Сняв фонарь с полки вместе с пачкой свечей, юный смотритель заторопился обратно к костру. Опустившись на четвереньки, он совал в деревянную кладку горящие ветви, раздувал их и подкладывал сухого мха до тех пор, пока огонь не охватил всю поленницу. Языки пламени алыми лентами майского дерева охватили поленья, в которых уже вскипал древесный сок и которые от этого уже начинали потрескивать. Убедившись в том, что огонь разгорелся, До сбегал в хижину, схватил несколько охапок длинных веток зеленого папоротника и бросил их на пылающий костер, над которым на сотни футов над его головой немедленно поднялся столп серого дыма.

Наконец, он остановился, уперев руки в бока, и тут только, глядя на вражеский флот, пересекший Северное море и идущий вдоль английского побережья, заметил, как запыхался. Он не стал оглядываться, когда в деревне внизу затрубил боевой рог, хотя вполне мог представить себе надутые красные щеки дующего в него мясника. Картинка эта заставила его ухмыльнуться.

И вдруг вдалеке он заметил еще одну искорку света. Мальчик повернулся, и глаза его округлились. Там, на высоком берегу, дальше, чем ему случалось заходить, зажегся другой костер. И еще, вглядываясь в него, До заметил, как моргнула еще более далекая светлая точка уже в нескольких дюжинах миль от него. Подобные ему самому мужчины и юноши подхватывали переданный им сигнал тревоги, переносили его все дальше и дальше.

До видел немногие из этих огней, однако ему вдруг представилась картина, от которой перехватило дух: по всему восточному побережью страны зажигались сигнальные костры, передающее посланное им слово. На какое-то мгновение он испугался, однако гордость вытеснила все чувство тревоги. До улыбнулся и пожалел, что с ним рядом нет собаки.

* * *

Эдуард взирал на английский берег, проплывавший в милях по левому борту, со своего рода отчаянным вожделением. Во все проведенные в изгнании месяцы он старался не думать об Англии. В этом не было никакого смысла, пока король оставался на континенте, не имея возможности вернуться. Но теперь, когда меловые обрывы, венчающиеся бурыми и зелеными шапками, обращались к самому сокровенному в его сердце, Йорк мог только смотреть и надеяться.

На высоком меловом холме возникла яркая точка. Из такой дали она казалась не ярче простого факела. Но затем, на глазах короля, вдоль берега возникла целая цепь огоньков: они зажигались один за одним, словно бусины на нитке, словно звенья одной цепи. Странно было думать, что зажигавшие эти костры люди предупреждают других о том, что возле побережья появился угрожающий вторжением флот. Эдуард видел солнце, заходящее за линию огней. Совсем скоро костры превратятся в янтарные капли на черном бархате ночи.

Он посмотрел на мачту:

– Капитан! Поднимите мой флаг! Пламенеющее Солнце, будьте добры. Пусть видят, что я вернулся.

Для того чтобы извлечь большое полотнище из сигнального ящика, потребовалось некоторое время, однако герцог Карл превосходно знал это знамя, и оно оказалось на месте. Вышитый флаг привязали к сигнальным канатам и подняли на мачту, и он заполоскался на ветру. До слуха Эдуарда донеслись звуки одобрения с соседних кораблей, с палуб которых разглядели вывешенные цвета. Он улыбнулся, когда его брат Ричард буквально вывалился из надстройки, в спешке едва не упав на палубу.

– Теперь им известно о нашем появлении, – проговорил король, указывая на линию огней. Но насколько далеко протянется эта цепочка на юг, прежде чем какой-нибудь гонец помчится от берега в глубь острова? Или гонцы уже скачут по узким дорогам, стремясь поскорее попасть в Лондон, к Генриху?

Ричард поднял голову, увидел на мачте пылающее солнце и расхохотался:

– Правильно! Пусть боятся! Он выгнал нас, и мы не простим такого бесчестья, брат. Йорки не ведают позора. Пусть горят костры. Мы не остановимся до тех пор, пока они не прогорят в золу.

10

В ту ночь они стали на якорь возле Кромера, на восточном берегу Англии, и разослали по окрестностям на шлюпках лазутчиков – искать лошадей и сподвижников.

Дожидаясь новостей, Эдуард и Ричард отобедали вместе с Риверсом и бароном Сэем на борту «Марка Антония». Впервые за последние месяцы они могли пообщаться со своим сторонниками, не испытывая того ощущения, что новости безнадежно устарели или, хуже того, что кто-то перехватил и прочитал их письма.

Голуби не всегда благополучно долетали до адресата из Фландрии – английские деревни были переполнены любителями стрельбы из лука и соколиной охоты. И шифры не давали гарантии, так что подчас получить верную информацию от человека можно было только в личной беседе с глазу на глаз.

Наступавшее утро стало временем тревог для всего флота. Подойти близко к берегу осмелились только немногие корабли, остальные же пребывали в постоянных трудах, стараясь удержаться на месте и ожидая сигнала к высадке или появления с юга флота противника. И пусть на рассвете, доколе в тумане мог видеть глаз, возобновленные новым запасом дров костры еще дымили на берегу, тысячи людей, ежась от холода, выходили к обрывам и пляжам, видели стяги Йорков и осознавали, что король Эдуард не удовлетворился участью смиренного изгнанника.

Спустя несколько часов пополудни фламандский капитан корабля доложил, что видит сигнальный флаг, и немедленно отправил на берег быструю гичку, чтобы его человека на берегу не убили, увидев, как он машет кораблям. Грести было недолго, и скоро лазутчик предстал перед Эдуардом и Ричардом Глостером с подбитым глазом и рассеченной губой.

Король отставил в сторону собственную тарелку и предложил ему чашу вина – за хлопоты.

– И что же вы узнали, сэр Гилберт? – спросил Эдуард. Лишь движения его широких пальцев, теребивших скатерть, выдавали, насколько важным был для него ответ.

– Ваше Величество, я привез запечатанное письмо Томаса Ротерэма, епископа Рочестера. – Рыцарь передал королю перевязанное лентой и запечатанное восковой печатью письмо. На восковом диске в знак подлинности было нацарапано имя. – Он уверяет вас в своей преданности, однако просит Ваше Величество не высаживаться в Кромере. Герцоги Норфолка и Саффолка были заточены в темницу по приказу Уорика, когда отказались присягать… Генри Ланкастеру.

Сэр Гилберт Дебенхэм постарался не называть Генриха королем в таком обществе. Эдуард скривился, ощупывая языком место, на котором прежде находились два удаленных коренных зуба – после того как их вырвали, за острой болью последовали два дня лихорадки с испариной. Норфолк в особенности был для него воротами в глубь страны.

– Что еще? – продолжил расспросы король. Рыцарь явно не торопился с продолжением, однако Эдуард нетерпеливо махнул рукой, отвернулся и погрузился в размышления после того, как сэр Гилберт проговорил:

– Граф Оксфорд присягнул Ланкастеру, милорд. Отряды его людей расположены здесь повсюду; они готовы соединиться и драться, как сказал мне епископ. Если вы призовете сэра Уильяма, милорд, он скажет вам, что слышал то же самое, хотя и из других уст, так что Кромер не годится, Ваше Величество… получается так.

– Вы свободны, сэр Гилберт, – кивнул монарх. – И скажите моему дворецкому, чтобы приложил золотой ангел[18] к вашему подбитому глазу. Говорят, что это средство творит в подобных случаях подлинные чудеса.

Рыцарь расплылся в улыбке и, низко поклонившись королю, вышел.

– Вот это удар, – пробормотал Эдуард. – Высадиться в Норфолке было бы удобнее всего – и Лондон неподалеку, и много добрых людей, способных стать под мое знамя… Странно это, Ричард. Ты знаешь де Вера, графа Оксфорда?[19]

– Достаточно хорошо, чтобы понять, что он не станет нашим другом, вне зависимости от того, что бы мы ему ни предложили, – ответил герцог Глостер. – Его отец был казнен за измену, разве не так? Я его ни с кем не путаю?

– Да, он самый. И его старший брат тоже. Едва ли он благодарен мне за то, что титул перешел к нему! – Эдуард качнул головой; он не стриг волосы, и они пеленой накрыли его лицо. – Если б они не отрубили голову Вустеру, я приказал бы выпороть его за неуместную жестокость. Не удивлюсь, Ричард, если те, кого он сделал моими врагами, будут ждать нас во всех портах… Куда же нам тогда плыть? Мне не стоило делать его великим констеблем Англии[20].

– Вустер поддержал тебя, брат. Говорят, что один вид сторонников Ланкастера приводил его в такую ярость, что он просто не мог оставить их в живых. Ты ведь не можешь вникать в приговоры каждого суда, уточнять суммы наложенных штрафов, проверять справедливость каждого смертного приговора! Решения выносил он сам.

– Ну и хватит с него. Если мы уцелеем, Ричард, ты будешь констеблем, на ежегодном жалованье и с превосходными апартаментами в Лондоне. Чтобы это безумие не повторилось.

Ричард Глостер не без удивления, но с явным удовольствием улыбнулся:

– Ну, если будем живы, с удовольствием возьмусь за этот труд. Ты оказываешь мне честь, Эдуард.

Его брат пожал плечами.

– Эта честь не будет значить абсолютно ничего, если мы не сумеем высадиться. Если не в Кромере, то где же? Юг нам враждебен. Кент, Сомерсет… Сассекс, Девон, Корнуолл, Бристоль – все они приняли сторону Ланкастеров. Моя жизнь не будет стоить и серебряного пенни, если мы рискнем высадиться южнее.

– Говорят, что сам город Йорк настроен против нас, – мрачным тоном произнес Ричард. – Хотя Нортумберленд станет за тебя милостью Божьей и волей Перси. Его наследник слишком боится Монтегю, брата Уорика, стремящегося вернуть себе свой прежний титул.

– Быть может, в Йорке меня и не слишком любят, однако они должны быть мне верными, а не любить… Ох, да ладно, к чертям их всех! Я просто хотел вернуться на свое прежнее место, чтобы все видели, что я восстал из праха.

– Но теперь эти ворота закрыты. Значит, возвращаемся на север? Нам необходимо всего лишь высадиться на берег, а потом удалиться от него так, чтобы нас видели. Ты сам понимаешь это. В стране найдется дюжина лордов, которые поддержат тебя только в том случае, если убедятся, что выступают на стороне победителя. Сделай так, чтобы они поверили в твою победу, и они на четвереньках побегут в твой лагерь. Надо высадиться и отойти от берега, Эдуард. У тебя есть шестнадцать сотен людей.

– Шестнадцать сотен фламандцев, – пробормотал король.

– Остальные придут сами.

– Или будут смотреть на то, как я отправлюсь под мечи семейки Невиллов, – отозвался Эдуард.

– Естественно. Однако попробуй избежать этого, – посоветовал ему брат.

Монарх улыбнулся, заглянув в свой кубок. Его равно раздирали гнев на собственные неудачи и веселье.

– Генрих Болингброк[21] сумел вернуться из изгнания, – проговорил он, наконец.

Ричард поднял голову, мгновенно поняв его.

– И отвоевал свой престол, – проговорил герцог.

– Он высадился в Рейвенспёре[22], на реке Хамбер, ты разве не знал? – добавил Эдуард, глядя куда-то вдаль.

– Это название прозвенит по всей стране, словно колокол, – заметил Ричард. Он посмотрел на брата, и оба кивнули в полном согласии, отложив отчаяние на следующий вечер.

Эдуард поднялся на ноги и, распахнув дверь каюты, обратился к ожидавшему снаружи слуге:

– Пусть капитан известит флот. Мы отплываем на север, в Рейвенспёр. Там я подниму свой стяг.

* * *

Уорик вновь ощутил на себе тяжесть брони. Все эти поручни, поножи и другие пластины, все эти пряжки и завязки рождали в нем многочисленные воспоминания, среди которых находилось не слишком много приятных. Сент-Олбанс[23], рядом с отцом; Нортгемптон[24], где они в первый раз захватили Генриха; снова Сент-Олбанс[25], где он потерял его… И более всего Таутон, со всеми его ужасами и смертоубийством. Некоторые пластины панциря графа Ричарда пришлось обновить за прошедшие годы, в то время как другие еще сохраняли отметины полученных ударов, до блеска заполированные на стали. Уставившись на покрытую пятнами пота кожаную подложку своего шлема, Уорик понял, что не испытывает никакого желания надевать его.

Его брат Джон уже отправился вперед: он выехал сразу же, как только о прибытии флота стало известно в Лондоне. Дерри Брюер превратился в привидение – его можно было увидеть только издалека, да и то на невероятной скорости постукивающим палкой по мостовой. Начальник тайной службы, похоже, совсем не спал и одним махом состарился еще на дюжину лет. Он рассказал Уорику о том, что разоблачал тайны людей, десятилетиями сохранявших верность короне, затем лишь, чтобы расшевелить их и заставить приносить новости. Шпионы Дерри обходились без вооружения, однако услуги их оставались жизненно важными для дела Ланкастеров. На берега Англии было отправлено требование сообщать о любой высадке. На всех берегах страны нельзя было вытащить лодку на прибрежный галечник, не сообщив об этом через несколько часов шерифу.

Ричард Уорик правой рукой достал свой меч и принялся рассматривать его, пока его сквайры и слуги в двенадцатый раз проверяли снаряжение. Конь, готовый нести Уорика на северо-запад страны, ожидал в конюшнях, являвшихся частью Вестминстер-холла. Уорикшир являл собой средоточие всей силы Ричарда и источник его главного титула, пусть парламент до сих пор и не соглашался признать за ним остальные. Эти мелкие людишки и их вздорные аргументы подождут до его возвращения из похода. В замке Уорика в качестве узника содержался Эдуард Йорк.

Теперь Ричард жалел об одном: о том, что не убил тогда Эдуарда, избавив всех остальных от лет, прожитых в страхе и боли. Горько было видеть все пути, которыми он мог тогда пойти… Теперь они казались ему столь же очевидными, как предстоящий путь в Йоркшир. Он вздохнул, подумав, что однажды может припомнить и сегодняшний день, понимая, что нужно было поступить совершенно иначе.

Заметив в темном стекле окна собственное серьезное выражение, он усмехнулся. Не стоит даже начинать никакое дело, если ты по рукам и ногам повязан сомнениями и вариантами. Ричард мог только действовать, понимая при этом, что подчас может совершать обстоятельные ошибки. Однако безделье превращало его в кошачью лапку для окружающих, в пешку, трепещущую на своей клетке, не смея шевельнуться, пока ее не снимут с доски.

Ножны его щелкнули, принимая в себя меч – длинный кавалерийский клинок в три пальца шириной у основания, достаточно прочный для того, чтобы разрубить железную пластину. Уорик вспомнил, что рассказывали о короле Ричарде I, которого за доблесть прозвали Львиным Сердцем. Таким же мечом он перерубил пополам рукоятку стальной булавы. Так что сгодится.

Затем Ричард Невилл произнес молитву, помянув своего отца, графа Солсбери, свою мать, похороненную в Бишэмском аббатстве, помолился за своих братьев и за самого себя. Если Эдуард Йорк явился к берегам Англии с флотом, значит, он привез с собой и войско, а в таком случае ни люди, ни ангелы не могут помешать ему высадиться на эти самые берега. Прошло всего пять месяцев после того, как сам Уорик в полном довольстве вернулся домой. За исключением самой маленькой, самой крохотной неудачи, позволившей спастись Эдуарду и Ричарду Глостеру, он добился всего, чего хотел. Если б он мог вернуться на год в прошлое и сказать себе самому, что вернет короля Генриха на трон и дарует Англии мир, этого было бы достаточно. Впрочем, как знать…

Граф сухо улыбнулся, понимая, что боится будущего и пытается отрицать это перед самим собой. Если Эдуард высадится, ему придется встретиться с ним в бою. Сама мысль об этом холодом стискивала его нутро, угнетала. Впрочем, так чувствовал бы себя всякий, кто видел Эдуарда Йорка на поле боя. И все же Уорику придется стать против него, ибо он выбрал сторону и обновил свои клятвы. И еще потому, что выдал свою дочь за Ланкастера, принца Уэльского. Ричард провел пальцами по волосам, отмечая силу и решимость, отражавшиеся в длинном стекле. Он не мог оставаться в Лондоне, пока Эдуард высаживался на севере. В подобное время Уорик должен был находиться в поле, объезжать графства, собирать отряды, ждущие его руководства. Конечно, даже он боялся Эдуарда, пусть и говорят, что храбрость нуждается в страхе, иначе она бесполезна. Если мужчина не способен предвидеть опасность, значит, ему не хватает храбрости противостоять ей. И снова рот графа скривился. Это значит, что Эдуард сделал его самым отважным человеком на свете, ибо перспектива грядущего противостояния повергала Ричарда Невилла, графа Уорика, в ужас.

Стекло затрепетало под дуновением ветра, и из затянувших небо над городом облаков посыпался дождь. Уорик стиснул кулак, услышав, как скрипнули кожа и сталь. Оставалось надеяться, что Эдуард попадет в шторм. Море жестоко, и корабль может налететь на скалы или его захлестнет волна ростом с церковную колокольню. Быть может, на этот раз Бог потрудится за Ричарда, всего один-единственный раз, и разобьет корабли Йорков в щепки, навсегда похоронив в своих волнах их мечты.

– Если это случится, Господи, я воздвигну храмы во славу Твою! – громко проговорил граф, после чего перекрестился и склонил голову.

Ветер за окном крепчал, капли с шумом барабанили в темное стекло. Существенную часть собственной жизни Уорик провел на море. И вопреки собственному желанию, он поежился, представив себе людей, сражающихся с черной водой в подобную ночь.

* * *

Эдуард ощутил, как пробудившийся в груди страх волной обрушился на него. Он не видел почти ничего, ибо луна и звезды прятались за плотными облаками. Мир вокруг превратился в сплошное безумие, волны кидали корабль из стороны в сторону. Король уже успел привыкнуть к плавному, вверх-вниз, колыханию носа, однако это новое движение было совсем другим: каждый крен сопровождался ударами в борта. Лицо его брата Ричарда уже приобрело тот оттенок белизны, который скорее близок к зеленому цвету, однако перегнуться через борт на корме, чтобы тебя при этом не смыло волной, не было никакой возможности. Капитан отрядил к Ричарду человека, который торопливыми узлами привязал Глостера к мачте, после чего тот облевал свою грудь и оскалился.

В воцарившейся тьме капитан «Марка Антония» потерял берег из вида. И с этого мгновения, когда на небе не было видно звезд или луны, всеми овладел великий страх: волны могли выбросить корабль на берег, могли в щепки разбить его о скалы. К удивлению Эдуарда, на вантах еще висели люди – в этом жутком холоде, где нельзя было укрыться от пены и штормового ветра. Их спасение, сами жизни их зависели теперь от того, сумеют ли моряки заметить берег до того, как волны вынесут на него судно. И они, эти люди, оставались на своих постах – не жалуясь, насквозь промерзшие, они щурились и вертели головами, стараясь углядеть в воющей тьме то черное пятно, которое может оказаться землей.

Эдуард ненавидел собственную беспомощность. После начала шторма они с братом живо поняли, что могут помочь экипажу в первую очередь тем, что не будут путаться под ногами. Спустили парус, выбросили плавучий якорь – плот из досок и старой парусины на толстом, в руку, канате, что несколько облегчало положение корабля во взбесившемся море. Эдуард и Ричард считали, что уже знакомы со штормами, однако прежнее знакомство оказалось крайне поверхностным. Волны грохотали, росли и росли, и наконец белая молния вдруг вспыхнула над головой, оглушив и ослепив всех, кто был на корабле, после чего половина океана пеной и струями обрушилась на палубы кораблей, выбрасывая людей за борт. В последнем свете этой молнии сыны Йорка могли только переглянуться и ждать, ждать часами, безмолвные, бесполезные, молящие Бога о том, чтобы корабль остался на плаву, чтобы он держался на волнах и не разбился о скалы, разбросав их всех, как дохлую рыбу, по северным и южным берегам, где какие-то чужие люди будут обыскивать их тела и снимать с них все ценное.

– Земля по левому борту! – донесся сверху голос, едва слышный за шумом ветра и волн. Эдуард посмотрел вверх, а потом вперед, пытаясь увидеть то, что заметил моряк.

Капитан тоже смотрел вверх, вместе с двумя другими людьми ворочая рулевые весла, налегая на дубовые рукояти, упираясь ногами в палубу и обмениваясь с ними гневными восклицаниями. Они сопротивлялись волнам, мощью и размером превышавшим возможности корабля.

– Берег близко! Земля слева! – послышался сверху тот же голос.

– Отворачивай!

На какое-то мгновение Эдуарду показалось, что он заметил огонек, плывущий и ныряющий во мраке, хотя король понимал, что жизнь его сохраняет только движение корабля. Он слышал о городах, живших на обломках кораблекрушений… Их жители штормовыми ночами выставляли огни на холмах, заставляя отчаявшихся капитанов править прямо на скалы, чтобы потом воспользоваться остатками грузов. Но король не знал, стоит ли упоминать об этом, потому что огонек, сверкнув, немедленно исчез. Однако он снова появился с левой стороны, и моряки разразились радостными криками.

– Почему они кричат? – обратился Эдуард к проходившему рядом члену экипажа.

– Потому что свет далеко, – ответил матрос, несший на плече целую бухту каната; он пошатнулся, когда корабль накренило, и едва не упал, но монарх поддержал его. – Спасибо, – на всякий случай проговорил моряк, прекрасно понимавший, кто именно помог ему устоять на ногах, пока он вглядывался в черную тьму. – Это значит, что мы не разобьемся о скалы. Капитан теперь знает, куда вести корабль, мы уйдем от бури на восток или северо-восток, а утром вернемся.

– А мы не можем высадиться на берег? – спросил Эдуард, чувствуя себя глупцом или ребенком. Он уже мечтал снова ступить на твердую землю. Море – совсем другой мир, и мир этот не приносил ему радости.

И чтобы подкрепить его ощущение, моряк расхохотался в ответ.

– В бурю мы не сумеем этого сделать. Мы погибнем даже в самой большой гавани Англии, если попытаемся войти в нее под всеми парусами. Без парусов нам нечем править, понимаешь? Так что пытаться укрыться – значит погибнуть. Нет, единственный способ – бежать от бури и надеяться на то, что она утихнет.

– A если нет? – задал Эдуард новый вопрос.

– На севере, за Шетландскими островами, становится слишком холодно, там даже канаты замерзают, если нас туда вынесет. Впрочем, если шторм не выдохнется, раньше полопаются доски. Они не в состоянии столь долго выносить такие удары, и значит, мы потонем раньше, чем замерзнем, так что об этом можно не беспокоиться.

К удивлению короля, матрос хлопнул его по плечу и отправился со своим канатом куда-то дальше, во тьму. С невероятной осторожностью Эдуард добрался до мачты, к которой был привязан его брат. Голова Ричарда свалилась на грудь, а волосы влажными прядями свисали на лицо, довершая горестную картину.

– Ты еще жив? – поинтересовался монарх, толкнув герцога Глостера в бок. Один лишь стон был ему ответом, и старший брат снисходительно усмехнулся: – Мы только что видели свет на берегу, на западе, Ричард. Ты меня слышишь? В такую ночь не может быть никаких костров. Ветер и ливень затушат любую поленницу. A в этой округе на сотню миль найдется только один маяк – в Гримсби, в устье Хамбера. Наверное, мы только что миновали Рейвенспёр, Ричард. Бог хочет, чтобы наш флот перенес шторм и вернулся к этому городу. Как по-твоему?

Глостер не спал, но ему было настолько плохо, что он пребывал в каком-то забвении, отключившись от мира, словно человек, получивший сильный удар по голове. Великим усилием воли Ричард поднял голову, увидел брата и послал его в дальнюю даль, отчего Эдуард только расхохотался.

Шторм прекратился ночью, незадолго перед рассветом, хотя капитан не стал ничего предпринимать до утра. «Марка Антония» действительно отнесло на север, однако главная мачта была цела, и уровень воды в трюме также не представлял опасности, хотя и превысил все имевшиеся на досках отметки. Сам капитан сошел вниз, чтобы лично убедиться в этом. Эдуард сопутствовал ему и смог понять по его лицу, что хорошего в их положении мало.

Волнение еще не улеглось, ветер сдувал белые гребешки с волн, превращая их в пену. Тем не менее они смогли поставить парус и пойти против ветра к тому кусочку земли, который превратил Гримсби в один из самых укрытых от непогоды рыбацких портов мира.

Экипаж деловито развернул корабль и, направив его в обратную сторону вдоль берега, занялся осмотром каждого шва и стыка, починкой всего, что было повреждено или оторвано штормом. Поручни пришлось ставить заново, и корабельный плотник вместе с помощником теперь скрипели пилами. Мокрые опилки и домашний шум странным образом успокаивали нервы.

К полудню лицо Ричарда Глостера утратило часть приобретенного за ночь сине-зеленого цвета, и его можно было без опасения оставить на корме. Моряки ухмылялись, услышав издаваемые им стоны, однако сам он не находил в своем положении ничего смешного. Ричард не видел, как на мачте подняли сигналы флоту, хотя капитан с великой осторожностью наблюдал за приближением первых двух кораблей, готовый немедленно поднять паруса и пуститься наутек в том случае, если он привлек к себе внимание не тех людей. По морю этому плавали и такие корабли, которые без капли сомнений разделались бы с потрепанным штормом судном; и было весьма вероятно, что поутру они вышли в море, предвкушая возможную добычу.

Тем не менее флот собрался снова – корабли пришли в основном с севера и востока, куда их отнесло ветром. Эдуард самолично залез на самый верх мачты, чтобы пересчитать их, и открывшийся вид навсегда врезался в его память. Тридцать два судна собрались вокруг «Марка Антония». Став вокруг него плотным, но достаточным для того, чтобы корабли не могли столкнуться, строем, они ждали, а на палубы проливался свет, и море вновь взволновалось.

Капитан флагманского судна ждал, когда король слезет с мачты. Наконец, стало очевидно, что Эдуард не может прекратить поиск отсутствующих судов, и в конечном итоге капитан полез на мачту и попросил разрешения вести флот дальше. На самом деле им повезло в том, что они потеряли всего четыре корабля, а с ними две сотни людей и сорок коней, пошедших ко дну или захваченных силой. Тем не менее Эдуард сдался, лишь когда солнце снова начало склоняться к горизонту.

Капитаны дожидались только его приказа. Они немедленно поставили все паруса, и флот на полном ходу рванулся к широкому устью реки Хамбер, песчаные берега которого разделяли две мили. Безопасности ради корабли шли по три в ряду, и каждый из экипажей мог ощутить исчезновение ветра и изменение ритма волн, означавшие, что судно уже отделяет от могучих океанских валов клочок суши. К болящим возвращалось здоровье, а впереди под лучами закатного солнца золотилась коса Рейвенспёра, словно протянутая в море рука, защищавшая гавань от всех штормов. На внешней стороне ее у самой воды ютилась горстка домов… Казалось даже, что новый шторм смоет их в воду.

Тридцать два корабля стали на якорь и отправили к берегу лодки, чтобы найти место для безопасной высадки коней и людей. Некоторые уже посматривали на юг, на пристани и причалы на другой стороне эстуария, однако король высадился в Рейвенспёре. Он только расхохотался и покачал головой, когда его младший брат, ни слова не говоря, указал ему на находящийся на противоположном берегу Гримсби. Всего-то одно из лучших рыбацких селений на севере страны. Однако ни один король не начинал своего похода из Гримсби, и с этим приходилось считаться.

Эдуард с братом и лордами сошел на берег еще до того, как ночь опустилась на косу. Граф Риверс и барон Сэй исполняли обязанности королевских телохранителей и личных представителей. Вокруг них собралось примерно две сотни высадившихся солдат. И отнюдь не по случайному совпадению эти люди, родившиеся в Англии и Уэльсе, первыми ступили на берег, некогда бывший для них родным домом. Они первыми пожелали вступить в это войско, когда Карл Смелый начал набирать в него людей. Многим из них не приводилось ступать по английской земле с самого детства, другие бежали за море после совершенного в молодости и по глупости преступления. Восторженные выражения на их лицах тронули Эдуарда, и он улыбнулся толпе. Остальным предстояло высаживаться на берег на следующее утро, чтобы случайно не утонуть на илистом мелководье. Монарх огляделся по сторонам, ощутил всеобщую радость, и глаза его сверкнули.

– Подайте сюда мои стяги, – приказал он.

Стоявший рядом младший брат передал ему знамена на отполированных дубовых древках длиной в восемь или десять футов. Эдуард с почтением принял их, возложил себе на плечо и зашагал сквозь толпу. За ним последовали факельщики во главе с его братом, а дальше двинулись все остальные, взволнованные предстоящей церемонией.

Отойдя от берега примерно на сотню ярдов, Эдуард набрел на пологий склон и направился вверх по нему, так что солнце садилось по правую руку от него. Оказавшись на самой макушке склона, он остановился и сильными ударами вогнал древки в почву, постаравшись, чтобы те вошли в нее как можно глубже. Король прекрасно понимал, что подумают его люди, если хотя бы одно из них пошатнется или упадет, и потому со всей силой втыкал в глину заостренные торцы. Стяг с белой розой, в память отца. Пылающее Солнце, его собственный герб. И три льва, герб английской короны. В молчании монарх преклонил перед ними колени… а поднялся и перекрестился уже в полумраке. Он вернулся домой.

11

Еще один день ушел на то, чтобы выгрузить остальное войско Эдуарда с кораблей потрепанного небольшого флота. Некоторые из капитанов облюбовали для своих судов песчаные берега, к которым шлюпки подходили совсем близко; другим приходилось высаживать людей в высокие заросли на илистый грунт. Невзирая на все предосторожности, несколько человек в тяжелых доспехах все-таки утонули, захлебнувшись грязью или соленой водой, прежде чем им удалось бросить веревку или помочь выбраться на берег. Работа была нелегкой, и к полудню все успели несколько запыхаться и подустать.

Кроме «Марка Антония», еще шесть кораблей везли под палубой лошадей в разборных стойлах. Два из них были приспособлены к этому занятию и располагали венецианскими стропами и лебедками, позволявшими опускать животных в воду, так что они могли вместе с конюхами доплыть до берега. Четыре других судна представляли собой обыкновенные купеческие когги[26] с глубокими трюмами, на скорую руку приспособленными к перевозке животных. Корабли эти пришлось под парусами подогнать к берегу, так что они остановились с великим шумом и треском рушащихся переборок под визг испуганных лошадей… Холодный утренний воздух далеко разносил звуки. Корабли эти заканчивали свой жизненный путь на английском берегу – и экипажи, соответственно, относились к ним как к источникам досок. Орудуя молотами, они выломали в бортах широкие бреши, через которые и вывели коней наружу. Несчастные животные, не совсем пришедшие в себя после шторма, сбились вместе, разбивая копытами просоленную, поросшую неаппетитной травой землю. Несколько лошадей погибли в хаосе шторма, сбитые с ног ударами огромных волн, или под ударами молотов, когда они вырвались из стойл и угрожали существованию самого корабля. Их блестящие черные тела теперь покачивались в трюмной воде, под впервые проникшими в эти закоулки лучами солнца.

Мартовский день как будто принес в себе дуновение весны, несмотря на то что небо оставалось пасмурным, а на берегу собралась едва просохшая и грязная армия. Шлюпки все сновали между берегом и стоявшими на якоре кораблями, вывозя на берег оружие, инструменты и всякое снаряжение, разбросанное по палубам после шторма. Соль тонким порошком покрывала все вокруг – кожу людей, одежду… ею был пропитан сам воздух. Солдаты жадно пили воду из своих фляжек и доставленных на берег бочонков с питьевой водой, однако ее не хватало, чтобы утолить жажду. Кроме того, за последние два дня моряки не ели ничего, кроме скудного пайка из сушеной рыбы и вяленого мяса.

Эдуард окинул взглядом людей, которым предстояло вернуть ему утраченную корону. Его войско на берегу выглядело уже побежденным, сборищем утомленных и голодных нищих. Достаточную бодрость сохраняли только его брат, лорд Риверс и стоявший возле них барон Сэй. Эти трое последуют за ним до конца – король не сомневался в этом. Но все остальные посмотрят по сторонам, увидят свой жалкий вид… усомнятся и испугаются.

– Лорд Риверс, – обратился монарх к своему приближенному. – Пусть трое ваших людей заберут мои знамена с этой горки. Начнем нашу войну красиво! Город Халл расположен не более чем в дюжине миль отсюда. Там мы найдем пищу и отдых. За ним начинается Йорк. Там под мои стяги придут новые люди. Мы сделали один лишь первый шаг, джентльмены! Капитаны, выстройте своих людей в походную колонну.

Приказы его повторили голоса двух десятков мужчин, командовавших недовольными солдатами, строившими их в шеренги и роты, попутно отдававшими распоряжения мальчишкам, сновавшим вокруг с горнами, трубами и барабанами. Над соленой равниной зазвучал походный ритм, и те, кто его слышал, ощущали, как их застывшая кровь пробуждалась, заставляла принюхиваться к свежему ветру. Обратив спины к морю, войско отправилось в глубь страны, оставив флотских чиниться перед возвращением во Фландрию.

Капитаны кораблей знали, что больше в них нет нужды. Эдуард не станет возвращаться на континент, с чем бы он ни столкнулся.

* * *

Граф Ричард Уорик не распустил свое войско зимой, хотя необходимость содержать в безделье двадцать тысяч мужчин довела его едва ли не до нищеты. Причиной тому во многом служила неразбериха с его титулами. Закон попросту не предусматривал возможности возвращения в общество лишенного прав человека. Не имея возможности получать доходы с имений, Уорик был вынужден продавать небольшие поместья. Другого выхода не было. Армии следовало платить – а кроме того, ее надо было кормить, поить, одевать и снабжать оружием. И чтобы держать этих людей в готовности к бою, нужно было обеспечивать благополучие целой кучи ремесленников, от кузнецов и кожевенников до сапожников, прядильщиков, портных и докторов, коими общий список далеко не исчерпывался. И все это требовало изыскивать целый поток золота и серебра, при том, что граф Уорик, насколько было возможно, не торопился с выплатами и всегда задерживал их на один или два месяца. Ему казалось, что жизнь его проходит в обществе клерков и пачек счетов, от которых начинала болеть голова и на которые отказывались смотреть глаза. И хотя официально Ричард еще не вернул себе все права на свои поместья в Уорикшире, он все-таки чувствовал себя там дома. Ковентри, большой город на севере графства, был сердцем его английских владений. Хотя город этот не мог похвастать таким богатством, как Лондон, граф назанимал денег во всех его монастырях, не считаясь с условиями, которыми обставлялся заем. Так или иначе, но он вернет себе собственные владения, ну а если погибнет – мертвому незачем заботиться о долгах. Странно было ощущать подобную свободу – свободу человека, не имеющего сыновей. Его дочерей защитят герцог Кларенс и принц Уэльский. Тем или иным путем он вернет себе собственное состояние – и потратит его так, как считает нужным.

Последний из монастырских экономов, согбенный годами и тяжестью возложенной на него ответственности, поклонился и отбыл восвояси, и Уорик впервые за шесть дней остался в одиночестве и почувствовал, что голова его идет кругом. После того как пришло известие о появлении флота, он засел за работу, уделяя свое внимание тысяче подробностей. И все из-за одного человека.

В конце зала открылась дверь. Ричард глянул на помеху и обнаружил, что приветственно улыбается Дерри Брюеру. Граф Уорик отнюдь не рассчитывал на его дружбу. Более того, на деле они не однажды оказывались в разных лагерях. Брат Ричарда, Джон Невилл, не испытывал к этому человеку ни малейшей симпатии, хотя не мог не ценить преданность Брюера. И все же, раз уж Ричард Невилл сумел простить королеву, убившую его отца, значит, сумеет простить и ее слугу. Уорик ощущал в этом отношении некое довольство собой, как если б смог проявить определенную мудрость, недоступную для остальных людей.

– А я полагал, что вы уже возвращаетесь в Лондон, мастер Брюер, – проговорил он, пока Дерри, постукивая палкой, приближался к столу. Как ни странно, но при всем новоприобретенном Ричардом теплом отношении к этому человеку он остро ощутил находящийся на бедре кинжал. Застарелый цинизм никак не мешал графу все-таки держать руку поближе к его рукояти. Мир – жестокое место… Здесь предают и убивают, застав врасплох. Он не позволит себе снова попасть в подобную ситуацию.

– Да, сегодня днем, – ответил Брюер. – Собирая сегодня своих пчелок, я подумал, что надо навестить и тебя.

– Ваших «пчелок», Дерри? Людей, шепотками которых вы пользуетесь?

– Мне нравится это словцо, Ричард. Оно так подходит к моим людям, незаметно поселяющимся там и здесь и тихо слушающим… А может быть, еще и потому, что новости, которые они приносят, – сущий мед для меня.

– Вы что-то узнали? – спросил Уорик, выпрямляясь.

– Как ты сам говорил, Лондон находится слишком далеко от севера Англии и потому бесполезен нам. Лондонские новости всегда опаздывают. А вот Ковентри – средние земли, то есть все равно что бьющееся сердце. Кроме того, этот город окружен парой миль надежных и крепких стен, а я научился ценить сие качество за прошедшие годы. Он нравится мне. Быть может, я, наконец, уйду от дел и поселюсь здесь. Если только найду хозяина, готового сдать мне свое владение за хорошую плату…

Ричард почесал ухо.

– Полагаю, что человек, обладающий полезной информацией, может устроиться самым удобным образом, мастер Брюер. Все зависит от того, что он слышал.

– Вне сомнения, – не стал возражать Дерри.

По правде сказать, он располагал небольшим домиком в лондонском районе Рукери и поместьем за городским стенами, записанным на имя старого приятеля-лучника. За все предыдущее десятилетие ему удалось провести там едва ли не всего один месяц, однако он все мечтал о том, как будет ухаживать за собственными пчелами и обрезать яблони, когда сын короля Генриха будет мирно и благополучно восседать на собственном троне, а Йорки превратятся в темное пятно в свитках истории. Шпионских дел мастер улыбнулся Уорику единственным глазом, замечая всю его усталость и слишком хорошо понимая его. Им обоим не жить, если Эдуарду удастся победить… В этом можно было не сомневаться.

– Я слышал, что Эдуард и его брат выступили из Фландрии более чем с тысячей человек, – рассказал Брюер. – У меня есть среди них надежный парень, и он говорит, что все они – наемники из Бургундии. Впрочем, это и так ясно. Однако малому нужен покровитель, и я обещал, что ты найдешь для него место при себе.

Ричард отмахнулся:

– Зачем мне платить еще одному человеку? У меня здесь, на рыночной площади, спит несколько тысяч таких – или вы не заметили их? И столько же, если не больше, марширует по замку Уорик. Каждое утро меня посещают два утонченных человека, мэр и олдермен Ковентри, и, сняв с головы шляпу, с поклоном вопрошают, не будет ли мне угодно запретить своим солдатам воровать пищу и приставать к здешним молодкам. Поверьте, мне даже пришлось повесить отличного крепкого парня за то, что он убил местного жителя… Он сделал то, чего я хочу от него, а мне пришлось лишить его жизни! Я стал тут для всех них чем-то вроде доброй няни… наставника, казначея, в конце концов! A я все жду и жду. И каждый день становится для меня новым поворотом пыточных тисков, которые стискивают все сильнее и сильнее…

– Успокойся, Ричард, – проговорил Дерри. – Пока что мы всего лишь увидели флот. Да, нет ничего хуже, чем ждать. Но разве мы не окажемся дураками, если в конечном счете узнаем, что эта великая буря разбила его флот в щепки? Подумай об этом! Или если он высадится возле Йорка, представь себе все, что мы сделали за последние месяцы, чтобы они не забыли о Таутоне. Ланкастер на троне – это мир, сынок! А мир – это торговля. Такова наша линия, сынок, если спросят. Вежливая и твердая… Надо говорить людям то, что они хотят услышать. Войны Эдуарда не нужны городам севера. Они еще не забыли последнюю.

Дерри был доволен тем, что Уорик хотя бы слушает его.

– Когда они высадятся, мои маленькие пчелки сразу же сообщат мне об этом, и тогда мы падем на них, как орел с высоты, – продолжил он. – На твоей стороне граф Оксфорд, герцог Эксетер, графы Эссекс и Девон. Сомерсет на берегу ожидает Маргарет. У тебя еще есть твой брат Джон – и я не сомневаюсь в том, что твои собственные доверенные люди ждут на севере с голубями появления нашего рослого друга?

Дерри помолчал, дожидаясь кивка Уорика. Граф отправил голубей в Йорк не один месяц назад, и они ожидали возвращения в Лондон. Мысль эта заставила его прикусить губу и негромко выругаться. По дороге к родным для них вестминстерским голубятням птицы пролетят над Ковентри. Еще одна из мелочей, которые следует внимательнее продумывать.

Брюер продолжал говорить словно в самозабвении, хотя Ричард по собственному опыту знал, что старик редко пропускает мимо взгляда своего единственного глаза любую реакцию на свои слова. В этом отношении Дерри напоминал ему французского короля, также следившего за собеседником более пристально, чем допускали хорошие манеры.

– При Эдуарде состоят его брат Ричард и лорд Риверс, верный, как старый пес. Вместе с ним за море бежал и барон Сэй – он, должно быть, до сих пор находится при нем, подбирая крошки, падающие из его пасти. – Дерри ухмыльнулся, довольный нарисованной им картиной, но тут же посерьезнел: – Однако есть и такие люди, которым я бы не стал верить в нынешние времена, Ричард. Например, графу Перси на севере. Ты знал его с детства, поэтому я мог бы оставить подозрения в его отношении. Однако твой собственный брат Джон твердит всем, кто его спросит, что добьется возвращения этого титула в свои горячие лапки. Посему Перси может принять сторону Йорков, хотя если б Джон держал рот на замке, то мы могли бы не опасаться его.

– Хорошо, я переговорю с Джоном, – ответил Уорик.

Брюер пожал плечами:

– Говорить с ним уже поздно – вся страна знает о претензиях твоего брата или догадывается о них. А как насчет Кларенса? Ему можно доверять?

Ричард попытался представить себе лицо своего зятя, а потом утвердительно кивнул:

– Да. Я был рядом с ним на море, когда родилась и умерла его дочь. Он еще не простил за это своего брата.

– Похоже, он ждет слишком многого для человека, который предпочел жену и месть. Он считает себя наследником престола? А ему известно, что ты выдал свою дочь за Эдуарда Ланкастера? Разве этот шаг не отодвигает Кларенса от трона? Что значит тогда его очередь в престолонаследии?

Уорик фыркнул:

– Больше всего он хочет получить герцогство Йоркское – а Эдуард при любых обстоятельствах будет стремиться сохранить его за собой… Нет, я доверюсь честолюбию моего зятя, даже если он охладеет ко всему остальному.

– Ты простил Маргариту Анжуйскую, – напомнил графу Дерри, коснувшись его старой раны.

Ричард бросил на него внимательный взгляд:

– Я сделал это, потому что таким образом хочу вернуть себе прежние титулы.

– Я понимаю это. Однако хочу сказать, что Кларенс, возможно, испытывает подобные чувства. Я не стал бы доверять ему на поле брани, когда исход битвы можно обернуть против тебя… Надеюсь, ты меня понимаешь? Он, Эдуард и Ричард равным образом потеряли отца. Тебе следует остерегаться этих сыновей Йорка, вот так. Подумай о собственных братьях, даже о Джоне с его вздорным гневом на всех и на вся. Он-то останется твоим, даже когда дело дойдет до ножей.

Уорик вдруг усмехнулся:

– Вот уж не хотел бы я, чтобы Джон услышал эти ваши слова! Вы видите в нем вздорный гнев и злобу. Но это Джон советовал мне не доверять Кларенсу. В вас гораздо больше сходства, чем вы готовы признать. Вы – двойники в своих подозрениях! И я скажу вам, Брюер, что сейчас важно: этой зимой я собрал и накормил двадцать тысяч человек. Только представьте себе двадцать тысяч голодных ртов, в которые три раза в день необходимо что-то сунуть… и так месяц за месяцем. И всем им нужно снаряжение, кони, оружие и земля. Я платил им, чтобы они оставались в Уорикшире, в самом сердце Англии, чтобы оттачивали свое воинское мастерство и готовились к бою. И когда Эдуард станет против нас, a это непременно случится, они со всех сторон обойдут его малочисленную рать и изрубят ее в капусту.

Откинувшись на спинку кресла, Ричард шумно вздохнул.

– Но я боюсь его, Дерри, и не стыжусь признаваться в этом… Любой из тех, кто побывал при Таутоне, поймет меня. И поэтому я велел лучникам соорудить поле для стрельбы за стенами Ковентри. Вот почему десять тысяч моих людей ежедневно маршируют, чтобы натренировать выносливость и силу, а потом рубятся на полях возле замка Уорик. Еще больше моих людей здесь, в Ковентри. Остальные придут, когда тут появится Эдуард!

Глава тайной службы отвесил собеседнику легкий поклон, отставив назад правую ногу.

– Рад слышать все это, Ричард. Мне хотелось бы, чтобы вся эта история наконец закончилась, а закончиться она может – как тебе известно – только со смертью Эдуарда. А ему не исполнилось еще даже тридцати лет! Ты уже видел, какой может стать при нем наша жизнь… как день за днем ты ждешь, что вот-вот завоют трубы и вся страна поднимется, чтобы поглотить нас. Мне было довольно и пяти месяцев подобного существования. Способен ли ты прожить подобным образом пять лет?

– Нет, не способен, – согласился Уорик. – И я согласен с вами, Дерри. Какая бы ни сложилась ситуация, я не оставлю Йорков в живых. Один раз я уже позволил себе эту ошибку, когда Эдуард был пленником в моем замке, – и теперь у меня возникла возможность исправить прошлую оплошность… последняя возможность.

– Не медли, – продолжил Брюер. – Высадившись, он с каждым днем будет становиться сильнее. Ты знаешь, с какой силой Эдуард притягивает к себе всех обиженных, лишенных земель, всех озлобленных, всех этих рыцарей и лордов, которые не видят для себя будущего при Ланкастерах… Все они придут к нему. И поэтому ты должен нанести свой удар сразу же, как только получишь известие о высадке. Ты стал станом здесь, а не в Лондоне… Разумный выбор. Ты можешь сзывать сюда свои войска и бросать их в любую сторону. Да пребудет с тобой Господь, сынок! Только не напортачь чего.

– Значит, вы не останетесь здесь? – спросил Уорик, заранее зная ответ. Дерри покачал головой, и на губах его появилась улыбка:

– Буду составлять королю Генриху компанию в Вестминстере. Там ему ничто не угрожает. А я уже слишком стар для любых походов, да и всегда говорил, что моя работа заканчивается, когда начинается бой. И теперь мне нужна только спокойная старость и голова Эдуарда на Лондонском мосту. Тогда-то я его и прощу, но не раньше.

– Благослови вас Бог, мастер Брюер! Надеюсь, что при следующей встрече мы пропустим по пинте за здоровье друг друга. И передайте королю Генриху, что я молюсь за него.

– O, Его Величество ничего не поймет, Ричард. Его время прошло. Но сам я – не сомневайся – выпью за твою удачу пару пинт лондонского пива. Так что до встречи, сынок.

* * *

Стены Халла были сложены из темно-красного кирпича, и самый невысокий участок их поднимался на сорок футов над землей, а башни располагались не только у реки, но по всему их периметру. Перестроившееся по двое в ряд войско Эдуарда подошло к этим стенам, прошагав никак не меньше шестнадцати миль. И теперь солдаты терпеливо ожидали, что их впустят в город через ближайшие ворота, а его обитатели высыпали наверх стен и со всякого свободного места с тупым изумлением взирали на новоприбывших.

Знамена Эдуарда горделиво реяли перед городскими стенами, однако ворота оставались закрытыми. Король понимал, что приближение их, конечно же, не осталось незамеченным. Дозорные на этих высоких стенах и башнях, разумеется, не могли не заметить появления такого большого вооруженного отряда. Однако похоже было, что в город их не пустят.

Монарх уже обменялся парой гневных взглядов с братом Ричардом, когда со стены спустили герольда на деревянной платформе, вынесенной вперед на длинном брусе с блоком на конце. Опустившись на землю, мужчина торопливо сделал шаг в сторону – и вовремя, ибо платформа тут же вознеслась вверх.

– Едва ли он несет нам добрые вести, – проговорил Ричард. – Похоже, брат, что Халл принял сторону Ланкастера. Кто бы мог подумать?..

Приблизившийся к Йоркам герольд низко поклонился обоим братьям. Этот ничем не примечательный человечек был облачен в цвета города; шея его была покрыта белой коркой какого-то грибка или сыпи, так что посланец постоянно чесался, вызывая у Эдуарда и Ричарда желание отступить, чтобы ненароком не подхватить от него эту неаппетитную хворь.

– Милорды, городской совет предпочитает оставаться в стороне от конфликта, – сообщил житель Халла.

– Если вы не пустите меня в город, значит, вы – сторонники Ланкастера! – резким тоном бросил Эдуард.

Герольд судорожно сглотнул и вновь почесался, посмотрев на Йорков круглыми от страха глазами.

– Я всего лишь вестник, Ваше Величество, и ничем не хочу оскорбить вас. Все мы испуганы, и поэтому ворота остаются закрытыми. И мне приказано сказать вам это.

– Тогда возвращайся. И передай своему совету, что я этого не забуду. Закончив свои дела, я вернусь сюда и призову их к ответу. Это все, что я могу сказать тебе. – Эдуард развернул коня и кивнул брату: – Поехали, я не стану просить помощи у этих людей. Я – король Англии, а они – мои подданные. Черт возьми, я поставил перед их глазами свои знамена! Ничего больше я делать не должен.

Не глядя на съежившегося от страха вестника, Ричард поехал следом за братом – к своим выжидавшим фламандским солдатам. Разгневанный Эдуард проехал мимо них и, только оказавшись, наконец, в миле от города, спешился.

Несморя на то что никакого провианта не ожидалось, Ричард приказал располагаться на ночь и отослал умельцев искать местные стада или дичину, в то время как все остальные стали заниматься благоустройством ночлега на сырой земле. Одни только кони могли досыта наесться молодой весенней травой. И если посланцы герцога не найдут стало овец или несколько коров, большей части солдат придется улечься спать на голодный желудок, а потом на следующий день идти еще тридцать, а может, и больше миль. Глостер отослал одного из капитанов к стенам города за знаменами брата, после чего, погрузившись в раздумья, проехался по шедшей на запад дороге, явно лучшей, чем та, что привела их в эти места от города.

– Ну и что я, по-твоему, должен был сказать им, Ричард? – обратился подъехавший к брату Эдуард. – Или ты считаешь, что я, миропомазанный и коронованный король, должен был попросить, чтобы они впустили меня?

– Не думаю, чтобы они впустили нас, даже если б ты попросил об этом, – ответил герцог. – Ситуация снова напомнила мне о Генри Болингброке. Ему тоже отказали, когда он высадился на севере. И ему пришлось отказаться от претензий на корону.

– Значит, тогда он еще не был королем, так? – уточнил Эдуард.

– Еще не был.

– Шесть месяцев назад эти люди пали бы к моим ногам, а теперь они говорят, что не откроют перед мной ворота своего города? Я не забуду этого, Ричард. Я этого не забуду!

– Послушай, брат. Старый Генри Болингброк сказал им, что его не интересует корона Англии. Он объявил, что вернулся ради своих титулов. Что города и деревни не могут отказать ему в этом праве. Вот тебе и выход из ситуации. Когда завтра мы подойдем к городу Йорку, подними знамя Йорков и свой стяг с Пламенеющим Солнцем. Трех королевских львов не разворачивай, и горожане, быть может, откроют перед нами ворота. Ты – старший сын Ричарда Йорка, и никто не может оспорить твой титул.

– Отмененный парламентом, – проговорил Эдуард с некоторым облегчением.

Услышав его слова, Глостер усмехнулся:

– Парламентом, находящимся в сотнях миль отсюда. А это Йоркшир, брат мой. Другой мир, другие дела. Так что завтра ты должен поднять стяги Йорков и свой собственный. И молиться.

12

Эдуард уже видел башню Миклгейт-бар, медленно выраставшую перед ними. Брат его только что сообщил капитанам, что, следуя традиции, приближаться к городу Йорку следует с его южной стороны и, стоя там, испрашивать у мэра разрешения войти в ворота. После того как ворота Халла так и стались закрытыми, ожидание не сулило ничего хорошего. Однако истина была сразу и мрачнее, и сложнее. Именно на башне Миклгейт-бар гнили на шестах головы старого герцога Йорка и его сына Эдмунда. Не один год Эдуард мечтал снять их с позорища, и уже на следующее утро после Таутона, забрызганный кровью и грязью, приехал к башне, дабы положить конец семейному унижению.

В тот день граф Уорик был рядом с ним… Он приехал к этим стенам за головой собственного отца. Тогда, после того как их соединило подобное испытание, невозможно было представить, что судьба скоро сделает их врагами. И даже теперь, всего лишь закрыв глаза и пустив коня более спокойным ходом, Эдуард видел внутренним взором себя, стоявшего перед этими воротами десять лет назад. Ричард то и дело озабоченно поглядывал на него, однако не мог понять всей полноты мгновения, потому что был еще ребенком, когда Эдуард разгромил Ланкастера и отомстил за их отца и брата.

Король открыл глаза. Город Йорк был теснее связан с его семейством, чем любой другой английский город или поселок, и, приближаясь к его стенам, он ощущал, как в душе его пробуждаются воспоминания о былых победах и неудачах, вместе образуя великую бурю. Эдуард задышал чаще и энергичнее, и даже согрелся, хотя день оставался довольно прохладным.

Ворота оставались закрытыми, хотя, по сути дела, этому не стоило удивляться. Как и окружавшие город стены, ворота служили исключительно одной-единственной цели: они должны были оградить горожан обоего пола и всякого возраста от налетов мимохожих и мимоезжих мародеров, обыкновенных разбойников или солдат. Прочные ворота и массивные каменные башни и стены позволяли городам безмятежно жить и процветать там, где прежде их жители пребывали в страхе перед викингами или набегами мятежных лордов. Стены Йорка давали горожанам с полной уверенностью в себе созерцать полощущиеся внизу стяги с белой розой и Пламенеющим Солнцем Эдуарда.

Ричард Глостер поднял вверх согнутую в локте правую руку, и по колонне пробежал приказ остановиться. Братья переглянулись и вдвоем отъехали вперед, к стенам, под отголоски топота копыт и скрежета под ними камешков, отражавшиеся от стен. Широкие стены башни Миклгейт-бар возвышались над ними со всеми своими окнами и переходами, символизируя державную власть, провозглашая Йорк центром торговли и силы.

Сыновья Йорка осадили коней перед воротами, немного опередив появившегося над их головами неуклюжего человека.

Встревоженный, побагровевший, покрывшийся испариной, мэр Холбек размахивал стопкой бумаг, как будто документы могли чем-то помочь ему. Он никак не мог открыть рот, и Эдуард заговорил первым:

– Я пришел сюда не как король Англии, но как герцог Йоркский. Все вы видели мои знамена. Владения моей семьи находятся рядом с городом. Я прошу вашего разрешения с миром войти в город, для того лишь, чтобы купить пропитание и отдых для моих людей. И сверх того, я не имею никаких претензий к городу, носящему мое имя… к городу, на стенах которого были выставлены головы моего отца и брата – как раз там, где вы сейчас стоите, сэр!

Последняя фраза заставила мэра затрепетать, и он еще сильнее стиснул свои бумаги. Впрочем, Холбек не был ни дураком, ни трусом. Глядя сверху вниз на обоих Йорков, он чувствовал их решительный настрой. За спинами их стояло войско, похожее на стаю голодных волков, готовых потребить все имеющиеся в городе съестные припасы и выпить весь эль. Мысль эта заставила правителя города критически покрутить головой. Кроме того, он подумал и о собственных дочерях.

– Милорд, я знаю, что вы – человек чести, – заговорил мэр. – И уверен в том, что могу положиться на ваше слово. Если вы дадите мне клятву, я прикажу открыть ворота. Выберите… дюжину людей, которые войдут с вами в город и заберут все необходимое вам продовольствие. Я не могу сделать большего, не нарушив свою присягу Ланкастеру. Не могу пойти на большее, милорд, хотя, может быть, и хотел бы этого.

Холбек сомкнул губы и склонил голову. Эдуард посмотрел в сторону.

– Это лучше, чем ничего, – пробормотал Ричард. Брат его кивнул и как следует набрал перед ответом воздуха в грудь:

– Очень хорошо, мэр Холбек. Даю вам слово от собственного лица и от всех, кто подчинен мне, в том, что мои люди в вашем городе не обнажат оружие, что они не причинят вам ущерба и не нанесут оскорблений чести горожан. А теперь я с вашего разрешения войду в город со своим братом и дюжиной избранных мною людей, чтобы раздобыть еду и питье для тех, кто еще любит Йорков.

Затем король вновь наполнил воздухом легкие, чтобы голос его разносился подальше – до ушей тех сотен людей, которые сейчас собрались за стеной, прислушиваясь к каждому слову:

– Но если кто-нибудь из горожан Йорка захочет присоединиться к моему войску, я охотно приму его! A если таковых не найдется, я не забуду этого, когда вернусь! Я – герцог Йоркский, по праву наследования от своего отца. Я – Эдуард Плантагенет, глава своего дома. Клянусь именем Христа и своей честью!

Мэр дал знак своим людям внизу, и они подняли засовы и сняли цепи. Эдуард подождал, пока за его спиной собралась дюжина людей, а потом въехал в ворота. Он не дрогнул, оказавшись в тени башни, но во внутреннем дворе остановился и развернул своего коня, чтобы бросить взгляд на череду вделанных в камень железных кольев.

– Вот они, Ричард. Эта анжуйская волчица насадила голову нашего отца на один из них… обмазав смолой и увенчав бумажной короной.

Посмотрев на старшего брата, Глостер увидел, как блеснули его глаза, и подумал, что тот, пожалуй, способен нарушить клятву, давшую им возможность въехать в город. Со всех сторон за ними наблюдала городская стража, в руках некоторых еще оставались арбалеты, и все они были смущены тем, что этот человек, бывший король, указывает на то место, где когда-то была выставлена голова его отца.

– Жаль, что я тогда не был рядом с тобой, – отозвался Ричард. – Но я был еще ребенком, когда ты победил при Таутоне. И сейчас отдал бы все на свете за возможность оказаться подле тебя в тот день.

Эдуард поежился:

– Нет, если б тебе выпало побывать там, ты не стал бы так стремиться обратно. Тот день, ясный и ужасный… – он прикоснулся к своей голове, – навсегда застрял в моей памяти. – Затем вновь поглядел на Миклгейт-бар. – А когда солнце поднялось снова, я поднялся на эту стену и снял с нее головы нашего отца и нашего брата Эдмунда. Обмазанные смолой, они потеряли всякое сходство, хотя волосы отца я узнал… – Эдуард умолк, горе перехватило его дыхание. – Она хотела еще сильнее оскорбить нас, показать, что наш отец мог претендовать только на бумажную корону. И все же, Ричард, я – его сын, и я был коронован золотой короной! Я сидел на королевском престоле и сражался под своим королевским стягом.

Он медленно вздохнул, постаравшись взять свой гнев под контроль; наконец посмотрел на брата, присмиревших стражников и мэра, ожидавшего его распоряжений, и, не обращая на всех прочих внимания, продолжил:

– И она еще жива, Ричард, и сын ее стал взрослым… Ему сейчас столько же, сколько было нашему брату Эдмунду, когда его убили. Не странно ли это? Иногда мне кажется, что в жизни своей мы сказали всё до самого последнего слова, как было во время этого шторма на море. Жизнь мотала и бросала нас из стороны в сторону, то вниз, то вверх. То все потеряно, то все приобретено, и всякий раз незаслуженно.

Голос короля каким-то образом заполнил все пространство внутри башни и возле стены, так что взгляды всех присутствующих обратились к нему.

– И теперь я стою перед волной, которая готова поглотить меня, – и не боюсь этого! – продолжал он. – Я – глава дома Йорков, брат мой. В жилах моих течет древняя кровь. И я не отвращу лица своего от бури, пусть она и повергнет меня. Но если такое случится, я снова поднимусь на ноги!

В городе нашлись люди, не утратившие своей любви к королю Эдуарду. Они приветствовали его из окон и с ведущих в город улиц. Ричард присоединился к одобрительному крику, подняв обе руки. Усердными трудами, преодолевая боль, его брат сумел измениться, восстать из той руины, в которую превратился. Сердце герцога Глостера было переполнено счастьем, и, спешившись, он хлопнул по плечу ошеломленного и даже потрясенного происходящим мэра.

– Пойдемте, сэр. Верное войско сторонников Йорка нуждается в горячей трапезе… а кое-кто даже поговаривает об эле. Пойдем, будь добр, выноси свои котлы и бочата… Будь молодцом.

Глава города вздрогнул под прикосновением руки герцога, все еще оглядываясь по сторонам на людей, приветствовавших Эдуарда Йорка, и ощутил, как краснеет. Всего лишь несколько месяцев назад он собственной персоной присягнул герольду, прибывшему с печатью Ланкастера. Тогда поступок его выглядел абсолютно правильным, хотя он и представить не мог, что король Эдуард лично явится проверять его присягу на верность – живой и реальный, как если б он никогда и не покидал английские берега… Что ж, он, Холбек, сделает все, что возможно.

– Следуйте за мной, милорд, – сказал мэр. – Я предоставлю вам телеги и говяжьи бока. Сегодня ваши люди будут сыты.

Небольшое войско Йорков прошло в тот день тридцать миль, люди сбили ноги и проголодались. Так что, когда на закате городские ворота вновь отворились и из них выкатился целый поезд телег, груженных дымящимися котлами, капитанам пришлось потрудиться, чтобы рыком и палками навести порядок среди рванувшихся к еде солдат. Рожденные в Англии сумели с некоторым удовольствием для себя единой группой протиснуться вперед, так, чтобы образовать очереди. Иначе возникнет кровавая давка, неторопливо и громко объясняли они бургундцам и жителям Фландрии.

Еды хватило на всех, и даже еще осталось, так что путники наполнили свои фляги и присоединили несколько дюжин телег к своему обозу, в расчете на будущие трапезы. Некоторые из горожанок вышли, чтобы разделить общество с солдатами, заранее договорившись с лордами и капитанами, чтобы те оплатили им труды. Все были так рады их появлению, что не возникало и речи о том, чтобы оскорбить приличную женщину или грубо обойтись с дамой. Эти женки умели чинить и готовить, и любой дурак, дерзнувший сказать им грубое слово, скоро получал трепку от своих камрадов.

К походной колонне присоединилась целая сотня этих леди, с рукавами, закатанными до локтей, с шапочками на головах, в обмотанных вокруг тела шалях, взобравшихся на телеги и взявших в руки поводья старых и сонных пони. И колонна немедленно сделалась больше похожей на войско, чем на тот отряд беглецов, которым она казалась прежде.

Эдуард не призывал местных жителей к оружию, он согласился не делать этого своим именем… именем короля Англия. Однако они пришли. И когда стало смеркаться, из города парами, тройками и группами начали выходить мужчины – в доспехах и при оружии, они с достоинством направлялись к лагерю. Пришедших приветствовали с гордостью и пониманием, наливали им свежего эля. Они называли свои имена капитанам, которым предстояло командовать ими и среди которых теперь появились новые люди, назначенные из числа тех, кто родился на английской земле. Впрочем, к утру новоприбывших насчитывалось всего около трех сотен, в то время как остальные горожане отсиживались за городскими стенами. И все же Эдуард постарался скрыть разочарование – ибо начало было положено. На рассвете его войско выступило на юг под барабанную дробь и пение труб. Он хотел, чтобы все знали о его продвижении.

За спинами его солдат в воздух, хлопая крыльями над крышами частных голубятен, взмывали голуби. Сделав несколько широких кругов над городом, они приходили в себя после сидения в клетках, а потом, повинуясь древнему чувству, направлялись на юг с вестями о высадке Йорков. Эдуард и Ричард с нелегким предчувствием провожали глазами птиц, летевших слишком высоко, чтобы их можно было достать стрелой. Сердца обоих братьев замирали при мысли о том, что весть об их высадке распространяется, летит к Уорику, в Лондон.

От Йорка они какое-то время следовали по дороге на юг. Миновали Таутон, склонив головы в память тех, кто сложил на этом поле свои кости. Когда они добрались до Феррибриджа[27], Эдуард, погрузившись в воспоминания, проехал по мосту, который сперва велел разрушить, а потом восстановить. Миновав Понтефракт, они вышли на хорошую мощеную дорогу. К этому времени Ричард уже стал широко рассылать своих лазутчиков, на целые мили удалявшихся от марширующего войска. Они и сообщили ему о том, что над стенами замка Понтефракт развеваются знамена Монтегю.

Король не знал, сколько человек засели за стенами замка, однако, невзирая на это, подъехал к Понтефракту на полет стрелы и вызвал Монтегю на переговоры. Ответа не было.

Некоторые из людей Эдуарда поворачивались голым задом к стенам замка. Эта выходка развлекла Ричарда, хотя его брат скрывал нервное напряжение за деланой улыбкой, отдавая приказ двигаться дальше. Джон Невилл, лорд Монтегю, сыграл свою роль в их прошлогоднем унижении, и для начала было бы великолепно поймать брата Уорика в чистом поле и удавить собственными кишками. Подобное деяние прозвенело бы на всю страну колоколом, в котором так нуждался Эдуард. Однако ему пришлось отъехать прочь, оглядываясь через плечо на вражеские знамена, никуда не девшиеся со стен замка в качестве живого отрицания его амбиций.

Замок Сандал[28] был местом особой значимости для сыновей Ричарда Йорка – здесь их отец и брат были убиты французской королевой, сражавшейся вместе с шотландцами против куда более благородных людей. Здесь Эдуард и Ричард расстелили плащи, чтобы помолиться за отошедшие в этом месте ко Господу души, a также чтобы получить руководство в запоздавшем уже отмщении. Где еще лучше было просить об этом, как не в Сандале, по соседству с городом Уэйкфилдом? Но, во всяком случае, здесь, совсем рядом с поместьем отца, им не отказали в праве войти за его стены. Здесь Эдуард заложил собственное кольцо за тысячу золотых ангелов, а потом разменял бо́льшую их часть на серебро, чтобы расплатиться за службу с солдатами.

Увидев королевскую щедрость, к нему присоединилось еще восемь десятков человек, среди которых были десять рыцарей и дюжина кузнецов и лошадиных ковалей с клинками кованого железа в руках. Новоприбывших было так мало, что Эдуард едва не впал в отчаяние, хотя по-братски приветствовал всех пришедших и разговаривал с каждым из них. Наедине с Ричардом он признавался, что боится увидеть на пути своего крохотного войска посланную ему на перехват армию. Йоркистов задавят числом и изрубят в крошево. Англия спала, и Эдуард не мог придумать способ разбудить страну и ее народ.

С каждым днем весна ощущалась все больше и больше – земля зеленела. Ричард посылал вперед своих людей – уговаривать местных жителей, однако те оставались холодны к делу беглого короля. В войско Эдуарда вливались немногие, и уже казалось, что судьба отвернулась от дома Йорков.

Весть об их высадке уже разошлась по стране, так что во всех попадавшихся на пути войска городах и селениях заранее знали об их возвращении. Некоторые жители вели себя враждебно, насмехались над проходящими или просто забрасывали латников камнями из пращей. Эдуарда раздирало желание оставлять за своей спиной только пожарища на месте этих вздорных городков и деревень. Он вернулся, он – король, а не жестокий узурпатор! Желание это досаждало ему с большей силой, чем он готов был признать, однако Эдуард предпочитал обращаться к местным жителям с суровой, но достойной укоризной, несмотря на то что ему хотелось душить их и убивать. Вечерами им с братом было одиноко посреди своего войска, хотя армия вокруг них медленно прирастала – когда дюжиной бойцов, когда двумя десятками сразу. В Донкастере старый приятель, любитель охотничьих вылазок Уильям Дадли привел две сотни хорошо экипированных и вооруженных людей, прихватив с собой целый воз кларета, однако с удивлением обнаружил, что Эдуард не желает даже прикасаться к вину. Король соблюдал принесенный обет трезвости, хотя Ричард имел возможность заметить, как брат с вожделением облизывает сухие губы при виде хорошо выделанных бурдюков и бочат. Быть может, Эдуард терпел только из-за внимательных глаз Глостера.

В Ноттингеме к колонне присоединились два рыцаря, которых Эдуард возвел в это достоинство несколько лет назад. Они привели с собой полных шесть сотен до предела утомленных дорогой и покрытых пылью солдат, уже сотню миль пытавшихся догнать его войско. Настроение Эдуарда стало улучшаться. Он подумал о том, скольких людей облагодетельствовал состоянием и владениями, начиная от мелких поместий и торговых лицензий и кончая дюжинами баронов и графов. Всего пять месяцев назад он был их сюзереном. И пусть некоторые из них казались недовольными, похоже было, что не все забыли свою присягу.

В Лестере к королю явился первый из великих магнатов, чтобы засвидетельствовать свою верность: барон Гастингс преклонил перед ним колени, возобновив клятву верности «законному сыну Йорков и королю Англии». Эдуард обнял барона, радуясь не только его верности, но и трем тысячам надежных людей, которых Гастингс вывел с собой на лондонскую дорогу. Уже шесть тысяч следовали за сыновьями Ричарда Йорка, и стяг с тремя королевским львами гордо реял рядом с розой Йорков и Пламенеющим Солнцем. Никаких тайн уже не оставалось: Эдуард обходил лагеря, разговаривал со всяким, кто обращался к нему, и подтверждал, что вернулся домой за своей короной.

В ту ночь Ричард и Эдуард преломили хлеб в обществе лорда Гастингса и его капитана, сэра Уильяма Стэнли. Король снова не прикоснулся ни к вину, ни к элю, и те, кто хорошо знал его, дивились и даже были растроганы происшедшей в нем переменой.

Эдуард ел совсем немного и, отодвинув тарелку, когда на ней еще кое-что оставалось, посмотрел на новоприбывших чистыми глазами, а здоровый цвет его кожи свидетельствовал о его полном телесном благополучии.

– Ваше Величество, – просиял Гастингс, – не могу даже выразить всей своей радости от того, что вижу вас таким крепким и здоровым. Мне хотелось бы, чтобы каждый англичанин увидел вас в это мгновение собственными глазами и сравнил с той бледной немочью и его француженкой, которых нам предлагают вместо вас.

– A что касается таких людей, как Уорик, Ваше Величество, – добавил сэр Уильям, поднимая свой кубок, – то да будут их уделом смерть и проклятие!

Стэнли казался жилистым для человека своего положения. Его лоснящаяся борода, аккуратно подстриженная на подбородке, переходила в густые усы. Эдуард готов был посчитать его обыкновенным хлыщом, однако его брат, лорд Стэнли, относился к числу самых видных его сторонников, и поговаривали, что его сын владел боевыми искусствами, как никто другой из посвятивших свою жизнь их изучению.

Ричард ответил на тост Стэнли энергичным кивком и поднял свою чашу. Никаких сантиментов в отношении Уорика быть не может. Нельзя верить человеку, запятнавшему себя таким количеством измен… Его можно только убить, как бешеную собаку.

– Я более чем рад вашим трем тысячам, лорд Гастингс, – проговорил Эдуард, садясь. – И я с умом воспользуюсь ими. А скажите мне, что нового слышно об Уорике, o графе Оксфорде? Обо всех этих изменниках и ублюдках, позволивших себе посчитать, что они могут изгнать меня из Англии и не заплатить за это унижение? Расскажите мне о них.

Гастингс от души расхохотался, увидев короля в столь свирепом и боевом настроении.

– Тысяч шесть стоят у Ньюарка, милорд. Под командованием де Вера, графа Оксфорда. На юге, возле Ковентри, при Уорике располагается куда более сильное войско. Говорят, что у него там тысяч двадцать, а может быть, даже больше. – Гастингс на мгновение смутился, но заставил себя продолжать: – Ваш… брат Джордж стоит на юго-западе от нас, милорд. Он располагает тремя тысячами собственных людей и, говорят, сохраняет верность своему тестю Уорику.

– Да, лорд Гастингс, я тоже слышал об этом, – проговорил Эдуард, бросив косой взгляд на Ричарда. – Мой брат поддался тлетворному влиянию Уорика, это действительно так. Я не уверен в нем, однако полагаю, что зов крови возобладает над узами брака… Так что посмотрим, куда он повернет.

Монарх взмахнул руками, как бы отгоняя неприятные мысли:

– Тогда дальше мой путь будет таким: к Ньюарку, раз они там собрались. Нас ждет дневной переход на север, так? Я не оставлю за своей спиной шесть тысяч человек, готовых соединиться с Монтегю, когда тот, наконец, наберется храбрости и оставит свой замок у Понтефракта. Нет, это прекрасно послужит моим целям – и даст мне возможность соединить своих людей в роты. Совместное участие в бою превосходно сплачивает солдат, Гастингс. Быть может, мне приходилось слишком много сражаться, однако я еще не закончил свою боевую карьеру. Скажите своим людям, чтобы были готовы выступить перед рассветом. Я встречусь с оксфордскими псами и вобью зубы этих изменников им в глотки. И после этого не остановлюсь, пока не завершу свое дело.

Лорды и капитаны Эдуарда приветствовали его криками и звоном оружия, когда он появился перед ними незадолго до рассвета в полном доспехе и с ясной головой. Король уже ждал, и они бросились будить своих людей, тычками сгонять их в строй. Времени на полный завтрак уже не оставалось, так что они попили воды и получили мясные пироги, проходя мимо телег с походными кухнями.

Боевой конь Эдуарда фыркал и рыл землю копытом, уловив настроение сидевшего на нем человека. Его нетерпение передалось все остальным, и люди отправились в путь быстрым шагом, заставившим их вспотеть уже после первых двух миль. Однако дорога была хорошей, и на пути то и дело попадались ручьи, из которых можно было напиться холодной воды. Ньюарк располагался примерно в двадцати милях от их стана, однако на внешнюю линию дозорных Оксфорда они наткнулись задолго до полудня, заставив их помчаться к своим с вестью о приближении Эдуарда, который после этого приказал умерить шаг, давая возможность капитанам перестроить колонну для боя в более широкие шеренги. Сотню фламандцев с пищалями он выставил в передние ряды, чтобы посмотреть, что они могут учинить со своими тяжелыми орудиями, которые приходилось нести на плечах. Ему уже приходилось видеть подобные штуковины, однако они как будто производили больше шума и дыма, чем наносили ущерба противнику.

Их встретило разочарование. Когда солнце перевалило за полдень, фузилеры пожали плечами и загасили свои курящиеся фитили. Перед ними уходил на юг след, оставленный прошедшими здесь тысячами людей.

След всегда остается за прошедшим войском – оборванные шнурки и ремешки от обуви и доспехов, пуговицы, выброшенные объедки, сломанные жерди и насквозь проржавевшее оружие. Эдуард был разочарован, хотя его люди явно остались довольны тем, что им не пришлось сражаться. Брат его также находился в прекрасном настроении, и когда король поинтересовался причиной этого, Ричард рассмеялся:

– Они не хотят сражаться с тобой, брат! Неужели ты еще не понял этого? Сперва Монтегю укрылся за своими стенами, теперь Оксфорд и его капитаны побежали к мамашам под юбки, едва завидев армию своего короля… Твоя репутация шествует перед нами десятком тысяч латников. Ты вселяешь ужас в наших врагов.

– А ты как думал! – повеселел Эдуард.

Забыв о желании нанести врагу первый удар после своего возвращения, он без возражений принял тот факт, что враг в ужасе бежит перед ним и что подобный исход, возможно, даже в большей степени поселит панику в рядах врага.

– Становимся здесь лагерем, – объявил король, обратившись к Энтони Вудвиллу, когда рослый рыцарь тяжело спрыгнул возле него с коня. – Только разошлите пошире дозорных. Я не хочу, чтобы нас застал врасплох какой-нибудь негодяй. Удостоверьтесь в том, что мы своевременно заметим вражеских лазутчиков.

Лорд Риверс поклонился и отправился выполнять распоряжения. Шурин короля улыбался: приятно было видеть Эдуарда вновь энергичным, таким не похожим на того человека, каким он выглядел все прошедшее долгие и тусклые месяцы перед этим. Это ощущали буквально все. Видит Бог, его армия действительно слишком мала, однако лучше идти вперед, чем сидеть на месте. Несколько часов ушло на ожидание отставших маркитантов. И хотя до конца дня было еще далеко, Эдуард приказал отдыхать и приводить в порядок снаряжение. Весенний вечер уйдет на уход за оружием и разминку с ним, а также на потребление изрядного количества провианта, необходимого для того, чтобы здоровые мужчины могли совершать длинные переходы и потом сражаться. Охочие люди разошлись по окрестным лесам, другие отправились красть или покупать скот. Все еще усмехаясь, Риверс стреножил коня старыми поводьями, после чего снял с его спины седло и дорожные сумы. Он помнил, каким ожиревшим и пьяным бывал король Эдуард. И то, что этот огромный коршун вернулся к ним подтянутым и свирепым, было огромным счастьем для всех.

Дозорные во всякий час въезжали в стан Йорков и выезжали из него. Каждый из них по половине дня должен был свежим взором следить за окрестностями, чтобы не пропустить никакого подозрительного движения в холмах. На рассвете следующего дня один из них прискакал с севера в середину лагеря и протрубил тревогу. Лагерь немедленно зашевелился: шесть тысяч людей отбросили плащи и покрывала, похватали доспехи и оружие. Громкие голоса распространили весть о том, что на подходе замечены стяги Монтегю, приближавшегося с многочисленной ратью. Похоже было, что Джон Невилл все-таки вылез из своей норы и устремился следом за ними.

Сбросив с себя сон, Эдуард зевнул. Всю ночь он спал на спине, лежа на одеяле и закутавшись в пару плащей, так что лицо его оставалось открытым небу и сырости. Он поднялся и принялся одеваться, в то время как юный дозорный, стоя рядом с ним, выкладывал новости взволнованным голосом – гордый своим успехом, словно молодой петушок.

– Спасибо тебе, сынок, – промолвил Эдуард, опуская руку в мошну за серебряным пенни, но обнаружил в ней золотой ангел.

Глаза дозорного округлились, и король усмехнулся. Потратив еще мгновение на поиски другой монеты, он сдался. Теперь, когда его поход, наконец, обрел силу, он находился в странном, приподнятом настроении. Йорк бросил монетку юноше, и тот с восторгом подхватил ее. Посмотрев на брата, Эдуард заметил, что Ричард наблюдает за ним с весельем во взгляде.

– Чему ты улыбаешься, брат мой? – проговорил герцог Глостер. – Или я не слышал, что Монтегю ползет следом за нами?

– Ползет, Ричард. Разве ты не понял? Уорик залег перед нами со своим войском. Джон Невилл вцепился в нашу тень, так что нас выжимают на юг. Совсем как в прошлом году.

– Не понимаю, почему этот факт привел тебя в такую радость, – ответил герцог, уже начинавший опасаться, что его брат рехнулся.

– Ситуация не совсем такая, как прежде, Ричард. Тогда, поздней осенью, у меня было восемьсот человек, а теперь, весной, – шесть тысяч. И, как ты знаешь, я теперь не тот, каким был. Уверяю тебя, брат, когда они придут, я съем их живьем… Обвиню их в измене и трусости, прожую и выплюну кости!

* * *

Дерри Брюер поднял серебряную вилку с кусочком жареной свинины на ней. Полированный столовый прибор был даром итальянского посланника, человека, общество которого доставляло Дерри удовольствие и которому он совершенно не доверял. Посол д’Урсо, вне сомнения, являлся шпионом, хотя внешне как будто был искренне удовлетворен возвращением Ланкастера на престол. Брюер видел в этом указание на то, что старые страны предпочитают стабильность и не любят королей-узурпаторов и крестьянских восстаний, каковые сотрясают сами основания королевств. Перед тем как отбыть восвояси, посланник сказал, что Эдуард ушел в дверь, а теперь должен с трудом протискиваться через окно, рискуя при этом оставить на раме всю свою шкуру. Дерри до сих пор посмеивался себе под нос. Забавные речи ведут эти иностранцы.

– Еще кусочек, Гарри, – проговорил он. – Давай же!

Король Генрих, глядевший куда-то в сторону, чуть нахмурился, однако послушно открыл рот, и начальник тайной стражи отправил в него кусочек мяса вместе с подливой, внимательно последив за тем, как жует его подопечный.

В дверь постучали, и Дерри переставил прибор так, чтобы миска и вилка находились перед королем, не оставив никаких свидетельств того, что он только что кормил Генриха, словно малое дитя. Лишь после этого он разрешил визитеру войти, понимая, что только самая важная весть способна найти себе путь через череду стражей, выставленных у каждой двери и лестницы Вестминстерского дворца. Вошедший держал в руках кверху лапками серого голубя, явно не протестовавшего против такого обращения. Брюер с особым интересом заметил крошечную медную трубочку, привязанную к ножке птицы. Убедившись в том, что трубочку никто не вскрывал, он вернул голубя своему человеку, который немедленно попятился к двери, бросив косой взгляд на ничем не отреагировавшего на его появление короля.

Дерри вытряхнул из трубочки узкую полоску бумаги и подошел к окну, чтобы лучше видеть, а потом поднес донесение к огоньку масляного светильника, после чего опустился рядом с королем Генри и взял в руки вилку и давно остывшую миску.

– Эдуард Йоркский высадился в твоем королевстве, твое величество, – негромко проговорил глава тайной стражи. – Он идет на юг, где мы ожидаем его.

Брюер не рассчитывал на ответ и потому моргнул, когда король вдруг произнес:

– Кузен Йорк – достойный человек, Дерри.

– Ну конечно же, конечно, твое величество! А теперь давай-ка расправимся с еще одним кусочком, если ты не против. Тебе надо есть, чтобы не потерять силы.

13

Солнце вовсю светило, и Эдуард осматривал своего нового коня – подарок рыцаря, разводившего гнедых боевых скакунов и стремившегося произвести благоприятное впечатление на своего владыку. Кроме того, сэр Джеймс Харрингтон привел с собой из принадлежащего ему городка, расположенного неподалеку от Лестера, сорок парней, среди которых была дюжина стрелков. Дар этот следовало считать воистину княжеским, и Эдуард понимал, что, если им суждено выжить, он обязан каким-то образом вознаградить этого человека из собственных средств, или титулом из той сотни, которой распоряжаются короли, наделяя состоянием и статусом их владельца.

– Сегодня же выеду на нем и опробую его выносливость, сэр Джеймс, – проговорил он. – Буду рад, если вы составите мне компанию.

Переполненный чувствами рыцарь опустился на одно колено. Когда Эдуард отвернулся, сэр Джеймс присоединился к стоявшей возле шатра гогочущей стайке своих родственников и слуг, довольный уже тем, что переговорил с королем.

Эдуард повернулся к своему брату, без особого восторга наблюдавшему за происходящим, и улыбнулся кислому выражению на его лице:

– Разве ты способен не обратить внимания на этого человека или обругать его после такого подарка, Ричард? Англия держится на таких людях. Умных, деловых, весь свой день отдающих труду, а после рабочего дня возвращающихся к женам и подсчитывающих заработанные монеты. Здравомыслящие, понятливые люди, которых трудно одурачить, которые склоняются передо мной только потому, что считают меня таким человеком, за которым можно идти.

– Ну, я рад, что ты у нас такой человек, брат, – проговорил Глостер, – однако боюсь, что ты позволил этим людям вскружить тебе голову своим восхищением.

Усмехнувшись, король провел широкой ладонью по морде коня. Голова этого необычайно высокого и сильного животного возвышалась над ним. Однако обученный конь невозмутимо оставался на месте.

– Ну, ты прямо открыл мне глаза, Ричард! Монтегю отступает, Оксфорд бежит, поджав хвост, при виде моих знамен… Они боятся меня, и я рад этому. Я сказал уже, что не остановлюсь на полпути. Я рисковал многим, в этом могу посрамить самого дьявола! Каким еще, по-твоему, образом я могу принести победу своей маленькой армии? Тебе ведь известно, какое войско собрал Уорик…

Эдуард умолк, стиснув кулаки и вдруг осознав, насколько громким сделался его голос. Коротко свистнув, он подозвал к себе слугу, передал ему коня, а потом подошел к брату поближе:

– Ричард, у меня слишком мало людей. Если Уорику хватит ума – нет, полководческого чутья, чтобы выступить против меня, – нас одолеют числом. И мне придется снова достать свой меч! Если он сумеет опередить нас, наша песенка будет спета. Если же нет, то выставит себя дураком… на всеобщее посмешище. Ты понимаешь меня? Вот почему я гоняю наших солдат, чтобы они окрепли в походах. Мы должны нанести удар Уорику еще до того, как он решит, что собрал достаточно войска, чтобы без риска встретиться и погнаться за нами. Но я готов бросить ему вызов даже с меньшим числом солдат. Мне нужно только выманить его в поле. А там, как знать… может быть, мы даже сойдемся лицом к лицу.

Ричард потер губы – ему вдруг захотелось выпить чего-нибудь крепкого, чтобы забыть ненадолго обо всех тревогах. Он помалкивал об этом, однако, пока Эдуард страдал от воздержания, Глостер втихомолку следовал примеру брата. Потребность Ричарда в выпивке, конечно, никогда не была столь велика, однако отсутствие эля и вина обостряло ее до предела. Особенным образом герцог ощущал это, когда на него наваливались гнев и недовольство собой. В подобных ситуациях темный эль и прозрачный спирт приносили удивительное облегчение его смятенному уму. И, лишаясь этой поддержки, разум его воспринимал окружающий мир как место, полное шипов и терний.

– Я на твоей стороне, Эдуард; я буду с тобой, даже если тебе придется отдать свой меч нашим врагам, – сказал Ричард. – Но я не позволю тебе потерпеть поражение. Я буду стоять за всех людей, которые сейчас пришли к тебе. Быть может, верность присяге своему королю сделает их равными двум или трем нашим противникам. Надеюсь на это.

– Садись-ка, брат, на коня, – усмехнулся монарх. – Ты слишком много обо всем думаешь. А бывают такие времена, когда нужно только выехать на поле – а там будь что будет.

Конь оказался превосходным, хотя Эдуард не сомневался в том, что оставит при себе и привычного мерина – на тот случай, если новая лошадь окажется слишком пугливой и ненадежной в бою. Крепкие нервы в битве нужны лошади никак не меньше, чем человеку, нужны так же сильно, как сила и обучение. Похлопав по синей с красным шелковой попоне, укрывавшей животное, король шагнул на колоду, чтобы перекинуть ногу через спину коня. Спокойная колонна наблюдала за ним. Улыбнувшись, Эдуард поднял вверх руку. Солдаты, как он и ожидал, разразились приветственными криками: его уверенность пробудила в них радость. За спиной оставался город Лестер, в котором они приняли две сотни добровольцев.

Дорога оказалась сухой и ровной, солнце вползало на усыпанное белыми клочками небо, согревая марширующих солдат. Ковентри находился всего в пятнадцати милях от того места, где они стали лагерем, и в войске начали поговаривать о том, что Эдуард поведет их прямо к горлу Уорика и что битва состоится сегодня же. Тем не менее передовые дозорные возвратились еще до полудня на свежих еще конях. Солдаты, шагавшие по римской брусчатке, переглянулись, но не удивились, когда им приказано было остановиться. Капитаны отправились вперед за приказами и вернулись назад с распоряжением строиться в полки перед битвой.

Ричард Глостер командовал двумя тысячами на правом крыле – его собственные знамена держали рыцари в полном латном доспехе. Эдуард занимал центр: в его распоряжении находились три тысячи самых сильных и самых опытных людей. Левым, отодвинутым назад крылом командовал граф Риверс, которому помогали Гастингс и Стэнли; все трое терпеливо ожидали, когда капитаны выстроят войско. Не следовало ждать особенной выучки от людей, даже не знакомых друг с другом еще месяц назад. В шеренгах хватало ругани, толкотни и взаимных претензий. И все же, когда каждый оказался на своем месте, солдаты покрепче взялись за алебарды, пики, секиры и топоры, взялись уверенными движениями людей, знавших, как надо пользоваться этим оружием. Лучники были собраны на крыльях под командой знающих стрелковое дело капитанов, а перед самой первой шеренгой расположилась сотня пищальников-фузилеров, от фитилей которых в воздух уже поднимались тонкие струйки дыма. За войском Йорков, когда оно уходило из Лестера, увязались два пса, и теперь они в огромном возбуждении прыгали перед строем и облаивали вглядывающихся вдаль людей. Среди солдат звучали нервные разговоры и шуточки – приятели пошучивали над волнением соседей, стараясь скрыть собственную тревогу. Многие крестились, прикасались к скрытым на груди ладанкам, шевеля губами, обращали взоры к небу.

Полное молчание легло на все три полка, когда люди заметили неприятельское войско, приближавшееся к ним по полю. От зрелища этого у многих шел морозец по коже, и один из солдат в сердцах даже пнул со всего размаха залаявшего на него пса. Сосед его бросил по этому поводу кислую реплику, и окружавшие их солдаты захохотали, однако все прочие ничего не слышали и соблюдали спокойствие.

Только дозорные могли бы сказать, сколько человек приближается к ним. Впрочем, разве могли эти неграмотные мальчишки назвать точное число? По-настоящему было важно другое: следовало внимательно смотреть за тем, как перестраивалась колонна, расширяясь с каждым новым шагом… Хорошо хоть день, по крайней мере, выдался ясным. Подсчитать противников в сумерках или тумане не было никакой возможности. Такие бойцы, как Эдуард, сражавшийся при Таутоне в снегу и при свете звезд, помнили свой ужас, помнили те полчища, которые Ланкастеры невесть откуда бросали на них, когда собственная сила и воля йоркистов меркли с каждым очередным шагом. Жуткий страх и отчаяние той битвы настолько неизгладимо впечатались в память людей, что о них старались не вспоминать до вот этого последнего мгновения.

– Стоять на месте, не отступать! – прокатился по шеренгам голос Эдуарда, который выехал на своем новом коне в самую середину строя. – Милорд Глостер, ты поможешь мне здесь.

Приказ, передаваясь из уст в уста, полетел по шеренгам, и наконец Ричард Плантагенет оставил свой правый фланг и присоединился к брату. Оба Йорка подозвали к себе одного из дозорных и подробно расспросили его. Молодой человек, кивая, старательно подтверждал собственные слова. И снова бойцы в шеренгах стали искать глазами знакомых и пожимать плечами. Они готовы были сражаться, сердца их стучали, все боли и горести были забыты. Однако на глазах всего строя старшие командиры собрались вместе и полной дюжиной поехали вперед, будто бы на переговоры. С точки зрения вышедших сражаться за Йорков, творилось нечто непонятное.

Примерно в миле от них, может, чуть дальше, в восемнадцати сотнях ярдов[29], человек с острым зрением мог различить знамена, поднятые пришедшими врагами. Командующий ими уравнял ширину шеренг с армией Йорков, однако невозможно было сказать, насколько далеко тянулся этот строй в глубину.

Герб на поднятых стягах был разделен на четверти так же, как и у Эдуарда: две из них занимали львы, а две – французские лилии. Однако поле герба на знаменах все приближавшегося воинства было перечеркнуто серебряной полосой.

На поле брани выехал Джордж Кларенс, герцог королевской крови из дома Йорков. Приведенная им великая сила остановилась в восьми сотнях ярдов от строя Эдуарда. Она уже представляла собой угрозу, и бойцы бывшего короля поплотней взялись за топоры, препоясались и отбросили ненужное снаряжение, понимая, что дневная тишина в любой момент может оказаться нарушенной дикими воплями и пением труб. До столкновения оставалась какая-то пара минут, полных такого ужаса, который навсегда оставался в памяти всех, кому удавалось пережить его.

Однако приказ идти в бой все не приходил, и те, кто стоял в передних рядах, увидели, как от войска Кларенса отъехали капитаны и рыцари. Представители обеих сторон сошлись в центре поля – суровые и серьезные люди, внимательно взвешивавшие намерения противоположной стороны. Они могли бы заниматься переговорами и дольше, если б Эдуард и Ричард не подъехали к собравшейся группе вместе с графом Риверсом и полудюжиной телохранителей. Эдуард был полностью уверен в себе, и манера его свидетельствовала о том, что он не допускает, что может оказаться в опасности.

Несколько людей Кларенса отъехали прочь, получив от Эдуарда гарантии безопасности, и тогда к группе в центре поля подъехал сам Джордж Кларенс, на голове которого не было шлема. Осадив коня пред братьями, он нервно улыбнулся.

– Принимаю ваш мир и дарую свой собственный мир, – обратился Эдуард к людям, собравшимся вокруг них с Ричардом. – Благодарю вас, джентльмены. А теперь возвратитесь в строй, чтобы мы с братьями могли переговорить наедине.

Джордж Кларенс повторил этот приказ, и все, кто выехал вместе с ним, не говоря ни слова, развернули своих коней в обратную сторону и отправились прочь, оставив троих братьев друг перед другом.

– Скажи, мой ирландец добрался до тебя? – спросил Ричард. Джордж кивнул – язык у него во рту не ворочался, и он не знал, что сказать. Все трое чувствовали, что неправильное слово вызовет ссору, и молчание на какой-то момент показалось им лучшей альтернативой.

– Ну так как, Джордж? – заговорил Эдуард. На голове его тоже не было шлема, но во всем остальном он не позволял себе ни малейшего послабления. Король с прямой спиной сидел на своем боевом коне, непринужденно держа поводья в железных перчатках. – Ждешь, что я помогу тебе?

Кларенс скривился и покачал головой, после чего неторопливо спрыгнул с коня и направился к братьям – при оружии, одетый в железо, он уже одним этим заставил обоих насторожиться и приготовиться. Заметив их реакцию, Джордж отстегнул перевязь с мечом и взял его в руку. Сделав тем самым скорее воинственный жест, чем разоружившись. Ричард отметил это… надо будет запомнить.

Герцог Кларенс кивнул младшему из братьев, после чего обратился к старшем брату, которого предал:

– Я виноват перед тобой, Эдуард. Я нарушил данное тебе слово, свою клятву. Но я потерял свое дитя. И от горя…

– Все мы теряем любимых и ближних, Джордж, – негромко проговорил король, и Ричард бросил на него короткий взгляд. Он думал, что понимает намерения брата, однако в том, как Эдуард смотрел на Кларенса, виделось явное недовольство, словно он еще не простил своего неверного брата. На какое-то мгновение Ричард подумал, сумеет ли он остановить монарха, если тот решит зарубить Джорджа или просто попытается сделать это. Люди, вышедшие на поле за герцогом Кларенсом, вполне могли бы перейти под крыло старшего брата.

Эдуард еще больше наклонил голову, глядя сверху вниз на человека, который предпочел Уорика собственной родне, а потом – настолько внезапно, что Джордж даже отшатнулся, – перешел из неподвижности к движению и ловко спешился, спрыгнув в густую грязь. Сделав два шага, он принял протянутую руку брата, а затем обнял его. Джордж Кларенс с искренним облегчением рассмеялся.

– А я опасался тебя! – проговорил он. – Я думал, что, увидев три тысячи моих бойцов, ты обязательно простишь меня, однако не был уверен в этом. В последние несколько дней мне почти не удавалось заснуть, Эдуард! С тех самых пор, когда я узнал о твоей высадке…

Ричард, в свой черед, спешился, прислушиваясь к болтовне брата. Джордж явно был взволнован в большей степени, чем позволял себе показать… Он все говорил и никак не мог остановиться. Эдуард отступил от него, по-прежнему взвешивая происходящее со странным выражением на лице, которое герцог Глостер только что заметил.

– Оставим прошлое позади, Джордж, – проговорил старший из братьев. – Согласись, что здесь не место для подобных разговоров.

– Я все исправлю, брат, клянусь тебе в этом! – отозвался Кларенс. – Уорик одурачил меня, обошел своей ложью, обманул лживыми посулами. Одурачил всех нас! Он – аспид, Эдуард. Как и все Невиллы… Теперь я понимаю, что твоя жена была права. У них черное сердце, они губят все, к чему прикасаются. Но мы все исправим, брат. Я все исправлю.

– Как тебе угодно, Джордж, – ответил Эдуард. – Призови своих капитанов сюда и отдай их под мое командование – чтобы среди них не вышло никаких недоразумений.

– Брат, клянусь тебе, это верные люди. Я прошел с ними от Корнуолла, среди них есть люди Кернова[30], которые едва говорят по-английски, однако знают, за какое место нужно держать топор.

– Отлично, Джордж. Зови сюда своих капитанов, еще раз тебе говорю. И если ты заставишь меня просить об этом в третий раз, я зарублю тебя на этом поле собственной рукой. Тебе придется снова заслужить мое доверие, брат. Пока еще ты этого не сделал.

Кларенс осекся, побагровел и кивнул, после чего, отступив на шаг, движением руки подозвал к себе капитанов. Они приближались осторожно, и Эдуард обратился к ним четким и звонким голосом:

– Я помещу по тысяче ваших людей на каждое крыло, а остальные будут помогать мне в центре. Рассчитываю на то, что вы будете исполнять приказы моих лордов, как мои собственные – как приказы собственного отца или Всемогущего Бога, явившегося, чтобы приказать вам стоять и сражаться на моей стороне. Вашу отвагу и подвиги на поле брани я вознагражу, не ограничиваясь ничем. И тот, кто хочет заслужить поместье, рыцарское звание, титул барона или даже графа, не ошибется, если сегодня пойдет за мной. Знайте, что моим врагом является граф Уорик, а он – самый богатый человек в Англии. Когда он падет, каждому из вас по моему слову отойдет добрая часть его состояния. Это понятно?

В некоторых обращенных к Эдуарду глазах действительно трепетал огонек жадности, однако Ричард угадывал в них и отзвуки прежней магии. Перед ним находились суровые и опытные люди, которые уверяли себя в том, что великан, одетый в полированную броню, непременно заметит и выделит их. И поэтому они готовы были совершить на бранном поле такие деяния, которые произведут на него впечатление. Эдуард действительно всегда выделял лучших среди тех людей, которыми командовал, и это ощущалось даже не столько в его словах, сколько в том, как он смотрел на них, какими он их видел.

Когда капитаны Кларенса вернулись к своим полкам, шеренги немедленно пришли в движение. Однако пики и прочее оружие оставались у них на плечах и не были выставлены в сторону войска Йорков.

Эдуард посмотрел на лишенного командования Джорджа Кларенса, в растерянности стоявшего неподалеку в полном неведении насчет своего нового положения при собственном брате, короле Англии, и, с видимым усилием заставив себя преступить собственное презрение, заговорил с ним:

– Ты еще покажешь себя с лучшей стороны, Джордж, я в этом не сомневаюсь. Ведь ты – сын нашего отца, как и я сам. Как и Ричард. Не забывай об этом.

– Едва ли, – ответил Кларенс и, к удивлению Ричарда, вдруг всхлипнул, уткнувшись лицом в руку – так, чтобы они не видели его слез. Эдуард молча смотрел на него, и Глостер заговорил, чтобы скрыть глухие рыдания Джорджа:

– А теперь поехали, брат. Садись в седло, пока твои люди не углядели чего… Может, остановимся здесь и перекусим…

Он умолк, потому что Эдуард покачал головой:

– Нет. До Ковентри осталось всего пять или шесть миль. А Монтегю все еще крадется за нами. Когда пришедших расставят по местам и определят в строй, мы продолжим свой путь туда – сегодня же. Так что держись возле меня, Джордж, хорошо? Сможешь рассказать мне все, что ты знаешь, до начала сражения.

Кларенс заморгал при виде столь опрометчивой самоуверенности старшего брата. Ему было известно, что армия Уорика более чем в три раза превосходит силы обоих Йорков и что такое войско не выходило в поле после Таутона. Он полагал, что в распоряжении Эдуарда находится равное войско, но реальность настолько отличалась от его представлений, что его бросило в холодный пот.

Малость помолчав, Джордж взял себя в руки. Проглотив свой страх, он без лишних слов склонил голову, признавая над собой власть старшего брата.

* * *

Остановившись под весенним солнышком, Ричард Уорик ощутил внезапное прикосновение печали. День выдался прекрасным: последние клочки хмурых зимних облаков давно унесло ветром, и солнце, разжижая кровь и делая все вокруг таким привлекательным, грело веселую зеленую землю, возвращая стремление жить и желать.

Стоя на городской стене Ковентри, Ричард чуть пригнулся вперед, чтобы посмотреть вниз. По правую руку от него поднималась башня, и граф подумал, что, пожалуй, стоит преодолеть еще один лестничный марш и подняться на более высокую точку обзора. Прикоснувшись рукой к кладке в тени башни, он отметил, что кирпичи еще сырые, но наверняка согреются к концу дня. Какой-то частью собственного сознания Уорик наблюдал за собой со стороны: как странно размышлять о том, каковы на ощупь камни стены, когда перед тобой раскачиваются, приближаясь, знамена армии Йорков! Уорик предполагал, что Эдуард останется в сотне миль от него на севере, пока не соберет ту великую рать, которая необходима бывшему королю, чтобы вернуть все потерянное. Только безумие могло заставить сыновей Ричарда Йорка развернуть боевые знамена, еще не собрав достаточное количество сторонников. И тем не менее граф Уорик ощущал, как душу его сковывает холод.

Знамена Кларенса полоскались в воздухе рядом со стягами Йорка и Глостера. Три брата соединились – еще одна рана в и без того кровоточащем сердце Ричарда Уорика. Озирая со стены Ковентри окрестные поля, он размышлял о том, как воспримет его дочь этот факт, когда узнает о нем. Ему было жалко ее – как отцу.

Уорик лично обращался к королю Эдуарду за разрешением на этот брак. Это он посоветовал легкомысленным молодым влюбленным бежать во Францию и сопутствовал им. Это он, Ричард Уорик, выехал, чтобы спасти Джорджа и Изабел, когда на них обрушился гнев Эдуарда и им пришлось бежать.

Припав спиной к камням стены, граф глубоко дышал, наполняя легкие чистым воздухом, не замаранным на высоте вонью извилистых улочек и кухонных очагов. Он видел их дочку, свою внучку, родившуюся на море и получившую имя только для того, чтобы умереть некрещеной в брызгах морской пены. Это приказ короля Эдуарда не позволил им высадиться со своего утлого суденышка в Кале. Это флот лорда Риверса пытался перехватить их у южного берега Англии и прогнал их в открытое море.

Уорик скреб стальными пластинами своей латной перчатки по кирпичу, оставляя на нем все более глубокие борозды и не замечая этого. Он помнил Эдуарда еще юным бычком, любителем выпить, подраться и посетить гарнизонных девок в Кале. Тогда Эдуард звался графом Марчским и принимал наставления Ричарда, тогда этому молодому человеку хватало ума понять, что у него можно кое-чему научиться. Так, во всяком случае, казалось. Уорик был наставником Эдуарда, его учителем и понимал, что отчасти несет ответственность за то, каким человеком стал его подопечный. Но только отчасти – целиком нести за него ответственность он не мог. Молодой король неудачно женился, и, возможно, именно эта ошибка разбила его судьбу – так трескается мраморный блок под ударом резца. А может быть, эта слабость так и не проявила бы себя, если б он, Уорик, не помог ему посягнуть на престол, протянуть руку к короне, которой Эдуард не заслужил и которой не был достоин. Они низложили святого, и Эдуард сделался королем в крови и отмщении. Быть может, его погубили грехи. Или гордыня.

Ричард еще сильнее поскреб металлическими пальцами по камню, словно стремясь что-то сковырнуть с них, оставить отметину. Он пожалел, что Дерри Брюера нет рядом и некому дать ему совет. Граф привык к едкому старику и находил его насмешки странным образом утешительными.

Эдуард Плантагенет вновь выехал на поле брани. Любой человек, побывавший при Таутоне и не забывший Мортимерс-Кросс[31], невольно поежился бы от страха, услышав об этом. Уорик не мог отрицать, что и сам испытывает страх, наблюдая за тем, как армия Йорка продвигается вперед ровными, но редкими рядами, шириной во весь город. Одна передняя шеренга занимала тысячу ярдов, и один Бог ведает, сколько шеренг приближалось следом за нею.

Повинуясь внезапному порыву, Ричард повернулся к сторожевой башне и торопливо поднялся наверх по расположенной внутри нее лестнице. Через считаные мгновения он оказался на восьмигранной верхушке, с которой открывался вид на растянувшуюся на мили и мили в самом сердце Англии просторную равнину. Такую местность и сам Цезарь избрал бы местом для сражения. Уорик ощутил, как заторопилось его сердце, и понял, что Эдуард не успел собрать ту могучую рать, прихода которой он так опасался. Кларенс привел к своему брату три тысячи, которых он лишил графа своим предательством. Но и в таком случае войско бывшего короля начитывало не более чем десять или, быть может, одиннадцать тысяч человек.

Уорик помнил, как стоял перед холмом у Сент-Олбанса, разглядывая дорогу, перегороженную колючими ветвями и ломаными досками. Тогда он и его отец находились рядом с Ричардом, герцогом Йоркским, войско которого насчитывало всего три тысячи человек, существенно уступая в численности ратям последующих времен. Граф помнил, что тогда купеческие гильдии жаловались на тот ущерб, который претерпела торговля, и на то, что в результате войны страна обеднела, и на то, что им приходится делать оружие, а не мирные инструменты из железа и посуду из пьютера, и выкармливать на убой баранов, коров и свиней для нужд армий.

Война задела своим крылом каждого, и, рассматривая становящийся строй, Уорик вспомнил об отце и порадовался налетевшему ветерку, своим порывом высушившему его глаза. Те, ушедшие, были добрыми людьми – не такими, как явившиеся им на замену.

Он смотрел, все царапая латной перчаткой по камню, на то, как вперед выехал Эдуард Йорк со своими двумя братьями и свитой из полудюжины латников-рыцарей. Ветерок гнал полотнища знамен к городу. Препоясанные мечами Эдуард и Ричард поверх доспехов были одеты в длинные сюркоты[32], разделенные на четверти славных цветов: красного, синего и золотого, со львами и французскими лилиями.

Стяги являли собой утонченную смесь гербов Йорка, Глостера и Кларенса, просчитанную, как вызов: дом Йорков, объединившийся и выступивший против него. Пожалуй, зрелище это предназначалось не столько для Ричарда Уорика, сколько для тех, кто взирал на него со стен.

Знамена самого Уорика были выставлены над его головой. Взглянув на цвета своего щита, граф удивился тому, что все они, предводители обоих войск, принадлежат к одному и тому же рыцарскому ордену. Йорк, Глостер, Кларенс, Гастингс, сам Уорик и его брат Монтегю, приближавшийся со своим войском с севера, – все они принадлежали к ордену Подвязки[33], девиз которого был вышит на всех фамильных гербах: «Honi soit qui mal y pense… Да будет плохо тому, кто плохо об этом подумает».

Глаза Уорика вновь заслезились, и он заморгал, радуясь тому, что рядом с ним никого нет и никто не может увидеть его слабость. Он был наставником Эдуарда, а потом – его брата Ричарда, когда тот жил с ним в замке Миддлхэм в качестве подопечного. Когда-то все они дружили, и графу было обидно увидеть братьев, объединившихся против него. Но хуже всего было видеть Кларенса: свежая рана ныла буквально при каждом вздохе. Уорик ощущал себя отцом, против которого восстали собственные сыновья, и боль пронзала его до самого сердца.

14

Дерри Брюер впервые в своей жизни, насколько он мог это помнить, ощутил желание дать архиепископу в зубы. Он уже чувствовал, как шевелятся и напрягаются мышцы его рук и груди. Сначала короткий прямой удар левой, а потом трость в сторону – и крюк правой. Однако Джордж Невилл был не из белого духовенства. Крепкий и раздражительный, он был возмущен не меньше самого Дерри, и начальник тайной службы прекрасно понимал, что если он позволит себе рукоприкладство, то через считаные мгновения они будут кататься по полу, как два школяра, и разбивать в кровь друг другу носы и уши. Однако самое обидное заключалось в том, что он был уже слишком стар для подобных занятий.

– Ваша милость, – попробовал он снова с преувеличенным терпением в голосе. – Мое положение позволяет мне вынести более авторитетное суждение по этому поводу. Король Генрих слишком слаб, чтобы сделать то, на чем вы настаиваете. Если б это было не так, я самолично надел бы на него лучший плащ и приказал бы выстелить улицы тростником, как вы того просите. Но он не способен на это. Он не поймет, чего вы от него хотите. Он может упасть. Он может разрыдаться… Вы меня понимаете? Негоже, чтобы его увидели слабым!

– Где Бофорт, где герцог Сомерсет? Я устал от вашей несговорчивости, – отозвался архиепископ. – Пошлите человека за Сомерсетом… Он походатайствует за меня.

– Милорда Сомерсета нет в Лондоне, ваша милость, – уже второй раз проговорил Дерри с преднамеренно ледяной ноткой в голосе. Он не стал упоминать о том, что со дня на день ожидает прибытия Маргарет и ее сына Эдуарда Ланкастера и что Сомерсет отправился на побережье для того, чтобы сопровождать их. Это известие, наверное, являлось самой тщательно хранимой тайной во всей стране.

Отсутствие объяснения придало лицу архиепископа Невилла оттенок еще более густого кларета.

– Мой брат Уорик доверяет вам, мастер Брюер. Только по этой причине я еще не призвал стражу, чтобы она убрала вас с моего пути. Я являюсь князем Церкви, сэр! И я пришел к вам с предупреждением о суровой опасности, грозящей всем нам в наше военное время, – и что же я нахожу… лакея, не пускающего меня к королю, будто я нищий и явился за подаянием? Так что позвольте мне, сэр, сказать вам это! Согласно моему взвешенному мнению, сам Лондон находится в опасности, а с ним и король Генрих. Люди должны увидеть его, мастер Брюер! Это вы понимаете? Народ в Лондоне ничего не знает о великих событиях, происходящих сейчас… совсем ничего. До лондонцев доносятся только тревожные слухи о вторжениях, о флотах, замеченных у берегов… Жив ли король? Возвратился ли Йорк? Идет ли сейчас Маргарита Анжуйская с войском на не признавший ее город, чтобы сжечь его дотла? Только сегодня утром, мастер Брюер, я слышал дюжину вариантов, в которых не было ни капли истины. Мне нужно показать Генриха его народу, чтобы успокоить людей – и да, чтобы показать им, за кого они воюют. Король – это символ, Брюер, это не простой человек.

– Ваша милость, король Генрих… ушел в себя. И пока вы не увидите его…

Дерри умолк, взвешивая свои слова. Глава тайной службы не занимал официального поста хранителя королевской двери, однако он настолько давно являлся доверенным лицом короля, что в итоге стал определять, кому давать аудиенцию, а кому – нет. Архиепископ Йорк, вполне возможно, обладал полным правом обратиться к личной охране правителя, однако Дерри вполне обоснованно полагал, что знает заранее, выполнят они его приказ или нет. Он нимало не сомневался в том, что может выставить архиепископа за дверь. Впрочем, это решение, безусловно, ударит по нему самому либо по Маргарет и ее сыну, когда они сойдут с корабля и возвратятся домой. Нельзя не считаться с Церковью. Проще всего предоставить этому священнику Невиллу то, чего он добивался, и пусть увидит сам, что напрасно потратил время на поездку в город.

С обезоруживающей собеседника сменой настроения Брюер поклонился ему:

– Ваша милость, возможно, я действительно вышел за рамки собственных полномочий. Если вы последуете за мной, я проведу вас к королю.

Архиепископ Невилл не стал тратить время на дальнейшее разговоры и последовал за Дерри, постукивая палкой, по коридору в личные королевские апартаменты. Сам Брюер назвал сегодняшний пароль своим людям, которые не пропустили бы даже его самого, если б он перепутал нужное слово. Начальник тайной службы короля вступил в приемную палату, у стен которой стояли навытяжку четыре молодца.

– Вольно, вольно, джентльмены, – непринужденно проговорил Дерри, проходя мимо них. Те, как всегда, не обратили на его слова никакого внимания.

Миновав парадные залы, они подошли к последней, небольшой дверке, которую охранял старик, способный остановить вооруженное вторжение не более, чем какое-нибудь дитя.

– Старина Сесил охраняет эту дверь уже сорок лет, – проговорил Дерри.

– Сорок два года, Брюер, – поправил его старик, неприязненно посмотрев на начальника тайной службы. Он явно не испытывал никакой симпатии к главному королевскому шпиону.

Дерри вздохнул:

– Важный пост, между прочим. Во всем королевстве не найдется более надежно хранимой двери.

– Подождите здесь, – хмыкнул Сесил. Постучав, он вошел внутрь, и Дерри немедленно последовал за ним, вызвав нескрываемое возмущение хранителя двери.

Глава шпионов воздел к небу обе руки:

– Мы уже обсуждали эту тему, мастер Фосден. Король нездоров. И если я буду дожидаться его приглашения, то проведу здесь всю ночь – и где тогда окажется королевство?

– В лучшем положении, – отрезал старик, после чего, склонив голову перед архиепископом Невиллем, тихо пробормотал: – Ваша милость… – и вышел, плотно закрыв за собой дверь.

– Вздорный старый мерзавец, – не отходя от дубовой створки, проговорил Дерри – так, чтобы было слышно и снаружи. – Надо бы урезать ему жалованье.

Архиепископ Невилл уже пересекал комнату, направляясь к лежавшему в постели Генриху, длинные волосы которого темным облачком рассыпались по подушке. Кожа короля оставалась бледной, лишенной трупной желтизны, но хотя глаза его были открыты, в них не было заметно живой искорки.

Подойдя к королю, архиепископ опустился на одно колено и прикоснулся рукой к лежавшему на постели покрывалу, хотя Генрих даже не попытался ответить ему рукопожатием.

– Я – Джордж Невилл, Ваше Величество, архиепископ Йорка. Каждый день я возношу Богу молитву о вашем здоровье, – негромко произнес священнослужитель, склонив голову. – Я молю Бога, чтобы вы поправились, вышли на улицу и позволили жителям Лондона увидеть вас. Боюсь, что в противном случае в своем детском невежестве они переметнутся к Йорку. Они – простые люди, Ваше Величество.

Генри сел в постели, прислушиваясь, собрал волосы на затылке в длинный хвост, а потом позволил им снова рассыпаться по плечам. Последние несколько месяцев он питался много лучше, чем во время заточения в Тауэре, однако все равно оставался на удивление тощим, похожим на смерть, какой ее изображают на надгробиях и в склепах. Кости его проступали под рубашкой, и Дерри заметил, как надежда неспешно оставляет архиепископа.

– Если вы так говорите, ваша милость, я должен встать, – вдруг пробормотал король Генрих. – Я служу Богу и своему народу. Я встану, если должен это сделать.

Брюер кашлянул.

– Его Величество обычно соглашается, когда к нему приходят честные люди и говорят ему, что просят его подписать документ, поставить свою печать или наделить их чем-то чрезвычайно важным и безотлагательно необходимым. Однако будет жестоко пользоваться его добротой, ваша милость.

Архиепископ Невилл посмотрел на короля, потом на Дерри, потом снова на короля, и наконец, взгляд его окончательно остановился на хрупкой фигурке, сидевшей в постели и наблюдавшей за ним. Он тоже ощущал отсутствие в Генри желания и воли, поскольку слова его были обращены к Дерри в той же мере, что и к монарху:

– Тем не менее я не могу не просить. Мы стоим на перепутье дорог, Ваше Величество. Йорк возвратился в Англию… и он сломает все стены и опрокинет все башни, если его не остановить. Народ, лондонцы в страхе – и у них есть все основания бояться! Но если они увидят на своих улицах короля Генриха и знамена Ланкастеров над его головой, то поймут, что сердце города еще бьется.

Заметив, что Генрих закивал, Брюер скривился. Король же в этот момент посмотрел через всю комнату прямо на него и промолвил:

– Дерри, мне хотелось бы сделать это.

Начальник тайной службы обнаружил, что тяжело дышит. Удивленный собственным горем, он кивнул, слишком поздно овладев собой:

– Тогда, значит, так и будет, Ваше Величество. Я сам пойду рядом с вами.

Взгляд, который он вонзил в архиепископа, был полон такой холодной ярости, что тот дрогнул.

* * *

С высоты северной башни Уорик с растущим неверием увидел, как человек в королевской ливрее отъехал от армии Йорка с большой, длиной с руку, трубой. Потом он посмотрел на стены, отходившие от башни по обеим сторонам. Внизу его ожидал собственный герольд, готовый передать тот ответ, который граф захочет дать.

Скрежет металла по камню оповестил Ричарда о появлении на кровле башни герцога Эксетера. Уорик кивнул соратнику, хотя, по правде сказать, предпочел бы остаться в одиночестве в подобный момент. К несчастью, Генри Холланда нельзя было назвать великим мыслителем, и в тот самый момент, когда графу был необходим отменный тактик, рядом с ним у бойниц появился Эксетер, близорукий бульдог. Нижняя челюсть герцога и впрямь выступала дальше верхней, придавая своему хозяину свирепый вид, дополнявшийся сеткой лопнувших вен на щеках, приобретенной в результате многолетнего пьянства.

Футах в шестидесяти под ними, у подножия стены, герольд Йорка протрубил со всей громкостью и знанием дела, доступным лишь истинным мастерам своей профессии.

Уорик вздохнул и поскреб пальцами голову.

– …личный вызов от имени Его Величества, короля Эдуарда Йорка, в ответ на несправедливости и оскорбления, нанесенные его королевской персоне и его роду.

Перечень обвинений оказался достаточно кратким, и Ричард отметил, что герольд несколько раз упомянул королевские титулы, забыв о том, что Эдуард утратил свою корону. Очевидно, дом Йорков хотел сделать вид, что этого не случилось.

– Наглый ублюдок, – пробормотал уставившийся вниз Эксетер.

Уорик едва не отослал его прочь. Не то чтобы он не нуждался в совете, но ему предстояло сделать выбор, сотрясавший его душу до самого основания. И все же он не намеревался выслушивать подобный совет из уст герцога.

– У нас с де Вером на двоих шесть тысяч солдат, находящихся на востоке в нескольких милях от города, – продолжил Эксетер. – Насколько я слышал, ваш брат Монтегю скоро подойдет к нам. На западе стоял Кларенс, хотя теперь о нем можно забыть.

– Я прекрасно знаю, где расположены наши люди и сколько их, милорд, – пожалуй, излишне резким тоном проговорил граф. Его соратник заметил эту колкость и, еще сильнее, если это было для него возможно, побагровев, склонился вперед и, тыкая в воздух пальцем, стал задавать вопросы:

– Вы выставите своего бойца? Или хотите выйти лично, Невилл?

Уорик подавил приступ неприязни. Основную часть прошедшего двадцатилетия он сражался на обеих сторонах жестокой гражданской войны, и ему неизбежным образом приходилось общаться с теми, кого он встречал в качестве врагов на поле боя. Некоторых, например Сомерсета, он уважал. В отличие от Генри Холланда, герцога Эксетерского, этот человек вел себя как тиран с теми, кто попадал в его власть, – и как лизоблюд по отношению к тем, кого ставил выше себя. Людей, подобных Уорику, он относил к какому-то непонятному среднему рангу. Ричард располагал большей властью, имел больше земли, денег и опыта, чем Эксетер, однако титул позволял герцогу приказывать графу. Холланд слишком внимательно относился к подобным тонкостям, в то время как Уорик успел повидать столько всяких разностей, что нечасто вспоминал о всяких рангах, кроме тех случаев, когда ему досаждал этот краснолицый дурак.

– Только после вас, милорд, если угодно, – проговорил граф, указывая на герольда. – Я на пару лет старше вас, а вы, вижу, не рветесь сойтись с ним. Эдуард сейчас находится в самом расцвете сил; не думаю, что во всем моем войске может найтись человек, способный выйти под моим гербом на это поле и победить его. А я не готов расстаться с жизнью только для того, чтобы Йорк мог включить новую красочную подробность в свое жизнеописание. Однако, милорд, я уверен в том, что вас внизу ждут совершенно неотложные дела. Вы должны приготовить своих капитанов у главных северных ворот.

– Кое-кто сочтет вас трусом, Невилл, если вы не ответите на вызов.

– Болтовня дураков меня не волнует, Холланд! – резко бросил Уорик. Он отвернулся, однако копившийся в его душе гнев искал выход, обращаясь скорее на Эксетера, чем на вызывающего его на поединок врага. Впрочем, какая глупость – спорить с собственным подчиненным в такой напряженный момент!

– У вас в городе находятся десять тысяч человек, – упрямо продолжал свою линию герцог, – и почти столько же стоят в нескольких милях к югу отсюда у замка Уорик. Вы послали за ними гонцов? На востоке от нас расположился де Вер, граф Оксфорд, и наши шесть тысяч, готовые ударить во фланг ублюдкам. Так созывайте их, Невилл! Спускайте свою свору!

– Я пришлю вам свои приказы, когда буду готов к этому, милорд, – невозмутимым тоном проговорил Ричард. – Но только после того, как вы вернетесь на вверенное вам место у северных ворот. Полагаю, что командование этим войском принадлежит мне, а не вам. Войском, которое я собрал, которому платил и которое кормил всю зиму, в то время как вы собрали несколько тысяч своих солдат – и что сделали с ними? Вернули себе поместья, которые утратили, когда Эдуард воцарился на троне. Вы обобрали собственную жену, у которой еще оставалось кое-какие интересные для вас владения, и уладили дюжину старинных ссор и обид убийствами и пытками, где это было возможно. Не сомневаюсь в том, что итоги удовлетворили вас, Холланд. И мне чрезвычайно хотелось бы последовать вашему примеру, вместо того чтобы брать займы в каждом монастыре и у каждого банкира для того, чтобы поддержать короля!

Голос графа постепенно становился все громче и жестче, и он подступал к Эксетеру, едва ли не угрожая:

– Вы понимаете меня, Холланд? Вы увидели возможность мстить, ненавидеть и убивать. Я же увидел свой шанс в примирении.

– O да, вы восхитительный человек, Невилл, – насмешливым тоном проговорил Генри. – Только много ли толку от этой вашей доброты? Эта руина, которая сейчас занимает Вестминстер, не способна отблагодарить вас.

– Вернитесь лучше к своим людям, милорд, – промолвил Уорик, пытаясь справиться с уже душившим его гневом. – Я сам решу, делать ли мне вылазку или отсиживаться за стеной.

– Вас назовут трусом, если вы не ответите на вызов Йорка, – выпалил Генри Холланд.

– Трусом? – вспыхнул яростью Ричард, дав волю своему норову. – Я сражался при Таутоне, щенок! Я был рядом с Эдуардом, пешим… я убивал людей, стоя по колено в снегу – забрызганный кровью, видя, как по обе стороны от меня падают друзья. И я сражался, хотя действительно уже валился с ног от усталости, пока не опустилась тьма. Но мы и тогда сражались! И когда Норфолк ударил во фланг, какие начались крики, сколько было смертей!.. – Он постучал по своему лбу закованными в железо пальцами, оставив на коже отметины. – Все это до сих пор буквально стоит перед моими глазами! Ах да, что вы вообще знаете…

Пока Уорик, брызгая мелкими капельками слюны на собеседника, изливал свое раздражение, Эксетер несколько побледнел.

– Я знаю это, потому что стоял на другой стороне, – проговорил он негромко. – Знаю, потому что в тот день вы с Йорком убили множество моих друзей и последователей. И мои утраты были ничуть не легче ваших. Знаю это еще и потому, что тот человек, за которым вы следовали в тот день, лишил меня моих поместий, домов, крестьян и слуг. И я знаю, что сейчас Йорк стоит у наших стен с войском, в два раза меньшим нашего… И тем не менее он бросает вызов, в то время как вы отсиживаетесь за стенами. Скажу честно: мне это не нравится.

– Ступайте к своим людям и ждите моего приказа, – еще раз проговорил Уорик.

Генри Холланд пристально посмотрел на него и прикусил губу, не зная, что делать. Ричард ожидал, понимая, что последним аргументом для него в этом споре может стать собственный меч. И пожалуй, он даже обрадовался этой перспективе. Однако в итоге Эксетер насмешливо фыркнул и, не говоря лишнего слова, повернулся к лестнице.

Уорик медленно вздохнул. Услышав топот ног спускавшегося герцога, он вновь повернулся к войску Плантагенетов – Эдуарда, Ричарда и Джорджа Йорков. И вновь ощутил боль. Чтобы победить, он должен был погубить троих мальчишек, из которых сделал мужчин. Граф понимал, что теперь они будут держаться друг за друга – так, как держался он сам за своих братьев. Уорик покачал головой. Ему было уже сорок два года, и шестнадцать из них он отдал войне. Он грешил и терял друзей. Он утратил собственного отца. Он видел отвагу перед лицом смерти, знал горечь изгнания и убийства и радость великой победы. И все это оставило на нем такой отпечаток, которого нельзя было смыть или стереть. Собственных сыновей у него не было, и под дуновением весеннего ветерка он зашелся лающим смехом, впрочем, более похожим на сдерживаемые рыдания.

* * *

Дерри прикусил губу, когда король сделал первый шаг по широкой дороге. Для своей прогулки по городу Генрих выбрал простую золотую корону, хотя стоимость пошедшего на ее изготовление отливавшего масляным блеском желтого металла превышала цену любого предмета, доступного вниманию городских толп. Монарх был одет в коричневую шерстяную рубаху, хузы и плащ. Генрих очевидным образом понимал, чего от него хотят, хотя взгляд его оставался тусклым. И когда Дерри спросил его, готов ли он начинать, король согласно кивнул.

Ему приготовили широкую и прямую дорогу, и выставленная по ее сторонам стража присматривала за тем, чтобы тростник не растащили по дюжине таверн. Лондонский люд искренне любил делать приобретения подобным образом, так что следить за всей дорогой приходилось уже после рассвета. Проложенная для короля тропа тянулась вдоль Кэннон-стрит к собору Святого Павла мимо Лондонского камня[34], по которому мятежник Джек Кэд старательно лупил сталью много лет назад. Генриху надлежало пройти по центру города чуть меньше мили, напомнил себе Брюер. Прогулка не займет много времени даже на посильной королю черепашьей скорости.

Где-то далеко впереди барабанщики рассыпали свою дробь, задавая маршевый ритм, куда более неторопливый, чем положено на поле боя. Запели трубы, и Дерри напомнил себе, что голос их предназначен не только для того, чтобы разжигать пыл в душе готовящихся броситься в атаку, но и для того, чтобы заглушать вопли раненых и панические вопли собирающихся удариться в бегство.

В конце проложенного маршрута архиепископ Невилл поставил карету, готовую забрать короля в том случае, если тот упадет от усталости. Князь Церкви проигнорировал настоящий поток возражений, лившийся из уст Дерри, полностью полагаясь на высказанное королем Генрихом желание. Брюер же не испытывал уверенности в том, что монарх действительно понял, чего от него хотят. Впрочем, как знать… Король получил задание, ему сказали, что он может кое-что сделать, чтобы спасти собственный трон. Генрих ухватился за эту простую идею, и его не удалось переубедить.

Шагавший позади короля Дерри Брюер поглядывал на два ряда лондонцев, собравшихся на рассвете, чтобы посмотреть на проходящего мимо короля, и подумал о том, многие ли из них помнят, как Генрих проходил здесь, будучи пленником Йорков. Это были неприятные воспоминания, но монарх теперь только улыбался махавшим и кричавшим ему людям.

К Дерри подошел архиепископ Невилл, раскрасневшийся и взволнованный. Как ему и следовало бы, рассудил глава тайной службы. Если король упадет, вся вина падет на этого человека; уж он-то постарается, чтобы так получилось.

Перед ними и позади них шествовала сотня латников и рыцарей. Они были облачены в полированные доспехи и несли большие королевские знамена, колыхавшиеся под ветром, словно корабельные паруса. Посмотрев вперед, Дерри решил, что у него нет никаких оснований для надежды. Трудно было представить, что Генрих не споткнется, не упадет в обморок или не испугается.

Он заморгал, сдаваясь собственным тревогам, опасаясь предстоящей им половины часа.

– Дерри, возьми меня за руку, хорошо? – внезапно произнес король, посмотрев на шпиона чистыми детскими глазами. – Ноги не слушаются меня. Архиепископ Невилл! Ступайте вперед. Я буду следовать за вами.

Опираясь на палку, Брюер прибавил шагу и свободной рукой взял монарха под руку, помогая ему устоять. Ощутив на лбу легкую испарину, он подумал, не дать ли сигнал барабанщикам, чтобы те еще больше замедлили шествие. Впрочем, если не считать приветственных возгласов, оно и так больше всего наводило на мысли о похоронах. Однако Генрих почувствовал себя увереннее, и Дерри отбросил эту мысль.

Шум толпы возвысился до такой степени, что он уже не мог рассчитывать на то, что его приказы услышат. Лондонцы, занимавшие обе стороны улицы, не теряли энтузиазма. Они вытягивали шеи и подпрыгивали, чтобы увидеть Генри Ланкастера, Генриха Простого. Утверждавшие, что правитель скончался несколько лет назад, надувались от злобы; прочие восторженно вопили и улюлюкали, воздавая должное мгновению, позволившему им увидеть короля, к тому же еще и святого.

Джаспер Тюдор стоял в первом ряду на нанятой им за фартинг[35] скамье. Рядом с ним стоял племянник Генри, и оба они смотрели в дальний конец дороги, где собирались серебряные рыцари и реяли знамена. Мальчик без особого энтузиазма жевал пирожок, находя его хлебную часть более вкусной, чем сомнительной свежести начинку. Джаспер все старался убедить себя в том, что сын его брата получает удовольствие от происходящего, хотя по лицу его об этом, как всегда, было сложно судить.

Наконец, король Генрих приблизился к ним, и Генри Тюдор вместе с дядей влил свой голос в общий хор приветствий. Джасперу показалось, что взгляд Дерри Брюера коснулся его и задержался на нем. Человек этот замечал абсолютно все, и поэтому старший Тюдор склонил голову в знак приветствия, провожая взглядом набольшую группу, представлявшую собой самое сердце процессии.

Джаспер был уже готов вернуться к своим делам, однако племянник потянул его за рукав, и они остались на месте – созерцать шествие рыцарей, проходивших мимо без шлемов, улыбаясь толпе и собственным собратьям, располагавшимся вдоль дороги. Обстановка, при всей ее суете и шуме, наводила на мысли о сельской ярмарке или базарном дне, однако пожилой Тюдор успел заметить, насколько хрупким и слабым выглядел король Генрих, и как раз, хмурясь, обдумывал эту тему, когда племянник, удовлетворив свое любопытство, повернулся к нему.

– И мне тоже надо ехать? – жалобным голосом вопросил он. Джаспер уже дюжину раз говорил мальчику о том, что им придется уехать из Лондона, и необходимость нового возвращения не доставила ему удовольствия.

– Да, Гарри. Я уже говорил тебе, – ответил он. – Однако до этого нам нужно повидать еще одного человека, который хотел увидеть тебя.

Они направились на восток вдоль дороги, обходя местных жителей, уже собиравших тростник, верхний слой которого оставался достаточно чистым для того, чтобы его можно было использовать или продать. Джаспер жестом отмахнулся от женщины с полными бадейками в обеих руках, и та перешла к следующему благородному джентльмену, который вполне мог приобрести за пенни чистый тростник для своей кухни. Дорога впереди быстро очистилась, и Тюдоры направились к Тауэру и к реке.

– Мне не следовало так затягивать это решение, – негромко проговорил Джаспер. – Нам надо было уезжать во Францию сразу, как только мы услышали о высадке Йорка.

– Бежать, дядя, – пробормотал Генри.

Его родственник поджал губы.

– Зови это как хочешь, мой мальчик. Свое время на поле боя я уже отстоял, а ты еще слишком молод для этого. И потом, ты сын моего брата, мой подопечный, и я за тебя отвечаю. Я не сумел защитить твоего отца, Гарри, и потому буду охранять тебя – до тех пор, пока опасность не будет больше угрожать нам.

Джаспер заметил, что племянник прихватил верхнюю губу нижней, и на лице мальчика появилось то решительное выражение, с которым он успел в достаточной мере познакомить своего дядю за проведенные в Лондоне месяцы.

– Видишь ли, сынок, если Уорика ждет успех, мы будем на том берегу Канала, когда новости прилетят во Францию, – стал объяснять старший Тюдор. – Король Луи будет в восторге, и мы сразу же вернемся в Англию. Я получу назад мой Пембрук, а ты унаследуешь отцовские поместья и станешь графом Ричмондом.

– A что будет, если победит король Эдуард? – Генри, как всегда, вникал во все подробности.

Джаспер вздохнул:

– Тогда мы не вернемся сюда, а Генри Ланкастер погибнет. Сомневаюсь я в том, что, вернувшись на трон, Эдуард Йорк сохранит жизнь только что прошедшему мимо нас несчастному старому королю. И потом, Гарри, не надо звать Эдуарда королем. Он принадлежит к младшей ветви династии и никогда не имел прав на корону, кроме как права собственной силы и вызываемого ею страха.

– Который неплохо послужил ему, – пробормотал Генри.

– А это означает, что при его правлении не было ни одного мирного года, что он все время с кем-то воевал! – взволновался вдруг Джаспер. – Я такого не помню, мой мальчик! Помню другое: мятежников на этой самой улице, пушечную стрельбу и «греческий огонь»… сражения за каждый дом. Видел я, и как люди умирали здесь на шипах…

Не желая продолжать, он покачал головой, хотя племянник посмотрел на него с большим интересом. Однако, убедившись в том, что продолжения не последует, погас и вновь углубился в себя, следуя за Джаспером к реке.

– Гарри, ты мой племянник, и тебе придется слушаться меня. Я лучше знаю, когда нам безопаснее будет вернуться. Быть может, это случится уже через месяц, летом… Подумай об этом, парень! Ты хотел увидеть короля Генриха, и я задержал свой корабль, чтобы ты мог увидеть шествие. А теперь нас ждет еще одна особа, которую я рассчитывал увидеть… А, вот и она, милая женщина!

Джаспер помахал рукой невысокой даме, ожидавшей их на берегу Темзы. Когда они поравнялись с ней и старший Тюдор поприветствовал эту женщину и поцеловал ее руку, Генри с искренним недоумением посмотрел на своего дядю.

– Леди Маргарет, перед вами Генри Тюдор, ваш сын, – проговорил Джаспер.

Глаза подростка округлились, и он уставился на эту леди, тоже взиравшую на него завороженным взглядом, впитывая в себя каждое его движение.

– Привет, мой мальчик, – застенчиво улыбнулась она. – Надеюсь, что твой дядя Джаспер хорошо смотрит за тобой.

Генри словно прирос к земле, не имея возможности ни шевельнуться, ни сказать хоть слово. Рот его непроизвольно открылся, и Маргарет Бофорт ласковым движением прикрыла его рукой. Она впервые притронулась к своему сыну с тех пор, как оставила его в замке Пембрук четырнадцать лет тому назад. Он ощутил это прикосновение как ожог, как раскаленное железо, навсегда оставившее на нем свою отметину.

– Теперь я знаю, где искать поместье твоего дяди в Бретани. И буду писать тебе так часто, как только смогу, – если, конечно, ты хочешь этого, – сказала женщина.

– Хочу, – слабым, как эхо, голосом откликнулся ее сын и снова посмотрел на своего дядю, пытаясь поверить, не пал ли он жертвой какой-то шутки. – С вами все… хорошо? – спросил он затем. – У вас есть все необходимое?

По какой-то причине этот вопрос рассмешил его мать, и глаза ее превратились в обращенные к Генри веселые щелочки. Она тяжело вздохнула, тем не менее сохраняя прежнюю радость.

– Со мной всё в порядке, мой дорогой. Сейчас я служу камеристкой при дворе, приглядываю за дочерью милорда Уорика, леди Анной. Так лучше, чем ничего не делать, а кроме того… мне интересно находиться рядом с пульсирующим центром событий. А ты хорошо сложен, Генри, совсем как твой отец. Твой дядя сказал мне, что ты умный и спокойный молодой человек и что не любишь бахвалиться, подобно многим другим мальчишкам.

– Я… я должен остаться с вами? – спросил юноша.

Его мать отрицательно качнула головой:

– Нет. Мы с твоим дядей обсуждали эту тему и решили, что Лондон слишком опасен для тебя – во всяком случае, сейчас. Посмотрим, как сложатся события. Если верх одержит милорд Уорик, быть может, вы вернетесь еще до конца года. Не возражаешь?

– Да, матушка, не возражаю, – ответил младший Тюдор.

Глаза его наполнились слезами, и он смахнул их кулаком, несколько смущаясь присутствием своего дяди. Маргарет Бофорт дружески похлопала сына по руке:

– Будь мужественным, Генри. Придут к нам и лучшие времена, я обещаю это тебе. А теперь ступайте. Я смогла выделить на нашу встречу немного времени, и теперь оно кончилось. Ступай со своим дядей. Молись каждый день и борись с искушениями. Ступайте с Богом.

Спускаясь к лодке, Генри не раз споткнулся, потому что все время оглядывался на эту незнакомую ему даму. Он едва заметил, как Джаспер занял место возле него на скамейке.

Увидев, что они уселись, маленькая женская фигурка повернулась и, не оглядываясь, отправилась прочь.

– Замечательная женщина… твоя мать, – проговорил старший Тюдор с легкой печалью. – Если б ее встретил я, а не твой отец, наша жизнь пошла бы по совершенно другому руслу… А теперь гребите, ребята.

Шестеро гребцов навалились на весла и вывели лодку на самую середину реки, направляясь к ее устью, где их ожидал Пембрук.

Генри Тюдор оглянулся назад и посмотрел на город, который успел полюбить, великолепный и ошеломляющий при всей своей суете, шуме, красочности, запахах и сюрпризах. Он встретил в Лондоне всего лишь одно Рождество, прожил в нем одну-единственную весну, однако время это даровало ему больше событий и опыта, чем полдюжины лет, проведенных в Пембруке.

И зная теперь, какой захватывающе интересной бывает жизнь в огромном городе, мальчик безмолвно сказал себе, что вернется сюда. Вернется после того, как познакомился с женщиной, чьи руки грезились ему во всех хворях и лихорадках, когда он мог положиться только на себя самого. Однако он даже не подумал открыть свои мысли дяде, предпочитая, чтобы они оставались скрытыми там, где никто не мог уязвить его. И когда взгляд Джаспера снова обратился к нему, Генри вежливо кивнул, не прерывая течения собственных мыслей.

15

Прождав, наверное, целую вечность, герольд Йорков возвратился к троим братьям. Молча и не шевелясь, они стояли лицом к городу до тех пор, пока послеполуденное солнце основательно не удлинило их тени, а потом обратились спиной к его стенам и отошли от них на две мили, остановившись в том месте, где можно было стать лагерем, не объявляя войны. В течение оставшихся до ночи немногих часов их люди сносили к лагерю кусты и терновник, укладывая их по периметру, чтобы было можно оградиться от ночного нападения. Граф Уорик едва мог различить со стены окруженное муравьиными фигурками работающих солдат расплывчатое пятно, в которое превратилась рать Йорков. Он видел отряды людей, углублявшихся в лес с топорами в руках, валивших небольшие деревья и оттаскивавших их назад. Какая-то часть его оставалась довольной тем порядком, который соблюдался в стане Йорков. В конце концов, именно он и учил их, причем Эдуарда и Ричарда больше, чем Джорджа, и ему было приятно, что его ученики не были дураками.

Тем не менее он мог разгромить их даже теперь. Уорик почти не сомневался в этом. Да, измена Кларенса стала для него ударом. Нетрудно было предположить, что зять уже рассказал Эдуарду все, что знал о численности его войска, и назвал имена лордов, пришедших под его руку. Однако гордость не позволит самому старшему из братьев отступить. Молодой человек полагался на свою скорость. Недостатки подобной методики были особенно понятны противнику, успевшему опустить копье и ожидавшему, как скоро ты сам полезешь грудью на острие.

В нескольких милях от городских стен Джон Невилл, лорд Монтегю, тоже готовил к баталии три тысячи своих людей, готовых перекрыть путь на север. Де Вер, граф Оксфорд, командовал шестью тысячами на востоке, в то время как сам Уорик мог вывести из города десять тысяч солдат и призвать еще десять тысяч из находящегося за его спиной Уорикшира. Сыновья Ричарда Йорка вторглись в его дом, в самое сердце его владений. Они были у него в руках и уйти могли только по западной дороге.

Пока ночь безмолвно окутывала ландшафт, Уорик ждал, наблюдая, как зажигались факелы на границах лагеря Йорков. Группы факельщиков делали то же самое на стенах Ковентри, образуя две длинные, по тысяче ярдов, линии масляных огней друг против друга.

В течение дня герцог Эксетер послал Уорику несколько записок, и завершением этой эпопеи стала его попытка подняться на башню, которой на сей раз помешали выставленные Ричардом стражники. После этого Холланд выбрался на стену и стал оттуда во всеуслышание рекомендовать Уорику раскрыть пошире глаза. Граф не стал отвечать, и после завершающей, самой отчаянной попытки разъяренный нобиль воздел руки к небу и отправился пить. Ричарду Невиллу было жаль, что Эксетер не назвал его при всех трусом, предоставив этим ему право лишить герцога головы за вмешательство в командование в военное время. В таком случае никто не смог бы попрекнуть его превышением власти. К несчастью, Генри Холланд знал это не хуже Уорика и заставил себя остановиться буквально в шаге от плахи.

В эту слишком жаркую и неуютную ночь граф Уорик спал слишком плохо и все время сбрасывал с себя покрывала. Ему следовало захлопнуть расставленную им ловушку сразу же после того, как Эдуард вошел в нее. Он мог представить себе реакцию и недоверие Дерри Брюера, когда тот услышит о том, что Уорик не стал сразу затягивать удавку. Трех сторон вполне хватало на то, чтобы раздавить небольшой отряд Йорков и навсегда покончить с ними, и Ричард не мог объяснить то, что ему не удавалось понять в себе самом.

На рассвете он поднялся из обильно политой потом постели, побуждаемый непонятным ощущением ужаса, набросил на плечи плащ и, выйдя на стену, принялся рассматривать темную баррикаду из кустарника, пересекавшую поле. Все факелы уже догорели или превратились в груды угольков, мерцавших и гаснувших буквально на глазах.

В лагере Йорков не было заметно ни единого движения – никакие дозорные не выезжали из стана осматривать окрестности. Уорик уже заподозрил истину, однако тем не менее отдал приказ и с высоты проводил взглядом своих людей, выехавших из крепости. Возвращались они еще быстрее, галопом, размахивая руками и отрицательно мотая головами. Лагерь Йорков оказался пустым. Армия Эдуарда ускользнула из тисков ночью, и выпустил ее сам Ричард Уорик.

* * *

Эдуард сдерживал коня. Ему хотелось только одного – пустить животное вскачь по дороге, однако шедшие позади люди не смогли бы угнаться за ним. Конных в его войске было только восемь сотен, а заводные кони шли в обозе. Остальным приходилось каждую милю проходить собственными ногами – и после этого быть готовыми к бою, если последует вызов.

Предшествующей ночью они ускользнули, не поднимая шума – сразу же, как стало темно и их нельзя было заметить со стен. Эдуард и Ричард отдали соответствующий приказ всем капитанам, которые довели до своих людей необходимость полного безмолвия пинками и красноречивым шепотом, сулившим нарушителям такие казни, от которых побледнел бы даже самый мужественный человек. Тем не менее находились и такие, кому все-таки приходилось затыкать рот. Впрочем большинство нарушителей тишины, в том числе и пришедшие с Кларенсом, были взяты с поличным прямо на месте преступления. Иначе невозможно было заставить их прекратить перебранки, смешки и пустую болтовню.

В итоге несколько часов ушло на приготовления к уходу, однако наградой стала тишина на ночном марше. Луна находилась в четверти, по небу плыли редкие облака – неяркого света вполне хватало.

Ночь позволила им незаметно подойти к лагерю Оксфорда. Войско Йорка опрокинуло выставленный караул, и узкий поток солдат, во все стороны размахивавших алебардами и топорами, расширяясь, потек между палаток. На какое-то время в стане Оксфорда воцарился ужасающий хаос, однако нападавших было много. Едва проснувшимся, полураздетым и безоружным людям зачастую приходилось сражаться голыми руками. Паника распространилась мгновенно, и уцелевшие люди Оксфорда припустили к окрестным холмам так, словно их гнала бесовская рать, а не люди.

После этого Эдуард мог дать своим людям отдохнуть и позволить Уорику утром обнаружить, что его противник благополучно ушел из сети. Однако король посмотрел на юг… До Лондона от того места, где он находился, оставалось примерно восемьдесят миль. По хорошей дороге даже усталый человек способен проходить по три-четыре мили каждый час, так что от столицы его теперь отделяли дневной и ночной переходы – в том случае, если у него хватит провианта. Ежедневные долгие переходы после высадки подсушили его людей и сделали их выносливыми. Но что более важно, готовыми понять его цель. Лондон – это парламент и сила. Это город короля Генриха, сердце Ланкастеров. А самое главное, в нем находятся жена и дочери Эдуарда – а также его сын.

И, еще играя силой после удачной стычки с врагом, они вышли на большую лондонскую дорогу, уходящую прямо на юг. Однако веселье в крови угасало с каждой пройденным милей, пока, наконец, войско не вышло к окраинам Нортгемптона. Там солдаты попадали на землю, чтобы поспать. Необходимость сна ощущал и сам Эдуард – дремота отягощала и его голову, лишая желания думать и двигаться. Тем временем маркитанты и маркитантки его обоза отправились в город с полными серебра кошелями и возвратились со всем хлебом и варевом, которые им удалось купить. Солдатам не дали заспаться, и вскоре они, озираясь вокруг красными со сна глазами, получили возможность улыбнуться миске с кашей и трети буханки. И пока они ели, из города появились рассыльные мясников, несшие на головах подносы с грудами сосисок и колбас и бойко раздававшие свой товар, после чего являвшиеся с пустыми подносами к квартирмейстерам Эдуарда.

Серебро исчезало за городскими воротами едва ли не с той же скоростью, с которой голодные и здоровые мужчины потребляли пищу, однако солнце уже заметно поднялось к тому времени, когда король собрал вокруг себя своих людей и построил их в ряды. Некоторые еще зевали, однако сыновья Ричарда Йорка уже показали себя людьми, за которыми стоило идти. Многие солдаты отвечали на строгий взгляд осматривавшего строй Эдуарда, и тот удовлетворенно кивал.

– Милорды, капитаны, джентльмены… дамы. – Последнее слово он произнес с легким поклоном в сторону женщин, сопровождавших его рать. Их реакция по-доброму рассмешила мужские ряды: одни из женщин краснели, другие кланялись, третьи делали реверанс, восхищенные вниманием короля.

– Сегодня утром, – продолжил Эдуард, – мы начнем форсированный марш, какой был до нас по силам разве что легионам Рима. Эта мощеная, сухая и широкая дорога ведет нас к Лондону, до которого осталось восемь десятков миль. И теперь я кое о чем попрошу вас. Вы уже показали мне собственную силу и верность. Но теперь я попрошу у всех еще большего: доверия и терпения. Вы знаете, что я пришел за своей короной. Она осталась в Лондоне.

Войско разразилось приветственными криками, удивив и порадовав Эдуарда настолько, что он рассмеялся и повернулся к стоявшим рядом с ним братьям.

– Телеги и припасы – назад. Капитаны, стройте людей по шесть в ряд. Да благословит вас всех Господь за вашу верность! Когда мы соберемся внутри лондонских стен, я проведу новый смотр!

Все снова разразились приветственным криками; фламандцы и англичане сразу бросились собирать пожитки и оружие, готовясь стать в строй. Час ушел на то, чтобы сформировать колонны и поставить дозорных и фузилеров в первые ряды. Женщины, старики и дети на телегах терпеливо ожидали возможности присоединиться к арьергарду с теми припасами, которые наиболее предприимчивые из них выторговали в городе. Среди маркитанток были и такие женщины, которые могли соорудить королевский пир едва ли не из горстки ароматных трав. Эти женщины знали себе цену. Рассаживаясь по повозкам и беря в руки вожжи, они перекидывались несколькими словами с оказавшимися рядом молодыми людьми, заставляя тех краснеть или ухмыляться. Был ясный апрельский день, и все они пешком или на конях добрались сюда из мрачной ловушки при Ковентри – на свободу и под солнечный свет. Бодрое настроение духа угадывалось и в том, как они отправлялись в путь – непринужденно, легким, полным гордости шагом, с оружием на плече.

Эдуард и его братья возглавляли походный строй. Кони их бок о бок рысили вперед, а верховые дозоры обшаривали окрестности по обеим сторонам от колонны и впереди нее.

– Надо пройти сорок миль сегодня и столько же завтра, – проговорил Эдуард. – Трудно, но можно. И тогда мы увидим Лондон еще до заката.

Сказав это, он улыбнулся, хотя и понимал, что ставит трудную цель своим людям. Эдуарду вспомнилось, как Уорик при Таутоне заколол своего коня, чтобы пешим сражаться в рядах остального войска… чтобы показать, что он не отступит, как бы ни сложилась битва. Это был великолепный жест, и память о нем несколько смутила Эдуарда. В тот момент он был восхищен Уориком.

Странно было вспоминать, что теперешний враг, в великом гневе противостоящий ему, тогда сражался на его стороне. Впрочем, не важно, рассудил Эдуард: он первым войдет в Лондон и запрет за собой ворота.

Мысль эта потянула за собой другое неприятное воспоминание, смутившее его и заставившее повернуться к самому младшему из своих братьев, ехавшему в середине.

– Но как нам быть, если лондонцы откажутся впустить нас? Встретят нас так, как встретили в Халле и Йорке? Что, если городские ворота останутся запертыми, Ричард?

Герцог Глостер задумался на какое-то время, глядя вдаль, словно город был уже виден.

– Когда мы окажемся ближе, может быть, завтра или к вечеру сегодняшнего дня, я пошлю в город несколько отрядов лазутчиков, возможно, даже безоружных… – Подумав еще, он кивнул и склонил голову набок: – Они могут собраться около каких-нибудь ворот, например, Мургейтских в северной стене. Дюжины наших парней хватит, чтобы отбить ворота у городской стражи, однако для вящей уверенности я пошлю человек шестьдесят, а может, даже больше. Это хорошая мысль, брат мой, жизненно важная для нас. И, подойдя к городу, мы будем располагать пятью дюжинами людей за его стенами. Мэр и его олдермены не станут сопротивляться нам так, как Маргарет и Генрих. Богохульное упрямство, впредь я такого не позволю.

Эдуард улыбнулся уверенности Ричарда. Кларенс ехал рядом с ним, глядя вперед: братья пока не пустили его в соединявшую их связь симпатии и взаимного доверия.

– Я должен войти в Лондон, брат, – продолжил монарх. – Там Элизабет. И мой сын.

– И ее матушка Жакетта, – съехидничал Глостер.

– Ну да, однако ее участь не так уж тревожит меня. Продолжишь свои шуточки, Ричард?

– Прости.

Против желания, Эдуард расплылся в улыбке:

– В Лондоне я уже был однажды коронован. Лондон произвел меня в короли – и должен сделать это еще раз. Если только не заставит меня скрестись в городские ворота, как нашкодившего пса.

– Лондонцы уже отказывали Ланкастеру, – пренебрежительно фыркнул Глостер. – Французской королеве, недужному королю и огромной ватаге скоттов. А мы – Йорки, брат! Дети своего отца, вернувшиеся домой. Горожане не посмеют закрыть перед нами ворота.

Эдуард улыбнулся Ричарду, радуясь его оптимизму и заимствуя у него долю уверенности. Колонна уже растянулась на несколько миль, а сотни людей, с которыми они высадились в Англии, превратились в тысячи и тысячи. Однако Кларенс рассказывал старшему брату, какую рать собрал против них Уорик. Принесенная им жестокая весть, казалось, еще дальше отодвинула Джорджа от братьев, хотя унынию его не было разумной причины. В конце концов, он привел к Йоркам существенную часть их войска. Тем не менее, когда радость встречи иссякла, герцог Кларенс погрузился в тоску, превратившись в едущий на коне символ неудачи.

Постепенно теплело, и Эдуард огляделся. Его войско отделяли от цели восемь десятков миль, и это было главным в данный момент. За один день всех сражений не выиграешь. А он даже не знал, жива ли до сих пор его жена, не умер ли еще новорожденный сын, так и не получив возможность увидеть собственными глазами склонившегося над колыбелью отца… Высокий и сильный, Эдуард отодвинул неприятные думы прочь и сосредоточился на дороге.

* * *

Стоя в Париже на пристани, Маргарита Анжуйская посмотрела по сторонам, вспоминая, как Дерри Брюер сказал ей: что бы ни произошло, она начнет «в Сене». Насколько она помнила, эта слабая шутка заставила начальника тайной службы раскраснеться, он попытался растолковать ей причины своего веселья и в конце концов уже совсем расхохотался, утирая с глаз слезы. Несмотря ни на что, Маргарет не хватало его общества.

За спиной у нее остался Луврский двор, покои в нем, долго служившие ей домом. Ее сын, молодой принц Эдуард, не мог помнить другого дома, хотя мечтал об Англии, как о некоем Авалоне, земле туманов и холода, оберегающей ясный бриллиант его наследственного права, в котором ему было давно отказано. Эдуард Ланкастер стоял неподалеку от Маргарет в роскошном доспехе со щитом за спиной, и два юных и гордых оруженосца гнулись за ним под тяжестью его оружия и прочего снаряжения.

Ожидавший мать и сына небольшой военный корабль высоко сидел на речной воде. Борт его поднимался над причалом футов на двадцать. Маргарет проводила взглядом коней в шорах, которых провели по мосткам на борт корабля, а оттуда – в трюм, в темные стойла под палубой. Король Луи не скупился в средствах, необходимых для их отправления. Если б английская королева не знала, какую выгоду он извлекает из оказываемой ей поддержки, она была бы просто ошеломлена тем потоком золота и серебра, который он пролил на их маленький отряд. Главное заключалось в том, что у них был общий враг: Эдуард Йоркский. Реставрация Ланкастеров сулила выгоду им обоим.

Маргарет оглянулась назад, словно ощутив на себе взгляд Луи. Один только размер Луврского дворца подчас изумлял ее, и она улыбалась себе под нос. Король, безусловно, придет сюда, он вкладывает в них свою надежду.

По правде сказать, в этот день она отплывала потому лишь, что на этом настаивала не только сама Маргарет, но и французский король. В Париж прилетели вести о высадке Йорков, их успех и собранное ими войско опрокинули прочие планы и повергли их в беспорядок.

Маргарет проследила за тем, как ее единственный сын поднялся по мосткам на борт корабля и остановился у поручней, с гордостью оглядывая приютивший их с матерью город. Глядя на него, она испытывала подобное чувство. Сын оказался единственным приобретением ее молодых лет и прежних ее надежд на Англию.

Боже, как их тогда качало в Канале! Уильям де ла Поль, герцог Саффолк, сопровождал ее… Королева промокнула глаза шелковым платочком, чтобы слезы не размазали краску.

Вода в Сене сияла весенней чистотой. Чуть поодаль, на берегу, какие-то дети купались или ловили рыбу, сопровождая одобрительными криками царящую на причале суету, воспринимая ее как спектакль, представленный для их развлечения. Принц Эдуард помахал детям, то ли приветствуя, то ли прощаясь, трудно было сказать.

Маргарет едва могла поверить в то, что эта часть ее жизни подошла к концу. Она поймала себя на том, что пытается запечатлеть в памяти все происходящее: яркие краски, поросшие цветами берега… понимание того, что она может не скоро увидеть Париж, если ей вообще суждено вернуться сюда.

Она хранила своего сына от всех опасностей мира, дожидаясь того мгновения, когда с берегов Англии отхлынет принесшая Йорков волна и он с новым приливом переправится через Ла-Манш. Только мать могла понять утонченное мучение, которое переживала она в этот весенний день на реке на глазах всей Франции – когда ее сын впервые протягивал руку к принадлежащей ему по праву короне. Она прижала ладонь ко рту – чтобы успокоиться. У них было столько врагов, готовых отказать ее сыну в этом праве, готовых без малейших колебаний забрать его жизнь. Однако ее Эдуард являлся единственным наследником старшей линии королей. Ни у кого из живущих на земле не было более веских прав на английский престол – согласно происхождению, закону… и по праву оружия, если дойдет до этого.

Ричард Невилл, граф Уорик. Сколько тысяч раз с гневом и ненавистью повторяла Маргарет это имя за время своего изгнания! И теперь, охваченная каким-то безумием, она связывала все свои надежды именно с этим человеком, голову отца которого подняла на шесте над городскими воротами. Она так долго знала одни горести и тревоги, что не имела никаких оснований сомневаться в том, что красота ее осталась в прошлом – вместе с молодостью, вместе с фигурой. Немыслимо проживать день за днем, чувствуя себя подброшенной в воздух стекляшкой, не зная, что принесет ей падение – разобьется ли она в мелкие дребезги или ее подхватят заботливые руки.

Годы сделали ее проницательнее и холоднее, и возможные несчастья всегда маячили на краю ее поля зрения.

– Ваше Величество, не окажете ли вы мне честь, разрешив предложить вам свою руку? – произнес голос за плечом Маргарет.

Она медленно повернулась, словно пробуждаясь ото сна. На пристань сошел король Луи, наделивший ее почестями и титулами, которых она давно уже была лишена. Чуть склонив голову, Людовик улыбнулся той застенчивой радости, которую она ощутила при его появлении. Он протянул к ней ладонь, и Маргарет послушным движением вложила в нее свою руку.

– Полагаю, что ваш друг, лорд Сомерсет, будет встречать вас в Уэймуте, миледи. Во всяком случае, он уверял меня в этом. Передаю вас в его надежные руки. Вы наконец возвращаетесь в страну вашего мужа, в собственный дом. Я знаю, что во все предстоящие времена вы будете видеть во мне искреннего друга. Я буду присматривать за вашим благополучием в стране этих холодных крестьян. Оживите их пресную жизнь, Маргарита, расшевелите их! Без нашего примера они ведут скучный образ жизни.

– Постараюсь, Ваше Величество, – ответила опальная королева. – И я благодарна вам за все то, что вы сделали для меня и сына. Если существует какой-то способ отплатить вам добром, я посвящу ему всю свою жизнь до скончания лет моих, сколько бы их ни осталось мне.

Людовик с легкой усмешкой на устах помог собеседнице подняться на чистые до белизны дубовые доски палубы и огляделся по сторонам с чувством немалого удовлетворения.

– Многих и добрых лет, Маргарита, когда все это станет предметом воспоминаний. Новых вам сил, королева Англии. A тебе, принц Эдуард, я желаю доброй охоты. Да будет твердой твоя рука!

Принц был много выше французского короля: порода Ланкастеров – Плантагенетов отличалась высоким ростом во многих своих представителях. Эдуард был в полном доспехе, но как будто не замечал его тяжести. Он с радостью поклонился королю Луи:

– Обещаю это вам, Ваше Величество, именем Господа нашего, Иисуса Христа.

– Аминь, – вместе проговорили Маргарет и Людовик.

– Мне сказали, что сегодня на море разгулялись волны, – продолжил затем Людовик, – однако я не сомневаюсь в том, что они смиренно улягутся перед вашими блистательными персонами.

Английская королева, как он и рассчитывал, улыбнулась. Она была в изысканном шелковом платье и лишь чуточку подрумянила щеки и подкрасила губы. При всех легших на ее лицо морщинах, при всех перенесенных ею муках, король Луи не мог припомнить, чтобы она выглядела более прекрасной, чем в этот день.

– Вы окажетесь в Лондоне через пять-шесть дней, Маргарита, – добавил он. – Если была на то воля Господня, милорд Уорик мог уже нанести свой удар – и снять с плеч голову того человека, который угрожает всем нам.

– Молю Бога об этом, Ваше Величество, – отозвалась Маргарет. – Ваши птички сопровождают меня. Буду выпускать их по мере необходимости.

Людовик обнял ее в последний раз и постарался как можно крепче пожать руку ее сыну, чтобы молодой человек по юношеской беззаботности не раздавил его пальцы. После этого французский король спустился на пристань по сходням, и их убрали. Он остановился на берегу в окружении нескольких стражей, защищавших его от дерзких взглядов и прикосновений подданных, пока две гребных шлюпки выводили на быстрину небольшой кораблик. Стягивавшие их тросы натянулись, сбросив рассыпавшееся искорками облачко капель воды. Людовик знал свое прозвище – «вселенский паук». В канатах ему вдруг увиделась часть собственной паутины, и он улыбнулся этому зрелищу и собственной самонадеянности. Это был всего лишь конец, а может быть, также и начало. Новые, с иголочки, вышитые знамена Ланкастеров будут развернуты на море. А пока кораблик находился в Париже, над ним реяли золотые и синие королевские лилии Франции.

16

Капитан, охранявшей ворота стражи, отправил еще одного мальчишку бегом за указаниями к мэру Джону Стоктону. На улицах никакой толпы быть не могло, в этом невозможно было усомниться. Насколько мог судить капитан Сьюард, в данный момент весь город Лондон выжидал, затаив дыхание. Уж он-то знал настроения лондонцев, будучи сыном торговца перцем, проживавшего на Уич-стрит. Половина его людей происходила с городских окраин, однако сам Сьюард был человеком состоятельным. Впрочем, потертый кожаный со стальными пластинами доспех признаков его благосостояния не обнаруживал. Он сумел найти удобное для себя место – у Мургейтских ворот в Лондонской городской стене. И то, что он возвращается домой к изысканному столу и слугам, для него ничего не значило – во всяком случае, так считал он сам. Со своими людьми капитан обращался как отец с собственными сыновьями, и, по правде говоря, двое отпрысков и вправду служили под его началом.

Первого своего гонца Сьюард послал после того, как его вызвали на стену, заметив приближающееся к городу войско. Ворота в городской стене не были праздным украшением. Закрытые и заложенные на засов, они защищали горожан от любых врагов. Впрочем, наличие реки, берущей начало на юге и протекавшей по Лондону, не позволяло осадить город.

Находившийся за стеной враг мог вести любые переговоры с лордами и мэром, однако это выходило за рамки компетенции Сьюарда. Его заботили только ворота, собственный мирок и собственные обязанности.

Он ведал воротами несколько лет назад, когда прибыл приказ закрыть их перед войском дома Ланкастеров. Джон смотрел тогда сверху вниз на измученное, растянувшееся на мили и мили войско, но ворота остались закрытыми. Он не был согласен с принявшим такое решение прежним мэром, но, несмотря на это, выполнил его приказ. То есть честно исполнил свой долг, как и должен поступать мужчина, как сказал он в конечном итоге своим сыновьям.

С тех пор капитан Сьюард успел порядком поседеть, и на макушке его появилась основательная, начисто лишенная волос плешь, похожая на кусок дубленой кожи. Отец оставил ему только прекрасный дом на Уич-стрит, не приложив к нему никакого источника дохода. И с тех пор Джон кормил и одевал собственное семейство, будучи караульщиком у ворот и приглядывая за ведущей к ним дорогой.

К этому времени он уже мог различить гербы на знаменах, хотя уже с дюжину раз оборачивался, проверяя, не возвращается ли посланный первым младший сын. Закрыть ворота было непросто. Нужно было пригнать волов и заставить их стронуть с места массивные створки. Сьюард содержал их рядом, в одном из соседних домов, – за животными приглядывали шестеро его лучших и надежных людей, которые не запаникуют, даже если к ним направится вооруженный отряд, пока они сужают зазор между створками и сводят его на ноль.

Купцы, конечно же, взвоют, в этом можно было не сомневаться. Они выражали свое недовольство всегда, когда, раз в три месяца, Джон проводил свои тренировки в каждый квартальный день[36].

Всего четыре раза в году его люди закрывали городские ворота, и всякий раз торговцы учиняли такие вопли, словно он срезал у них кошельки или тискал их жен. Представив себе их реакцию и в этот раз, Сьюард позволил себе чуточку улыбнуться. Впрочем, вопли, возможно, сделаются не столь громкими, когда они увидят, что он преградил путь в город вооруженным людям.

Наконец капитан с облегчением увидел собственного парнишку, бежавшего по улице. Надвратная башня, на которой находился Сьюард, на сорок футов поднималась над улицей. Вокруг уже собирались зеваки, чтобы поглазеть на происходящее. Однако сегодня стражу ворот было не до них. Джон смотрел на своего сына, без всякого промедления поднимавшегося к стене по ступенькам. У парня из-под носа к губе постоянно сбегала дорожка соплей, хотя он все время слизывал ее. Когда сын преодолел последнюю ступеньку, капитан Сьюард с гордостью кивнул своему отпрыску, поворачиваясь на всякий случай лицом к подступающей колонне, чтобы проверить обстановку. До первых рядов оставалось всего ярдов шестьсот. Идущие успели значительно сократить расстояние.

– Ну же, Люк, выкладывай! Что он сказал? – потребовал ответа Джон.

Однако сопляк пыхтел, как кузнечный мех, и Сьюард начал терять свое легендарное спокойствие. Пригнувшись, он схватил мальчишку и поднял его в воздух:

– Люк! Открывать или нет?

– Мэр ушел домой, папа, то есть капитан Сьюард! – выдохнул мальчик. – Он уже лег спать – и сегодня не выйдет.

Джон опустил сына вниз. Мэр Стоктон никогда не был славен быстротой решений, охранник ворот прекрасно это знал. И неудивительно, что он постарался уклониться от этого решения.

Что ж, он, Сьюард, воевал на стороне Ланкастеров при Таутоне, и он-то привык решать быстро. Он знал, что позавчера короля Генриха провели перед его народом, как теленка на рынке. Джон не имел никакого представления о том, где сейчас находился правитель, однако капитаны городской стражи в первую очередь присягали правящему монарху, обязуясь защищать его от всех и всяческих врагов.

Сьюард перегнулся через край стены, отдавая приказ находившимся внизу людям. Это означало, что им придется закрывать ворота перед лицом подступающего войска, однако у них еще оставалось для этого время, если они поторопятся. И тут чужая рука обхватила капитана сзади и стиснула его горло. Сын его вскрикнул от удивления и страха. Сопротивляясь и пытаясь вскрикнуть, Сьюард увидел, что его люди внизу окружены зеваками и торговцами, внезапно вытащившими ножи.

– Ты оставишь ворота открытыми! – дохнул ему в ухо грубый голос запахом чеснока и угрозы. – Йорк вернулся домой.

Капитан Сьюард был отважным человеком. Однако сопротивлялся он недолго и, получив толчок в спину, с воплем полетел лицом вниз с высоты сорока футов на мостовую, размахивая руками и ногами.

Напряженные и суровые Эдуард и Ричард Йорки вместе въехали в караулку и вступили в город Лондон, миновав упряжки волов и городскую стражу, стоявшую со склоненными головами. У них уже отобрали арбалеты и длинные луки, и посланцы Йорков, заранее въехавшие в город, кланялись или кивали обоим братьям. Эти посланцы проложили путь в город и открыли ворота.

На земле около ворот лежали несколько свежих трупов, ставших доказательством недолгого сопротивления. Эдуард миновал их без всякого сожаления. Не он затевал этот мятеж, не он приглашал французов Уорика выгонять его из страны. И не он просил изменников и предателей омрачать его правление. Тем не менее он вернулся, вихрем промчался по северу и возвратился в Лондон. В его распоряжении были слишком небольшие силы, и все-таки он овладел своей столицей.

Оказавшись во дворе за воротами, Эдуард и Ричард жестом приказали Кларенсу подъехать к ним. Трое Йорков отъехали в сторону, туда, где на земле лежало бездыханное тело капитана городской стражи. Пятеро или четверо его подчиненных стояли возле него и плачущего мальчишки с обнаженными головами и комкали шапки в руках.

Глостер послал одного из своих людей выяснить, что им нужно, а потом жестом подтвердил свое согласие. Они отнесли в сторону тело капитана Сьюарда, и армия Йорков вошла в город.

– Десять тысяч людей, – пробормотал Ричард. – На слух не так уж много, но так кажется только до того, как ты видишь их проходящими через ворота. Похоже, что им не будет конца, словно какому-нибудь воинству небесному.

– Наверное, мы можем доверить Джорджу закрыть за нами ворота, – проговорил Эдуард, предлагая брату оливковую ветвь примирения, и Кларенс кивнул, радуясь возвращению в приязнь, связывающую их обоих. Однако его улыбка померкла, когда его братья отъехали вместе, пустив коней рысью по чавкающей грязи, чтобы побыстрее выехать вперед.

Оба они предпочитали вести, а не следовать, и Джордж Кларенс задумался над тем, сумеет ли он когда-либо, с возрастом, ощутить в себе подобную уверенность. Глядя им вслед, трудно было поверить в это. Ричард был самым младшим из них троих, однако он провел самые важные годы своей жизни вне тени своих братьев. Это было одной из причин, заставлявших знать отдавать своих младших сыновей в качестве подопечных в чужие семьи – они должны были научиться вести за собой других, а не повиноваться слепо перворожденному отпрыску своего рода.

Джордж проводил взглядом последние ряды войска, оставившего с ним только дозорных, дождавшихся его приказа. Посмотрев вверх, он поскреб в ухе, чтобы прогнать зуд, и проговорил:

– Очень хорошо, джентльмены. Закройте эти ворота. А потом закройте все остальные.

Затем Кларенс вывел своего коня на середину улицы, чтобы лично понаблюдать, как сужается между створками ворот полоска света. Пара похожих друг на друга черных волов, фыркая, тянула одну из створок совсем рядом с ним. Последние несколько дюймов исчезли с глухим стуком, после чего люди принялись забивать железные колья в желобки, сделанные по нижнему краю. Закрыть лондонские ворота было непросто. Так же как и держать их открытыми.

Когда дело было завершено, внутри башни стало темнее. Кларенс вновь ощутил зуд внутри своего уха и, запустив туда палец, насколько это представлялось возможным, то открывая, то закрывая рот, повернул коня и направился следом за братьями в город.

– Куда теперь, твое величество? – напрягая голос, обратился к Эдуарду Ричард. Повсюду, куда бы они ни направлялись, возникала толпа: люди выпирали из боковых улочек и переулков и жались в три ряда к стенам. Некоторые, словно дети или безумцы, старались перебежать улицу в промежутке между рядами, не страшась того, что их могут сбить с ног и затоптать. Глостер заметил, что их не приветствуют. Шепотки и резкие движения заставляли нервничать телохранителей Йорков, хотя толпа не казалась ни враждебной, ни даже угрюмой. По большей части собравшиеся наблюдали за сыновьями Ричарда Йорка. Некоторые в знак уважения прикасались ко лбам или шляпам, другие взирали на Йорков с негодованием или же отворачивались, чтобы переброситься какой-нибудь шуткой или посмеяться с друзьями.

Дорога от Мургейтских ворот через центр города превратилась в липкую грязь – смесь глины, выпущенной на улицу мясниками свиной крови, различных раздражавших обоняние едких и вонючих веществ и, конечно же, испражнений животных и людей, оставленных без внимания прежними обладателями. Переполненные сточные канавы – там, где они существовали, – разливали по улицам свое содержимое, от вони которого слезились глаза.

Эдуард обнаружил, что старается дышать по возможности менее глубоко, дожидаясь того мгновения, когда вокруг окажется более свежий воздух, который, как говорят, очень полезен.

Он серьезно задумался над вопросом брата. Вступая в город, король Эдуард пребывал в высокой и головокружительной уверенности, едва ли не в благоговейном трепете. Он не смел даже подумать, что вновь увидит лондонские улицы, не говоря уже о том, чтобы въехать в город во главе войска для того, чтобы вернуть себе свой трон. И это восторженное безумие по капле оставляло его под взглядами тысяч мужчин и женщин, бросивших свои дневные дела, чтобы увидеть, как он проезжает мимо.

Власть над Лондоном подразумевала Тауэр, Королевский монетный двор, собор Святого Павла, саму реку и ратушу, в которой лорд-мэр заперся в своих комнатах и отказался выходить наружу. Она означала лордов и богатство, а Эдуард нуждался и в том, и в другом. Однако в этот первый день ему мало что было нужно за городскими стенами, при всем их символизме.

Он пустил коня шагом, рассылая и принимая дозорных и вестников и расплачиваясь с некоторыми из них. Ричард взирал сверху вниз на посулы и клятвы, на людей, заново присягавших в верности и, не теряя времени, торопившихся сообщить о своих претензиях на утраченные земли и титулы. Несколько наиболее интересных сообщений Глостер переадресовал Эдуарду. В частности, они узнали, что король Генрих в полубессознательном состоянии лежит в Вестминстере, в королевских покоях. Похоже было, что бедняга надорвал свои силы в какой-то дурацкой прогулке по городу, устроенной позавчера.

Королевский дворец Вестминстер находился в благоприятном удалении от городского зловония, в миле вверх по течению реки – в месте, соединявшем парламент, аббатство, сокровищницу и Вестминстер-холл, находилось все, что действительно интересовало Эдуарда.

Тем не менее он ощущал невыразимую усталость и был готов предоставить всем отдых. На речном берегу располагался замок Бейнард, служивший Йоркам твердыней. Мысль о том, что там можно передохнуть в покое и безопасности, заставила Эдуарда раззеваться так, что у него хрустнула челюсть.

– Люди утомлены, – проговорил он наконец, жестом подзывая к себе Ричарда. – По правде сказать, я и сам предельно устал. Сорока миль за день хватит любому. Передай капитанам, чтобы искали сараи и склады, таверны, пустые дома – любые места, где им могут дать приют и накормить. Лондону придется приютить наших добрых парней на одну-две ночи.

Эдуард посмотрел по сторонам, рассчитывая получить какие-нибудь знаки одобрения от окружавшей толпы, однако таковых не было. Люди стояли и печально смотрели на него; не было слышно даже обычной болтовни и шороха движений.

Король поднял голову. Он вдруг понял, как прошедшие годы измочалили английский народ. Какие-то считаные месяцы назад им полагалось приветствовать йоркистов и платить налоги сидящему на троне Эдуарду. Но потом его изгнали, и на троне вновь оказался король Генрих, вернувшийся в любящие и восторженные объятия своего народа.

Эдуард окинул окружающих надменным оком, выкатив грудь в ответ на испытующие взгляды. Конечно, он способен понять некоторые причины недовольства людей, но, черт побери, никогда не признает этого. Лондон – его город, столица его королевства. А они – его подданные. И поэтому могут проглотить эту истину и заткнуться. Он ощутил, что гнев вливает новые силы в усталые мышцы, поэтому еще больше расправил плечи и заявил:

– Вот что, Ричард, наверное, мне лучше пока еще не отдыхать. – Собери мне несколько десятков людей, которые проводят меня до Вестминстера, прежде чем устраиваться на ночлег.

Ричард Глостер выехал из рядов марширующего войска и, поравнявшись с лордом Риверсом, остановился. Граф Вудвилл как будто бы обрадовался вниманию, однако каждое последующее слово Глостера приносило ему все меньше и меньше удовольствия.

– Мы с братом отъедем неподалеку сегодня вечером, милорд, – сказал Ричард. – Я оставляю армию и Лондон на ваше попечение, за исключением… восьми десятков лучших рыцарей, готовых охранять Его Величество.

– Я почел бы за честь присоединиться к ним, – ответил лорд Риверс.

Он предпочитал держаться возле своего зятя и всегда бывал недоволен, когда братья Йорки не привлекали его к совету. Герцог Глостер находил его общество утомительным и именно поэтому дал ему такое задание.

– Увы, это невозможно, – возразил младший Йорк. – Я передал вам приказ моего брата, лорд Риверс. Мы с Эдуардом сейчас отправимся в Вестминстер и вернемся уже ночью или завтра утром. Насколько я понимаю, после этого произойдет коронация, возможно, в соборе Святого Павла, чтобы напомнить всему городу о том, что Йорк вернулся – и слава нам, и так далее и тому подобное. А теперь, лорд Риверс, я устал. Вы поняли то, что я сказал вам?

– Полагаю, что да, милорд, – ответил граф Вудвилл, гневно заиграв желваками на щеках. Ричард отослал его к строю, а сам повернулся к брату, уже размышляя о предстоящей ночи. Действительно, он ощущал усталость, однако ему было всего только восемнадцать лет, и при необходимости он мог провести двое суток без сна. Увидев, как Эдуард зевнул во весь рот, Ричард усомнился в том, что его брат еще способен на это.

* * *

– Божьи кости, да знаем мы, где он сейчас! – взревел Эксетер голосом, способным самостоятельно пробить стену. – В Лондоне, ест ломтями говядину и убивает короля Генриха! В этом нет никакой тайны, Невилл! Он со своим ублюдочным войском прокрался мимо нас, поскольку мы решили, что он пришел бросить нам вызов или начать осаду. Никогда не видел баталии, предложенной и отвергнутой настолько дерьмовым образом. Говорю вам, Невилл…

Хлеставший кнутом голос Генри Холланда мгновенно осекся, когда между ним и Уориком встал лорд Монтегю.

– Вы снова упомянули мою фамилию, – проговорил Джон Невилл. – К кому вы обращаетесь… к моему брату, графу Уорику, или ко мне? И я не могу понять, следует ли мне считать этот грубый тон вызовом, или вы просто не в состоянии справиться со своим языком. Если хотите, я вполне могу помочь вам сдержать его. – Он пригнулся к Эксетеру, так что тот кожей подбородка ощутил уколы его щетины. – Или укоротить.

Красное лицо Холланда побагровело. Прищурившись, он перевел взгляд на младшего из Невиллов, точнее, на его шрамы.

– Меня не в чем винить, милорды, – проговорил он, отодвигаясь. – Мы упустили возможность сломать шею Эдуарду, а также его братьям, хотя располагали нужным для этого войском и позицией. И тем не менее он одурачил нас и оставил с носом.

Эксетер окинул взглядом комнату в поисках поддержки. Граф Оксфорд пожал плечами и решительно поднял голову. Лица Монтегю и Уорика казались вырезанными из камня и ничего не выражали. Но, невзирая на это, Эксетер ободрился и продолжил:

– Милорды, я не возмущаюсь, и я не подозреваю измену, хотя многие будут удивляться тому, что мы не раздавили сыновей Ричарда Йорка в свих клещах, имея такую возможность и превосходя их числом! Пусть это решат парламент и суд. – Генри бросил на Уорика многозначительный взгляд, сулящий многие неприятности.

Оксфорд кашлянул и заговорил, обращаясь к пустому пространству:

– Что бы там ни произошло вчера, теперь мне ясно, что командовать должен Эксетер. Он обладает должным рангом и властью над людьми. Он… не скомпрометирован недавним несчастьем. На него не может пасть подозрение, и поэтому… – Уорик шевельнулся, чтобы заговорить, и граф Оксфорд остановил его движением руки. – И поэтому он должен поднять свои знамена над всеми остальными. Люди поверят герцогу, и мы не можем задерживаться здесь. По правде говоря, нам следовало бы уже находиться на дороге в Лондон.

– И мы уже были бы на ней, если б не ваше требование созвать срочный военный совет, – ответил Ричард Уорик.

Прекрасно понимая, что именно его нерешительность позволила войску Йорков спастись, он тем не менее не намеревался даже на дюйм уступать требованиям Эксетера или его слабовольного друга.

– Полагаю, милорды, что командующим остаюсь, как и прежде, я – хорошо это или плохо, – сказал Уорик. – Властью указа короля Генриха, скрепленного его печатью и одобренного парламентом. И я не вижу здесь силы, способной отрешить меня от выполнения этой обязанности. Или я ошибаюсь? А раз так, мне не остается иного выбора, кроме как продолжать. Что вы там бормочете себе под нос, Оксфорд?

Голос его превратился в резкий окрик, когда граф Оксфорд издал какой-то неуместный и неразборчивый звук. Ричард какое-то мгновение смотрел на него, пока не стало ясно, что никаких жалоб не последует.

– За отсутствием законного повода и лица, способного сместить меня, я не могу свернуть свои знамена, – добавил Уорик.

– Вы можете оставить командование по собственному желанию, – проговорил Эксетер, бросив на него холодный взгляд.

Ричард покачал головой:

– Я поклялся! И не могу нарушить свою клятву только потому, что кто-то не одобряет мои действия! Или, по-вашему, я – молочница, способная разрыдаться от хозяйкиных укоризн? Нет, милорд. Я буду командовать по воле короля Генриха. Если я сложу с себя это бремя, то погублю собственную душу. Это все, что я могу вам сказать, – а вы можете поступать так, как вам угодно.

– То есть вы освобождаете меня от моего долга и клятвы? – поторопился спросить Генри.

Ричард улыбнулся:

– O нет, Холланд. Вы поклялись спасением собственной души следовать за тем командующим, которого назначил король. И рискуете попасть под вечное проклятие уже тем, что упоминаете при мне саму идею, словно бы какое-то ее толкование может помочь вам. А таковых нет. Вам это понятно, Холланд? Вы меня в точности поняли, милорд Эксетер?

Тот вновь посмотрел на Оксфорда, пытаясь добиться поддержки, однако его товарищ рассматривал крышку стола и не желал поднимать от нее взгляд. Рот Генри Холланда напрягся, щеки втянулись.

– Вы не оставляете мне выбора, милорд, – пробормотал он.

– Да как вы смеете, Холланд! – отрезал Уорик, удивив присутствующих своим возмущением. – Речь не о том, что я вам оставляю или не оставляю. Вас должна интересовать собственная клятва! И не надо говорить со мной таким тоном! Стойте, если хотите стоять. Уходите, если готовы гореть в аду. Выбор за вами.

Ричард дождался, пока с лица его подчиненного исчезла доля упорного противления. Заметная напряженность оставила Генри Холланда, и он отвесил поясной поклон, проговорив:

– Я остаюсь в вашем распоряжении, милорд Уорик.

К его удивлению, Ричард шагнул вперед и хлопнул герцога по плечу, удивив этим всех присутствующих.

– Рад это слышать, Генри. При всех разногласиях между нами, ваша клятва осталась ненарушенной. Что же касается моих ошибок, они лежат на моих плечах, и за них отвечать мне самому, но я рад, что вы не нарушили собственное слово и не обрекли себя на проклятие.

И Уорик снова, словно любимую собаку, потрепал герцога по плечу.

– Однако я согласен, – продолжил он, еще больше удивив этим Эксетера. – Мы располагаем двадцатью четырьмя тысячами готовых к маршу людей. Однако узурпатор может захватить Лондон и короля Генриха. Как я уже говорил, нам следует выступить в путь, а не рисковать здесь собственными душами. А сейчас, милорды, я принесу в вашем присутствии свою клятву Марии, Матери Божьей, в том, что честью своего рода клянусь выступить против Йорка, когда мы сойдемся снова. Если в прошлом я ошибался, то этим смою с себя вину. Клянусь в этом перед вами именем Господа нашего Иисуса, аминь! Аминь!

Последнее слово прозвучало таким басистым рыком, что Эксетер невольно сделал шаг назад, захваченный бурей сменяющих друг друга эмоций, за которыми он едва успевал проследить. Однако, уловив последнюю мысль, он просветлел:

– Значит, на Лондон?

– Со всеми нашими силами, милорд, – оскалился Уорик. – Чтобы закончить эту историю на глазах всего мира.

* * *

Эдуард Йорк распахнул дверь в личные палаты короля Генриха в Вестминстерском дворце. За окном, в ночной темноте, мигали неяркие огоньки в окнах Лондона. Вместе со своим братом Ричардом Эдуард внес в эту тихую опочивальню звон и запах железа. Бледный Генрих лежал на постели, и свалившаяся с его груди простыня открывала синие вены и линии ребер. Волосы его взмокли от пота, покрасневшие глаза были приоткрыты. Когда свежее дуновение прохладного воздуха коснулось его, король попытался сесть.

Шум разбудил второго обитателя комнаты, уютно похрапывавшего в широком мягком кресле, вытянув вперед ноги и скрестив ступни. Дерри Брюер рывком пробудился и мутными от сна глазами посмотрел на двоих мужчин, остановившихся возле открытой двери. Тень легла на его лицо, и он потянулся корявыми костистыми руками к своей палке. Начальнику шпионов короля было шестьдесят три года; он кряхтя распрямился и сел, опираясь на терновую трость.

Эдуард легким шагом пересек комнату, а брат следовал за ним по пятам. Дерри проводил обоих Йорков тусклым взором.

– Он слишком слаб, чтобы забирать его отсюда, – промолвил Брюер, понимая, что голос его привлечет к себе внимание, и оба сына Ричарда Йорка повернулись к нему, как учуявшие добычу волки. Однако, прежде чем кто-то из них успел ответить, заговорил беспомощный Генрих – тонким и едва слышным полудетским голосом:

– Кузен Йорк! Слава богу, вы пришли! Я знаю, теперь все будет хорошо.

Дерри поднес руку ко рту, чтобы не застонать при виде такой доверчивости Генриха. И когда Эдуард, склонившись к лежащему, чтобы пожать ему руку, открыл свое бледное горло, Брюер вспомнил о клинке, заключенном в его дубинке. Шпион хотел шевельнуться, однако молодой Ричард Глостер, не отводивший от него глаз, сильной рукой прижал руки Дерри к телу и отодвинул его от своего брата, попутно, словно пушинку, подняв его из кресла.

Брюер оказался в такой крепкой хватке, что едва мог вздохнуть, пока его то ли выводили, то ли выносили из опочивальни.

Дверь за его спиной закрылась, и он заговорил полным горя голосом:

– Вам совсем не обязательно убивать его. Это просто не нужно. Пожалуйста, сынок! Отправьте его в какой-нибудь дальний монастырь. Он больше не потревожит вас.

– Вот оно что, – проговорил Ричард спокойным тоном. – Так ты любишь его! – Он огляделся по сторонам, а потом пожал плечами: – Можешь не беспокоиться за своего Генри Ланкастера, мастер Брюер. Мы не станем убивать его, пока его сын в одно прекрасное утро может высадиться на английском берегу. Мы с братом пришли сюда для того, чтобы закончить всю эту историю, а не для того, чтобы на английском берегу появился еще один король. Приходится считаться и с графом Уориком, с его огромным войском. Нам может потребоваться заложник для свободного прохода. Нет, мастер Брюер, сегодня Генри незачем бояться моего брата или меня. А вот с тобой… с тобой дело решенное.

Не выпуская начальника тайной службы из железной хватки, Ричард Глостер свел его вниз по еще одному лестничному маршу – на пустой двор. В окнах Вестминстерского дворца над их головами хватало фонарей, чтобы пролить золотой свет на эту часть площади, на противоположной стороне которой пряталось в темноте великое аббатство.

Дерри огляделся по сторонам. Его окружали вооруженные люди, взиравшие на него с холодным безразличием. Помощи от них ждать не приходилось. Ссутулясь, он оперся на свою палку.

– Еще совсем молодым я потерял жену и дочку, – промолвил Брюер, посмотрев в чистое ночное небо. – A еще хороших друзей, сынок. Надеюсь, что я вот-вот увижу их.

На мгновение обратив единственный глаз к Ричарду, он едва ли не по-мальчишески улыбнулся.

– А я помню твоего отца. Наглый был сукин сын. Однако настоящий мужчина, в отличие от тебя. Надеюсь, что и ты получишь по заслугам, горбун.

Ричард Глостер, кивнул капитану, резко взмахнув рукой. Тот шагнул вперед, а Дерри посмотрел вверх, дивясь напоследок красоте звездного неба над головой. Получив удар, он глухо простонал, осел на землю, кашлянул и выронил из руки палку, которая со стуком прокатилась по камням мостовой. И умер, не проронив ни звука.

17

Когда снаружи раздался топот вооруженных людей, Элизабет бросило в ужас. Месяц за месяцем она переживала этот кошмар, белой искрой вспыхивавший в ее груди всякий раз, когда к убежищу приходил священник или бакалейщик. Всякий раз, услышав незнакомый голос или тонкий звон колокольчика, она ощущала прилив черного страха, подсказывавшего ей, что это Ланкастер или какой-нибудь из его лордов явился в аббатство, чтобы убить ее вместе с детьми. Ей снилась пролитая на пол черная кровь.

И теперь, в самом деле услышав лязг железной брони и тяжелую поступь рыцарей, она вскочила, ощущая, как колотится в ребра ее сердце. В крошечных кельях убежища постоянно присутствовали один или два монаха. За месяцы заточения королева успела познакомиться со всеми ними.

Она узнала голос брата Павла – он что-то сказал, и сразу после этого раздался вопль и звук падения тела, заставившие ее нащупать в темноте ночной халат и подпоясаться.

Элизабет спала в одиночестве. Она сразу услышала, как кормилица Дженни завозилась в соседней комнате. Мать королевы, Жакетта, уже была на ногах и тут же появилась в комнате, вся взлохмаченная ото сна.

Не говоря ни слова, дочь показала ей прихваченный со стола длинный нож. Жакетта метнулась в свою комнату и вернулась уже с кочергой в руке. Обе женщины вышли на верхнюю площадку деревянной лестницы и зашикали на Дженни, когда та тоже появилась в коридоре. Они собственными руками затолкали ее назад.

Из дальней двери в коридоре донесся плач одной из девочек. Голос ребенка, вне сомнения, разбудит приглядывающую за ними старую леди, которая между тем совсем оглохла и своим голосом может перебудить весь дом. Прикусив в страхе губу, Элизабет подобралась к верхней ступеньке и осторожно посмотрела вниз – в крошечную прихожую.

Брат Павел лежал у стены – лишившись сознания или мертвый, точно сказать было невозможно. Королева затаила дыхание, а потом вдруг поняла, что знает мужчину, стоявшего к ней спиной. Наконец, Эдуард беззвучно повернулся к ней, хотя, конечно, на самом деле его движение не было бесшумным.

Муж Элизабет обратил взгляд наверх, на нее, смотревшую на него между балясин, просиял лицом и радостно воскликнул.

Королева, тоже следуя его примеру, радостно вскрикнула, хотя ей уже казалось, что она вот-вот потеряет сознание и кубарем скатится вниз по лестнице. Она пошатнулась, попыталась устоять и ощутила на талии руки поддержавшей ее матери, не позволившие ей упасть.

Эдуард, широко ступая, затопал вверх по лестнице, с гордостью разглядывая собственную супругу.

– Ну вот, разбудил тебя, – со смехом произнес он, и Элизабет лихорадочно уцепилась за свои опасения.

– Эдуард, я не знаю… так что, все закончилось? – спросила она. Однако, к ее смятению, ее король, этот рослый богатырь, по-прежнему улыбаясь, покачал головой:

– Нет, любимая. Пока это только первая часть. Тем не менее Лондон принадлежит мне, и я могу забрать вас отсюда. На сегодня нам хватит этого, правда? Ну и где же мой сын, Элизабет?

– Я назвала его Эдуардом, – ответила женщина. – Дженни! Принеси мне ребенка. Я окрестила его в аббатстве.

Явилась кормилица, триумфально поднимая запеленатого младенца. К ее чести, молодая женщина сперва посмотрела на Элизабет, взглядом спрашивая ее разрешения. Та кивнула, подавляя в себе печаль оттого, что муж, даже не обняв ее, хочет взять на руки сына.

Не обращая внимания на пробежавший по ее лицу отпечаток разочарования, Эдуард поднял мальчишку в воздух, с восторгом или даже с благоговением разглядывая морщинистую крохотную мордашку. Он никогда еще не видел своего сына.

– Света мне, девушка! – обратился Йорк к кормилице. – Принеси-ка сюда тот светильник, ладно? Больше света, чтобы я мог увидеть своего сына… Здравствуй, мой мальчик. Эдуард, принц Уэльский, будущий король Англии… Ей-богу, Элизабет, я так рад тому, что вижу его целым и здоровым! Генри Ланкастер возвратился в Тауэр, а я вернул себе жену и сына.

– И своих девочек, – напомнила королева. – Твоих трех дочерей.

– Ну конечно, любимая! Приведи их ко мне. Я потискаю этих девчонок и расскажу им о том, как скучал без них.

Эдуард уже заметил, что жена его постепенно раздражается. Он попытался сдержать свое собственное недовольство, однако эта женщина мешала ему это сделать – своим неподвижным лицом и округлившимися глазами. Он по опыту знал, что такое выражение предвещает ссору, и посмотрел на брата. Ричард, оставаясь у подножия лестницы, с мрачной миной созерцал счастливое воссоединение семьи.

Оба брата уже не могли вспомнить, когда спали в последний раз. Близился рассвет, и с точки зрения младшего Йорка, на сегодня с него было довольно насилия и раздоров. Он хотел спать.

– Ты переберешься ко мне на ту сторону, – сказал Эдуард жене. – Я выставил Генри из его покоев.

– Значит, ты в первую очередь направился к нему? Не подумав о том, что я, как узница, томлюсь в этом холодом доме?! – возмутилась Элизабет.

Выдержка вдруг оставила ее мужа – он слишком устал для того, чтобы объясняться с женой и льстить ей. Бросив на нее холодный взор, он передал младенца замершей около него кормилице.

– Я поступил так, как счел нужным, Элизабет! Боже мой, ну с какой стати ты… Нет, сегодня я слишком устал, чтобы спорить с тобой. Пусть ко мне приведут девочек, а потом мои люди переведут вас во дворец. Сегодня ты будешь спать в лучшей постели…

Король не сказал, что присоединится к ней, и его супруга только кивнула, ощущая в душе холодную ярость, рожденную не понятной ей самой причиной. Она целый век тосковала по нему. И вот он явился, снова стройный и молодой, только для того, чтобы повидать своего сына, словно все это время совсем не нуждался в ней. Она даже не подозревала, что он способен так глубоко ранить ее.

Три девчонки, вылетев из своей комнаты, облепили ноги отца, с обожанием глядя на него. Полные восторга слезы на юных личиках несколько приободрили Эдуарда. Тем не менее он зевнул – его уже мутило от усталости, и он готов был рухнуть на пол и уснуть, не сходя с места.

– Да, я тоже рад видеть вас… да-да, всех-всех, конечно! Какими хорошенькими вы стали! А теперь девочки, мне пора, я должен ненадолго оставить вас.

Две самые младшие принцессы тут же захлюпали носами при одном упоминании о том, что папа снова оставит их. Однако Эдуард строго посмотрел на выведшую девиц няню, так и застывшую с беззубой улыбкой, глядя на своих подопечных. Поймав на себе его взгляд, женщина немедленно избавилась от благостной улыбки и прибрала девочек к юбке.

– Пойдемте к себе, мои дорогие, – едва ли не прокудахтала она. Кормилица Дженни присела в реверансе и тоже отправилась собираться с маленьким принцем на руках.

Король неловко посмотрел на жену. Шум и суета, связанные с его появлением, уже улеглись. Возле двери внизу пошевелился брат Павел, мелькнув ярким синяком на месте лишившего его сознания удара.

Эдуард взглянул вниз без сожаления, когда тот поднялся на ноги.

– Благодарю тебя, – молвил Йорк, бросая вниз золотую монету.

Однако брат Павел в упор смотрел на него, и монета, промелькнув воздухе, упала на камень с глухим звоном.

Король утомленно вздохнул – ему было тяжело даже стоять.

– Я оставляю тебе дюжину стражников. Идите во дворец, когда дети будут готовы.

– Да, Эдуард. Я приду, – ответила Элизабет. – Я найду тебя в твоих покоях.

Ее муж спускался вниз куда более тяжелым шагом, чем поднимался вверх по лестнице. Ему пришлось пригнуть голову, чтобы пройти под низкой притолокой крепости, служившей Убежищем. Быть может, поэтому он задержался на пороге и, уже оставшись в одиночестве, снова шагнул обратно для того, чтобы опять подняться по лестнице и крепко обнять жену, уткнувшуюся носом в его плечо.

К собственному удивлению, Элизабет зарыдала, а он, улыбаясь, отодвинулся и поцеловал ее, а потом снял перчатку и открыл темную, в разводах грязи, ладонь – больше пригодную к смертоносному удару, чем к ласке. Однако женщина не отдернулась, когда он смахнул слезинку с ее щеки.

– Вот так, любимая, – проговорил король. – Я вернулся домой, и все опять хорошо, так?

– Если б тебе только не нужно было снова сражаться, Эдуард, – отозвалась Элизабет. Ее муж отвел глаза:

– Нужно. На какое-то время мне нужно превратиться в пылающую ветвь. А потом будет мир, обещаю тебе.

Заглянув в глаза Эдуарда, его супруга увидела в них жестокую решимость. И поежилась, вопреки себе самой… понимая, что вражда в его глазах направлена не против нее.

* * *

Эдуард очнулся от тяжелого сна, обнаружив, что, пока спал, вспотел так сильно, словно сражался или бежал целый час. Йорк знал, что лежит в той же самой кровати, в которой прошлым вечером находился Генрих, когда он разговаривал с ним. Он не помнил, как рухнул в нее, как сбросил половину доспеха, уснув в другой, врезавшейся в тело половине. Солнце либо еще вставало, либо уже закатывалось – спросонья он не мог понять этого. Судя по собственным ощущениям, король не удивился бы, если б оказалось, что он проспал целый день, однако усталость еще не оставила его. Он почесался и скривился от запаха собственного тела… Надо бы приказать наполнить ванну.

Услышав чью-то торопливую поступь, он поднял голову и мельком заметил тут же исчезнувшего из его поля зрения слугу. Застонав, Эдуард откинулся на спину. Может быть, он подхватил какую-нибудь болезнь?

Голова его была ясной, желудок – пустым. Еще в изгнании дав себе в присутствии брата клятву не прикасаться к плоду лозы, хмельному и ячменному зелью, пока не вернет свое королевство, он покамест не намеревался нарушать ее. Клятва эта, подобно волосам Самсона, сделалась его талисманом, и он не был готов преступить ее в то время, когда ему еще предстояла встреча с дышащими гневом Уориком, Монтегю, Оксфордом и Эксетером.

Эдуард сел при мысли о том, что теперь обладает и парламентом. Он может приказать освободить герцогов Норфолка и Саффолка. Каждый день укрепляет его положение и ослабляет позиции его врагов. За исключением одного фактора. Маргарита Анжуйская непременно высадится в Англии вместе со своим сыном. Похоже, что об их грядущем прибытии ведала вся страна, хотя никто из англичан не мог сказать, когда и в каком месте ее благородная ножка ступит на английскую почву. Эдуард понимал, что не может оставить без внимания мать и сына. Маргарет уже случалось выручать своего мужа.

Однако наличие у Уорика такого войска превращало ее высадку в опасный мятеж, способный охватить весь юг страны и даже разрушить стены Лондона…

Услышав шаги дворецкого, Эдуард приподнял голову. Тот опустился на одно колено в дальнем конце опочивальни и склонил голову.

– Ваше Величество, – проговорил он, – лорды Глостер и Кларенс имеют удовольствие ожидать вас в приемном зале.

– Точнее, имели удовольствие оказаться слишком нетерпеливыми, – поправил слугу из-за спины только что вошедший вместе с Джорджем Ричард. – Выбирай, как тебе лучше.

Дворецкий в смущении поднялся на ноги, но Эдуард движением руки отослал его прочь.

– Сейчас утро, вечер или следующее утро? – вялым тоном пробормотал он.

– Утро Страстной пятницы, братец, – сообщил герцог Глостер. – И мы с тобой расстались всего несколько часов назад. Значит, ты все-таки заснул? Надеюсь, ты сумел немного отдохнуть и восстановить собственные силы, потому что у меня есть новости для тебя.

– Я вот-вот умру от голода, и не сомневаюсь в этом, – заявил Эдуард, зевнув. – Рассказывают, что в этом дворце есть кухня. Распорядитесь, чтобы мне прислали оттуда что-нибудь съедобное, пока я еще не превратился в тень.

Он улыбнулся братьям, а потом встал и протянулся, словно мастиф, заодно стащив с себя одно из оплечий, с которым не совладал ночью.

– Вот эта штуковина портила мне весь сон. Мне снилось, что меня ударили в плечо копьем.

Ричард покачал головой:

– Нельзя говорить подобные вещи, брат. Тем более сегодня, в тот день, когда Христос принял свою рану от копья… Значит, мне придется подождать, пока ты оденешься и поешь?

Эдуард вздохнул:

– Нет… Ладно, рассказывай. Неужели король Генрих умер сегодня ночью?

Глостер вопросительно поднял бровь, и король усмехнулся:

– Что еще могло заставить тебя ворваться ко мне в подобной спешке? – Он по очереди посмотрел на братьев. – Ну, так что?

– Армию Уорика видели, Эдуард, на пути на юг. Они придут в Лондон к концу завтрашнего дня, – сказал Ричард.

Старший из братьев на мгновение опустил взгляд и задумался.

– Похоже, он не очень торопится. А не затем ли он задержался, чтобы взять стенобитные орудия? Наверное, так. Мой старый друг, как вы, кажется, помните, любит длинные пушки. Он всегда больше доверял им, чем людям, находящимся у него под началом. Значит, он рассчитывает, что я спрячусь за стенами этого прекрасного города…

Он вновь посмотрел на своих братьев чистыми глазами и с широкой улыбкой.

Ричард усмехнулся, увидев перед собой мужчину, которым за полгода сделался его старший брат из прежнего бледного пудинга.

– И ты не станешь прятаться за ними, – предположил самый младший из Йорков.

– Нет, брат мой. Не стану. Я выйду навстречу им. И ты будешь командовать моим правым крылом, моим авангардом. Я возьму на себя центр, а ты, Джордж… – монарх посмотрел на брата в упор. – Если хочешь, прими на себя командование моим левым крылом. Это честь, Джордж. Ты готов к ней?

– Сколько там у тебя, говоришь, десять тысяч? – слабым голосом проговорил Джордж Кларенс, и Эдуард заметил бисеринки пота, проступившие на его лбу. Он был готов пожалеть этого парня, однако терпение в отношении этого малодушного человека еще не вернулось к нему. Эдуард переживал его измену тяжелее, больнее, острее и глубже, чем измену Уорика.

– Не беспокойся, Джордж, перед уходом я еще успею наскрести в Лондоне горстку бравых парней! – пообещал король младшему брату. – А потом я должен еще раз короноваться в соборе Святого Павла, дабы это увидел весь народ. Так что ты получишь отличных ребят под свою руку.

Герцог Кларенс судорожно сглотнул и поднес ко лбу дрожащую руку, чтобы перекреститься. Он видел, что оба брата находятся в каком-то буйном безумии, и уже не сомневался в том, что оно погубит их всех.

– Эдуард, я же сказал тебе: у Уорика в два или три раза больше людей, чем у тебя. И точное число их известно только самому Уорику и его казначею. Неужели… – В голову Кларенса пришла страшная мысль, и голос его сделался напряженным. – Неужели ты не веришь мне… тем сведениям, которыми я располагаю? Я попросил прощения за то, что нарушил данное мной слово. И, как уже обещал, со временем искуплю свою вину. И я начал это делать, присоединившись к вам у Ковентри. Я привел с собой три тысячи человек, набранных в моих городах и деревнях, снаряженных на мои деньги. Или ты будешь отрицать и это?

Король взирал на герцога Кларенса с каменным выражением на лице, и тот не вынес его оценивающего холодного взгляда.

– Если ты не можешь верить мне лично, поверь хотя бы моим словам! Я не преувеличиваю! Крестом Господним клянусь тебе в том, что у Уорика именно столько людей, сколько я тебе сказал. Целая тьма, Эдуард, тьма, говорю тебе, хорошо вооруженных и закаленных людей! У него…

– Брат, я верю тебе, – прервал его монарх. – Я и мысли не допускал, что ты можешь солгать в таком деле… Тем более что ложь вскроется в тот самый момент, когда наши враги выйдут против нас на поле. Нет, я признаю, что числом армия Уорика и его союзников превышает нашу.

Король коротко глянул на Ричарда, и тот согласно кивнул. Глаза Кларенса заметались от одного брата к другому – он явно недоумевал и не сомневался в том, что отсутствовал при каком-то важном разговоре.

– Как это? – вырвалось у него.

Эдуард пожал плечами:

– Я не отрицаю этих цифр, Джордж. Однако я решил атаковать Уорика. Я попытаюсь вцепиться ему в глотку… и выиграю или же проиграю.

– Ты хочешь выйти против такого множества?! – выпалил Кларенс. – Ты не можешь победить!

– Посмотрим, брат, – помрачнев, сказал начинавший раздражаться король. – Так или иначе, я выведу наших людей против него. Я встану на пути Уорика.

Поведя плечами, он кликнул слуг, приказав им, чтобы его вымыли и накормили, и хлопнул в ладоши, чтобы те поспешали. После этого снова повернулся к по-прежнему стоявшим братьям, к все еще пребывавшему в шоке Джорджу и к Ричарду, испытывавшему некое мрачное удовлетворение, размышлениями над причиной которого Эдуард не стал себя утруждать.

– Левое крыло я отдам лорду Гастингсу, Джордж. Будет лучше, если ты окажешься рядом со мной в центре. Тебя это устраивает? – спросил монарх, и герцог Кларенс послушно, как мальчишка, кивнул.

Все трое прекрасно понимали, что существовал и другой вариант: Кларенс мог остаться в Лондоне. Однако Эдуард не предложил этого, а Джордж не смел попросить. Наконец, король улыбнулся. Хорошее настроение возвращалось к нему.

– Наверное, я еще посплю – может быть, даже до конца дня, – решил он. – Завтра в полдень встретимся на ступенях собора Святого Павла, будете присутствовать при моей коронации. Приведите с собой… епископа Кемпа – не этого Невилла, который короновал меня в тот раз. Ничего хорошего из его коронации не вышло. Нет, на сей раз я прибегну к другим предзнаменованиям. Так что приведите доброго епископа Кемпа и возьмите в Тауэре простую корону, золотой обруч без всяких украшений. Приготовьте к выступлению мое войско, созовите добрых мужей, предпочитающих лично подраться за свою свободу, не дожидаясь, когда это сделают за них другие.

Договорив, Эдуард подошел к окну и попытался рассмотреть город сквозь мелкие стеклышки в свинцовом переплете. Пока он разговаривал с братьями, стало светлее. Суставы его все еще ныли с недосыпа, однако он улыбнулся, увидев, что слуги принесли большую медную ванну, поставили ее перед огнем на каменной решетке и начали наполнять. Быть может, стоит подремать часок-другой в горячей воде, прежде чем вновь вступить в борьбу за свое королевство, рискуя в ней и собственной жизнью, и жизнями своих любимых.

* * *

Когда-то, век назад до того, как по нему волной прокатилась Черная Смерть, Уэймут был крупным портом. Тогда половина его населения перекочевала в ямы с негашеной известью, и город с тех пор не вернул себе прежнего благосостояния. И это послужило одной из причин, побудивших Эдмунда Бофорта, герцога Сомерсета, выбрать его местом высадки Маргарет. В такой дали от Лондона не было шпионов, а на тот случай, если б таковые нашлись, Эдмунд выслал на единственную ведущую на восток дорогу своих людей с арбалетами в руках и черными платками на лицах. Инструктируя их насчет нужных мер, он не испытывал никаких угрызений совести. Сомерсет прекрасно понимал важность порученного ему дела. Стоя на городском причале, он вглядывался в мрачное море, пытаясь заметить на нем корабль, как делал уже целую неделю. Однако каждый день заканчивался разочарованием, и герцог понемногу начинал отчаиваться.

Новости редко посещали этот уголок, далекий от всех северных городов. Сомерсет располагал всего двенадцатью сотнями людей для охраны Маргариты Анжуйской и ее сына. Однако несколько дней назад из Лондона прискакал гонец, сообщивший ему о высадке Йорка. В потребовавшемся забавном обмене паролями и отзывами Бофорт угадал руку Дерри Брюера, однако новости заставили его забыть о собственном недовольстве. Эдуард Йорк и Ричард Глостер вернулись в Англию так, словно сам Бог сперва убрал их куда-то подальше, а потом передумал и возвратил домой.

Отец Сомерсета пал на поле брани возле Сент-Олбанса, у трактира под названием «Замок», до последнего вздоха защищая короля Генриха и дело Ланкастеров. Титул перешел тогда к его старшему брату – доброму человеку, не изменившему династии. Однако Йорки казнили его, и сделал это человек, которого Эдмунду рекомендовали избегать, если он не может назвать его своим союзником: Джон Невилл, лорд Монтегю, брат Уорика. Сама мысль о том, что он, Эдмунд Бофорт, может оказаться на одной стороне с этими карманниками и сукиными сынами, была отвратительной и невозможной. И тем не менее так и случилось – а он оказался герцогом, потому что его отец и брат были убиты, оказавшись на стороне проигравших.

Сомерсет ощутил шелковое прикосновение печали, подумав, что напрасно вернулся домой из Франции. Он мог бы оставаться там в мире и покое, если б не соблазнившая его новость о том, что Йорк, наконец, изгнан, что он бежал вместе со своим братом герцогом Глостером. Вернувшись в Англию, Эдмунд не удержался от слез, полагая, что жуткий и мрачный период его жизни, наконец, завершился. И что же? Вот он теперь стоит на берегу, ожидая корабль, а с ним – остатки своей надежды.

Бофорт смотрел на темнеющее море. Золотое солнце опускалось за его левым плечом, и он поворачивал голову из стороны в сторону, пытаясь что-нибудь углядеть в морской дали. И когда там что-то мелькнуло, герцог немедленно заметил эту искорку, поймавшую один из последних солнечных лучей. Была ли то медяшка на поручне или лампа из дутого стекла, сказать было трудно. Эдмунд Бофорт перекрестился и поднес к губам висевшую на его груди на цепочке монету. Она принадлежала его отцу, а потом – его брату, и прикосновение это соединяло его с безвозвратно ушедшими родными.

– Зажигайте, – приказал он своим людям. Они подняли от земли на дубовом рычаге железную корзину, плотно набитую политой маслом соломой. К корзине поднесли горящую тряпку, и над нею взвился факел, немедленно сдутый ветром футов на шесть вбок. Все, кто имел глупость смотреть на огонь, на какое-то мгновение ослепли, но Сомерсет не отводил глаз от воды и с улыбкой, наконец, разглядел военный корабль, галсами приближавшийся к берегу. На борту заметили его сигнал и были готовы увидеть его. Великое облегчение для тех, кто находится возле столь коварного, погубившего многих берега.

Бофорт призвал к себе своих капитанов и приказал им выстроить людей ровными рядами на причале. Он держал при себе сорок лучников. С луками в руках они уже стояли навытяжку, да и все остальные были вышколенными солдатами, а не сельскими мальчишками и пахарями, получившими в руки кусок острого металла. Это был почетный караул, которому предстояло доставить королеву Маргарет и принца Эдуарда Уэльского назад в Лондон. Люди Эдмунда должны были защитить эти две жизни ценой собственных, если потребуется.

Кулак Сомерсета сам собой сжался при этой мысли. Семья его уже дорого заплатила, если такие вещи вообще можно измерить. У него не было сына, что постоянно смущало герцога. И если он падет, линия его отца навсегда прервется. Он ненавидел этих Йорков, собственным честолюбием погубивших и замаравших стольких людей, заплативших великую цену, в то время как им самим не хватало духовного роста для того, чтобы просто оглянуться по сторонам и понять, что они натворили. Ощущение это сжигало Эдмунда Бофорта, едва находившего в себе силы жить.

На его глазах французский корабль поднял цвета Ланкастеров, сбросил паруса и перешел в дрейф примерно в полумиле от берега. Солнце уже закатилось, сгущалась ночная тьма, и Бофорт, напрягая зрение, со вздохом увидел, как спустили шлюпку и зашевелились белые полоски весел.

Поднималась волна, и крепнущий ветер сдувал с нее брызги. Нетрудно было представить, что видят люди с воды: черный, как уголь, берег за зажженным Эдмундом маяком – одинокой искоркой в этой тьме. Сомерсет понял, что французский капитан предпочел поставить корабль на якорь, чем рисковать, подходя к берегу. Возможно, такое решение действительно было оправданно, если учесть, кого он везет. Сомерсет дождался мгновения, позволившего ему убедиться в том, что шлюпка везет якорь, а не тех, кого ему поручено доставить и сопроводить. Он прислушался, рассчитывая услышать шумный всплеск, однако звук потерялся за воем ветра.

– Можно отдыхать, джентльмены, – обратился герцог к капитанам. – Оставьте здесь пару парней, а я возвращусь в гостиницу. Не думаю, что они станут высаживаться при такой волне. Возвращайтесь на берег к рассвету. Они высадятся завтра.

Поежившись, Бофорт перекрестился и повернулся спиной к морю. Оно могло взбеситься в любое мгновение: легкий ветерок обретал силу, и небольшая волна быстро превращалась во внушающие ужас стальные валы, своей мощью и яростью способные выбить дух из человека.

* * *

Эдуард был коронован во второй раз в Великую субботу на службе, отмеченной особой краткостью, хотя скамьи в соборе Святого Павла были набиты битком. Он принял золотой обруч, возложенный на его чело епископом Кемпом, достойным клириком, явно взволнованным и державшимся почтительно.

Церковь и прежде поддерживала Йорка и едва ли могла отказать ему в поддержке на этот раз, через считаные месяцы после того, как мирно правивший Эдуард был изгнан изменниками.

Король вышел из храма, дабы предстать перед лондонским людом, и с удовлетворением увидел, что улицы полны народа. Некоторую часть толпы составляли, конечно же, его люди, однако Ричард был доволен, и среди остальных горожан угадывались новые лица, желающие встать в строй и получить оружие.

Однако день шел, и Эдуард начал торопить всех, поминутно раздражаясь и проверяя собственные доспехи, оружие и сквайров. Он двигался и разговаривал так, словно обязан был сию секунду оказаться в пути. Его жену, сына и дочерей благополучно, живыми и здоровыми, доставили из Убежища. Генрих отправился назад в Тауэр, в прежнюю камеру, и голову Эдуарда снова увенчала корона. День удался целиком и полностью.

Теперь оставалось только обнаружить тех, кто восстал против него и изгнал их из страны, до сих пор топтавших дороги его королевства с железом в руках, не имея даже права вступить на эти дороги. С суровым видом король наконец призвал своих людей к порядку. Раздалась команда «Готовьсь!» – она пробежала по шеренгам, взволнованные происходящим лондонские мальчишки подхватили ее, и наконец стало казаться, что приказ этот потряс весь город.

Когда Эдуард водрузился на своего боевого коня, солнце на западе уже клонилось к закату. Проверив плащи и ножны, оба брата короля по обе стороны от него перебросили ноги через спины коней. Он был рад видеть их обоих возле себя.

– Мы прошли долгий путь, – обратился Эдуард к Ричарду.

– Не думаю, чтобы это был конец нашей дороги, но если и так, я знаю, что отец сейчас гордился бы тобой. Как горжусь я. – Ричард Глостер протянул королю руку, и тот, не снимая боевой перчатки, крепко пожал ее. – Бог любит широкие жесты, Эдуард.

– Надеюсь на это, – ответил король, посморев вдоль рядов своего войска, отбрасывавших длинные тени и терпеливо ожидавших, когда Мургейтские ворота вновь распахнутся перед ними. – Откройте ворота, – приказал Эдуард. – Поднимите мои знамена. На Йорк!

18

Приняв окончательное решение, Уорик почувствовал, что без колебаний может вести свое войско по Большой Северной дороге на Лондон. Если в его душе еще оставались какие-то остатки верности Эдуарду Йорку, или Ричарду Глостеру, или даже этому дураку-зятю Джорджу Кларенсу, он расплатился с ними до конца, до последней монеты, позволив им уйти от него в Ковентри. Голова его просветлела. Прошлое было вычеркнуто из памяти, в которой оставалось только то, что ждало впереди. Графом владело приятное чувство, он ощущал себя подобием корабля с перерубленным якорным канатом, вырвавшегося на свободу. Все прошлое превратилось в пепел. Он понял это.

Только дурак будет строить планы на будущее перед встречей с Эдуардом Йорком на бранном поле, так что Ричард Уорик не предавался этому занятию. Он располагал внушительным войском и вез с собой отличные пушки, отлитые в мастерских Ковентри, которые па́рами везли пони. Его войсками командовали закаленные в боях командиры – Эксетер, Оксфорд и Монтегю. Граф знал, что они не дадут Йоркам пощады, даже если те попросят об этом.

Но этого приказа он отдать не мог. При Таутоне Эдуард запретил брать пленных и отправил на смерть выживших в том великом побоище. Воспоминание это… снег и земля, куда ни глянь, залитые кровью… до сих пор терзало Уорика. Иногда это кровавое поле снилось ему, и он просыпался, неведомо от кого защищаясь руками. Он знал, что его люди без колебаний выполнят такой приказ. Убивать легче, покоряясь беспричинной жестокости… куда легче, чем сдерживать себя, повинуясь рассудку. Граф мог приказать отбросить всю сдержанность, дать себе полную волю.

Когда он проявлял кротость, когда был добрым, последствия всегда обращались против него. Когда, стоя рядом с Эдуардом, Уорик не позволил ему убить короля Генриха, Маргарет воспользовалась этим и превратила своего мужа в символ, так что вся страна восстала против Йорков. Когда Эдуард был у него, Уорика, в плену и он не отправил его на плаху, результатом этой доброты стала реставрация Йорка и его изгнание. Поговаривали даже, что старый герцог Йорк вышел из замка Сандал для того лишь, чтобы спасти отца Уорика, и в результате столь доблестного и полного мужеской дружбы поступка погиб… Головы обоих были выставлены рядом на железных пиках. Почти два десятка лет любое проявление милосердия или чувства чести приводило к несчастью. А отрицание возможности выкупа пленных, убийство обезоруженных побежденных, открытое наслаждение кровопролитием приносило победу за победой.

Ричард Уорик не мог вернуть назад те безумные мгновения, которые остановили его руку при Ковентри. Они стали платежом за прошлую верность, и былые долги оказались выплаченными сполна.

Если тень его отца все еще следит за ним – Уорик надеялся, что это не так, – дух старого графа будет доволен. Большая Северная дорога была заново отремонтирована, и, пустив рысью своего коня, Ричард наслаждался чистым воздухом.

Он словно заново родился. На войне прошло больше половины его жизни, и сражения с походами, как ржавчина, источили его душу, принизили ее. Ричард устал воевать. Поначалу его удивляло, что он не может догнать Йорков на дороге, а потом граф понял, что Эдуард бросился к городу, перенапрягая силы своих людей ради того, чтобы попасть в столицу. Осознав, какой превосходный шанс был упущен, Эксетер погрузился в холодную неприязнь. Молодой герцог не смел нападать на самого Уорика, однако постарался, чтобы его неудовольствие и презрение стали известны в войске, и теперь половина колонны шептала, что Ричарду следовало остановить Йорка у Ковентри и не выпускать его. Уорику оставалось только желать всякого блага тем, кто так крепок задним умом и в точности теперь знает, как оно было и как именно следовало поступить. При всем понимании собственных ошибок, он прекрасно знал, что вести войско – значит войти в темную комнату, а потом попытаться отбиться от того, кто встретил тебя в темноте и втащил внутрь. Чувство ответственности за жизни тысяч человек представляло собой некую комбинацию нераздельно перемешанных между собою трепета, гордости и мрачного сожаления. Победы принадлежат полководцу, но и поражения принадлежат ему же. И тем не менее граф не был готов расстаться ни с одним мгновением своей судьбы.

Солнце неторопливо опускалось к горизонту, суля скорую теплую и ласковую весну, отрицавшую всякую зимнюю непогоду, превращавшую ее в какое-то смутное воспоминание… как если бы зимы не было вообще. Однако для солдат и их командиров весна всегда становилась предгрозовым временем. Начиналось время походов и сражений, когда восставшие от зимней спячки войска сгоняли накопившийся жирок крепкими ударами и длинными милями, отмеряемыми собственными ногами. Возле стен Лондона они окажутся уже затемно, и поэтому Уорик велел протрубить остановку колонны. Они стали лагерем к северу от городка Барнет – чтобы люди могли поесть, а некоторые из офицеров даже выспаться в настоящих кроватях, а не на подсохшей земле. Однако Эксетер выслал дозорных и начал организовывать ночные караулы. До Лондона оставалось всего восемь десятков миль – достаточно близко для форсированного марша и внезапной атаки.

Врасплох их не застанут.

Настала полная темнота. На невероятно чистом небе, совершенную черноту которого вот-вот должна была нарушить восходящая луна, зажглись звезды. Первые роты уже получили свой харч из походных кухонь, а оставшиеся с оловянными котелками в руках становились в очереди – у них уже подводило животы. Тут на южном краю лагеря поднялся шум, заставивший стоявших с разочарованием посмотреть на котлы с варевом и высокие, в рост человека, штабеля буханок. Крики становились все громче, а область, откуда они доносились, – все шире, и ожидавшие пищи, ругнувшись, оставили свои надежды и бросились к тем местам, где находилось их снаряжение и доспехи. Капитаны с сержантами уже носились вдоль шеренг, выкликая:

– Стройтесь квадратами! Квадратами! Скорее!..

Ощутив невольную дрожь, Уорик поднялся в седло и буркнул слова благодарности сквайру, придержавшему в темноте его коня и направившему его ногу в стремя. Отчасти так было потому, что подчиненным следует доверять – Ричард знал это. Располагая таким количеством людей, он имел возможность придерживать резерв позади трех главных полков. Уорик был при Таутоне и видел, как в нужный момент герцог Норфолк нанес удар во фланг. Резерв – если он есть – нужен для того, чтобы использовать его там, где он необходим больше всего. У графа был резерв – его собственные шесть тысяч, в то время как Монтегю, Эксетер и Оксфорд перегораживали дорогу тремя большими полками, столь же многолюдными, как и его собственный. Однако перед его собственным взором продолжали вспыхивать яркие воспоминания, и Уорик снова поежился. За прошедшие годы он успел забыть некоторые эпизоды, однако они все-таки впечатались в его память, наполняя ее злыми предчувствиями. Ночное сражение двух крупных армий. Жуткая тьма, полная стрел, дыма и металлических лезвий, когда воинское мастерство ничего не значило. Приняв шлем от сквайра, Ричард сглотнул и застегнул пряжку под подбородком, чтобы шлем не слетел с головы. Он был готов к бою. Несмотря на то что было темно и Уорик вместе с конем находился позади передовых линий, он приказал поднять собственные знамена и услышал, как тяжелые, расшитые полотнища, словно крылья, захлопали за его спиной.

* * *

Эдуард не рассчитывал обнаружить войско Уорика у Барнета, так близко к Лондону. К этому времени он успел отойти от стен всего на пять миль. Можно было подумать, что передовые дозорные прискакали к нему с известием о преградившей им путь большой армии сразу же, как только его войско вытянулось из города. Они выходили на закате, и Эдуард намеревался пройти по широкой дороге миль десять-пятнадцать, а потом стать лагерем и накормить людей. Погрузившись в размышления, он дал волю коню и едва заметил герольдов, присланных шедшим впереди Ричардом и замыкавшим колонну лордом Гастингсом. Оба всадника терпеливо дожидались приказов короля.

Переходить в нападение во тьме, тем более когда впереди находился такой мастер оборонительных действий, каким Уорик зарекомендовал себя при Сент-Олбансе… Мог ли он подготовить свою позицию? Даже за несколько часов граф мог выкопать одну-две траншеи, способные погубить кавалерию и укрепить их валами, чтобы прикрыть своих стрелков от ответного огня. Эдуард запустил руку под обшитую тканью кожаную подбивку своего шлема и почесался. Кожа зудела от нервного напряжения, и он удивился – неужели с ним так было обычно? Так или иначе, он не отступит.

Монарх вышел из Лондона затем, чтобы дать сражение, и обнаружил врагов, терпеливо ожидавших его.

– Слушайте мой приказ, джентльмены, – обратился он к обоим герольдам, и все, кто мог слышать его, невольно повернулись к королю, нарушая строй и сбиваясь с ноги. – Я не стану начинать битву во тьме. Прикажите людям, чтобы перед рассветом все были на ногах, готовыми к бою. Я построю полки настолько близко к неприятелю, насколько это окажется возможным, чтобы напасть на врагов с первым светом. Никаких факелов. Никаких звуков. Я не хочу, чтобы они навели пушки на наш лагерь. А когда они вступят в битву, пощады не предлагать, выкупа не брать. Я не намерен еще раз встречаться с этой сволочью.

Кое-кто из окружавших Эдуарда закаленных солдат отозвался на эти слова одобрительным ропотом или ухмылкой. Прочие передавали приказ из уст в уста тем, кто не мог его услышать, так что весть поползла во все стороны. Тем не менее шествие продолжалось. Дозорные выезжали на три мили вперед и возвращались назад галопом.

Эдуард принял решение остановиться и отдал своим людям приказ, когда его авангард отделяли от войска Уорика всего полчаса марша по ровной дороге.

Войско Йорка прошло по тихим улочкам Барнета в бодром, но задумчивом расположении духа. Весть о том, что уже утром их ждет встреча и сражение с огромным войском противника, быстро разошлась по рядам. Смешки раздавались нечасто, разговоры притихли, часто сменяясь негромкой молитвой.

Войско Уорика стояло за городом поперек Большой Северной дороги, обрамленное далеким частоколом факелов.

Быть может, это свидетельствовало о том, что его командиры не боятся внезапной вылазки из Лондона, или же о том, что опытные полководцы не хотят, чтобы Йорк впотьмах наткнулся на них.

Вокруг царила темная ночь, укрывавшая равнину, на которой торчало лишь несколько деревьев посреди зеленых изгородей. Дорога то плавно шла под уклон, то снова поднималась по мере продвижения войска. Оценивая рельеф, Эдуард рассудил, что мили до врагов будет довольно. Отдав приказ, он скривился, услышав громкие крики, с которыми его повеление распространилось по колонне. Люди перестраивались с шумом и лязгом, всякий сержант и всякий капитан собирал своих солдат, ставя их в ряды по одному и отчаянно костеря отставших, громко разыскивавших своих друзей. Вокруг царил полный хаос, и Эдуард почти ничего не видел: он мог только слышать и радовался тому, что Уорик не рискнул напасть на него в такой час. Тем временем показалась луна, которая медленно поползла вверх по небу. Даже ее узкий серпик кое-как рассеял тьму.

Эдуард получил возможность похвалить себя за предусмотрительность, заставившую его запретить капитанам зажигать факелы, когда в миле от него прозвучал первый пушечный выстрел – звук, сопровождавшийся вспышкой огня. Король не видел ядра и не слышал, куда оно угодило, однако необходимость провести ночь под обстрелом вдруг показалась ему непереносимой.

– Призовите моих капитанов – только тихо, – сказал он герольдам. – Пройдите по всему войску и пришлите ко мне их всех.

Он отдал приказ дюжине вестников, тут же растворившихся в темноте и обошедших всю колонну, так что прошло совсем немного времени, и перед ним предстала сотня озабоченных капитанов, окруживших короля в ожидании его приказов. На севере три пушки отрыгнули языки пламени, и все напряглись или перекрестились. Неподалеку, ярдах в двухстах, раздался глухой шлепок, и оттуда донеслись крики испуга или боли, немедленно затихшие под шиканье окружающих. Эдуард гневно мотнул головой – как если б собирался немедленно перейти к нападению – и сказал:

– Здесь оставаться нельзя.

Трудно было в такой темноте рассудить, согласны с ним его капитаны или нет. В их положении было безумием зажечь факел и дать врагам прицелиться. Ночь оставалась темной, и Эдуард говорил, обращаясь едва ли не к пустоте:

– Мы можем и отступить, однако я предпочитаю передвинуться вперед. Если мы сумеем не поднять шума, они целую ночь останутся в неведении насчет того, где мы находимся. Мы будем спать крепким сном, а они будут попусту изводить свой порох.

Король дождался, пока капитаны дружным шепотом одобрили его приказ, понимая, что он никак не может увидеть их кивки.

– Только молча, ребята, – сказал Эдуард. – Если они обнаружат, что мы ушли, то сменят прицел. Если это понятно, возвращайтесь к своим людям, и пусть они имеют в виду, что я сдеру шкуру со всякого, кто поднимет шум. Идем на полмили вперед, джентльмены, после чего все могут лечь и отдохнуть. Сохраняйте полковой строй, чтобы прямо с утра мы могли пойти в атаку. А сейчас приказываю – вперед. Не торопясь и неслышно. Не торопясь и неслышно.

Его опытные командиры не возражали, а некоторые даже посмеивались при мысли, что они будут отдыхать, слушая свист пролетавших над головой вражеских ядер. Однако выгода такой позиции была обманчивой. По правде говоря, шансов поспать у них было немного.

– С первым же светом переходим в атаку, – пообещал Эдуард.

Переместить в ночной тьме десять тысяч бойцов сложно само по себе, хотя открытого сопротивления этой идее заметно не было. Никто не хотел дожидаться, пока прилетевший каменный или железный шар проломит брешь в их рядах. Шеренга за шеренгой осторожно продвигалась вперед, рассчитывая на то, что идущие впереди способны отсчитать восемь сотен и восемь десятков ярдов. В конечном итоге Ричард Глостер заметил впереди длинный пригорок, находящийся примерно в пяти сотен шагов от факелов, ограждавших стан графа Уорика. Расстояние это едва превышало длину полета стрелы, да и сам пригорок был совсем невысоким. Уорик не замедлил бы колонну на марше, и все-таки за ним можно было уснуть, расположившись на весенней траве между кочек и кустиков, предоставив свое тело ползающим во тьме насекомым.

Пушечная пальба продолжалась всю ночь, и ядра благополучно пролетали над головами лежащих. Выстроенное тремя большими полками войско Йорка ожидало утра.

* * *

Сильное волнение на море не смущало Маргарет. Она с удовольствием еще раз ощутила, что может не страшиться разгула стихии, а также что ее сын чувствует себя подобным образом и раскачивающаяся палуба и валящие с ног порывы ветра никак не влияют на него. Вчера вечером королева собственными глазами увидела этот зажженный специально для нее факел, и сердце ее запрыгало от восторга. Однако, когда речь зашла об управлении судном, капитан начисто отказался следовать ее приказам, и Маргарет пришлось с разочарованием наблюдать за тем, как моряки заносили якорь. Берег был совсем рядом! Она, пожалуй, могла бы доплыть до него. За многие проведенные в изгнании годы ей приходилось претерпевать множество мелких неудобств и откровенных унижений. Опальная королева познала бедность и долги, а также позор полной зависимости от щедрости другого человека, которому в любой момент мог сделаться безразличным сам факт ее существования.

Так что последняя ночь оказалась самой трудной из всех – рядом со скрывшимся во тьме берегом Англии, после того как для нее зажгли сигнальный свет, рядом с капитаном-французом, не пожелавшим слушать ее просьб до того, как встанет солнце.

Всем не спалось, а к тем, кто засыпал, приходили дурные сны. Сын королевы, Эдуард, основную часть ночи провел на ногах и даже сумел пофехтовать с одним из посланных королем Луи рыцарей. Топот железных башмаков по палубе над головой пробудил от дремоты Маргарет, прилегшую не раздеваясь в душной каюте.

Наконец, в это помещение пробился серый и неяркий утренний свет – скорее лишь бледный отблеск рассвета, заставивший дыхание королевы заторопиться. Сначала, подозвав к себе служанку, чтобы та зашнуровала ее ботинки, еще розовая после сна Маргарет вышла на палубу – и сразу же поежилась под пронизывающим ветром. За ночь волнение улеглось, капитан встретил ее улыбкой, и шлюпка уже была спущена на воду.

В эту рассветную пору берег окутывал туман, клубившийся под дуновением морского ветра, открывая то зеленое, то белое пятно на берегу – так пляшущая деревенская девчонка задирает юбку, показывая белые ноги. Маргарет улыбнулась. Какой же молодой она была, когда впервые увидела этот берег – первый в ее жизни берег, не принадлежавший Франции!

– Дай мне руку, мама, – сказал стоявший рядом с ней Эдуард, протягивая ей ладонь. – Волнение еще не совсем улеглось… Так говорит капитан Серсе.

Маргарет позволила своему юному, но сильному сыну сопроводить ее до проема в борту, за которым на воде раскачивалась шлюпка. Перспектива пересаживаться в нее казалась не слишком ободряющей, однако королева заставила себя улыбнуться и легким поклоном головы поблагодарить капитана, показавшегося ей надутым ничтожеством.

Эдуард спустился первым и, уже стоя в шлюпке, помог Маргарет благополучно сойти в нее. Проявив заботу о матери, он убедился в том, что та надежно устроилась, и только после этого принял спущенные сверху несколько сундучков, выданных ей в помощь Людовиком. Один или два из них, насколько знала Маргарет, были полны кошельков. Она надеялась, что деньги ей не понадобятся, однако после долгой бедности присутствие их грело ей сердце.

Наконец ее сын занял свое место. Шлюпке предстояло в тот день совершить еще с полдюжины рейсов, чтобы доставить на берег все их пожитки и сквайров, охранявших сундуки на палубе и провожавших принца Уэльского печальными глазами, словно их забыли на корабле. Впрочем, важнее всего было высадить Маргарет. Она пыталась разглядеть в тумане приближавшийся причал. На нем толпились солдаты, и сердце ее невольно сжалось от страха, хотя Сомерсет высоко выставил собственные знамена, чтобы ободрить прибывших. Бофорт – человек надежный, подумала королева. Как прежде были его отец и старший брат. Война забрала слишком многих, погубила столько семей… И Маргарите Анжуйской оставалось только надеяться, что она вернулась домой для того, чтобы увидеть конец долгой войны.

На краю причала были выложены каменные ступеньки. Эдуард легко перепрыгнул на них, а затем протянул руку матери. Французские матросы сложили весла и расслабились, отдыхая. Маргарет поднялась и увидела перед собой ожидавшего ее герцога Сомерсета, показавшегося ей таким симпатичным в своем доспехе.

– С благополучным возвращением, миледи, – произнес Эдмунд Бофорт, опустившийся на одно колено и склонивший голову, когда королева выбралась на причал и впервые за десять лет, едва ли не день в день, ощутила английскую почву под своими стопами.

19

Ночью на поля лег густой туман, чем-то напоминающий снежные заносы. Дозорные теряли друг друга из виду, как только расстояние между ними превышало десять шагов, и немедленно доложили о новой опасности сержантам. Звезды исчезли, тьма сделалась абсолютной, как будто войско Йорка поглотила колоссальная яма.

Тьму на короткий миг разрывали лишь пушки Уорика, рассыпая во все стороны золотые и зеленые отблески. Пушкари все предрассветные часы попусту тратили порох и ядра, так и не догадавшись о том, что враги затаились едва ли не у самых орудийных жерл.

Эдуард попытался спать – во всяком случае, какое-то время изображал сон, чтобы его люди видели, что он спокоен и ничего не боится. Наконец король вскочил с земли, с облегчением после столь долгого лежания в неудобной позе. Солнце, его личный символ, еще не взошло. Ни единый желтый луч еще не прорывал серую пелену тумана, его извечную сырость и холод.

Оттого, что он встал на ноги, разом пробудилось все войско, вскочившее с мест своего ночлега.

Некоторых, наверное, пришлось будить, но большинство королевских бойцов уже находились в полной готовности. Они понимали, что ждет их дальше, и знали о том преимуществе, которое получили, подобравшись вплотную к лагерю своих врагов.

Когда люди и лошади готовятся к бою, шума не избежать. Животные фыркали и пытались ржать, и сильные руки пригибали их головы к земле, не позволяя перекликаться друг с другом. Люди оступались, громко переругивались, и кольчуги и пластины их панцирей звенели, как колокола. А потом воины становились в строй, ожесточенные и нервные, но решительные, ожидающие пения горнов; они крестились, возводя глаза к скрытым туманом небесам.

Взревели трубы, и стрелки на обоих флангах армии Йорка выпустили стрелы – по шесть в минуту, имея ясную цель перед собой, и по десять, таковой цели не имея. Стрелков было всего несколько сотен, однако они выпустили тысячи стрел в белую пелену, из которой донеслись крики и стук ударов по панцирям и щитам.

Тут уже люди Уорика поняли, где находится Эдуард со своим войском – и что находятся они близко. На ряды Йорка из тумана посыпался град стрел, смущая набиравших шаг людей. Железные наконечники отскакивали от панцирей или втыкались в поднятые над головой щиты. Некоторые находили щели и попадали в них, так что рыцари оседали на землю, а кони медленно валились вперед, словно у них подкосились ноги. Однако был взят неверный прицел, и основная часть стрел пролетала над головами йоркистов. На стрелы ответила сотня фламандских пищальников, выстроенных перед Эдуардом, и дружный залп послал в туман сотню свинцовых шариков. Ответом на него стали полные муки вопли, не желавшие утихать.

Оставив при себе в запасе всего по нескольку стрел на брата, лучники Йорка, разразившись неровным криком, отступили назад, посмеиваясь на ходу над стрелками-иноземцами с их единственным залпом. Пропустив стрелков, три больших полка Эдуарда рванулись с места вперед. Каждый старался смотреть только на спину бегущего перед ним – чтобы не упасть и не оказаться под ногами задних шеренг.

Подобная перспектива прежде всего вселяла страх в души бегущих вперед в тумане бойцов. Только бы не споткнуться, не упасть, не расстроить общий строй и не оказаться затоптанным! Сжимая в руках секиры, алебарды, полэксы[37], мечи и топоры, они посматривали себе под ноги. Вперед могли смотреть только несколько первых шеренг, и, увидев перед собой врагов, они испустили протяжный вой, полный жестокой угрозы и сулящий смерть противнику. Их сердца лихорадочно забились, все нормы обыденного человеческого бытия оказались отброшенными. В руках их было железо, и железом грозили они всякому, кто преградит им путь. Железо погубит многих, и они не вернутся домой. Уцелевшие получат основания гордиться собой – те же, кто пал, останутся гнить в земле.

Смертному воплю ответил другой, подобный ему вопль. Истерзанное стрелами, кровоточащее войско Уорика застыло в тумане, взяв оружие на изготовку, приготовившись к встрече.

* * *

Ричард Глостер сидел на боевом коне в третьем ряду правого крыла войска своего брата. Его рота должна была первой, опережая всех остальных, вступить в бой с врагами, с его самыми сильными рыцарями и опытнейшими капитанами. Впереди были только лучники, которые, выпустив свой запас стрел по невидимому врагу, побежали назад, в тыл шеренгам.

Наступал его черед. Крыло Глостера было боевым молотом в руках Эдуарда Йорка… занесенным над врагом, но еще не обрушившимся. Сознание собственной ответственности переполняло Ричарда, в свои восемнадцать лет сидевшего в полном доспехе на коне и взиравшего на мир через узкую щелочку, предоставляемую шлемом. Все вокруг тонуло в похожем на белую жидкость клубящемся тумане – и вот из него появились враги, которые столкнулись с его людьми. Однако Глостер не решился поднять забрало. Одна пущенная стрела, одно брошенное копье – и он падет в первой же своей битве. И поэтому Ричард погнал вперед коня, ощущая каждый удар его покрытой доспехом груди, с которым животное валило пеших на землю или отбрасывало их под удар его меча. Плечо горело, шею стиснула такая боль, что ему уже казалось, что ее жжет огнем, – но он размахивал мечом, крушил, убивал, чувствуя свою силу такой, какой она и должна была быть.

Враги не могли прикоснуться к нему. Враги не могли выбить его из седла. Он сбивал с ног вопящих пехотинцев, наносил им страшные раны… И тут на него выехал рослый рыцарь в полном доспехе, сидевший на таком же крупном коне. Рыцарь замахнулся громадной шипастой дубиной, предназначенной для того, чтобы разбивать шлемы вместе с черепами. Ричард нанес ему колющий удар под оплечье, отчего рука противника сразу бессильно упала вниз, а потом обрушил свой меч на его шею, и тот судорожно дернул руками, прощаясь с жизнью.

Рыцарь свалился с коня, под ноги топающей рати. Глостер ударил своего коня пятками, заставив животное обогнуть только что лишившуюся всадника лошадь. Он не мог поверить тому, какое множество людей собралось на этом поле. Ричард видел перед собой знамена Эксетера и понимал, что Генри Холланд просто так не уступит ему дорогу, однако крыло Глостера продвигалось вперед шаг за шагом, как будто ему никто не мог противостоять. Ричард и сам не мог понять этого, но в конце концов туман впереди рассеялся, и он увидел, что его крыло охватило линию Эксетера – благодаря чистой удаче.

Его люди постепенно огибали боевой порядок Холланда, заходя его полку во фланг и повергая в ужас солдат Уорика, вынужденных обороняться с двух направлений, как если б они попали в засаду. Ситуацию эту подстроил туман, и Ричард с внезапной радостью ударил пятками своего коня. Прокричав боевой клич, он срубил солдата, целившегося своим топором ему в бедро.

– Дави их! Дави! Нажимай! – гаркнул герцог Глостер своим капитанам. – Заходи сбоку! Разворачивайся.

Нет ничего страшнее для бойца, чем ощутить, как отступает, пытаясь сохранить строй, весь его полк. Каждый ошибочный шаг, каждое отступление подтачивали их дух, так что они могли дрогнуть в любой момент – побежать для того лишь, чтобы быть зарубленными во время бегства. Только это удерживало солдат в строю – понимание того, что покорность тому ужасу, который охватывал всех по мере отступления, и желание бежать неминуемо закончатся их смертью. Тем не менее страх завладевал ими, что было понятно по выражению их глаз, по мере того, как их шаг за шагом оттесняли назад.

– Дави! – сверкая зубами, радостно повторяли за Глостером его капитаны. Они понимали, что сумели раздавить крыло Уорика. И если туман разойдется, они сразу узнают, как обстоят дела на остальном поле боя. А до тех пор они были предоставлены самим себе – собственной судьбе, битве, борьбе с яростью, страхом и триумфом.

* * *

Своей жуткой, белой и сырой стеной, сразу же навалившейся на его лицо и горло, туман мгновенно напомнил Эдуарду о Таутоне. Опущенное забрало не давало ему толком вздохнуть, и он поднял его, вдыхая пропитанный запахом железа воздух.

Со спины своего рослого боевого коня король должен был иметь полный обзор развернувшейся битвы, однако туман ослепил и его самого, и он уже мог ощутить зерна паники в своей груди. Эдуард прокричал в обе стороны линии приказ «Наступаем!» – и капитаны с сержантами погнали людей вперед. Судя по давлению правого крыла на его собственный строй, король чувствовал, что крыло его брата Ричарда продвинулось вперед. Когда в тумане возникали какие-то просветы, он видел, что правое крыло продвинулось вперед подобно брошенному копью. Оно давило на центр, подгоняя его вперед.

Тем не менее на левом его крыле лорд Гастингс отступал почти с той же самой скоростью. Эдуард даже заметил там знамена Оксфорда, стоящие над его собственными рядам. И, будучи сердцем баталии, монарх ощущал, как раздирают его эти два движения: направленное на юг на одном фланге и на север – на другом. Надлежало развернуть весь его полк, или же он потеряет связь с флангами и окажется в окружении.

– Поворачиваемся налево! – наконец прокричал Эдуард. – Полк Йорка! Капитаны! Поворачиваем на месте налево! Тихим шагом!

Этот маневр трудно было бы осуществить даже на параде. Но пытаться развернуть сражающийся полк в три тысячи человек было столь сложной задачей, что король даже прокусил губу и не сразу заметил, что рот его полон его собственной крови. Он уступал Уорику в численности с самого начала. А теперь его левое крыло отступало и отступало, люди Оксфорда торжествовали, а Гастингс пятился.

К третьей шеренге, посреди которой Эдуард сидел на своем коне, начали прибегать гонцы. Задыхаясь, надрывая голоса и поводя в воздухе руками, они пытались объяснить королю, что именно видели.

Осадив коня, он огляделся по сторонам и наконец все понял.

В темноте его люди и люди Уорика заняли позиции так, что дальние края обоих флангов охватывали край противника, не имея никого перед собой. В обычный день они перестроились бы во время атаки, но сейчас туман сделал перестроение невозможным. В результате правые крылья обоих войск окружили противника, и битва превратилась в огромный жернов: фланги медленно поворачиваясь друг вокруг друга, и обе армии перетирали плоть и кости в кровавую кашу.

Как-то использовать это движение было уже слишком поздно. Эдуард увидел, как рухнуло его левое крыло и солдаты Оксфорда, те самые, что бежали от него считаные дни назад, с воем хлынули вперед стаей погнавших оленя волков, охваченные самозабвенной и полной ярости жаждой убийства. Не бывает свободы более ужасной и истощающей душу. Этот смешанный с ужасом восторг был прекрасно знаком Эдуарду, и по телу его побежали мурашки. Пред ним кружил великий людской водоворот, истинный потоп, вздымающий и опадающий, не ведая памяти и отваги. Король изверг из своей глотки новые приказы ближайшим капитанам, однако те уже не могли ничего сделать, и все его две или три тысячи развернулись в обратную сторону и, как зайцы, помчались назад. За ними погналась конница Оксфорда, примерно сорок или около того рыцарей, вооруженных длинными мечами, вздымавшимися и рушившимися на очередную жертву. Начиналась кровавая бойня, слишком памятная Эдуарду по Таутону. Он не мог смириться с этим и поэтому отправил на левый фланг копейщиков, а сам отправился на помощь своему брату Ричарду.

Левый фланг был разбит, и теперь его ждала судьба быть изрубленным в мелкое крошево. С этим ничего нельзя было поделать, и Эдуарду не оставалось ничего другого, кроме как наступать под покровом тумана.

– Давай, руби! – заорал он голосом, подобным пушечному выстрелу. – Они бегут! Налегай! – Слова эти были безумной ложью, однако те, кто видел Йорка, рубили сильнее… до изнеможения. Они ворвались в прорубленную брешь. Правое крыло Ричарда Глостера по-прежнему наступало, сохраняя порядок; трудно было даже просто уследить за ними взглядом.

Люди Эксетера не отступали под натиском с фронта и фланга, их просто вырубали ряд за рядом. Кошмарное зрелище, злое и утомительное… На глазах Ричарда пал и сам Эксетер – его знамена дрогнули, воодушевив этим людей короля, погнавших колесо дальше. Туман превращал сражение в хаос, и бойцам оставалось только обращать железо и древки против врагов, видеть, как те падают, и переступать через павших, предварительно позаботившись о том, чтобы те никогда не смогли подняться.

Джон де Вер, граф Оксфорд, считал себя опытным человекоубийцей и с холодной гордостью наблюдал за тем, как его люди опрокинули и раздавили все левое крыло армии Йорка. Туман позволял ему видеть только приятное для себя: враг отступает, люди его победоносны и истребляют всех, кто пытается противостоять им. Он пустил шагом коня по залитой кровью земле… Казалось, что порозовел даже туман над нею. Когда войско Йорка дрогнуло и побежало, он по-волчьи взвыл, прикрывая ладонью рот и подражая крику собирающего стаю серого зверя, и дал шпоры коню. Старинный охотничий сигнал был знаком людям из его личных поместий, и они с дикой радостью повторяли его, стараясь воспользоваться своим преимуществом.

Солдаты Йорка, которыми командовал лорд Гастингс, утратили волю к сопротивлению и обратились в бегство, подставив спины врагам. Преследователи испустили хищный вопль, вселивший еще больший страх в бегущих. Они больше не были равными… Они превратились в охотников и добычу. Люди Оксфорда наступали, размахивая насаженным на длинные рукояти железом, словно вышедшие на зрелое поле косари.

Разделяя общее движение, Оксфорд скакал вперед посреди своих хохочущих и воющих бойцов, втыкая свой длинный меч в шеи разбегавшихся от него солдат Йорка. Он привык убивать подобным образом вепрей и наслаждался этим процессом. Солдаты пытались увернуться и поднимали вверх руки, предоставляя ему редкую возможность проверить свое мастерство. Они валились от его колющих ударов… А он сопровождал свои успехи победными воплями после отличных уколов, чисто приканчивавших противников, и хмурясь только в тех случаях, когда удар оказывался режущим и его меч по-мясницки рассекал плоть. Недобитых, не представляющих собой спортивного интереса, он оставлял остальным.

Оксфорд настолько увлекся технической стороной дела, что даже не заметил, насколько далеко осталось за его спиной поле боя. Он вгляделся в серую пелену, только когда копыта его коня загрохотали по уличной мостовой, и прошипел проклятие себе под нос. Оказалось, что он загнал бегущих солдат Гастингса на самую окраину Барнета, городка, представляющего собой подлинный лабиринт улочек, проулков и переулков, обшарить которые не легче, чем выковырять булавкой из раковины улитку.

Граф слышал вокруг себя топот металлических башмаков по камням, пыхтение сошедшихся в невидимой схватке. Отличить врага от друга в такой обстановке было полностью невозможно, и ему вдруг представилось, что он со всех сторон окружен готовыми сразить его противниками, отчего по коже его продрал холодок. Мысль о том, чтобы оставить недобитых врагов за спиной, совершенно не нравилась ему, однако они и в самом деле бежали, а кроме того, половина их погибла в ходе преследования – в этом Оксфорд был уверен. Граф поджал губы и вытер какой-то подвернувшейся под руку тряпкой клинок. К его досаде, рука нащупала под тканью щербины и заусенцы, пожалуй, слишком глубокие для того, чтобы их можно было заполировать. Он выругался, а потом крикнул свой приказ, обращаясь скорее к окружавшему его туману:

– Строимся! Оксфордцы! Строимся в порядке вокруг меня! Капитаны и сержанты, собирайте людей! Оксфордцы!

Вокруг него послышались отклики: его люди останавливались, тяжело дыша после боя. Многие, забрызганные кровью, озирались по сторонам одичалыми глазами, потрясенные тем, что только что пережили; другие ухмылялись и пересмеивались, радуясь тому, что убивали и остались живы.

Строй восстанавливался медленно; уже угрюмо поглядывая по сторонам, солдаты понимали, что им предстоит возвращение в гущу опасности. Пара злых голосов порекомендовала Оксфорду отправляться в дальнюю даль, после чего разъяренные капитаны и сержанты принялись объезжать неровные ряды, угрожая немедленно размозжить голову всякого, кто посмеет нанести оскорбление своему господину. Граф Оксфорд являлся лендлордом почти всех своих офицеров, что подразумевало их безоговорочную поддержку. Но в любом случае эти поседевшие в походах мужи не имели времени на розыски грубиянов, посмевших нанести оскорбление лорду под покровом тумана и из середины толпы.

Поднялся легкий ветерок, суля некоторую надежду на то, что он прогонит туман, пока они будут возвращаться на поле боя. Ощущение замкнутости за последнее время только окрепло, странным образом мешая некоторым вздохнуть полной грудью, так что солдаты на ходу тяжело дышали и пыхтели, как кузнечные мехи.

Оксфорд занял место во второй шеренге, горделиво покачиваясь в седле рядом с дюжиной других всадников. Он поздравлял своих знакомых, и, по правде сказать, у всех них были основания для гордости. Теперь, в это утро, ему оставалось пожелать только одного: получить возможность нанести удар одному из сыновей Ричарда Йорка. Если же это не удастся, Оксфорд надеялся пробиться к обозу и запасам короля-самозванца. Самое лучшее следовало искать за средним полком Эдуарда. Подобная возможность стала бы ответом на его молитвы, и на ее осуществление имелись все шансы. Граф знал, что вместе со своими людьми удалился на милю от поля боя. Ощутив его волнение, конь заторопился, и всаднику пришлось сдержать его.

– Ищите Пламенеющее Солнце! – обратился он к своим людям. – Дайте мне знать, как только заметите врага!

Гербом его собственной семьи служила золотая estoile, звезда с шестью волнистыми лучами. Его люди носили на груди бляшку в виде отлитой из пьютера звезды, и такая же звезда украшала собой огромные знамена, колышущиеся над их головами. Оксфорд подумал о том, насколько похожи их с Эдуардом гербы. И языки пламени, и лучи способны жечь.

Спереди до слуха графа донеслись резкие, полные страха и смятения крики, причины которых он понять не мог. Долг требовал, чтобы Оксфорд вернулся на бранное поле, и местный успех не позволял ему уклониться от этой обязанности, так что он послал своих людей вперед, хотя воздух вдруг наполнился стрелами, и некоторые из находившихся рядом воинов с железным лязгом повалились на землю.

– Измена! – донеслось спереди, и этот крик подхватили полные паники голоса. Оксфорд ударил в бока коня шпорами, проливая новую кровь. Животное рванулось вперед, расталкивая его собственных солдат.

– О чем крик? Какая измена? – обратился он к своим капитанам.

Однако посреди пелены тумана те могли только пожать плечами. А крик все продолжался:

– Измена! Предатели!

– Кто этот человек? Кто кричит? Оксфорд здесь! Оксфордцы! – Капитаны графа вновь и вновь выкрикивали его имя, однако спереди доносились звуки боя, и Оксфорду оставалось только пробиваться к месту, откуда они исходили.

Ливень стрел утих, и он увидел, что его люди убивают сбившихся в кучу стрелков.

– Боже, сделай так, чтобы это были резервы Йорка! – почти неслышно выдохнул Оксфорд. В тот день ему уже приводилось творить чудеса, и он мог сотворить еще. Однако крики про измену и предательство становились громче с каждым мгновением. Граф попытался что-то разглядеть в пелене тумана – и с ужасом поник в седле.

Течение битвы полностью переменилось, пока он перестраивал свои ряды возле Барнета. Сражавшиеся полки вращались около одного центра, и вместо тыла Йорка люди Оксфорда ударили в самый центр армии Уорика, его собственной армии. Граф Оксфорд видел, как пало знамя Монтегю, но его люди ломились вперед, растворяясь в тумане и не имея возможности остановиться, хотя некоторые из них махали руками и что-то кричали.

Когда рухнул стяг Монтегю, дрогнула вся армия Уорика – Эдуард Йорк нанес удар в самое ее сердце. Он получил один-единственный шанс – и без колебания воспользовался им. Его люди выстроились клином и ринулись пробивать или прорубать дорогу сквозь запаниковавшие ряды людей Оксфорда и Монтегю, не знавших, как выпутаться из убийственных объятий своих союзников.

Ричард Уорик слышал доносившийся спереди протяжный и хриплый крик, подобный грохоту волны, разбивающейся о береговой галечник. Проклятый туман не позволял понять, куда именно он должен вести свои резервы, однако мгновение вводить их в бой, безусловно, настало. При нем было шесть тысяч бойцов, свежих, без единой царапины, готовых вступить в бой по его слову.

– Вперед, в центр! – скомандовал он, отдавая приказ своему войску.

Уорик не мог не думать об участи своего брата Джона, находившегося в самом центре битвы, где шла наиболее напряженная схватка. Однако пелена тумана вдруг разошлась, и граф повернул голову, стараясь разглядеть на фланге как можно больше, пока окутывавшее их белое облако не сгустилось снова, предоставив ему возможность ужасаться тому, что он увидел. Глостер изрубил в капусту его правый фланг, и теперь его ряды заходили во фланг укрепившему центр Уорику. Это было жестокое решение, однако он ставил своих людей под двойной удар.

– Копья на фланг! Укрепить фланг! Копья и пики направо! – закричал граф, и сержанты бросились исполнять его приказ. Ничего больше Уорик сделать не мог, кроме как подставить колючий бок тем, кто пытался взломать его. Центр должен был устоять, иначе настанет конец и все труды его пойдут прахом.

Ощутив трепет в рядах спереди, Ричард извлек меч из ножен. При всей свежести своих сил, его люди понимали, что им зашли во фланг, а значит, со временем зайдут и с тыла. Ни один боец не воспримет подобную ситуацию без смятения, но они наступали. Они не могли бежать вперед, пока перед ними оставался терзаемый полк Монтегю.

Ряд за рядом резервный полк Уорика продвигался к центру сражения, а навстречу им брели умирающие, раненые, смертельно бледные от потери крови люди. На фланге победоносные роты Глостера с рыком топтали остатки войска Эксетера и врубались в свежий фланг резерва. И в это мгновение Ричард Уорик увидел Эдуарда, высоко сидящего на своем коне в помятом доспехе, с поднятым забралом и со знаменем, на котором красовалось Пламенеющее Солнце, над головой. Молодой король явно не замечал старого друга.

Уорик сражал каждого, кто становился на его пути. Неторопливым шагом он продвигался вперед вместе с рядом рыцарей, проламывавшим себе путь силой и свирепостью. Некоторые из упавших, уже умирая, замечали проходящего над ними коня и старались поразить животное. Не было предела злобе и ярости, выхлестнувшимся на поле этой брани.

Конь графа Уорика вздрогнул и пошатнулся, и всадник торопливо выпрыгнул из седла, чтобы упавшее животное на придавило его собой. Оказавшись на земле, он оступился и столкнулся с незнакомцем, вооруженным остроконечной алебардой, насаженной на рукоять топора.

Ричард Уорик попытался ударить его кулаком в металлической перчатке, однако противник уклонился от удара и с дикой силой вонзил алебарду в его бок. Оружие застряло в пластинах, и, выворачивая его, враг нанес Уорику такую рану, что тот застонал. Не имея возможности добраться до меча, он молотил и молотил по лицу незнакомца, превращая его в кровавую кашу, а потом, тяжело дыша, опустился на одно колено, ощущая при этом, что не может набрать воздуха в грудь.

Вокруг шла битва, орали люди, звенел металл. Уорик покачал головой, посмотрел на землю и увидел, что кровь капает у него изо рта. В этот миг он понял, что смерть близка, и последним отчаянным усилием попытался устоять на ногах.

Граф прижал руку к боку, из которого тоже текла кровь. Здесь боль сделалась еще более жгучей; она втекала в тело Ричарда потоком огня или едкой кислоты. Он кашлянул, обагрив ратную рукавицу кровью, и ощутил, что задыхается. Со страхом оглянулся. Взгляд его коснулся выпавшего из руки меча – он сделал к оружию нетвердый шаг и подхватил меч. Ощущая, как его оставляют силы, Уорик вонзил клинок в землю и оперся на него одной рукой. А потом преклонил колено на потоптанной траве, задохнувшись так, что в теле его больше не осталось дыхания. Неподалеку победоносный Эдуард вел своих людей в атаку на остатки его армии, являя собой великолепное зрелище.

Рука Уорика соскользнула с меча, и он упал.

* * *

Когда закончились последние схватки и остатки сил Ричарда Уорика бежали с поля боя, Эдуард Йорк вместе с обоими братьями обошел поле, чтобы собственными глазами увидеть те строки, которые они написали поперек Большой Северной дороги, и ту цену, в которую обошлась им эта надпись. Солнце встало и развеяло, наконец, туман. Некоторые из солдат посматривали в сторону светила, чтобы проверить, не троится ли оно, как перед одной из прошлых жестоких битв, о чем всем им в свое время рассказывали их матушки. Было утро Светлого воскресенья, о чем за полем без устали звучно повествовали церковные колокола Барнета.

Красными и сухими глазами смотрел Эдуард на тело Уорика. Он встал перед ним на колени, и Ричард с Джорджем присоединились к нему. Братья простились с ним и помолились за человека, во многом бывшего им отцом. Однако Ричард Невилл предпочел выйти против них на бранное поле и заслужил жестокую смерть. Через какое-то время Эдуард поднялся на ноги и, не глядя на братьев, обратился к Ричарду Глостеру:

– Я не жалею об этом, я говорил, что должен стать для всех них пылающей ветвью. Жалко мне одного – что Оксфорд бежал от меня.

– И что же будет теперь? – спросил Джордж, глядя на тело своего тестя.

– Тела Уорика и Монтегю я заберу в Лондон и выставлю под охраной. Я не могу допустить никаких слухов о том, что они, мол, до сих пор живы и готовы вернуть трон Ланкастеру. Вы же знаете, каковы люди.

– А потом прикажешь привязать их к конскому хвосту и четвертовать, как изменников? – уточнил Ричард, посмотрев на старшего брата. Король покачал головой:

– Нет. Я мог бы обойтись подобным образом с Монтегю, но не с Уориком. Он был… хорошим человеком. Я отошлю его тело Невиллам – пусть похоронят.

Эдуард погрузился в молчание, и братья не стали прерывать его.

– Я обещал, что положу конец этой истории, – пробормотал, наконец, монарх, подняв голову и сверкнув глазами. – И выполню свое обещание. Они изгнали меня. Но я больше не отступлю, кого бы Ланкастеры ни выставили против меня.

20

Маргарет потерла лоб, ощущая кончиками пальцев пятнышко розового масла, а потом посмотрела на пальцы, заметив слабый белый мазок. В свои молодые годы она следовала правилам телесной дисциплины, которые успела основательно подзабыть к тому времени, когда ей перевалило за сорок, и которые наделяли ее способностью терпеть всякий зуд или любое телесное неудобство без того, чтобы немедленно засыпать кожу пудрой или замазывать ее благовонными маслами.

Она не нуждалась тогда ни в каких скрывающих кожу притираниях, печально подумала королева. В ту пору она полагала, что так будет всегда, однако годы брали свое. Собственное тело предавало ее и выходило из-под ее власти.

Ужасно вдруг оказаться лицом к лицу перед таким человеком, как Эдуард Йорк, еще стоящем на пороге тридцатилетия, еще не утратившим последний цвет молодости. Когда-то Маргарет хватило сил справиться с его отцом. Однако сыновья Ричарда Йорка погубили плоды этой чрезвычайной победы, растерзав ее своими зубами и мечами. Королева еще ощущала боль и видела красные полумесяцы там, где ее ногти впились в кожу ладоней.

– Но можно ли нам считать, что это не какой-то обман?! – негодовал Сомерсет. – Вздорная история, придуманная для того, чтобы отпугнуть всех тех, кто может еще примкнуть к нам? Но боже мой… У Уорика было двадцатитысячное войско!

Маргарет понимала, что герцог никак не может поверить в случившееся, поскольку все его планы оказались разбитыми вдребезги еще до того, как он начал реализовывать их. Сын ее смотрел куда-то в пространство, а явившийся к ней с известием незнакомец по-прежнему стоял перед ней, ожидая ее распоряжений.

Королева смутно побаивалась этого незнакомого ей человека, тощего, как скелет, однако представившегося условной фразой, которую многие годы назад назвал ей Дерри Брюер. Лев из Олдуича производил впечатление более сурового человека, чем его предшественник. Он, безусловно, понимал, что принес страшную весть, прибыв с известием о смерти Уорика и Монтегю как раз в тот момент, когда Маргарет и ее сын больше всего нуждались в них, чтобы победить.

Маргарита Анжуйская до сих пор не смела представить себе все последствия появления этого человека. Однажды ей уже приходилось считать Дерри Брюера покойником, и мысль эта была мучительной для нее. Если Дерри погиб так же, как Уорик и Монтегю, она может, ни минуты не медля, отправить в Париж одного из своих драгоценных голубей с тем, чтобы за ней прислали корабль.

Если б Маргарет вернулась из Франции в одиночестве, она, скорее всего, так и поступила бы. После десятилетней разлуки ее муж мог оставаться там, где ему угодно. После всех приключившихся с ним событий Генрих сделался для нее столь же чужим человеком, как и этот посланец Дерри Брюера. Тем не менее ее сын заслуживал своего шанса – и жизни, состоящей не только из неудач и разочарований. В конце концов, это она сулила ему самые блестящие перспективы.

Волновал Маргарет и Сомерсет, человек, потерявший отца и старшего брата, защищая короля Генри и дом Ланкастеров. Герцог расхаживал по комнате, заложив руки за спину. По сути дела, его личные основания для мести превосходили ее собственные. Эдмунд Бофорт готов был сжечь Йорков живьем. И не важно, кто будет после этого сидеть на троне, так, во всяком случае, казалось королеве.

– Если новость не обманывает нас, милорд, – попыталась прощупать его настроение Маргарет, – можем ли мы продолжать?

Сомерсет изменил направление движения и приблизился к ней, глядя на нее стальными глазами, а потом взял ее холодные руки в свои, не менее холодные.

– Миледи, Лондон находится очень далеко от нас. Уорик погиб уже три дня назад – и мы узнали это от человека, который загонял лошадей, чтобы как можно скорее доставить нам эту весть. Она придет в Корнуолл, Девон, Дорсет и Гемпшир – даже в Сассекс, хоть он и ближе к Лондону, – только через несколько дней. Именем вашего сына я могу объявить войну и собрать войско. В битве с Уориком при Барнете люди Йорка должны были понести серьезные потери. Во всяком случае, на какое-то время при Эдуарде остается не так много людей. – Эдмунд заговорил быстрее, явно волнуясь. – У них наверняка много раненых, не способных больше сражаться, много страдающих от ушибов и побоев; войско Йорков небоеспособно. И если мы будем действовать быстро, Ваше Величество, если будем беспощадными и жестокими, думаю, что нам удастся почтить память Уорика тем, что мы закончим его дело.

К удивлению Маргарет, шпион подошел к ним обоим и поклонился.

– Подсчитать численность большого войска, миледи, всегда удается с трудом. Солдаты, к сожалению, не проходят мимо моих парней, пока те ставят галочки на дощечке или кидают камушки в сосуд. Однако я доверяю моему человеку, который сообщил мне, что при Барнете Эдуард Йоркский потерял не меньше двух тысяч людей. Так что теперь он стал слабее, невзирая на свою победу. Под его знаменами сейчас находится не более восьми тысяч. И если вы сумеете собрать за короткое время столько же людей, то милорд Сомерсет, безусловно, не ошибется. Вы сможете победить Йорка.

– Сейчас у меня двенадцать сотен, – проговорил Бофорт. – И я ожидаю еще две сотни барона Уэнлока, которые, быть может, придут уже завтра. Барон не подведет нас.

– Неужели вы считаете, что нам удастся набрать всю нужную рать здесь, на юге? – с тенью улыбки на губах спросила его Маргарет. – И мне придется посылать своих сержантов и мальчишек с барабанами в каждый приморский городок и деревню, пока Эдуард с обагренными кровью руками будет подступать к нам?

Она уже приняла решение, когда сын повернулся к ней. Со временем право принимать подобные решения перейдет к нему, но только не сегодня, только не в этот день.

– Море останется у нас за спиной, милорд Сомерсет, – сказала королева. – Соберите своих людей и будьте готовы выступить на север. Далеко ли отсюда до Уэльса? Мне приходилось собирать там войско. У меня там остались друзья, хотя, видит Бог, теперь они уже не те, что были прежде.

– До Уэльса, миледи? – переспросил Сомерсет. Он потер подбородок и, мгновенно приняв решение, резко кивнул: – Именем вашего сына, конечно.

– Моего сына, принца Уэльского, да, вы правы, милорд, – с холодным спокойствием в голосе подтвердила Маргарет. – Принца для тех, кто всегда предпочитал Ланкастеров Йоркам. В Уэльсе мы получим свою армию. Пусть валлийцы только увидят моего сына… высокого, сильного… Они сразу же потянутся под наши знамена.

– Бристоль всегда был против Йорков, миледи, – добавил Лев из Олдвича. – До него от моря примерно шестьдесят миль. И ударить там в барабан будет полезно – как и в Йовиле и Бате, к слову. Там можно будет остановиться – а из Бристоля пересечь море на корабле.

– К этому времени я соберу войско, которое будет сопутствовать вам, миледи, клянусь в этом, – проговорил Сомерсет, бросив хмурый взгляд на человека, доверять которому не было никаких оснований. – И вам потребуются сотни настоящих кораблей, а не тех рыбацких лодок, которые там несложно найти. Нет, вам придется идти дальше, к одной из больших переправ через реку Северн – возможно, к платному мосту у Глостера или к броду у Тьюксбери.

– Если я сумею попасть в Уэльс, – сказала Маргарет, – то проведу все лето в горах, собирая большое войско, которое возглавит мой сын. Таким будет мой путь – и твой, Эдуард. Если ты сумеешь победить, то на костях Йорков восстановишь правление Ланкастеров. И весь Уэльс назовет тебя законным наследником, как когда-то Эдуарда, Черного Принца[38]. Не будет больше никаких восстаний и узурпаторов. Не будет внезапных маршей и битв, так долго терзавших страну. Наступит долгий мир, джентльмены, и ему возрадуются пахарь и его девушка, все многолюдные города, все священники и торговцы, все моряки и лорды. И ни на ком не будет отметин войны, никто не будет унижен или ранен ею.

– Это… красивая мечта, мама, – с сомнением в голосе произнес ее сын.

Ему уже исполнилось семнадцать лет, и вся его жизнь прошла в подготовке к этой самой войне. И чтобы его собственная мать отказалась от нее, обратилась к временам мирным, к пиву с яблоками еще до того, как он ступил на поле брани… В этом было что-то не то.

– А вот Уэльс… – улыбнулся Эдуард. – Мне будет приятно увидеть край, который называет меня своим принцем.

– Очень хорошо, – заговорил Сомерсет уже менее мрачным тоном. – Йовил, Бат и Бристоль лежат на нашем пути, и я брошу клич всем верным людям. «Ланкастер восстал и сзывает к себе англичан» – таким будет наш клич. И я не думаю, миледи, что наши хлебопашцы позволят валлийцам превзойти их в своей верности. Вы сами увидите это, клянусь вам.

– O, милорд, в своей жизни я слышала уже столько клятв… – ответила Маргарет. – Я хорошо знала вашего брата и вашего отца. Это были люди чести, и на их слово можно было положиться. Но сейчас одних клятв мало. Их и так уже достаточно, милорд. Покажите мне лучше дела.

* * *

Король Эдуард погрузился в раздумья, сидя под лучами весеннего солнца. Охваченный сонной дремотой Виндзорский замок блистал красотой, наводя счастливые воспоминания о пирах и охотах. И, быть может, поэтому монарх облизнул сухие губы и задумался о принесенных им обетах и клятвах. Уорик повержен. По совести говоря, Эдуард не мог до конца поверить в это. Разве может быть, чтобы этот человек, при всем своем колоссальном уме, каким-то образом не присутствовал в этом мире? Неужели такое возможно? Мысль эта не оставляла короля, словно он забыл нечто очень важное, но если б наткнулся на нужное слово, то мог бы вернуть все обратно. Он до сих пор не забыл отца. Ему не хватало и младшего брата Эдмунда, возведенного в ангельский чин сглаживающим все складки прошлого умиротворяющим утюгом памяти. Однако он не мог вернуть их к жизни, как бы ни ныли подобно обломленным зубам воспоминания, заставлявшие его вздрагивать и задыхаться.

В прошедшие после сражения дни Эдуард не позволил себе ни единой чаши пенистого эля, хотя этого требовали и душа его, и тело. Вместо этого он помрачнел и начал срывать свое настроение на прислуге, пока, наконец, братец Ричард не отъехал в Миддлхэм, чтобы сообщить о смерти Уорика его жене. Кларенс тоже отправился домой, не зная, как встретит его дочь Уорика. Эдуард пожелал обоим удачи. Собственная жена странным образом относилась к нему с холодком, и печальная истина заключалась в том, что король не добился того мира и покоя, на которые рассчитывал. Возможно, он ждал слишком многого от одной-единственной победы. Но, святые угодники, разве стало бы лучше, если б он проиграл? Эдуард до сих пор был встревожен, и хотя на теле его еще блестели бисеринки пота после занятий с мечом на учебном дворе, боевое развлечение не доставляло ему того ощущении радости, которое он надеялся обрести в кружке, увенчанной теплой пеной. Эдуард снова облизнул губы, потрескавшиеся и сухие.

Он напомнил себе о том, что спит спокойно, не знает кошмаров. Желудок больше не заставлял его нашаривать по ночам под кроватью горшок. Он чувствовал себя лучше, чем когда-либо в своей жизни… И все же ум его не ведал покоя… Ну, словно он был куском ткани, в котором застрял кошачий коготь. Телесное здоровье счастья не приносит – таков был его немудреный вывод. Во всяком случае, не приносит обладателю его происхождения и честолюбия. Эдуард понимал, что создан не для того, чтобы быть в чем-то вторым, как не создан и для мирной жизни. Громкоголосый и могучий, он был наделен взглядом, немедленно заставлявшим других рыцарей исследовать землю у себя под ногами. Некоторых женщин он приводил в негодование едва ли не с первого взгляда, в то время как другие… Что ж, собственные манеры приносили ему и некоторые преимущества.

Тем не менее он не смел нарушить свою клятву. Конечно же, после битвы его люди упились до полного недоумения. Эдуард не мог отказать им в этом праве, хотя бы потому, что показался бы тогда всем тупым скупцом. Лорд Риверс хлебал эль из полного бочонка, проливая при этом больше, чем ему попадало в горло, и вскоре после этого, воняя, отвалился от стола.

Эдуард обнаружил во рту кусок собственной кожи, отшелушившийся от нижней губы, и принялся гонять его языком и жевать, радуясь тому, что можно чем-то отвлечься от привычной тревоги. Он прекрасно знал, что слабым человеком его назвать невозможно. Мысль о том, что что-то или кто-то может диктовать ему собственную волю, может властвовать им, казалась королю невозможной. Опасность возникала, когда он сам пытался подчинить себя себе, поднять вверх руки, перестать быть сильным и терпеливым.

Маргарет высадилась в Англии вместе с сыном. Мысли Эдуарда крутились вокруг этой новости, каким-то образом пробуждая в нем жажду. Из всех дарованных богом питий – вина, дарующего сон, эля, приносящего с собой веселье, и зелья, выгнанного на толченом зерне, он больше всего тосковал по последнему. Римляне называли его aqua vitae, скотты – uisge beatha, «живой водой». Но каким именем ни пользуйся, напиток этот приводил Эдуарда в ясную и ровную сосредоточенность, позволяя час за часом говорить и говорить, а потом засыпать, когда для этого приходило время. Конечно, следующий день не сулил ничего хорошего, однако он привык к боли, как говорит братец Ричард. Ну а жизнь без боли пресна, как говядина без соли.

Интересно, каким стал сын Маргарет за прошедшие десять лет? Когда этот парень оставил Англию, он, король Эдуард Йорк, был всего лишь графом Марчским…

Эдуард знал, что после смерти отца буквально взбесился. Он не любил вспоминать об этом времени даже в обществе братьев. Тогда Уорик был его другом, и он пил много вина и виски, позволявших ему убивать. Изрядное количество подобных событий просто исчезло из его памяти, словно жил и действовал тогда какой-то другой человек, а не он.

А потом Эдуард обнаружил, что провел слишком много времени в пьяном оцепенении этих бурных месяцев. Он помнил, что не стал тогда смывать кровь с панциря, оставив все брызги на месте. Пятна, подобно краске, отшелушились сами собой.

Лучи солнца проникали в комнату сквозь высокие окна. Король поднялся и принялся расхаживать вперед и назад, а потом прислушался, когда где-то неподалеку, совсем рядом, заплакал ребенок. Его сын. Его наследник. Мысль эта заставила Эдуарда улыбнуться, и он, перекрестившись, безмолвно помолился о благополучии мальчика. Ему оставалось только надеяться, что его сын будет править в мире, когда придет его время. Родившаяся в войне династия вполне могла превратиться в правящую фамилию.

Так случалось и прежде… И к тому же теперь его линия перестала быть младшей.

Расхаживая, он увидел внутренним взором огромную бутыль с красным вином, которая, как ему было известно, возвышалась на комоде сразу за дверью в кухню. Он воистину видел ее, что было совершенно странно. Эдуард знал, что посудина содержала самое грубое зелье, едва ли не уксус, используемый поварами, но одна только мысль о нем наполняла его рот слюной, словно это был самый изысканный напиток, какой он мог бы избрать в этот момент.

Король остановился, посмотрев на дверь, за которой находилась спускавшаяся на кухню лестница. Он вполне мог позволить себе утопить день в этом скверном вине. Никто не посмел бы упрекнуть его в этом. Он мог бы начать с небольшого стаканчика, чтобы просто поверить, не возмутится ли желудок, ну а если этого не произойдет, вино поможет ему скоротать ожидание. Пойдет ли Маргарет на Лондон? Эдуард никак не мог заранее узнать о ее намерениях, однако шпионы его следили за дорогами, имея при себе голубей в маленьких плетеных клеточках. Его птицы вернутся домой. И тогда он выступит в последний раз – против врага столь же старого, как и сама война. Против женщины, убившей его отца и брата. Против женщины, разорвавшей Англию пополам ради слабого и больного короля. Против женщины, чей сын присвоил себе титул, распоряжаться которым имел право лишь он один, король Эдуард. Принцем Уэльским может быть только его собственный сын, и никто другой.

Он не позволит этой женщине и ее сыну оставаться в живых. Видит Бог, он заплатил свою цену, подумал Эдуард. Он хотел одного – окончить эту войну. Тут он понял, что забыл о хранящемся в кухне красном вине, и поздравил себя с этим, хотя тут же снова захотел выпить.

* * *

Графства Корнуолл и Сомерсет далеки от Лондона в смысле, не имеющем ничего общего с дорогами или картами, при всей драгоценности и редкости последних. Морское побережье было хорошо известно, однако на западе существовали и такие края, куда ни один шериф не отправит своих людей без компании дюжих пареньков с увесистыми дубинками. В этих удаленных местах праведные мужи и жены осуждали налоги, а в церкви взыскание их перечисляли наряду с другими грехами. В деревнях повиновались законам куда более древним, чем те, которым следовал Лондон; возможно, бывшим древними и строгими уже в ту пору, когда римляне вытаскивали свои корабли на эти берега и строили на них свои изысканные виллы. Лондон был иным – в нем властвовали законы, обычаи и привычки, не достигавшие запада.

Маргарет обнаружила, что дело ее не забыто в Йовиле, а также в Эверкриче и в Уэстхолме. В каждой крохотной деревеньке или селении несколько крепких мужчин откладывали инструменты, целовали жен и прощались с детьми. Увидев стяги Ланкастеров, они снимали шапки в присутствии королевы, и глаза ее переполнялись слезами при виде шеренги кудрявых мужчин, принимавших присягу под командованием одного из сержантов Сомерсета.

Они медленно и слитно выговаривали собственные имена и краснели, когда при этом присутствовала королева. Им и в голову не приходило судачить о ней как о женщине, благородной леди и французской даме. Маргарет была настоящей диковиной для людей, рассчитывавших умереть, ни разу не отойдя дальше трех миль от места своего рождения, как и сотня поколений их предков. Они отлично знали собственную землю, каждое дерево и поле, каждую межу и каждый обычай. Они посещали мессу, крестили своих сыновей и дочерей и никогда особо не задумывались над тем, чем заняты в Лондоне короли и королевы, пока одна из них не явилась к ним и не попросила об этом.

Делу ее нисколько не препятствовало то, что сын ее выглядел таким изящным на боевом коне. Возможно, принц Эдуард действительно казался мальчишкой рядом с подобным животным, но ноги юноши были длинными, и сам он выглядел не менее гибким и сильным, чем любой сельский парень. В одном месте принц боролся с местным юношей, и они вместе свалились в пруд. Местные застыли, не зная, какое наказание будет их ждать, однако принц вынырнул на поверхность, продержав под водой своего противника до тех пор, пока тот не захлебнулся, а затем вынес его к остальным, и, хлопая по щекам, они вернули утопленника к жизни. Этот самый девонский парнишка стал одним из сквайров Эдуарда и принялся учиться всем премудростям, которые должен знать оруженосец, чтобы быть полезным рыцарю на поле боя.

Весенние дни, один за другим, проходили в походах по цветущей сельской местности среди лесов и зеленых полей. Сладкий и густой воздух сулил скорое лето, все вокруг росло и цвело.

В Бате они подивились римским руинам, и принц Эдуард поплавал в сернистых водах, морща нос и призывая матушку тоже окунуться. Маргарита Анжуйская предпочла этого не делать, однако Малый совет был в восторге от мирного явления собственного герцога Сомерсета, а члены магистрата были обрадованы ему даже больше, чем самой Маргарет и принцу. Приветствовать их на улицы вышла толпа простых людей, а с ними – торговцы и менялы, расставившие свои столики. Эдмунд Бофорт успел занять денег, раздобыл продовольствие и еще шесть сотен людей. Половину их составляли горняки одной угольной копи, хозяин которой естественным образом был повергнут в глубокое расстройство, однако обстоятельства вынуждали его мужественно воспринимать подобный оборот событий. Нужен был каждый новый рекрут: Маргарет и так уже смущало, что ее армия слишком медленно подрастает в числе. Деловые подробности она оставляла вниманию Сомерсета и только что появившегося рядом с ними графа Девона.

Джон Куртене был обязан своим титулом возвращению ее мужа и не собирался отказываться от него без борьбы. Он привел с собой восемь сотен обученных военному делу бойцов, набранных в его городах и поместьях. Его люди превосходно смотрелись в своих одинаковых камзолах, под желтыми с красным знаменами Девона, с трубачами и барабанщиками. Еще две сотни привел с собой барон Уэнлок – рыцарь, числивший за собой шесть десятков лет. Среди пришедших к Маргарет людей он был самым старшим. Отличала его привычка взирать на собеседника в полтора глаза: одним прищуренным и другим, наполовину прикрытым невозможно пышными кустистыми бровями. Он был совершенно седым – от кончиков усов до кудрей, ниспадающих на камзол. Тем не менее люди его находились в самом расцвете сил и были одеты в новые кольчуги и вооружены новыми алебардами.

И все же, когда они вышли к Бристолю, в армии Ланкастеров насчитывалось всего три с небольшим тысячи людей. Слух об их явлении уже успел распространиться, и, учитывая близость к границам Уэльса, Маргарет могла не удивляться приветливости местных жителей, однако и она была растрогана до слез, когда местные девицы принялись перед городскими воротами дарить цветы ее марширующим воинам, сразу же приосанившимся и уже в таком виде прошествовавшим по главной улице.

Принц Эдуард ехал во главе войска между Уэнлоком и Девоном. Его мать следовала рядом с Сомерсетом впереди остального строя, и сердце ее разрывалось от гордости, что бы там ни видели все остальные. Столько лет на долю Ланкастеров выпадали одни унижения и потери! Возможно, настало время уравновесить чаши весов.

Под приветственные крики толпы королева уже начала думать о том, насколько прекрасными станут предстоящие годы, лишенные тени Йорка. При всех своих грехах, она достаточно претерпела в своей жизни. Прежде чем подняться на борт французского военного корабля, который доставил ее в Англию, она исповедалась в них молодому священнику. Корабли гибли и тонули на море, и Маргарет не хотела пойти ко дну, отяготив свою душу грехом. Она была на исповеди впервые за десять лет и до сих пор ощущала какую-то легкость во всех отношениях… как если б тот приятный ветерок, что прикасался к ее волосам, мог поднять ее в воздух и понести над улицами Бристоля. Париж она любила, однако весенняя Англия… Королева зажмурила глаза. Само совершенство…

Когда Маргарет почувствовала, что готова уйти из Бристоля, войско ее укрепилось пятнадцатью сотнями людей. Быть может, кое-кто из ее новых солдат и пожалеет об этом, когда протрезвеет, однако в тот вечер они целыми улицами записывались в ее полк, принимая литую оловянную кокарду с ее лебедем или с тремя перьями Эдуарда, гербом принца Уэльского, а часто и обе, как достойные и почитаемые эмблемы. Солдаты были хорошо накормлены, а кроме того, получили новое оружие, выкованное в кузницах города или снятое со стен, где его оставили их отцы поколение назад. Жители Бристоля приветливо обходились с ее лордами и капитанами, и Маргарет не без печали распрощалась с ними. Будь они здесь вдвоем с сыном, она без малейшего промедления переправилась бы на рыбацкой лодке в Уэльс. Но, располагая четырьмя тысячами солдат, топающих за ее спиной, она могла попасть туда, только перейдя через широкий Северн по мосту возле Глостера. До берега Уэльса было рукой подать – несколько миль на лодке. Однако по суше до него надо было идти миль тридцать.

Маргарет вновь задумалась. Ей хотелось понять, потеряет ли она кое-кого из тех, кто явился с цветочками, продетыми в пуговичные петли, и бочонком сидра или эля под мышкой. Или приобретет, позволила она себе надежду, чуть повыше подняв подбородок. Вообще-то говоря, Англия – мрачное место, однако в искренности того приема, который оказывали ей в этом году, трудно было ошибиться.

После дневного перехода по дорогам и тропам в тот первый вечер они остановились возле тихого ручья – и если б так было всегда, никто из мужчин не оставался бы дома, все ушли бы на войну. Лорды, рыцари и простолюдины усаживались на сочной траве или под цветущими деревьями. Повара и возчики готовили и вывозили вкусные блюда, изготовленные из всего, что было подарено им в Бристоле, добавляя к рыбе и пирогам порей и лук из темных сухих мешков. Варево получилось роскошным, и когда солнце опускалось на горизонте в золотое с розовым марево, все были сыты до отвала, а небо сделалось настолько прозрачным и чистым, что можно было видеть во все стороны на мили и мили.

Маргарет заметила, что ее сын с обеспокоенным видом приближается к месту, которое она выбрала для ночного сна. Никакого дождя явно не ожидалось, и поэтому она не стала просить, чтобы здесь устроили навес или тент. Однако от Эдуарда веяло тревогой.

– Люди говорят, что они замечают на всех дорогах вокруг скачущих всадников, – сообщил он. – Мне сказали, что они проезжают слишком далеко от нас для того, чтобы можно было попытаться перехватить их… и я верю этому. Еще говорят, что один из них как будто был одет в дублет герольда Йорков.

– А ты не выставлял стрелков в засаду, чтобы попытались подстрелить и поймать хотя бы одного? – негромко спросила Маргарет. Ее сын хотел командовать, однако ему до сих пор хватало смирения на то, чтобы просить у нее совета, и она поблагодарила за это Господа.

– Я уже послал дюжину или что-то около того, – ответил юноша. – Не знаю, может быть, нам уже пора беспокоиться.

– А давно ли ты посылал их? – произнесла королева уже более озабоченным тоном.

Сын наклонился к ее уху:

– Довольно давно, еще до обеда… не знаю. Правда, я не приказывал им как можно скорее возвращаться назад…

– Возможно, это ничего не значит, Эдуард. А может быть, эти поля полны чужих солдат и дозорных, которые перерезают глотку всякому, кто попадется на их пути, чтобы мы ничего не знали. И я предпочла бы проявить излишнюю осторожность, чем оказаться застигнутой врасплох и убитой, ты меня понял?

– Конечно, – ответил принц. – А значит, мы не можем здесь оставаться. Хотя, как ты понимаешь, люди будут ворчать и браниться, когда я отдам такой приказ, особенно в том случае, если мы проявим излишнюю осторожность.

– Я этого не говорила. И я не знаю, как поступить с этими неведомыми вестниками и нашими пропавшими людьми. Только не извиняйся за то, что необходимо сделать. Пока еще не стемнело, и до переправы у Глостера всего несколько миль. Было бы лучше стать на отдых в Уэльсе, оставив реку за спиной. И твои люди убедятся в мудрости такого решения, когда смогут провести ночь, не опасаясь врагов.

Небо полыхало малиновым цветом, когда капитаны Сомерсета, Девона и Уэнлока собрали лагерь и вывели четыре с лишним тысячи людей на дорогу. Особого ропота слышно не было – при таком-то количестве опытных солдат среди новобранцев! Любителям возмущаться затыкали рот их камрады. Барон Уэнлок явил свою особую ценность для войска – хотя бы тем, что капитаны могли показать на него солдатам и сказать: «Если этот старый черт может снова подняться на ноги, что мешает тебе, приятель, последовать его примеру?»

Войска не совершают ночные марши от нечего делать, и в большинстве своем люди Ланкастеров доверяли реявшим над головами знаменам.

Впрочем, до того мгновения, когда впереди показались стены Глостера, над воротами которого уже горели факелы, им пришлось идти еще час по хорошей мощеной дороге. Маргарет пустила свою кобылу шагом вдоль колонны сонных мужчин, явно нуждавшихся в отдыхе. В тот день они уже прошли двадцать шесть миль, и проявленная ими верность переполняла ее гордостью.

Ворота Глостера остались закрытыми перед войском. Появившийся над ними старик в богатых одеждах сердитым движением руки отмахнулся от королевы, как если б она привела к городским воротам шайку нищих, и удалился обратно в башню, оставив ее взирать на ряд потрескивавших факелов. К мосту через реку можно было попасть только из города, и, чтобы переправиться на тот берег, ей нужно было получить разрешение… Так что какое-то время она не могла решить, что делать дальше.

Уэльс сулил ей безопасность, пусть и относительную; другой для нее не могло быть, пока Эдуард Йорк оставался на троне. Она знала, что в этом городе еще помнят Ланкастеров, и помнят, пожалуй, даже лучше, чем добрые люди в Бристоле. Ее сын скоро окажется в своем отечестве, и люди хлынут к нему.

Руки Маргарет дрожали вместе с поводьями. Рядом с ней погибло столько добрых людей, она стала свидетельницей стольких несчастий, что теперь королева сомневалась в том, что сумеет пережить еще одно. Ей хотелось закричать, ударить своей бессильной яростью в эти стены, и только мягкая рука сына, вовремя легшая ей на плечи, удержала ее от этой буйной выходки.

– Дело рук самого Йорка или его милого братца… нечего сомневаться, – прошипела Маргарет. – Вот и твои давешние гонцы. Они-то и предупредили этих слабоумных изменников…

Она не позволила сойти со своих губ худшим словам, припомнив, что говорил ей герцог Сомерсет, когда они продумывали маршрут. Мост в Глостере, а потом брод через реку. Королева послала человека за Сомерсетом, и, подъехав к ней, тот чопорно поклонился, не оставляя седло.

– Вы поминали какой-то брод через реку, милорд, – заговорила Маргарет.

– Возле руин Тьюксбери, Ваше Величество. Сам брод находится в Лауэр-Лод. Я отлично знаю это место и сам переправлялся там в прошлом году.

Бофорт умолк, в раздумье приложив палец к губам. Он видел, что королева встревожена, хотя и был доволен ее самообладанием. Она не была властна приказывать ему что-либо. Принц мог поступить так именем своего отца, однако Сомерсет был вдвое старше его и не стал бы выполнять ошибочный приказ только потому, что его отдал Эдуард Ланкастер.

Сумрак позволял Эдмунду видеть, что взгляд Маргарет обращен к нему. Принц понял, что она уловила все тонкости и предпочла промолчать, и был готов разрешить ей одержать эту мелкую победу над ним.

– Хотелось бы знать, миледи, не согласитесь ли вы со мной в том, что сегодня было бы лучше перевести наших людей к Тьюксбери, – сказал Бофорт.

– Именно об этом я и думала, милорд, если это вообще возможно.

– Ну, конечно. Брод находится… милях в восьми или десяти отсюда. Люди к завтрашнему дню устанут, но река там неглубокая, а за ней находится привольная равнина, на которой они смогут отоспаться.

Протянув руку, Маргарет прикоснулась пальцами к руке герцога, радуясь поддержке такого человека, и с облегчением услышала приказы, после которых поднялся ропот и зазвучали недовольные голоса. Ее люди поднялись на ноги, и только тут она заметила, что стало совсем темно. Они войдут в Уэльс уже под звездным небом, там, где вода быстро струится по мелководью, – и никто на свете, даже Эдуард Йорк, не сумеет помешать им.

21

На бранном поле Эдуард мог забыть все свои сомнения и невзгоды. Он ощутил облегчение в тот самый миг, когда прибыл вестник и он выступил с войском из Виндзора на запад. Маргарет избрала путь в Уэльс, и другой человек на месте Йорка ощутил бы страх. Однако Эдуарда переполняло некое подобие радости. Он мог, наконец, оставить за спиной укоризненные взгляды жены, хотя, конечно, регулярно исполнял свой супружеский долг в холодной и неприветливой опочивальне. Разумеется, вино скрасило бы и облегчило этот процесс, однако король старался как мог, и ему действительно удалось хотя бы на время приподнять нависшее над ним темное облако. Он даже улучил мгновение для того, чтобы попрощаться со своими дочерьми, однако те подняли рев, воистину ввергший его в скрежет зубовный. Направленный в лицо меч не устрашил бы Эдуарда, но три верещащих девчонки быстро обратили его в бегство, попутно заставив плотно прикрыть за собой дверь детской.

Здесь, на приволье, вместе с братьями Ричардом и Джорджем Кларенсом, под золотыми лучами солнца, Эдуард не ощущал ни капли того безмолвного давления, которое стискивало его череп в Виндзоре или в Лондоне.

Теплый сельский воздух переполнял его легкие, и ощущения сделались более яркими, словно обострились сами его чувства. Если над головой монарха кружила стая птиц, он немедленно отмечал, с какой стороны нужно пустить сокола, чтобы тот сбил их. Это вот чувство он каким-то образом терял, оказываясь в городах и дворцах, где спотыкался и, словно слепой, находил путь свой на ощупь.

К нему вернулись почти все капитаны и лорды, сражавшиеся при Барнете. Попытался уклониться один только Кларенс. Эдуард по-прежнему находил его эгоизм чрезмерным, однако Джордж был из тех сыновей, которым не суждено стать королями. Смерть графа Уорика, не оставившего наследников мужского пола, означала возобновление претензий предшествующих владельцев на большое количество принадлежавших ему поместий. Некоторые из них возвратятся к короне, и Эдуард понимал, что, как и обещал, раздарит их, в виде земли или уже деньгами, в качестве награды своим людям. Право на наследование многих владений Уорика должно было определяться в сложных и запутанных тяжбах, и тем не менее в большинстве своем они должны были отойти к Джорджу Кларенсу. Именно по этой причине брат короля попросил разрешения остаться в Лондоне – и получил гневный отказ.

Эдуард глубоко вздохнул, пытаясь прогнать раздражение, которое пробуждал подчас в его душе младший братец. Бесполезное чувство это всякий раз только расстраивало его. А вот присутствие Ричарда утешало – этого горбуна, который одолел собственное увечье и сделался отменным рыцарем и истинным герцогом королевской крови.

Король с гордой улыбкой бросил взгляд на знамена Глостера на правом фланге. Если быть честным, то Кларенс – бесполезный и слабый ублюдок. Но вот Ричард Глостер – подлинный сын Ричарда Йорка, отец гордился бы им.

После того как стали ясны понесенные им в битве при Барнете и после нее потери, Эдуард сумел собрать к Виндзору всего пять тысяч. И ему жестоко не хватало тех, кто прежде шел вместе с ним.

Монарх прекрасно понимал, что нередко слишком торопится. По безумной прихоти он женился на женщине, которая была старше его и к тому же имела сыновей. Он провозгласил себя королем Англии, хотя Генрих VI был еще жив и армия его не была разбита. Тем не менее склонность к быстрым и внезапным действием сослужила Йорку хорошую службу в походе на Уорика.

Выступление против Маргарет без тщательной подготовки также сулило некоторые опасности, однако каждый прошедший день означал, что под ее знамена могут встать новые бойцы. Ей ни в коем случае нельзя было позволять перейти в Уэльс. Слишком многие там еще помнили Тюдоров и хранили верность той линии, которую Эдуард сокрушил при Мортимерс-Кросс. Эта битва, состоявшаяся еще до Таутона, теперь казалась ему воспоминанием, пришедшим из памяти другого человека. Он помнил только безумие боя, однако Оуэну Тюдору не суждено было пережить тот день.

Пять тысяч человек, во всяком случае, способны к быстрому передвижению, решил Эдуард. Они победили при Барнете, и он был уверен в том, что достойно вознаградит их за службу. В том году в Англии не было более высокооплачиваемой работы, и всего за три дня город Виндзор увидел больше денег, чем за все предыдущее столетие. A потом явились свежие вести, и снова запели трубы, приглашая всех опять на войну и на битву. Начало казалось безрадостным, однако конные, равно как и пешие, уверенно преодолевали милю за милей.

Эдуард рассчитывал в первую очередь преградить путь идущему от берега войску Маргарет и ее сына. Если его пять тысяч за три дня преодолели первые девяносто миль, то она тоже шла вперед. Согласно донесениям его шпионов, приходивших с дороги, город Бристоль встретил принца как блудного сына, заколов ради него упитанного тельца – вместо того чтобы вышвырнуть его вместе с матерью как изменников. Похоже, придется дать на его стенах наглядный урок, мрачно подумал Эдуард. Выставить голову мэра или шерифа. Он вспомнил, как стоял перед стенами Халла, когда был еще совсем слаб. Оставалось надеяться, что с того дня горожане успели услышать о его победах. Приятно было представить, как трясутся все эти купцы, гадая, как он теперь обойдется с ними.

Эдуард, как только мог, гнал вперед своих братьев и их людей, однако граница с Уэльсом находилась на дальнем западе, и они пытались перехватить войско, не зная, куда могло оно продвинуться. Король готов был отдать кошель с золотыми ангелами за то, чтобы перейти на более северную дорогу, однако на запад вел всего один путь, способный пропустить по себе войско. Люди его просто были не в состоянии пройти нужное количество миль по нетореной тропе. Один долгий переход или длинная луговина, заросшая высокой травой, – и день потерян, а люди излишне устали. На запад вела одна-единственная дорога, однако Эдуард постоянно вглядывался в попутные долинки, гадая, нельзя ли послать по ним своих людей.

Своих самых быстрых всадников он отправлял вперед за новыми сведениями, а также с предупреждениями городам и селениям, лежащим на пути Маргарет. Наградой за предусмотрительность стало известие о том, что Глостер закрыл свои ворота перед Ланкастерами, что доставило особенное удовольствие брату Ричарду. Колонна его находилась уже недалеко от города, и, возможно, как раз этот факт и определил решение совета.

Понятие верности становится несколько неопределенным, если учитывать, что и Ланкастеры, и Йорки имели права на корону, однако приятно слышать, что твой собственный титульный город остается верным тебе. Эдуард только посмеялся и покачал головой, когда Ричард спросил его о том, всегда ли Йорк поступал подобным образом. Все это ничего не значило. Гонцы донесли, что в тот день последним броском, пройдя форсированным маршем тридцать шесть миль, они вошли в соприкосновение с врагом. Войско Маргарет с ее сыном и лордами залегло где-то в окрестной тьме. Люди замечали воодушевление Эдуарда и вдохновлялись им, а сам король хищной птицей вглядывался во тьму. Он переломил хребет Невиллам при Барнете, а теперь пронзит и самое сердце Ланкастеров, даруя тем самым мир Англии после почти двадцати лет войны. Немалое достижение, если подумать.

Поднявшаяся луна осветила город Глостер, находившийся слева от короля и его армии. Они миновали его, высоко подняв головы, с прямой спиной, готовые нанести свой удар, когда и куда им будет указано. Перед ними простиралось просторное, заросшее весенней травой поле. И каждый из тех, кто маршировал в войске Эдуарда, знал, что они находятся близко к цели и что, когда взойдет солнце, они нанесут жестокий удар, способный сокрушить королевский дом.

* * *

Маргарита Анжуйская старалась держаться так, чтобы сын не заметил ее волнение, хотя, конечно, скрыть тревогу было невозможно. Какая-то часть каждого дня его жизни последние десять лет так или иначе проходила в ее обществе – или в Сомюре, в поместье ее отца, или во дворце и садах короля Людовика. Наверное, принц Эдуард слишком хорошо знал свою мать.

Взлянув на нее только один раз, он сразу же помрачнел, словно внутренний свет оставил его глаза.

– Неужели новости настолько ужасны, матушка? – спросил молодой человек.

Маргарет с напряженной улыбкой отослала только что вернувшегося и еще тяжело дышавшего разведчика. Парень был не менее расстроен, чем она сама. Он только что разрушил часть ее надежд, заменив их привычным страхом.

– Я не рассчитывала на то, что он так быстро догонит нас, – сказала королева.

Не было никакой необходимости называть имя того, кто нагнал их, словно кот, прыгнувший из Лондона, заметив легкое шевеление в траве. На сцене появился Эдуард Йорк, и Маргарет сразу поняла, что не готова встретиться с ним, если вообще способна приготовиться к такой встрече. Она еще помнила то множество мертвецов, целый народ, полегший на поле при Таутоне под знаменами Ланкастеров из верности ее мужу. Их убили по приказу этого, гнавшегося за ней, тогда еще совсем молодого короля. Он стоял в общем строю, сражался и убивал, не зная устали.

Королева поежилась и перекрестилась, подумав, что кто-то, должно быть, переступил через ее могилу. Она слышала доносившийся спереди голос реки, звук потока, во всей своей тяжести проливавшегося по камням. И тут же, словно получая ответ, уловила многоголосый рык за спиной, всего лишь в двух-трех милях от нее. Тут женщина по-настоящему испугалась: Эдуард пришел, а она все еще находится в Англии.

Целый, казалось, век войско Маргарет стояло на краю брода. До Уэльса было уже рукой подать. Северн сужался с каждой новой милей, пройденной вверх по течению, и русло наверняка уже сделалось мелководным, однако реку укрывала темная, как уголь, ночь. Невозможно было даже понять, находятся ли они в нужном месте, и Маргарет послала людей с веревками и камнями промерять реку. В любое мгновение мог раздаться голос труб и топот приближающегося войска. Среди всех ее врагов Эдуард был наименее предсказуемым. Он мог дождаться рассвета, а мог и послать вперед своих людей в полной темноте, порождая безумие и сея смерть там, где оказывался.

Звезды совершили уже немалую часть своего ночного круга на севере к тому времени, когда Сомерсет согласился с бароном Уэнлоком и графом Девоном в том, что войско Йорков стало на ночь лагерем. Дозорные не сообщали ни о каких движениях во вражеском стане, и утомленные бойцы Маргарет, наконец, повалились спать прямо в полях. Известие о приходе обеих армий уже посетило соседний городок, и в окнах домов горели огни, а колокола аббатства выпевали скорбную ноту. Королева не знала, о ком предупреждает колокол спящих горожан – о ее войске или о солдатах Йорка, – но в этом звоне слышались погребальные ноты.

Бофорт подъехал и спешился вместе с Куртене, графом Девонским, и бароном сэром Джоном Уэнлоком. Все трое поклонились королеве и ее сыну. Озаренный светом факелов, принц Эдуард наблюдал за ними напряженным и серьезным взором, переняв эту манеру у более опытных лордов.

– Мы еще можем переправиться ночью, если вы хотите этого, миледи, – проговорил Сомерсет. – Мы выставим в воде цепочку людей, и остальные перейдут, ориентируясь по ним и не привлекая внимания наших врагов.

– Но это же не то, чего вы хотите, – поняла по выражению его лица Маргарет. Она тоже чувствовала усталость, голова ее отяжелела и явно нуждалась во сне.

Сомерсет удовлетворенно улыбнулся и обменялся взглядами с Уэнлоком и графом Девоном. Увидев это, Маргарет поняла, что трое мужчин уже обсудили положение и решили, что нужно делать. Обращение к ней оказалось всего лишь пустой формальностью, и она недовольно поджала губы. Королева считала, что все-таки разбирается в военном деле несколько лучше, чем думает Сомерсет.

На самом деле всем троим не были нужны эти игры, эти ее разрешения. Маргарет понимала, что не обладает большим военным опытом, и поэтому рассчитывала на то, что такие мужи, как Бофорт, Уэнлок и граф Девон, – а заодно с ними и ее сын – примут решение, полагаясь на собственный ум, силу и знания, не дожидаясь ее приказа.

– Командование в ваших руках, милорд Сомерсет, – произнесла она, может быть, излишне резким тоном. – Полагаю, что вы хотите познакомить меня со своими планами.

– Благодарю вас за доверие, миледи, – отозвался герцог с новым поклоном.

Маргарет решила, что наследник герцогского титула не нравится ей так, как нравился его старший брат. Возможно, правы люди, когда говорят, что все хорошее вино уже выпито и остался один горький отстой.

– Действительно, мы можем переправиться через реку, – начал Эдмунд, – однако на это у нас уйдет вся ночь, а поутру войско Йорка сделает это в два раза быстрее. Мы только еще больше утомим собственных людей и ничего не добьемся, и они будут нападать на нас во время отступления.

– Что же вы предлагаете? – спросила королева.

– Я бы собрал наших людей здесь, миледи. Река прикроет этот фланг. Наши люди преданы вам и вашему сыну. Полагаю, что они не побегут, хотя я поставлю их в стороне от брода, так, чтобы для переправы им нужно было пройти мимо Йорков. Ну а потом, я надеюсь, они устоят под натиском врага.

– И вы считаете, что мы можем победить? – проговорила Маргарет.

Лорд Уэнлок буркнул в густые усы что-то утвердительное, а Сомерсет и Девон неторопливо кивнули.

– Надеюсь на это, миледи, – ответил с небольшой паузой Бофорт, – если на то будет Господня воля. Ни один человек не станет обещать большего, находясь в здравом уме, и я предпочту продемонстрировать вам дела, а не клятвы или обещания.

Королева улыбнулась, услышав, как к ней вернулись собственные слова.

– А где стоять мне? – спросил ее сын полным напряжения голосом, пытаясь при этом выглядеть столь же мужественным и невозмутимым, как трое лордов. Сомерсет посмотрел на него и звучно поскреб щетину.

– Эдуард Йоркский предпочитает быть в центре, Ваше Высочество. Его брат Ричард, скорее всего, будет командовать крылом, правым или левым – не ведаю. Я не знаю всех тех, кто будет противостоять нам, однако мне не хотелось бы подвергать вас угрозе встречи с любым из них. Быть может, вам следует взять на себя командование нашими резервными ротами, Ваше Высочество. Это жизненно важное дело, и с локтя вас будет прикрывать река. Если вы сумеете удержать позицию, я смогу перебросить всех наших стрелков на левый фланг. Но сумеете ли вы сохранить завтра спокойствие, не дрогнуть? Нас ждет жестокий день, принц Эдуард. Ваша мать останется вне битвы, в городе Тьюксбери. И кстати… – Герцог помедлил, как будто идея только что осенила его. – Нет никакого позора, если молодой человек ваших лет останется рядом с нею.

Волнение принца Эдуарда немедленно улеглось, когда он услышал эту рекомендацию из уст Эдмунда Бофорта.

– Что? Нет, милорд Сомерсет, – проговорил он твердым голосом. – Если Эдуард Йорк будет находиться в центре, я должен встать против него, чтобы заслужить собственные шпоры. Неужели вы думаете, что я сумею прославить свое имя, прячась за юбками моей матери? В самом деле? Не опасайтесь моей юности, милорд. Я ждал это мгновение всю свою жизнь.

– Увы, именно этого я и опасаюсь, Ваше Высочество. У меня… есть собственные основания для мести Йорку, но это вовсе не означает, что я готов броситься на врага с диким криком… Вы меня понимаете? Битва может растянуться на целый день; ее, как крепкое зелье, нужно пить понемногу, каплями и рюмками, а не единым глотком, который может лишить вас разума или разбить сердце вашей матери.

На щеках Эдуарда проступили красные пятна, и он ответил уверенным тоном – Маргарет усмехнулась, услышав в голосе сына такую властную интонацию:

– Да, милорды. Я понял вас. И встану в центре. Я просто обязан попытаться не разочаровать вас.

Сомерсет в легком смущении покачал головой:

– Простите, если я чем-то задел вас, Ваше Высочество. Если б у меня была такая возможность, я охотно расстался бы завтра со своей жизнью только лишь для того, чтобы с вами ничего не случилось. У меня нет собственных сыновей, а вы… вы были надеждой моего отца, когда он умирал… а потом и моего брата, когда тот клал голову на плаху по приговору Йорка. И в память о них я готов расстаться с собственной жизнью для того, чтобы спасти вас… и для того, чтобы увидеть сыновей Ричарда Йорка холодными и бездыханными.

Последние слова Эдмунд произнес с жуткой болью в голосе, и принц Эдуард и его мать посмотрели в сторону, чтобы не стать свидетелями глубокой муки, переполнявшей этого человека.

– Я буду командовать средним полком, – вновь пробормотал Эдуард. Он понял далеко не все из того, что услышал, и хотел удостовериться, что лорды своими речами не отобрали у него все то, чего он хотел.

– Я встану рядом с тобой, если позволишь, парень, – промолвил лорд Уэнлок. Принц согласно кивнул, и старик звучно хлопнул его по плечу.

Прозвучавшие слова вывели Сомерсета из задумчивости. Он кивнул и отвесил церемонный поклон королеве и ее сыну.

– Значит, все решено. Милорд Куртене, граф Девон, возьмет на себя командование левым крылом. Я буду на правом фланге, а принц Эдуард и Уэнлок возглавят центр… Что ж, я прикажу людям спать, пока это возможно. А когда завтрашний день закончится, буду в вашем распоряжении. Тогда будет ясно, продолжать ли нам путь в Уэльс или возвращаться в Лондон, чтобы выставить тело Йорка на общее обозрение.

– Буду молиться об этом, – проговорила Маргарет. – А теперь отдохните и вы, Эдмунд. Я буду просить Бога о завтрашней победе. Если Эдуард падет, мы сможем начать новую жизнь. С такими людьми, как вы, милорды, мы сумеем начать все сначала.

22

Эдуард Йорк уже заметил на востоке золотую полоску и облегченно вздохнул: повторения Барнета не будет. Он успел понять, какую роль сыграла удача в его тогдашней победе. Углубляться в размышления по этому поводу король не стал, поскольку ни во что глубоко не вникал, однако все-таки задержался мыслями на этом предмете. Пускай победу над Уориком и Монтегю ему подарила удача, но все остальное он добудет собственной силой, выдержкой – и жестокостью, превзойдя в ней своих противников.

Его усталое войско поднялось с первым светом и выкатило вперед дюжину привезенных с собой артиллерийских лафетов. Отряды молодых людей, тащивших их по дорогам, падали от изнеможения, спотыкались, едва находя силы стоять. Некоторые из них отстали в пути с переломами ног, попавших под колесо, или рук, невовремя застрявших между спицами. Однако остальные готовы были сыграть свою роль.

Туман понемногу тончал и рассеивался, и Эдуард без особой радости увидел войско Ланкастеров, выстроенное широкой полосой, на шесть-восемь ярдов выше его людей… Они как будто реяли над полосой тумана. Войско Маргарет заняло небольшую возвышенность, но этот факт тем не менее означал, что его солдатам придется атаковать, поднимаясь по склону. А люди его устали, совершив этот огромный переход ради того, чтобы не дать Маргарет уйти в Уэльс.

Эдуард недовольно ворчал, однако сделать он мог немногое – во всяком случае, до того, как солнце прогонит туман и он сумеет увидеть окружающую местность. Братец Джордж сидел на коне через несколько человек от него и рассматривал ряды армии Ланкастеров едва ли не с трепетом, словно какое-то религиозное видение.

Увидев приоткрытый рот Кларенса, король невольно поджал губы. Рать Ланкастеров действительно производила впечатление с этими развевающимися над головами огромными знаменами, синими и желтыми стягами Сомерсета, красными и желтыми Девона, черными и белыми перьями принца Уэльского. Эдуард не сразу разглядел три черных головы на знаменах Уэнлока и вынужден был указать на них своему герольду и спросить у него о них. Старика Уэнлока он помнил по репутации и был удивлен уже тем, что тот еще жив. Эдуард подумал, что Маргарет, должно быть, потеряла настолько много сторонников, что вынуждена теперь полагаться на мальчишек и старцев.

Брат короля Ричард проскакал вдоль шеренги – из-под копыт его коня разлетались комья земли и грязь.

– Ты заметил Сомерсета на нашем левом фланге? – окликнул он Эдуарда. – Говорят, он не простил нам своего отца и брата.

– А должен был? – возразил монарх. – Я тоже не всех простил, хотя терял и лучших людей, чем старый Сомерсет и его парень.

– Да, братец, подозреваю, что и я не забыл об этом. Но я слышал, что у него до сих пор дым валит из ушей. И если ты позволишь мне взять на себя левое крыло, я бы начал с того, что хорошенько раздразнил бы его стрелами и ядрами. Давай посмотрим, не удастся ли мне расшевелить его и заставить спуститься с этого пригорка.

Эдуард кивнул в знак согласия. Он доверял своему брату – как и лорду Гастингсу, кстати. Уж он-то знал, как много в битве зависит от такого доверия. Нет таких великих полководцев, которые в одиночку командуют своими людьми… во всяком случае, таких немного. На поле битвы людей соединяет боевое братство, и король знал, что ему куда уютнее на бранном поле, чем в тихом покое замков Лондона или Виндзора. Сам он был создан для шума битвы, звона оружия. Покой и мир отягощали его не хуже положенного на спину мельничного жернова.

Пока Эдуард погружался в раздумья, Ричард Глостер скакал меж рядов в сопровождении дюжины капитанов, перестраивая целые роты, так что они останавливались и занимали новые позиции на обоих флангах. Делу ни в коем случае не помогал ландшафт. Войско Ланкастеров невозмутимо располагалось на своем пригорке, однако ротам Йорка приходилось протискиваться по узеньким тропкам среди зеленых изгородей или искать калитку в конце поля, обсаженного густым боярышником, через который невозможно было пробиться. Препятствия явно имели преднамеренный характер, что не делало их проще. Эдуард никак не мог винить собственных врагов в том, что они выбрали наиболее удобное для себя место и заставили его нарушить излюбленный строй. И в итоге он сам оказался в запутанном лабиринте дорожек среди живых изгородей, отделенный от собственных людей. Йорк потерял из виду войско Ланкастеров – в тумане или среди высоких колючих зарослей. В своем доспехе он уже пропотел, как кузнец, и утратил то жизненно важное спокойствие, в котором нуждался, чтобы командовать. Эдуард ощущал, как в душе его закипает гнев. И радовался этому.

* * *

Эдмунд Бофорт, герцог Сомерсет, взирал сверху вниз на распростершуюся внизу местность, белую и зеленую, среди которой передвигались отряды пехотинцев и всадников, поторапливавших пехоту. Открывавшаяся его взору картина вполне удовлетворяла его. Он успел оценить количество канав, выкопанных крестьянами к югу от занятой им позиции, и находил известное удовольствие в том, как знамена Йорка плутали по старинным тропкам, пытаясь возвратиться на выбранное заранее направление перемещения. Если б не опасение нарушить собственный строй, спустившись на эти поля, Эдмунд, пожалуй, поддался бы искушению послать войско вперед и ошеломить врага неожиданным натиском, пока Йорки не успели построить свое войско. Так что он не отдавал приказ и только наблюдал за тем, как армия Эдуарда подступала все ближе и ближе.

Они придут к нам усталыми и вспотевшими, думал он. Людям, шедшим в середине войска Йорка, пришлось подняться на невысокий холм, так что его знамена почти поравнялись со знаменами Сомерсета, однако им предстоял новый подъем, ибо оба войска разделяла теперь ложбина. Бофорт улыбнулся, заметив, как в полумиле от него латники Эдуарда перебираются через каменную стенку по деревянному перелазу. Он не намеревался давать врагам никакого послабления, тем более теперь, когда вышел на битву за законного короля Англии и его сына.

Маргарет с первым светом в сопровождении четверых телохранителей отъехала в город, дабы найти такое место, где она могла бы ждать новостей. Сомерсет не завидовал ей. При всех тех опасностях, которые ему предстояло испытать, он не допускал и мысли о том, что мог бы выдержать час за часом это мучительное и тревожное ожидание вестей с поля брани.

Люди его были готовы – одеты в прочное железо, которое не лопнет, не рассядется под ударом, будь то тонкая кольчуга или пластинчатый панцирь. Многие из них покрыли свои доспехи краской и теперь напоминали темно-зеленых или ярко-красных жуков. Рыцари победнее и простые латники красовались в более или менее ржавом железе – в бронях, оставшихся от отцов и дедов.

Сомерсет ощущал их спокойствие. Они занимали возвышенность и обладали нужным числом для того, чтобы удержать ее. Но что более важно, они по справедливости ощущали собственное превосходство над спотыкающимися, мокрыми от пота шеренгами, подступающими к ним. Герцог видел решительный настрой своих людей, и это его радовало. Он видел, как они грозили своим противникам, пробиравшимся сквозь клочья тумана. Они стремились начать.

Число солдат не является единственной гирькой на весах победы – Бофорт превосходно знал это. В любом вооруженном конфликте всегда возникает такой момент, когда обычный человек готов удариться в бегство. И если он побежал, если зараза его страха распространилась на остальных, тогда дело его погибло, женщины его будут захвачены, земля достанется другим. Но если он каким-то образом устоит, если найдет в себе силы остаться с друзьями и товарищами по железу… тогда будет Спарта, будет Рим, будет Англия.

– А сейчас мы заломаем их, – вдруг проговорил Сомерсет над головами своих людей. Конь его фыркнул и вздернул голову, заставив герцога провести его по узкому кругу, чтобы успокоить животное. – Они придут к нам, и мы им скажем: хватит, ребята. Хватит с нас вашего вздорного честолюбия, пустой злобы! Пусть это услышат все. У нас есть король. И сын его, принц Уэльский, стоит с нами на этом поле.

Он умолк, и солдаты разразились одобрительными криками. Их бодрые голоса несколько развеяли всегдашнее мрачное настроение Сомерсета.

– Кричите «за Ланкастера!» или «за Уэльс!», если хотите, – добавил он. – Но положим конец этим узурпаторам, недостойным короны нашей страны!

Одобрительные крики сделались громче – их сопровождали хохот и топот ног, помогающие сбросить напряженность перед началом боя. Присоединив к общему крику собственный голос, Сомерсет заметил перед собой знамена Глостера, до которых, казалось, можно было рукой подать. Он поискал взглядом самого герцога и тут же увидел его – в зелено-черном панцире без шлема на голове, темно-русые волосы рассыпались по плечам. Сам облик Ричарда Глостера дышал жестокостью, и глядя на этого восемнадцатилетнего мальчишку, непринужденно скакавшего, едва прикасаясь к поводьям и позволяя коню самому переступать пласты земли и травы, Эдмунд сразу ощутил всю тяжесть прожитых лет.

Туман уже начинал редеть под лучами солнца.

И хотя еще едва светало, Сомерсет увидел, что Глостер привел к его флангу массу лучников в коричневых куртках. Он заметил также черные трубы пушек – каждая между двух тележных колес, с колодами позади и курящимися жаровнями. Утренний ветерок, разгонявший туман, прихватывал с собой и дымки с этих жаровен. Бофорт услышал, как его капитаны прокричали приказ прикрыться щитами. Его людям придется потерпеть какое-то время, но это следовало уже из выбора позиции и решения стоять на ней. Прикроют его собственные стрелки. Хотя у самого Сомерсета пушек не было, он считал, что должен увидеть собственными глазами их достоинство на поле боя. Да, они великолепно взламывают стены крепостей, это уже доказано вне всякого сомнения. Там, где войско двигалось, там, где солдаты могли захватить пушечные расчеты, он не видел никакого толка в этих грязных, вонючих штуковинах… Не побежит же храбрец от одного вида этой дряни!

Затем на глазах Эдмунда перед лучниками выстроилась жидкая линия с какими-то короткими копьями на плечах. Заметив курящиеся фитили, герцог недовольно повел головой. Фузилеры… Итак, оказывается, сегодня с утра ему придется стоять под роем пчел. Он не намеревался проявлять никакого страха, вообще никаких эмоций. Ему не хотелось бы, чтобы его люди увидели, что он дрогнул – не то подумают, что он испугался. В конечном счете Ричарду Глостеру придется пойти вперед. Перспектива заставила Сомерсета стиснуть кулак в латной рукавице. Тогда его солдаты получат возможность взять плату за всю пролитую ими кровь. Он хотел одного – сойтись с младшим Йорком лицом к лицу. И поэтому завел тихую молитву:

– Боже Всемогущий, если угодно Тебе, помяни моего брата и моего отца. Прими их в свои объятия, полные света и мира. Молю Тебя только о том, чтобы Ричард Глостер оказался на расстоянии протянутой руки от меня. Я не прошу у Тебя ничего большего, Господи, окажи мне эту небольшую милость. Если мне суждено жить, прошу Тебя, дай мне волю и желание пережить этот день. Если же мне надлежит умереть, прошу: соедини меня с моими родными.

* * *

Ричард Глостер взглянул направо и налево – и остался доволен построением примолкшего полка. Люди его стояли перед началом подъема, но туман уже рассеивался и вставало теплое солнце. Есть некая причина, которая заставляет людей давать сражения весной, и они чувствовали ее – ощущали эту бегущую по жилам горячую кровь.

Сомерсет выбрал этот холм и оставался на нем все то время, пока люди Глостера приближались к его позиции. Теперь лучники Ланкастеров будут иметь преимущество в дальности, но с этим невозможно было что-либо поделать. Ричард остановил своих людей в четырех сотнях ярдов от темневшей на гребне холма шеренги противника. Оба молчаливых войска вызывающе посматривали друг на друга и были готовы дать ответ на вызов врага – как отвечает олень-рогач ударом кости в кость, рогом в рог.

Глостер набрал воздуха в грудь и выпрямился, опустив руку на рукоять остававшегося в ножнах меча:

– Стрелки, приготовиться! Пушкари, готовьсь! Медленно с места!

Настал тот ненавистный всякому солдату момент, когда надо идти вперед и смотреть на шеренги противника, ожидая, когда воздух потемнеет от тысяч выпущенных стрел и в рядах врага закурятся белые пороховые дымки.

Сомерсет не отдавал приказа стрелять, и Ричард нервно сглотнул.

Герцог Глостер знал, что в своем темном панцире представляет собой превосходную мишень. Он не без усилия заставлял себя держаться впереди строя, однако не сомневался в том, что не погибнет в тот день. В отличие от многих. Он, Ричард, избран и благословен… он ощущал это. Смерть, зови ее, не зови, к нему не приблизится. Его стрелки, зная следующий приказ, заранее напрягали луки. Приказ был дан, когда взревел Сомерсет и воздух почернел от свистящих в полете древков.

– Стой! Лучники, стрелы на тетиву, напрягай! Отпускай!

Приказы Ричарда подхватили капитаны, обращавшиеся каждый к своим людям. Фузилеры опустились на одно колено, чтобы выстрелить до лучников, и когда напущенный ими дым рассеялся, Глостер заметил упавших в противостоящем строе. Впрочем, он не хотел, чтобы дым ослеплял его под дождем стрел. Расстояние было убойным, и за отсутствием щита он вынужден был полагаться на прочность собственного доспеха. Герцог понимал, что пробить его панцирь можно только самым точным из выстрелов, однако трудно было не дергаться под градом стрел. Лишь конь его невозмутимо стоял, не пугаясь, а может, и не замечая стрел, втыкавшихся в землю или плюхавшихся вокруг них обоих.

А потом он увидел, чего добился. По благословению брата Ричард сосредоточил весь свой огонь на позициях Эдмунда Бофорта. Стрелы, ядра и пули проделали узкую брешь возле знамен Сомерсета, перебив дюжины людей, попавших под ливень стальных наконечников и свинцовых шаров, в то время как пушечные ядра пробивали весь строй, забирая одновременно жизни двоих или троих человек. Одно из знамен Бофорта дрогнуло и повалилось, и, конечно же, вся армия Йорков разразилась радостными криками при виде первого успеха.

Лучники Сомерсета старательно выцеливали подступающих солдат короля, прикрывавшихся щитами и одетыми в надежную броню. Были раненые. Кое-кто из его латников, словно уснув, повалился на землю. Но таких было не слишком много.

Ричард поднял и опустил руку – к этому времени пушки уже перезарядили. На сей раз окружавшие Эдмунда шеренги зашевелились. Стоявшие в них понимали, что являются мишенью, и никто из них не хотел находиться рядом с самим Сомерсетом.

Эдмунд Бофорт невозмутимо восседал на своем жеребце. Лоб коня защищал шипастый налобник, предназначенный для рукопашной. Знаменосцы пятились назад, конь бил копытом. Заметив движение, герцог обернулся, чтобы отдать приказ.

Внизу, у подножия холма, Ричард Глостер улыбнулся, увидев этот жест.

– Лучники! Еще раз. Цельтесь в Сомерсета! – скомандовал он.

Стрелки пускали стрелы точнее, чем пушкари, и внушали куда больший страх. Некоторые из них оставались в общем строю пехоты, в то время как другие выбегали вперед, чтобы выгадать хотя бы несколько ярдов, после чего стреляли и стремительно возвращались к своим. Они перекликались, постоянно обсуждая свои и чужие выстрелы, осмеивая неудачников, чьи стрелы срывались с тетивы и падали в нескольких ярдах от стрелка. Стрелки были безжалостны к неудачникам, ибо владели только одним мастерством и ценили только его.

Ричард пожалел, что привел недостаточное количество лучников, так как его брат ждал подхода еще одной тысячи стрелков. Они разнесли бы крыло Сомерсета вдребезги. Его лучники молотили по противнику, а Глостер внимательно изучал последствия. Эдмунд Бофорт был еще жив. Его знамя снова поднялось в воздух, однако подхвативший его солдат прожил всего лишь мгновение, прежде чем пал, пронзенный несколькими стрелами. Сомерсет бросил вызов, однако его крыло продолжали засыпать ядрами, пулями и стрелами. Дым клубами расходился от пушек, мешая всем видеть противника. Лучники бросали ядовитые взоры в сторону пушкарей, портивших им совершенный прицел, однако общими усилиями им удалось проломить огромные бреши в строю фланга Ланкастеров. Впрочем, никто не понимал, зачем Глостеру понадобилось изводить все свои стрелковые и артиллерийские боеприпасы на одного человека – никто, кроме самого Ричарда и стоявшего в центре Эдуарда. В течение часа он превращал в пекло позицию Сомерсета, который понимал, что все эти снаряды предназначены лично ему.

Панцирь Эдмунда уже не один раз подвергался сильным ударам, и герцог ощущал вкус крови во рту. Он принял щит и взял в руку шипастую булаву. Крепкая рукоятка оружия приятной тяжестью легла ему в ладонь. Он чувствовал, как в нем закипает гнев, и тут в его шлем со звоном ударила пуля, откинувшая его голову назад. Бофорт призвал к себе посыльного, и тот явился, кланяясь и пригибаясь к земле. Сомерсет отругал парня за трусость:

– Довольно тебе кланяться! Сообщи лорду Уэнлоку, что я выступаю. Он должен поддержать меня. Я не могу больше терпеть подобный огонь. Это приказ. Центр должен поддержать крыло. Пусть атакует одновременно со мной.

Вестник бросился прочь, от всей души радуясь тому, что может оставить это место, где сам воздух был полон осиного жужжания и ужаса.

Сомерсет повернулся к солдатам противника, жуками ползшим внизу. Забыв о дисциплине, они продвигались вперед, и Бофорт осудил их за это, еще не до конца поддавшись багровой пелене гнева, уже наползавшей на него. Этот Ричард Глостер… юный, наглый, ничего не смыслящий мальчишка. И эта семейка, лишившая Сомерсета возлюбленного брата и отца! Погубившая столь многих добрых людей, мужчин и женщин, разорвавшая на части страну… И вот они как ни в чем не бывало, во всей своей тщете и надменности, засыпают его самого и его людей огнем… Это уже слишком.

* * *

Король Эдуард поднял голову и оторвал свой взгляд от созерцания луки седла, удерживавшей его бедра, так что он мог держать оружие в обеих руках. Некоторые из рыцарей пользовались щитами, однако ему рост и сила позволяли носить доспех из толстых пластин, и он предпочитал меч и клевец на длинной ручке.

Головка оружия была как будто маловата для человека его роста – длиной в его собственную ладонь. Тем не менее, Йорк умел наносить ею удары сокрушительной силы, а железной рукояткой можно было отразить почти любой удар меча.

После того как его брат обрушил весь огонь на крыло Сомерсета, игнорируя всех остальных, прошла уже целая вечность, которую Эдуарду пришлось посвятить изучению собственного оружия. Его раздирали пополам две потребности. С одной стороны, королю хотелось проскакать вверх по этому склону и врезаться в приглашавшие на битву ряды. Им хватало смелости дразнить его, оставаясь на расстоянии в пару сотен ярдов. В такой ситуации всякий – храбрец. Однако Эдуарду хотелось посмотреть, что будут они делать, когда он ворвется в их ряды. Но, с другой стороны, он дал обещание брату и вынужден был терпеть, ощущая головокружение от бурлящей в жилах крови, заставляя себя стоять на месте, хватая ртом воздух, словно готовящийся к прыжку волк.

Оторваться от созерцания его заставил общий вопль, когда потрепанное крыло Сомерсета рванулось вниз по склону на людей Глостера. Глаза Эдуарда округлились. Это была идеальная ситуация, и он благословил светлую голову брата.

– Центр, вперед! – зарычал он, и голос его был слышен по всему полю. – Роты центра, вперед!

Выполняя его приказ, солдаты немедленно сдвинулись с места. Эдуард с неотступным вниманием продолжал следить за действиями потерявшего голову Сомерсета.

Впереди сильнейшая часть армии Маргарет катилась вниз с холма, только и предоставлявшего ей единственное преимущество. Роты Глостера приняли на себя лобовой удар, а сам Эдуард Йоркский врезался им во фланг ударом копейщиков и пикинеров. Люди Ланкастера не могли защитить себя от флангового удара. Копья ударили, обагрились, послышались вопли раненых, падавших под ноги идущим.

Алая ярость в сердце Сомерсета еще больше возросла, когда он оглянулся и увидел, что лорд Уэнлок не сдвинулся с места. Заснул этот старик, что ли? Уэнлок и принц мирно наблюдали за тем, как гибнут их лучшие люди, как пропадает последний и единственный шанс. Бофорт не мог предоставить сыновьям Йорка возможность по очереди расправиться со всеми частями его армии. Такой исход был чреват катастрофой и смертью.

Едва съехав со склона, Сомерсет заметил, насколько потрепанными оказались его силы. Он махнул Уэнлоку, однако этот надменный старый ублюдок не подумал шевельнуться и поддержать его.

– Отступаем назад в полном порядке! – рявкнул Эдмунд своим капитанам.

Доверившиеся ему, вынесшие обстрел измученные люди со стоном повиновались. Им было приказано отступить обратно на верх холма, под натиском воодушевленного, размахивающего железом врага. Сделать это было трудно, однако в противном случае Йорк и Глостер растерли бы их в порошок, и поэтому они остановились и попытались выставленным вперед оружием удержать на месте воодушевленные шеренги Глостера.

У них были копья, и они успели сделать первые шаги еще до того, как Глостер, не веря своим глазам, понял их намерение и бросил вперед все свое крыло.

Сомерсет направил своего коня вверх по склону, понимая, что само животное будет пятиться дольше. Повернувшись, он увидел отряд копейщиков, выбежавших из леса по левую руку от него с длинными копьями на изготовку, готовых к нападению.

В этот момент военачальник никак не мог отреагировать на их появление, кроме как предупредить своих об опасности. Копья использовались при обороне или в качестве рыцарской пики, и Бофорту оставалось только проводить недоуменным взглядом бегущих в атаку копейщиков.

– Внимание! Слева! Берегись, копья слева! – выкрикнул он, однако на его собственных людей давили спереди и сбоку, где напирали другие копейщики. Свободным у них теперь был только один фланг, и им оставалось только отступить, когда две сотни свежих врагов обрушились на них, пронзая стоявших в первой шеренге, угрожая окровавленными наконечниками напиравшим за ними. Зрелище это, похоже, лишило людей Сомерсета желания сопротивляться: они ощущали себя попавшими в ловчую яму, утыканную снизу копьями. Солдаты попытались рассыпаться во все стороны, однако побоище продолжалось и пощады не было.

Сомерсет дал шпоры коню, однако почувствовал, что животное пошатнулось под ним. Он не мог видеть, какую рану получил конь, но нетрудно было заметить, что силы оставляют его. Фыркая кровью, животное одолело подъем. Герцог с бесстрастным выражением лица оставался в седле и только снова и снова подгонял коня шпорами. Он прекрасно понимал, что в данный момент Глостер и Йорк бросают вверх по склону все свои силы, однако теперь ему было уже все равно. Он подогнал свою умирающую лошадь к потрясенным происходящим шеренгам среднего полка, остававшимся на месте и наблюдавшим за тем, как умирают их сотоварищи.

Барон Уэнлок восседал на коне посреди третьей шеренги в окружении вестников и герольдов. Заметив Сомерсета, сидевший на коне рядом с Уэнлоком Эдуард, принц Уэльский, заметно побледнел. Даже шлем герцога был забрызган кровью, а из ноздрей его коня текли алые струйки.

– Почему ты не поддержал меня, милорд?! – оскалился Эдмунд, посмотрев на Уэнлока. – Я послал тебе приказ. Почему ты остался на месте?

Старый лорд ощетинился – седину его подчеркивало побагровевшее лицо:

– Да как ты смеешь покушаться на мою честь?! Щенок! Я не позво…

Удар булавы Сомерсета пришелся прямо в открытое забрало Уэнлока, не позволив старику договорить. Кровь хлынула по лбу барона, недоуменно шевелившего губами. В следующий миг он получил еще один удар, а затем возмущенный Бофорт проводил взглядом Уэнлока, уже бездыханным свалившегося под копыта коня.

– О боже! – охнул принц Эдуард, глядя вперед – не на Уэнлока, а за него, на подступающие ряды йоркистов. Повернулся туда и Сомерсет – и людской потоп охватил их.

* * *

Эдуард Йорк посмотрел на серебристые пластины своих латных перчаток. Они были в крови, пусть он и не помнил, чтобы ударял кого-нибудь кулаком в битвенном безумии. Когда пало крыло Сомерсета, он нашел, что этот момент благоприятствует для удара по врагу, и погнал своих людей вверх по склону – и сам с рыком въехал на вершину холма. Он видел, как отбивался Бофорт и как не сумел защитить себя молодой парень с гербом дома Ланкастеров. Эдуард снова посмотрел на свою перчатку. Сколько же крови пришлось ему повидать в своей жизни… Не по его собственному желанию! Что ж, сегодня одна женщина будет рыдать, услышав печальную весть. Все надежды Маргариты Анжуйской рассыпались в прах – сын ее, бледный и бездыханный, лежит среди всех остальных.

Король вдруг понял, что и сам рыдает, и, утирая слезы, рассердился на себя за это. Окружающие отворачивались, подмечая даже более странные вещи. Некоторых выворачивало на траве наизнанку, другие валились на землю, как пьяные, и засыпали. Остальные расхаживали по полю, незаметно для окружающих смеялись или плакали, осознавая, что остались в живых. Все забытое в пылу только что закончившейся бойни возвращалось урывками… Они останавливались, терли глаза кулаками и пытались отдышаться, прежде чем сойти с места.

Наверное, виноват возраст, сокрушенно подумал Эдуард, и усмехнулся, представив со стороны, как выглядит плачущий король во всей нелепости подобного зрелища. Он видел, что его брат Ричард обменивается поздравлениями со своими людьми – как надлежало делать ему самому. Горло его пересохло, и он отобрал у проходившего мимо слуги полный мех и, прижав его ко рту, перевернул его. Эдуард рассчитывал обнаружить в нем воду, но там оказался пенистый эль, плотный и горький. Он глотал и глотал, подобно припавшему к материнской груди младенцу, прерываясь только для того, чтобы перевести дух.

– Боже мой, я совсем засох… – пробормотал король и, увидев приближавшегося к нему расстроенного Ричарда, усмехнулся и проговорил с ноткой возмущения: – Клятву свою я выполнил, братец. И понял, что меня терзает жажда.

– Я знаю, Эдуард, но дело не в этом. Мне сказали, что рыцари Ланкастера попросили убежища в находящемся возле города монастыре, – ответил герцог Глостер.

– Кто именно? – спросил его старший брат. Выпитый эль заставил его щеки порозоветь. Он сделался каким-то легким, ясным и более приветливым.

– Не знаю, – ответил Ричард. – Монахи не впустили наших людей посмотреть.

– Ого, неужели? – переспросил Эдуард. Вернув мех с пивом слуге, он свистом подозвал к себе коня. Животное к нему подвел лорд Риверс, и короля окружили телохранители, люди свирепые и уже снявшие шлемы.

– Поедем со мной, – пригласил Эдуард брата. Тот вновь поднялся в седло, и они поскакали к аббатству.

Местное аббатство в Тьюксбери располагалось не столь далеко от последних рядов полегшей рати, оттесненной назад от того места, где она стояла сначала. Эдуард помрачнел, заметив рядок монахов в черных рясах, стоявших перед громадной нормандской аркой и дверью в ней, и перевел своего коня на легкий галоп.

Риверс и телохранители припустили следом за ним, прекрасно понимая, что на свете найдется немного столь же устрашающих зрелищ, как ватага разгневанных рыцарей на закованных в сталь боевых конях.

Эдуард осадил коня возле двери, одновременно развернув его. Монахи явно дрогнули, но не отступили.

– Я приказал разыскивать моих врагов в любом месте, где они могли бы спрятаться! – крикнул король, обращаясь внутрь монастыря. Он знал, что находящиеся внутри могут услышать его, и постарался, чтобы это произошло.

На его голос из огромной двери вышел аббат.

– Милорд Йорк… – начал он.

– Обращайся ко мне так, как положено обращаться к королю! – рявкнул Эдуард.

– Ваше Величество, если вам это угодно, перед вами освященная земля. Перед вами Убежище. Я не могу впустить в аббатство ваших людей.

Король обернулся к своим рыцарям:

– Меня изгнали из моей собственной страны, моя жена и дети были вынуждены просить убежища. Вернувшись домой, я сказал, что навсегда покончу с этой историей. Я никого не щажу. Я не принимаю никакого выкупа. Я считаю это аббатство тем же полем боя. И я буду милостив к тем, кто войдет и прикончит всех, кто еще остался в живых.

Двое рыцарей направили своих коней прямо к двери.

Охваченные гневом и ужасом монахи разразились воплями, тщетно поднимая безоружные руки, словно бы ими можно было защититься. Замелькали мечи, послышались короткие рубящие удары, на камни брызнула кровь. Аббат попытался войти внутрь и запереть двери, однако всадники уже распахнули их и хлынули внутрь. Полный страха вопль прокатился по двору монастыря. Кричали те, кто пришел сюда в поисках последней надежды… раненые, испуганные. Рыцари исчезли в дверях, и послышалась новая какофония стонов боли и ярости.

Эдуард смотрел на братьев. Кларенса корчило, ему было дурно, а Ричард взирал на короля едва ли не с любопытством. Монарх пожал плечами. В своей жизни он был свидетелем слишком многих смертей и кровопролитий. Новая бойня ничего не значила для него.

Они нашли Маргарет на следующий день. Она уже слышала ужасную для нее новость, а ее телохранители разбежались, оставив ее в одиночестве. Королева попыталась укрыться в расположенном примерно в миле от аббатства женском монастыре, но монахини уже были наслышаны о том, какая судьба ждет тех, кто посмел сопротивляться Эдуарду, так что, при всех криках и протестах, не стали мешать грубой солдатне, явившейся к их кельям, чтобы извлечь из монастыря Маргарет.

Поглощенная своим горем, она не стала сопротивляться. Капитан, посадивший ее на коня и ведший его под уздцы, даже сжалился над несчастной женщиной и позволил ей проститься с сыном, тело которого положили в аббатстве Тьюксбери. Погибший принц был прекрасен в своей молодости, и королева, отупевшая, опустошенная своими страданиями, погладила сына по щеке и долго не выпускала из своих пальцев его руку.

Невзирая на все ее мольбы, армия Йорков оставила Эдуарда Ланкастера вместе с сотнями убитых у Тьюксбери и направилась обратно в Лондон. Неф аббатства был залит кровью, и никто не знал, как отмыть ее.

Маргарет сперва ожидала, что ее приведут к королю Эдуарду, дабы тот мог в полной мере насладиться победой, но он не был похож на собственного отца и не интересовался ею. В пути его люди обходились с ней достаточно любезно, однако особого интереса не проявляли. Похоже было, что судьба ее отныне была безразлична дому Йорков.

Король-победитель досыта насладился местью. Ни один из служивших Ланкастерам лордов не был оставлен в живых. Всех, кто был связан с родом короля Генри происхождением, клятвой или службой, Эдуард Йоркский отправил на кладбище. Дом Ланкастеров закончил свое существование при Тьюксбери и на плахе палача – не пощадили даже раненых.

Маргарет скорбела, раскачиваясь в седле. Конь увозил ее невесть куда. Она не хотела, чтобы солдаты слышали, как ей больно, однако вдруг поняла, что все время негромко скулит, как больное дитя. Смерть забрала ее сына, ее Эдуарда, как еще не созревший плод, и все ее надежды, вся ее радость ушли вместе с ним.

Она больше не увидит его смеющегося лица, и это было настолько чудовищно, настолько невозможно, что она никак не могла смириться с утратой… Внутри нее теперь зияла пустота. Она отдала свою молодость, веру и единственного сына Англии – и теперь у нее больше ничего не осталось.

23

Эдуард был пьян, хотя в присутствии своего брата Ричарда попытался скрыть это. Владевшую им в дни Барнета и Тьюксбери холодную ясность он вспоминал теперь с мутным удивлением. Прежние наклонности его пробудились, как если б вдруг открылась дверца печи и он разом затолкал туда все свои привычные желания. Каждый без исключения день он объедался и упивался до потери сознания, и тем не менее какой-то неизлечимый зуд терзал его… Жгло какое-то внутреннее пламя, раскаленный уголь, который нельзя было загасить никаким вином. Король не рассказывал Ричарду о терзавших его кошмарах. Он не мог позволить, чтобы брат жалел его в дни слабости. Нет. Эдуард был весь в холодном поту, однако улыбался как ни в чем ни бывало.

– С какими новостями, брат? – спросил он, посмотрев в конец приемного зала, пытаясь уловить изменения в выражении лица и жестах Глостера.

– Случилась жуткая вещь, твое величество, подлинная трагедия, – ответил тот.

Эдуард на какое-то мгновение зажмурил глаза. Вчерашний вечер он провел в обществе шести десятков лордов и их леди, с жонглерами, фокусниками и умелыми бойцами. Но брата с ним не было.

– Говори, что случилось, Ричард, с нами никого нет, – пробурчал он.

– Я рассказал королю Генриху о судьбе его сына. С ним случился припадок, и он упал в обморок, из которого я не сумел его вывести. Мне очень жаль, брат, но король Генрих умер.

– Мне придется выставить на обозрение его тело, как Уорика и Монтегю. Иначе найдутся дураки, которые будут твердить, что Ланкастеры могут вернуться. А можно ли… Его тело можно показать людям?

Герцог Глостер бросил холодный взгляд на брата, прекрасно понимая, что тот имеет в виду.

– Если надеть на него капюшон, лучше кольчужный, – то да. Я прикажу одеть его тело в длинное облачение и велю внимательно охранять его, дабы никто не мог подойти поближе.

– Спасибо тебе, – проговорил Эдуард, пытаясь подметить какие-нибудь угрызения совести на лице восемнадцатилетнего герцога, однако обнаружил на нем только спокойную уверенность. – А теперь прикажи, чтобы впустили твоего брата.

Отпустив всех слуг, Ричард направился в дальний конец комнаты и постучал перчаткой в дубовую дверь. Джордж Кларенс осторожно вошел внутрь, протиснувшись бочком через полуоткрытую створку. Он настороженно поглядывал на обоих братьев.

– Спасибо тебе, Джордж, за то, что приехал в Лондон, – сказал Эдуард, кивком поприветствовав брата. Кларенс шел по приемному залу едва ли не в ногу с Ричардом, а подойдя поближе, внимательно посмотрел на Эдуарда, заметив, что тот побагровел и вспотел, что означало, что он вновь предался пьянству. Джордж сомневался в том, что Эдуард осознает, как часто запинается, умолкает, чтобы вдохнуть или выдохнуть, как потускнели его глаза. Однако голову его брата украшала простая корона, и сидел он на троне в приемном зале Вестминстерского дворца. Эдуард переломил в бою хребет Невиллам и дому Ланкастеров. Но никто не вправе осуждать его за это. Когда враги во множестве собрались вместе и бросили ему вызов, он выступил против них и победил. Причем не однажды, но дважды или даже трижды, если к общему счету добавить Таутон. После Генриха V в Англии не было столь прославленного в боях короля, и трагедия заключалась в том, что Эдуарду пришлось потратить свою юность и силы на защиту собственной власти, в то время как Франция наслаждалась покоем и миром. И после того, как Эдуард укрепил свой престол, Англия в трепете притихла.

– Я вызвал тебя к себе, Джордж, чтобы посоветоваться, – начал Эдуард, глядя на братьев красными глазами, и протянул руку, рассчитывая обнаружить около трона какую-нибудь выпивку. Не найдя ее, он в раздражении прикусил губу, поискал взглядом слуг, в конце концов сдался и вновь обратился к братьям: – Ричард сейчас обдумывает, не вступить ли ему в брак с Анной, дочерью Уорика, – объявил король и, заметив, как подозрительно сощурились глаза Джорджа, невольно улыбнулся. Он вновь попытался нащупать у своего локтя чашу с вином и невольно пошевелил пальцами, прежде чем, наконец, вспомнил. Ах да! Он сам приказал не ставить ее. Сегодня важно быть трезвым. Вечером предстоит большой пир… будет праздник. У лорда Риверса какая-то там годовщина, и Эдуард позволил ему устроить банкет в Виндзоре. Здесь он может позволить себе упиться до потери сознания вином и бренди и будет спать всю ночь, не видя никаких снов.

– Она была замужем за Эдуардом Ланкастером, – внезапно проговорил Джордж. – Но ты уверен в том, что она осталась нетронутой, Ричард? Эдуард Ланкастер был еще очень молод и потому пылок.

– Я подожду, сколько нужно, чтобы убедиться в том, что матка ее пуста, – пожал плечами Ричард. – Пусть это тебя не заботит.

Он посмотрел на Эдуарда, и Кларенс понял, что его ждут неприятности. Глостер явно подсказывал их брату заранее расписанную роль, и он уже мог предсказать какую. И прежде чем Джордж успел заговорить, король поднял вверх палец и разрушил все его надежды:

– Ричард сыграл важную роль в моих победах при Барнете и Тьюксбери. Кроме того, он оказал огромные услуги короне. И я хочу соответствующим образом вознаградить его. И когда я услышал, с кем именно он намеревается сочетаться браком, ну, я сразу понял, что ты поможешь мне подыскать ему… – Эдуард умолк и прищелкнул пальцами в поисках нужного слова.

– Награду, твое величество, – подсказал Ричард, приветливо улыбаясь Джорджу.

– Да, награду. Владения Уорика – дюжину замков, сотни поместий, городов, деревень и крепостей. Лучшие земли Англии и Уэльса.

– Которые я унаследовал по праву jure uxoris, по праву своей жены? – с упрямым видом возразил Кларенс, и Эдуард нахмурился, чуть наклонившись вперед и уперев в колени свои широкие, покрытые шрамами ладони.

– Не надо сопротивляться мне, Джордж, – буркнул монарх.

Кларенс продолжал упрямиться, и король как будто бы увеличился в росте и еще сильнее побагровел. Гнев производил в нем физическое изменение, и оба брата ощутили, что в зале появилось нечто грозное.

– Уорик был лишен всех прежних титулов, Джордж. Ты об этом забыл? Я могу передать их все твоему брату, как собственность короны… Что ты будешь делать в подобном случае? Помчишься за помощью в мой парламент? Обратишься к моим милордам? И скажешь им, что твой брат действует согласно законам Англии и эти законы тебе не по вкусу?

– Эдуард, сейчас в судах находится тысяча дел, у меня самого их около сорока! – запротестовал средний из братьев. – Я прошу у тебя одного – не отбирай у меня то, что станет моим после завершения судебных процессов.

– Нет, Джордж, теперь все будет иначе, так, как скажу я, – заявил правитель. – И если ты дерзнешь оспаривать мои решения в суде, то выступишь против меня, против своего короля. Не советую тебе идти на риск, Джордж. Родство сохранит тебя – до определенной черты. Около которой ты сейчас, кстати, стоишь.

Эдуард поднялся со своего тона, возвышаясь над обоими братьями. Кларенс некоторое время стоял перед ним, содрогаясь от ярости, а затем выругался, повернулся на месте и буквально вылетел из зала, так что плащ развевался за его спиной, после чего в гневе захлопнул за собой дверь.

Посреди воцарившегося в зале удивленного молчания Глостер медленно повернулся к старшему брату, который уже опускался на место. Брови его были подняты, и он сразу отмахнулся от непроизнесенного вопроса:

– Да, Ричард, забирай те поместья, о которых мы говорили. Кларенс – дурак. Однако на этом, возможно, его притязания закончатся, и он не посмеет бросить мне вызов. Если же нет… – Фраза эта не нуждалась в окончании.

– Надеюсь на это, – проговорил Глостер. – Джордж – слабый человек, однако он наш брат.

– И скоро еще раз станет дядей, если ему хватит ума какое-то время не попадаться мне на глаза.

– Значит, Элизабет в положении? Опять? – усмехнулся Ричард. – Как я понимаю, вы долго не встречались.

Эдуард с раздражением тряхнул головой:

– Я не люблю ее, брат. Однако она умеет соблазнять меня… И уже опять блюет по утрам. Это, наверное, оттого, что у меня такое крепкое семя. Стоит только посмотреть на нее, и пожалуйста – опять брюхата.

– Будем надеяться, что у твоего сына родится брат, – проговорил Ричард. – Мне, скажем, не хотелось бы, чтобы у меня были одни только сестры. – Он заметил, что король поднимает руку, чтобы отмахнуться от его слов или отделаться какой-либо шуткой, и добавил: – Можешь поверить мне. Я действительно надеюсь на то, что родится мальчик и у них будет так… как у нас с тобой. У меня есть друзья, Эдуард. Но то, что соединяет меня и тебя, я ценю. Главное, что мы доверяем друг другу. В особенности после смерти отца. Ты знаешь, что я восхищаюсь тобой больше, чем кем бы то ни было. Хотя, видит Бог, угодить тебе трудно.

– Спасибо тебе, – ответил Эдуард. – Мне по-прежнему не хватает отца. Я вхожу в его былые покои, а его там нет… До сих пор не могу в это поверить.

Король улыбнулся, и Ричард заметил, что глаза его наполнились влагой. Эдуард кашлянул, а потом шмыгнул носом, и эти громкие звуки вывели его из лирического настроения.

– Но если Джордж посмеет выступить против меня из-за этих поместий… – вернулся он к прежней теме. – Брат он мне или нет, Ричард, но я король Англии. И крови мне пришлось повидать больше, чем положено человеку. Я заслужил свой мир.

* * *

Джаспер Тюдор рухнул на мягкую подушку своего кресла, словно ему отказали ноги. В руках его оказался листок пергамента, исписанный, потом затертый песком и зачищенный, а еще позже заново испещренный черными буковками, лишившими Джаспера всякой надежды. Ему хотелось швырнуть этот листок в зев кухонной печи, и он уже даже шевельнул рукой, но вовремя остановился. Генри тоже захочет прочитать это письмо. Видит Бог, оно и в самом деле касается его.

И, словно в ответ на его мысли, мальчишка сам объявился на кухне – с веревочкой, на которую были нанизаны воробьиные тушки. Дядя научил его ставить силки на пташек, а потом печь с ними пироги. Довольная физиономия Генри невольно заставила Джаспера улыбнуться, хотя рука его, державшая пергамент, ощутимо дрожала.

– Сядь-ка сюда, Гарри, – проговорил он негромко, указав на второе кресло.

В крошечном домике хватало места только для них двоих. Впрочем, даже за то короткое время, которое прошло после их появления в этом доме, он как бы оброс уютом. Однако старшему Тюдору впервые сделалось здесь душно. Взяв Генри за руку, он кивнул в сторону двора:

– Впрочем, дым ест мои глаза, Гарри. Лучше пройдемся. У меня есть новости из дома.

Джаспер проследил за тем, как племянник положил на стол ниточку с воробьями, оставившую цепочку ярко-красных капелек на полированной поверхности. Он вдруг обнаружил, что не может отвести взгляд от этой цепочки. Наконец, заставив себя отвернуться, Джаспер первым вышел на теплый вечерний воздух.

Какое-то время оба они молчали. Старший Тюдор шел, удаляясь от маленького дома; он двинулся по тропинке мимо голубятни, а потом направился на большое поле, уходившее в долину. На гребне холма высился сухой дуб: кора облетела с него, оставив открытой древесину, выбеленную до цвета старых сливок солнцем и долгими десятилетиями. Подойдя к стволу, Джаспер погладил его гладкую поверхность, а потом поднял вверх листок пергамента, и племянник с опаской воззрился на письмо.

– Жаль, что так получилось, Гарри, но мы с тобой не можем вернуться домой, – вздохнул пожилой Тюдор. – Эдуард Йоркский победил во всех сражениях, а король Генрих отправился к праотцам… да помилует Господь его душу! Они говорят, что он умер от разбитого сердца и от отчаяния, но мне думается, что Йорки познакомили его с веревкой.

– Он был добр ко мне, – сказал Генри. – Мне было хорошо с ним. А моей матери ничего не грозит?

Джаспер кивнул:

– Она говорит, что нет. Да ты сам прочтешь это письмо, обещаю. Люди короля не преследуют женщин, они охотятся только на мужчин из твоего рода. Поблагодари за это Бога в своей вечерней молитве.

Глаза Генри сделались невеселыми, и он кивнул:

– Поблагодарю. А она в таком случае не приедет к нам? Мне бы… хотелось этого.

Джаспер показал ему письмо.

– Она не писала об этом. Но если ей будет что-то грозить, поверь мне на слово, Гарри, я увезу ее – так же, как увез тебя.

Доля напряженности оставила его племянника, и старший Тюдор свежими глазами увидел, как верит в него мальчик. Вера эта терзала его сердце. Вокруг сухого дуба зеленели поля, лето наполняло землю своей красотой, однако Джасперу было холодно и неуютно посреди новой жизни: горе и скорбь отягощали его. Теперь не суждено ему со славой вернуться в Пембрук, и племянник его не увидит Ричмонда и королевского двора. Их ждет долгое изгнание и ежемесячная горстка монет от французского короля – на красное вино и прокорм.

– Мы можем вполне прилично устроиться здесь, – проговорил Джаспер, стараясь, чтобы его голос показался более бодрым. – Париж присылает нам кое-какие деньжата, чуть больше дает голубятня. Потом я отыщу работу каждому из нас. Тебя же воспитывали как рыцаря, Гарри. Такое воспитание – вещь ценная. И голодным ты не останешься. Мы можем постараться, чтобы ты как следует отточил свое мастерство, а когда ты малость повзрослеешь, я подыщу тебе невесту среди дочерей местных баронов. Как знать, может, удастся найти и богатенькую…

Генри, не моргнув, окинул его взглядом с ног до головы, и Джаспер почувствовал себя неуютно.

– Так, значит, я никогда не вернусь домой, дядя? Совсем никогда? – спросил мальчик.

– Послушай меня, Гарри. Твоя мать является последней женщиной в роду Джона Гонта в доме Ланкастеров. Ты – ее единственный сын, а ей уже почти тридцать лет. Словом, передо мной сейчас стоит последний мужчина из рода Ланкастеров. Это ты, Гарри. Всех остальных убили. Ты меня понимаешь? Если ты вернешься домой, если появишься в Лондоне и попытаешься жить тихой жизнью, я не дам за твою жизнь и ломаного гроша. Быть может, король Эдуард был вынужден мстить, однако, получив такую возможность, он насладился местью. Теперь на руках его столько крови, что он не остановится перед новым убийством, чтобы закончить свое дело. Мне очень жаль, мне действительно жаль, но теперь тебе нужно думать о том, как жить здесь. Тебе нужно найти способ надежно забыть про Англию.

Джаспер принялся гладить гладкий ствол старого дуба, и Генри внимательно наблюдал за ним. Оба молчали, и юноша тоже провел пальцами по древесине, не оставляя на ней никакого следа. Наконец, он по-птичьи склонил голову набок.

– А я подожду, дядя, – вдруг сказал он. – Я долго ждал в Пембруке, и ты приехал за мной. И если я подожду снова, быть может, путь домой сам откроется перед нами. Надежду терять нельзя.

Джаспер ощутил, как глаза его защипало, и расхохотался над самим собой.

– Я не буду унывать, Гарри. Дом будет сниться мне… Уэльс и Пембрук.

Повинуясь порыву, старший Тюдор повернулся в высокой траве в сторону солнца и занял такое положение, чтобы, как ему казалось, его взгляд был направлен на северо-запад.

– Наша родина там, Гарри. Наверное, над ней сейчас льет дождь, но дом есть дом – вне зависимости от погоды.

* * *

Маргарита Анжуйская следила за тем, как огни Парижа у реки становятся ярче. Она провела на море четыре дня и пребывала в спокойствии и пустоте… Грудь ее словно пронзал острый кремень. Утрата сына была для нее таким горем, какое она не могла не то чтобы вместить, но даже и описать. Наверное, Эдуард проявил какое-то милосердие, позволив ей вернуться в Париж. Ей сказали, что ему было сделано какое-то предложение, хотя все это время она была настолько погружена в свои переживания, что совершенно не обращала внимания на происходящее, и собственная жизнь утратила для нее какой-либо интерес. Маргарет не умывалась уже несколько недель, кожа ее стала грязной, а сальные волосы слиплись. Она попыталась как-то обтереться, воспользовавшись ведерком воды, когда корабль после открытого моря вошел в более спокойную реку. Под ветром потрескивали паруса, моряки негромко переговаривались между собой, но бывшая королева Англии оставалась холодной, как перегоревший пепел. Когда корабль ударился о причал, она посмотрела вверх, отведя взгляд от своих сумок и шалей. Было уже темно, однако на берегу стояли солдаты с факелами, трепетавшими над их головами. Король Луи спустился к воде, чтобы встретить Маргарет, и она обнаружила, что, вопреки собственной уверенности, еще не выплакала до конца все слезы. Когда подали узкий трап, бывшая королева уже стояла, держа в каждой руке по тяжелой сумке. Сойдя на берег, она поставила свои вещи, поскольку к ней подошел Людовик, который с полным сочувствия взглядом взял ее руки в свои.

– Ах, madame, какой это был отважный и превосходный юноша! Я просил, чтобы мне прислали тело – похоронить его во французской земле, – однако они отказали. Мне так жаль… К тому же еще и ваш муж… Какая трагедия! Вы заслуживали лучшей участи, Маргарита, поверьте мне. Тем не менее вы вернулись домой. Здесь вам ничто не грозит, и вам больше незачем уезжать отсюда.

Французский король расцеловал ее в обе щеки, и Маргарет кивнула, прижав пальцы ко рту и не имея сил говорить. Людовик повел ее прочь от причала. Вещи королевы понесли чужие руки, однако плечи ее остались согбенными, и красота навсегда ушла от нее. Никто из тех, кто видел теперь Маргариту Анжуйскую, не узнал бы в ней ту девушку, которая с радостью и ожиданием отплывала в Англию, когда рядом с ней стоял Уильям де ла Поль и первая встреча с этой страной еще только ожидала ее.

Часть вторая

Рождество 1482

Через одиннадцать лет после Тьюксбери

Мы белую розу соединим с красной.

Уильям Шекспир. «Ричард III»

24

Эдуард понял, что перепил, когда впал в слезливое настроение. Он слышал когда-то, как один из стрелков помянул тетиву, которая есть у всякого человека, – струну, что делает его таким, каков он есть. И одна из таких струн в характере Эдуарда Йорка принадлежала определенной разновидности подверженного меланхолии северянина. Плохое настроение толкало его к кружке, которая еще больше ухудшала это настроение. Печали нельзя утопить. Они не тонут.

Музыка не трогала его. Танцоры скользили мимо его стола, однако он смотрел в пространство и ничего не видел. Король восседал на высоком подножье, в дубовом, крытом бархатом кресле с высокой спинкой, подперев подбородок ладонью. Кувшин с чистым, как слеза, зельем стоял возле его локтя, и слуга, находившийся за спинкой трона, ожидал подходящего мгновения, когда нужно будет заново наполнить его кубок.

Оба они уже утратили счет этим мгновениям.

Рождество в Вестминстере праздновали со светом и музыкой, с подарками беднякам и с пиршественными столами, накрытыми на сотни людей. Озаренную свечами публику развлекали музыканты, фокусники, метатели ножей и два акробата в пятнистых шкурах, прикрывавших угольно-черную кожу. Вечер начался хорошо и понемногу сделался более шумным – по мере того как лилось рекой вино.

Старцы и старицы давно отправились на покой, и время уже перевалило за полночь. Солнце восстанет снова – и только его новое явление положит конец веселью, заново явив взгляду все шрамы, царапины и обиды. Свечи светили, барабаны гремели, свирели выпевали новый рил[39].

Эдуард посмотрел на трех своих дочерей, танцевавших рядом друг с другом, хотя всем троим уже давно положено было находиться в постели. Старшая, Элизабет, могла похвастаться лебединой шеей, рыжими волосами и тонким, прямым станом. Она была счастлива, и это, как ничто другое, могло прогнать тот мрак, в который погрузился король. Следя за тем, как она задает ритм музыкантам и собирает вокруг себя других девиц, пьяный папаша расслабленно улыбался.

Ее сестра Мэри, пятнадцатилетняя упрямица, умерла в начале года. Дети безутешно рыдали, когда ее нашли мертвой в постели, рыдали и не одну неделю после того. Эдуард только морщился, слыша эти жалобные звуки. Его собственного брата убили, когда тому было всего семнадцать лет. Смерть представляет собой часть жизни, сказал он им тогда. И жена назвала его бессердечным.

«Мне довелось видеть больше смертей, чем может представить себе эта женщина», – мрачно подумал Эдуард, прекрасно понимая, что собственными руками слишком часто приводил смерть в этот мир, причем так, как она не пришла бы без него. В таком случае, может быть, даже справедливо, что она решила, наконец, обратить внимание и на его собственных детей. Видит Бог, детей у него довольно, тем более если учесть детей от любовниц. Иногда ему начинало даже казаться, что он захватил трон для того лишь, чтобы обеспечить своих многочисленных отпрысков с их родней.

Юную Элизабет, конечно, уже пора было выдавать замуж. Однако французский король уклонился от решения этого вопроса, сославшись на болезнь сына. Эдуард еще больше приуныл, вспомнив свой единственный поход во Францию. Он высадился в Кале, и, ей-богу, если б Бургундец надлежащим образом поддержал их с самого начала, они правили бы Францией совместно. Хорошо сказал Ричард: какой он там téméraire – только когда бояться некого. Бедный сучонок! Они прозвали Луи Пауком, припомнил Эдуард, или как-то еще в том же роде. И всего за какую-то дюжину лет этот тип объединил Францию и вернул себе все земли Бургундии.

Воспоминание это вызвало в душе английского короля новый припадок раздражения, который только усугубила своим видом эта веселящаяся толпа, юнцы и девчонки – хохочущие, поющие, пляшущие, беззаботные… В подобные мгновения ему приходилось бороться с желанием вскочить, разогнать всех по углам, напомнить, кому они обязаны своими жизнями и процветанием. Они этого не помнили. Все были заняты собственными делишками и посматривали на него подчас с презрением и сожалением. На его глазах искры любви или шалости проскакивали между молодыми леди его двора и их поклонниками, то кланявшимися друг другу, то державшимися за руки во время танца. Они флиртовали и прихорашивались, а Эдуард следил за ними и подносил к губам свой кубок из голубого стекла, завитки на котором изображали морскую волну. Эти стеклянные кубки, заказанные ради сегодняшнего пира на континенте, недавно, ящик за ящиком, таскали с корабля. Все сегодняшние гости унесут свой кубок домой в качестве драгоценной памятки. Эдуард потребовал, чтобы его сенешаль устроил этот широкий жест, и подкрепил требование щедрым потоком серебра. Так что его гости, явившись домой, будут помнить, что королевский пир не чета прочим! Столы ломились от окороков, домашней птицы и всякой дичины, летающей, плавающей и пасущейся. Однако истинной благодарности в присутствующих не чувствовалось. Они кланялись своему королю, они целовали его руку, но, как только он отворачивался, забывали о нем.

Эдуард одним глотком опорожнил чашу, поставил ее на стол, рыгнул и скривился от изжоги. Он гордился и хвастался тем, что не пьет воду, считая ее ядом. Вода могла испортить его пищеварение, принести с собой какую-то гадость, способную обречь его на мучительное заточение в королевском сортире. Подобное случалось слишком много раз, и он привык винить в этом несчастье воду, употребленную вместе с трапезой. Вино и легкое пиво как будто бы не вызывали подобного эффекта, хотя и не могли больше одурманить его голову. Чтобы напиться, он пользовался ячменным виски или, как в этот вечер, французским бренди под именем арманьяк. Дочки вновь проскакали мимо него, со смехом и визгом протискиваясь сквозь толпу танцующих. Рыжая коса Элизабет спускалась по ее спине. Боже, как он любил эту свою девочку – король и сам не ожидал от себя такого. И еще больше полюбил ее после того, как сошла в гробницу Мэри – ее светлые волосы, тысячу раз расчесанные, горели золотом в смерти столь же ярко, как и при жизни… Ощутив, как у него защипало глаза, Эдуард посмотрел на толпу гостей. Танцоры, похоже, заметили перемену его настроения, так как отодвинулись от короля подальше – словно гуси, расступающиеся, чтобы пропустить фермера.

Сыновья Эдуарда если и могли чего-то ожидать от отца, так только грубую шутку. Ему никак не удавалось почувствовать себя непринужденно в общении с ними; он всегда оказывался или слишком громким, или слишком неловким. По мнению отца, принц Эдуард был слишком худым для своего возраста. Мальчишка был выше сыновей прочих людей, однако словно состоял исключительно из локтей и коленей. Хотелось бы знать, чем это лорд Риверс в своей глуши кормит ребенка. Принцу эта еда, безусловно, не шла впрок.

Судя по всем отчетам, младший Эдуард выполнял все положенные уроки, о чем бы ни шла речь – о спряжениях, о владении мечом или о верховой езде на надежном боевом коне. Тем не менее он будто не обладал тем стремлением наследовать престол, которое мог бы понять его отец. Король искал это качество в обоих своих сыновьях, однако, на его вкус, оба они были слишком смирными. Он не хотел ломать их волю трудностями, однако ему казалось, что сам он в двенадцать лет был изрядным драчуном и задирой. Эдуард помнил, как ставил на собственную победу в дружеских борцовских поединках с солдатами гарнизона Кале. Они бывали достаточно жесткими, и в них соблюдались немногие правила. И хотя он проигрывал опытным солдатам, потом они выставили его против французских портовиков и торговцев, двух из которых он взял врасплох и заработал на этом несколько монет, позволивших ему впервые в жизни основательно напиться. Заплутав в винных парах и в воспоминаниях, монарх укоризненно покачал головой. Люди, собравшиеся в его дворце, не знали толк в подобных вещах. Они ели его пищу и пили его пиво, но жили мягкой и расслабленной жизнью.

Внезапным движением Эдуард поднес к лицу собственные ладони и уставился на толстые пальцы. Два из них так и остались кривыми после переломов. Ладони его покрывала одна сплошная мозоль, а одна из костяшек на левой руке была вдавлена каким-то давно забытым ударом… Это были ладони воина, и они часто болели, наводя на мысль о том, что конца этой боли никогда не будет. Король сжал правую руку в кулак и услышал легкий звон, свидетельствовавший о том, что слуга заново наполнил голубую стеклянную чашу. Эдуард со вздохом взял ее и поднял на уровень глаз, погрузив танцующих в синее море.

И тут его словно стиснуло самым неуместным в такое мгновение образом, так что он даже испугался, хотя ощущение это пришло без предупреждения и мгновенно оставило его. Эдуард прищурил правый глаз, ощутив какое-то неудобство – скорее, чувство падения, чем головную боль. Оно пришло и ушло так быстро, что он даже усомнился в том, что почувствовал что-то не то, но тем не менее встревожился. Эдуард поставил кубок на небольшой столик, находившийся рядом с троном, и нахмурился, заметив, как дрогнули его пальцы.

Он не мог сказать, хорошим был королем или нет. Но вот сыном, для начала, он был хорошим. Он отомстил за отца, и это либо не значило совсем ничего, либо же было чрезвычайно весомо. Эдуард улыбнулся, ему понравилась эта мысль: или совсем несущественно, или значимо до невозможности.

И братом он был хорошим, хотя скорее для Ричарда, чем для Джорджа Кларенса. Бедолага Джордж позволил себе слишком на долгий срок затаить в душе дурацкую обиду, какую-то рану, как будто страна была ему чем-то обязана или он, король Эдуард, был перед ним в долгу. Кларенс прислал в парламент каких-то глупцов, дабы те объявили, что с ним обходятся несправедливо и незаконно. Эдуард тогда в последний раз предупредил его о том, что больше не позволит даже родному брату публично унижать его. «Берегись», – сказал он тогда Джорджу, однако тот не понял его. Источник и корень закона обретается на поле боя. А остальное – всего лишь прекрасные мечтания между битвами, слишком красивые для века усобиц и кровной мести, быть может.

Эдуард предоставил Кларенсу возможность оставить двор, покинуть Лондон и жить в собственных поместьях с женой и детьми. Впрочем, поговаривали, что смерть супруги довела его до безумия. Джордж обвинял в ней буквально всех, начиная от служанок Изабел. В конце концов его пришлось убить, как бешеную собаку, – скорее из милосердия, чем по жестокосердию. Так сказал тогда Ричард.

Впрочем, они не стали уродовать Джорджа, оставив его невредимым для христианского погребения. Люди Ричарда утопили Кларенса в бочонке с мальвазией[40], и это была достаточно быстрая и легкая смерть. И если честно, Джордж Кларенс сам стал собственным палачом, кто бы ни окунал его голову в вино. Несчастный дурень так и не сумел примириться с самим собой.

Эдуард вновь ощутил странный спазм, заставивший его потянуться к подлокотнику кресла. Однако на сей раз он не сумел схватиться за него: его правая рука соскользнула и пальцы сомкнулись на пустоте. Что это с ним происходит? А ведь он даже не выпил сегодня столько, сколько вчера… Боже, он не может позволить, чтобы люди увидели, как он оседает в кресле и бормочет, как рвота подступает к его горлу! Но надо подняться на ноги до того, как его стошнит. Давненько он не напивался до того, чтобы не стоять на ногах. Мышцы его сводило, и Эдуард откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

В Шотландии правил один король. Правил, пока против него, как Каин против Авеля, не восстал собственный брат, Александр. Этот младший брат привез с собой в Лондон дюжину бутылей доброго виски, и, убедившись в том, что напиток не отравлен, Эдуард и Ричард вместе с ним за три дня распили все дареное зелье. Ни до, ни после того им не случалось так напиваться. Спьяну они пообещали шотландцу поддержать его. Эдуард помнил, что тогда гордился Ричардом. Александр, герцог Олбани, брат короля Шотландии… тогда, за бутылкой, он понравился английскому королю. Шотландец пообещал ему стать вассалом Англии, если они добудут ему трон. Эдуард обменялся с ним рукопожатием и дал свое слово. Тогда Ричард взял Эдинбург, Эдуард не забыл этого. Боже мой, все вокруг твердили, что этого ему не удастся сделать, однако он сумел! Он взял в плен короля скоттов и стал ждать Олбани…

Эдуард шевельнул рукой, отгоняя неприятное воспоминание. Олбани их, конечно, подвел, оказавшись слишком слабым для того, чтобы сделать необходимое. В результате Ричард освободил короля, оставил его вершить собственную месть, а сам с войском пошел на юг, оставив по пути гарнизон в Бервике, который с тех пор остался за Англией. По всей справедливости, кстати, учитывая те расходы, которых им стоил этот поход. Тогда Эдуард пожалел, что Джорджа Кларенса больше нет в живых – в противном случае он мог бы тогда показать ему Бервик-на-Твиде, бывший английский город, ставший шотландским, а потом снова английским. Какой закон предусматривает подобный исход, кроме ратной силы? Где мог его брат говорить про свои тонкие чувства, права и обиды, если б не мечи жестоких и сильных людей, готовых сразиться за него?

Тем временем король оседал в кресле набок. Его слуга нервно поглядывал на дубовые ножки кресла, с одной стороны уже оторвавшиеся от пола на целый дюйм. Кресло было тяжелым, но тяжел, даже без панциря, был и сидящий в нем человек. На Эдуарде был дублет из золотого бархата и белые шелковые штаны. Этот наряд стоил столько денег, сколько большинство его рыцарей не увидит и за целый год. Можно было не сомневаться в том, что король не захочет надевать его второй раз, но все равно будет в гневе, если заметит на дублете пятна, когда очнется на следующее утро.

Слуга попытался незаметно надавить всем весом на поднявшуюся сторону кресла, чтобы не позволить королю прилюдно свалиться на пол перед сотнями глаз. Монарх не заметит этой маленькой любезности, и все же…

Став поближе, молодой человек обнаружил, что кубок короля еще полон бренди. Необычное обстоятельство заставило его заморгать и задуматься.

– Если бренди плох, Ваше Величество, не следует ли мне подать вина или эля? – проговорил он, заранее готовясь услышать в ответ какую-нибудь резкость. Но Эдуард не отвечал, и слуга подвинулся ближе, бочком обходя кресло. – Ваше Величество? – повторил он и замер на месте, увидев побагровевшее, искаженное ударом лицо короля. Одна сторона его обвисла, а рот открылся, извергая странные задушенные звуки.

Где-то за спиной играла музыка, и происходящего никто не видел. Один глаз Эдуарда был закрыт, а другой в панике взирал по сторонам, выдавая неспособность понять, что происходит и почему этот слуга вдруг уставился на него и произносит какие-то непонятные звуки. И тут король дернулся, ударив ногами так, что слуга отлетел в сторону, а кресло опрокинулось набок, вывалив громко застонавшего правителя на деревянный помост.

* * *

Эдуард сел в постели. Ноги его укрывало огромное алое с золотом покрывало. Лицо его вернуло себе привычные очертания, однако правая рука теперь была не сильнее, чем у ребенка, что очень беспокоило короля. Ему было бы легче, если б он утратил силу в левой. Правая рука провела его сквозь великие жизненные испытания, и то, как она теперь лежала согнутой и бессильной, чрезвычайно огорчало его. Королевские медики утверждали, что часть прежней силы может вернуться в нее. Впрочем, один из лекарей выразил несогласие и предложил аккуратно ампутировать руку. За что и был немедленно изгнан из дворца.

Король лежал в королевских покоях, в Вестминстере, в той самой постели, в которой видел Генри Ланкастера в тот памятный день. Впрочем, Эдуард каждое утро проводил за попытками сжать и расслабить правый кулак. Он считал, что идет на поправку, так как каждый раз ему удавалось сомкнуть пальцы на все более долгий срок. Однако он не стал говорить об этом врачам, потому что хотел, чтобы эти не верящие в него ублюдки увидели, как он снова возьмет в руки меч.

– Хорошо, я готов, – обратился он к своему постельничему. Тот низко поклонился и исчез за дверью, приглашая визитера. Вслух Эдуард ворчал, считая, что Альфред Нуайе слишком уж заботится о нем, но в сердце своем был рад тому, что он сдерживает и осаживает визитеров. После удара король легко уставал, хотя и не любил признавать это.

Увидев брата, он просветлел:

– Ричард! С чего это вдруг Альфред решил, что может держать тебя за дверью наравне с прочими? Я рад видеть тебя в любой момент.

Герцог Глостер улыбнулся, когда Эдуард с деланым неудовольствием погрозил слуге. Он понимал своего брата лучше, чем порой мог догадаться король. Все остается как было.

– Рад видеть, что сила возвращается к тебе, Эдуард, – проговорил он. – Твои девицы сказали мне, что вчера вечером ты снова упал.

Капризная гримаса исказила на мгновение лицо монарха.

– Ну, они могли бы и подумать, прежде чем болтать всякую чушь! И какая же из них пропищала тебе этот вздор?

– Этого, брат, я тебе не скажу, – ответил Ричард, как и прежде, сухим тоном. – Они волнуются за тебя, хочешь ты этого или не хочешь.

В это самое мгновение Глостер внезапно понял, что Эдуард больше не способен заставить его говорить. Соединявшая их старая дружба уже отмерла, а новая еще не определила свой облик. Ему показалось, что понимание этого на какое-то мгновение отразилось и на лице Эдуарда, но тут же исчезло.

– Я упал, потому что мне не удается сохранять равновесие – вот и всё, – сказал король. – И я ничего не могу с этим поделать.

– И ты не можешь ни обо что опереться? – спросил его брат.

Эдуард с неудовольствие признался:

– Не могу. Я начал падать еще до того, как сообразил, что падаю. Теперь я весь в синяках, и если б мог протянуть руку, то, поверь, сделал бы это.

– И ты больше не пьешь? Доктора говорят, что твоя жажда не поможет выздороветь, потому что обостряет подагру и воспламеняет печень.

– O, я был хорошим мальчиком, можешь не беспокоиться! – с раздражением проворчал Эдуард, немедленно пожалев об этом. Уже три месяца Ричард навещал его почти каждый день. Даже собственная жена и дети не так часто посещали его – впрочем, они подчас раздражали больного, и он рычал на них, что, возможно, играло свою роль в том, что их визиты стали более редкими.

Они с Ричардом были знакомы еще до того, как он стал королем, до того, как женился, до того, как на свет Божий появился выводок его детей. Эдуарду подчас казалось, что один только Глостер способен смотреть на него и видеть его таким, каков он есть. И это не всегда было приятно.

– Ричард, я поставил собственную печать на несколько новых законов и отослал их в парламент, – сказал монарх. – Там, в папке, отложены копии для тебя. На тот случай, если я умру.

Его брат фыркнул:

– Сколько там тебе лет? Сорок? Люди и постарше оправлялись после апоплексического удара, братец. Другое дело, что ты позволил себе разжиреть…

– Самую малость… – признал собственную вину Эдуард.

– И, кроме того, ты, как воду, хлестал этот мерзкий арманьяк. По бутылке в день? Или по паре?

– Бренди для меня – что материнское молоко, – сознался король. – Я не мог отказать себе в этом удовольствии.

Ричард усмехнулся детской обиде, прозвучавшей в его голосе.

– Эдуард, ты отвоевал корону, когда мне было еще восемь лет. Я отправился вместе с тобой в изгнание, и у нас не было ни гроша за душой. Я сражался рядом с тобой, я видел твою победу над всеми нашими врагами. Я верил тебе и по-прежнему верю. – Он заметил, что король готов прервать его, и, присаживаясь на край постели, остановил его движением руки. – Ты всегда был мне старшим братом и вторым отцом… Я всегда нахожусь на твоей стороне. Помилуй Бог, ты не можешь не знать этого! Я отправился по твоему приказу в Шотландию, в эту безумную авантюру, разве не так? Ты сказал: «Ричард, ступай на север! Посади на трон моего друга Олбани, и мы завоюем Шотландию!» И я выполнил твой приказ, понимая, что это безумие. – Глостер усмехнулся, и в его глазах замерцал огонек. – Видит Бог, я сделаю все, что ты попросишь, Эдуард, ибо просить – твое право. Ты меня понял? Но я не буду говорить о твоей смерти, не буду – и всё.

Протянув левую руку, больной неловким движением пожал пальцы своего брата. Этот жест напомнил обоим о том, как ослабел король, и заговорил он, не глядя на Ричарда:

– Однако кое о чем я должен сказать тебе. Так что послушай. Этими документами я назначаю тебя лордом-протектором. Когда-то, много лет назад, титул этот был возложен на нашего отца – после того как Генрих впервые заболел. Он предоставляет тебе все права, нужные для того, чтобы стать над желаниями всех прочих. Он делает тебя королем во всем, кроме имени, – и он потребуется тебе для того, чтобы охранить моего сына Эдуарда. – Движением руки монарх пресек возражения. – Если я умру, ты назначишь себя регентом до достижения им возраста, когда он сможет править самостоятельно. Я… я хочу надеяться на то, что ты будешь добр к нему. Ему не довелось испытать тех страданий, которые выпали на нашу с тобой долю, брат. Возможно, поэтому он такой мягкий. Я отослал его к лорду Риверсу, чтобы тот сделал из него мужчину, однако из этого ничего хорошего не вышло.

– Ты говоришь ужасные вещи, но ладно, – сказал Ричард. – Если случится худшее, я стану наставником твоего сына. Даю тебе в этом слово… Доволен? А теперь, вижу, твоя рука дрожит. Может, поспишь – как насчет этого? Наверное, мне пора уходить, за дверью ждет твоя жена…

Повернув голову щекой к подушке, Эдуард повел левой рукой.

– Она приходит ко мне всякий раз, когда ей что-то от меня нужно… какой-нибудь пустяк… должность, титул или клочок земли, владение которым после долгих споров принесет счастье кому-нибудь из ее родни. Подчас мне кажется… впрочем, не важно. Я устал, Ричард. Но спасибо тебе за то, что ты приходишь ко мне каждый день. Если б не ты, мне пришлось бы разговаривать с одними бабами. Они утомляют меня своей болтовней. А ты знаешь, когда надо молчать…

– И когда пора уходить, – пробормотал герцог Глостер. Заметив, что глаза его брата закрываются, он неторопливо поднялся. Быть может, надо сказать жене Эдуарда, чтобы подождала до утра? Впрочем, она упряма и не любит отказов – и всегда была такой.

Ричард отбыл из дворца в прекрасном настроении и сразу отправился почивать в собственные покои в замке Бейнард на берегу Темзы. Утром, на самом рассвете, его разбудила жена, Анна Невилл. Он посмотрел на нее сонными глазами, а она наклонилась, взяла его за руку и сказала:

– Мне очень жаль, Ричард. Твой брат умер.

25

Холодный ветер, заледеневшие капли барабанят по броне… В руках всадников не было знамен, этой непременной принадлежности поля боя. Среди дюжины людей, сопровождавших графа Риверса и его подопечного, трое носили ливреи графа, а остальные девятеро выехали вместе с принцем Эдуардом из Лондона.

Принцу исполнилось всего двенадцать лет, однако мальчик рос высоким и стройным – тростинка среди окружавших его дубов. Весть о кончине его отца пришла к ним только вчера, и это было заметно по выражениям лиц всех путников. Никто не ожидал, что рухнет это могучее древо. И, как старший сын и наследник, Эдуард уже стал королем. По прошествии времени совершатся условности, и окружающие его люди возвысятся в статусе, но пока ничто еще не переменилось, и юный король торопился в Лондон. Там он предстанет перед архиепископом Кентерберийским и своими лордами, и его коронуют.

Эдуард проплакал всю предыдущую ночь – до тех пор, пока граф Энтони Риверс не отвел его в сторону и не отчитал. Отец его еще не был погребен в земле, тень его носилась над ними, и грозный король, безусловно, не хотел видеть своего наследника пускающим нюни. Утешая мальчика, сам Риверс находился не в лучшем состоянии, но выволочка произвела эффект. Эдуард утер слезы, и лицо его словно окаменело, дабы не посрамить память отца.

Принц находился в замке Ладлоу чуть больше года, если не считать прошлое Рождество, когда он встречался со своими сестрами и видел приступ, сразивший его отца. Конечно, и до этого ему приводилось видеть короля пьяным, прослезившимся, поющим, провалившимся в сон и храпящим при этом, словно медведь в берлоге. Но даже теперь юный Эдуард не мог заподозрить, что присутствует при начале конца, что его отец, этот гигант, не сумеет подняться на ноги и осмеять все их опасения. Невозможно было представить, что он больше не окажется рядом – хотя бы для того, чтобы осмеять его слабые руки и отправить рубить лозу.

Эдуард шмыгнул носом, словно на него села муха. Он не мог позволить себе плакать – граф Риверс совершенно ясно дал ему это понять. Начиная с сегодняшнего дня окружающие его люди будут интересоваться не тем, как он растет, а хватит ли у него силы воли, чтобы стать королем. Это было совершенно другое суждение, и Эдуарду оставалось только оглядываться в прошлое и стараться, чтобы люди забыли то, как он дрогнул.

– Дозор, вперед! – проговорил вдруг один из людей его дяди. Слова эти мгновенно изменили строй маленькой группы. Двое из сопровождающих нового короля обнажили мечи и выехали вперед, остальные со всех сторон плотно обступили Эдуарда – так, чтобы даже стрела не могла попасть в мальчика. От них пахло по́том и смазкой, и он испугался, тем более что его спутники замедлили ход, перешли с рыси на шаг, а потом и вовсе остановились посреди дороги. Эдуард попытался найти просвет между спинами охранников и разглядеть, что происходит впереди, заметив, что Риверс, прищелкнув языком, послал своего боевого коня на несколько корпусов вперед.

Впереди путь их небольшому отряду преграждала цепочка всадников. Они тоже были в доспехах, темно-зеленых или черных – трудно было сказать в сгущавшихся сумерках. В руках одного из них был факел, остальные терялись на фоне леса. Эдуард нагнулся вбок и из-за корпуса своего телохранителя увидел, что к графу Риверсу подъехали двое.

– Посторонись! – приказал им Энтони, извлекая из седельной петли булаву на длинной ручке и со свистом вхмахивая ею в воздухе. Угроза была нешуточной, хотя и не произвела особого впечатления на обоих рыцарей. Один из них даже попытался перехватить ее, но немного промахнулся, а второй указал в сторону наблюдавшего за происходящим Эдуарда, и Риверс, склонившись вперед, гневно закричал на него. Начался яростный спор, и принц, вскрикнув, заметил, что один из рыцарей послал своего коня вперед и прижал ногу его дяди. Чтобы пользоваться булавой, нужна дистанция, а Энтони постарел и утратил скорость. Он с треском обрушил железное яблоко булавы на оплечье своего противника, однако молодой рыцарь отбил оружие. Первый размашистый удар заставил графа Риверса откинуться назад в седле, после второго он пошатнулся. Брызнула кровь, и глаза Энтони закатились. Преграждавшие им путь незнакомцы достали мечи – сначала первая пара, а потом и все остальные. Раздавшиеся при этом звуки красноречиво поведали о том, сколько людей скрывалось за спиной факельщика.

Начальник охраны Эдуарда повернулся в седле и склонился к принцу:

– Слезай на землю, сынок. Живо. Ныряй в придорожные кусты и иди в лес. Может быть, тебя не заметят. Ступай же. А мы постараемся задержать их.

Подросток смотрел по сторонам круглыми глазами, не имея сил шевельнуться, но преградившее им путь войско уже рванулось навстречу. Если у него и был момент для бегства, то он оказался безнадежно упущен.

– Пожалуйста, не сопротивляйтесь, сэр Дерби, прошу вас, – выдавил Эдуард. – Я не хочу видеть, как вас убьют.

Рыцарь скривился, однако его уже окружили. Он с видимым сопротивлением склонил голову и протянул свой меч одному из подъехавших к нему темных латников – рукояткой вперед в знак капитуляции. По знаку Дерби спешились и все остальные, в различной степени изъявляя свое недовольство этим. Отдав оружие, они во главе со своим начальником встали на краю дороги.

Тут из второго ряда своих людей выехал Ричард Глостер. В отличие от всех остальных на нем был полированный панцирь, блиставший, как серебряная луна, и производивший внушительное впечатление. На голове его не было шлема, и, увидев с коня стоящего племянника, он облегченно вздохнул:

– Ваше Высочество, я так рад, что успел вовремя! O, слава Богу!

– Я ничего не понимаю, дядя, – проговорил Эдуард.

Ричард указал на рыцарей, выехавших с принцем из Ладлоу. Тут взгляд его обратился к графу Риверсу – его как раз оттащили к канаве, возле которой они стояли. Сознание еще не возвратилось ко второму дяде принца, хотя он уже шевелился.

– Кое-кому из этих людей, Эдуард, было приказано не позволить тебе приехать в Лондон живым, – сообщил герцог Глостер. – Спасибо всем святым за то, что я успел вовремя встретить и спасти тебя.

Слова эти был произнесены с гневом, и рыцари, о которых шла речь, разразились воплями, полными негодования и недоверия. Однако возмущению их немедленно положила конец превосходящая их числом группа рыцарей, вооруженных мечами и топорами. Непосредственная угроза заставила спутников Эдуарда притихнуть. Кое-кто из них даже не шевельнулся, понимая, что всем им уже вынесен смертный приговор.

Граф Риверс сперва поднялся на одно колено, а потом встал на ноги, чуть пошатываясь. Всю свою жизнь он сражался на турнирах и потому умел приходить в себя после полученного удара.

– Что случилось? – воскликнул он. – Глостер? Это ты, Ричард? Позволь мне проехать, милорд. Я везу принца в Лондон на коронацию… Нет, к черту, я все перепутал, мозги мои съехали набекрень после удара. Я везу короля! Короля Эдуарда. Прочь с моего пути, и ни слова больше об этом безумии!

Граф с опаской произносил эти слова, и Ричард, прищурившись, шикнул на него:

– Не стоит запираться, милорд; ваш план раскрыт, соучастники вас предали. Они рассказали о том, что вы запланировали убийство моего племянника.

– Лживый ублюдок, – произнес Энтони во всеуслышание.

Ричард Глостер печально покачал головой:

– Я вынужден защитить сына своего брата, милорд. А вас отвезут отсюда на место казни. В качестве предупреждения всем, кто захочет вступить в сговор против нашей династии.

– Да как ты смеешь, Глостер?! Где судьи? Где мое право выступить в собственную защиту перед пэрами? Где обвинения против меня? Почему кто-то должен верить одному твоему слову, Ричард Плантагенет?

– Время такое, лорд Риверс! Мрачное время. Но я раскрыл ваш жестокий заговор как раз вовремя… во всяком случае, надеюсь на это. И потому обязан действовать быстро, дабы защитить законного короля Англии, сына моего брата, и короновать его.

Протянув руку двенадцатилетнему мальчику, в полном смятении, с ужасом наблюдавшему за разговором, Ричард негромко произнес:

– Иди ко мне. Тебе ничего более не грозит.

* * *

В детские годы у Элизабет Вудвилл была своя тайная пещерка на землях отца, укрытая с трех сторон поросшими мхом глыбами перед глубоким водоемом. Летними днями они вместе братьями и сестрами хохочущей ордой носились по Нортгемптонширу, пока всем не становилось жарко. Тогда они прибегали к этому уголку и прямо со скал бросались в воду, в ее зеленую глубину. Остаток дня уходил на то, чтобы высушить одежду на плоских камнях и отругать самую младшую, сиганувшую в воду вместе с корзинкой для завтрака и испортившую его. Теперь в памяти Элизабет все эти подробности сливались в одно расплывчатое пятно, однако само ощущение навсегда врезалось в ее память – бега к краю обрыва, падения и страха.

Точно таким же образом желудок ее стиснуло в комок, когда она услышала о поступке Ричарда Глостера. Вестник явился к ней по собственной инициативе – этот молодой человек понял, что ей необходимо знать о случившемся, и на свой страх и риск отправился в путь по лондонской дороге. Она наделила парня двумя золотыми ангелами с отчеканенным на них профилем ее мужа. Юнец был в полном восторге и, спотыкаясь, кланялся, стараясь при этом почтительно отступать.

Элизабет так и не сошла с того места, где сидела в королевских покоях Вестминстерского дворца, глядя на Лондон. Одетый в панцирь и набеленный муж ее лежал в Виндзоре. Она сходила помолиться о нем, поцеловала его в холодную щеку, подержала за восковые, лишившиеся теплой крови пальцы. В смерти Эдуард как будто сделался меньше, искра жизни явным образом оставила его. Тем не менее с ним была связана такая огромная часть ее юности и надежд, что видеть его таким ей было нестерпимо горько. Он навсегда останется молодым в ее памяти.

Королева прикоснулась к медальону на своей груди – к золотой коробочке, в которой защелкнула прядь волос Эдуарда, отрезанную серебряными ножницами. Волосы она перехватила ленточкой, и мысль об этой памятке об усопшем утешала ее. Потом, поднявшись на ноги, она громко хлопнула в ладоши. На звук из прихожей немедленно появились две служанки в опрятных, наглаженных юбках и кофточках, почтительно присевшие перед ней.

– Только не поднимайте шума, – начала Элизабет. – Соберите девочек и найдите юного Ричарда. Он слоняется где-нибудь возле замка. Приведите их всех ко мне и передайте Дженни, что надо собрать и их вещи. И сделайте это очень быстро, девушки. Быстро и тихо, ибо нам надо бежать из этого дома. Вы меня поняли? Могу я надеяться на ваше молчание? Я не хочу, чтобы вы переполошили дворец и пол-Лондона.

– Конечно, мэм, – хором произнесли обе служанки, одновременно приседая.

Королева кивком отпустила их, а они ретиво бросились исполнять поручение. Теперь Элизабет стала на двенадцать лет старше, чем была, когда ей в прошлый раз пришлось скрываться в Убежище, хотя и не забыла те пять месяцев, проведенных в обществе монахов. К собственному стыду, она совсем не вспоминала об этих людях. Может ли случиться такое, что брат Павел до сих пор исполняет обязанности привратника?

Эта громадина, ее муж, наповал уложил монаха, явившись за нею, вспомнила она… Что ж, к этой старой радости отныне будет примешиваться печаль. Неужели Эдуарда действительно больше нет? Как может случиться, что она уже не услышит громовых раскатов его голоса, не услышит его разговоров, не увидит с легким удивлением, как он отбрасывает ногой какой-нибудь попавшийся на пути предмет, расхаживая по дому? При всем поднимаемом им шуме… при всем месте, которое он всегда занимал… при его пренебрежении мытьем она любила его. Хотя как знать, может, и не в той мере, которую он заслуживал. Дело житейское… А потом, она родила ему десятерых детей – кому и какой любви от нее еще нужно? Элизабет видела, как глубоко ранила его год назад смерть их дочери Мэри, хотя Эдуард изо всех старался выглядеть бесстрастным и равнодушным, уверяя всех и каждого в том, что смерть – равноправная часть жизни…

Королева вдруг обнаружила, что без всякой причины прослезилась, так что появившиеся дети застали ее с платком в руках, промокающей слезы. Юная Элизабет немедленно подошла к матери и обняла ее, заставив невольно улыбнуться. Все остальные последовали ее примеру, окружив ее целым кольцом рук. Пятеро выживших дочерей и молодой Ричард. Королева подумала, что Бог благословил ее превыше всякой меры. Только б уберечь их теперь, только б оставить в живых!

Младшей дочери, Бриджит, было всего три года, и она ковыляла следом за няней. Элизабет улыбнулась этой румяной молодой женщине, тыльной стороной руки отбросившей с лица прядку волос и опытным движением направившей ребенка в сторону от камина.

– А где Люси и Маргарет, моя дорогая? – осведомилась королева. – Мне нужно, чтобы вы немедленно собрали все их игрушки и вещи и через час были готовы покинуть дворец.

– Следует ли мне вызвать повозки, миледи? – спросила няня.

– Нет, моя дорогая. Я уведу детей пешком в Убежище, это совсем рядом с аббатством. К несчастью, я прекрасно знаю дорогу туда.

Элизабет успокоила дочерей Сесили и Катерину, отправив их собирать самых важных кукол и другие игрушки, с которыми было совсем невозможно разлучиться. Девчонки немедленно побежали собирать вещички, которые тут же паковали слуги из кухни и мастерской, явившиеся с мешками.

Теперь королева смогла отойти в сторону и вновь посмотреть в окно. Ричард Глостер спас ее сына Эдуарда от заговорщиков, собиравшихся покуситься на его жизнь. Так сказал ей этот самый гонец, переполненный счастьем оттого, что сумел первым принести ей эту весть, от которой у нее перехватило дыхание. Она словно вдруг снова спрыгнула со скалы и повисла над водой… падая, падая, падая…

Ее брат Энтони Вудвилл, граф Риверс, был человеком настолько надежным и преданным, что одна только мысль о том, что он решил злоумышлять против детей родной сестры, была совершенно нелепой. Энтони во всех них души не чаял и всегда и во всем оставался верен Эдуарду, даже в те времена, когда Уориковы Невиллы оплели ее короля, словно бледная и жалящая лиана. Элизабет нисколько не сомневалась в верности своего брата, вне зависимости от того, что бы ей ни приносили слухи. А это означало, что она находится в опасности и что ее сын и брат, возможно, уже мертвы.

Королева жестоко закусила губу, так что та даже припухла, словно от удара. Опасность, как оказалось, исходила от Ричарда Плантагенета, герцога Глостера. И что было хуже всего, Элизабет не могла даже заподозрить что-то плохое в этом человеке. Ричард всегда столь невинным и искренним образом обожал своего старшего брата, что она не ожидала никакой беды с его стороны. Мысль о том, что ее сын, ее юный Эдуард, находится в руках Глостера, в его власти, заставила ее задохнуться.

Взгляд ее обратился ко второму сыну от короля Эдуарда, Ричарду, как раз рассмеявшемуся над какой-то выходкой или словами его сестры Сесили. На глазах матери он толкнул сестрицу – так, что она, взвизгнув, упала на кучу баулов, а потом погналась за мальчишкой, который со смехом бросился наутек, ныряя между входившими и выходившими слугами. Элизабет сделалось страшно за всех своих детей.

– Побыстрее, прошу вас, – обратилась она к слугам. – А мы с детьми, наверное, уже пойдем. Следуйте за нами с остальными вещами.

Она схватила за руку Ричарда, как раз проскочившего мимо нее, заставив мальчика замереть на месте. Ему уже исполнилось девять лет, и при желании он умел грубить, как мальчишка с конюшни, даже собственной матери.

Однако теперь Ричард каким-то образом ощутил серьезность происходящего и замер с недовольным видом, ожидая какого-нибудь наказания. Королева давно поняла, что бить его нет никакого смысла. Порка скатывалась с него, как с гуся вода, и он самым великолепным образом демонстрировал свое безразличие к наказанию. Похоже было, что больнее было ее руке, отпускающий подзатыльник, чем Ричарду, и мать больше не утруждала себя подобным воздействием, так как заранее знала результат. Она разве что угрожала дать ему пощечину, и в таких случаях он относился к ее словам более серьезно.

Теперь она почувствовала, что сын пытается вырвать руку, и покрепче сжала ее. С маленьким Эдуардом было много проще, чем с этим, подумалось ей. Боже, пусть только он останется жив! Прошу тебя, позволь ему пережить своего дядю!

– Дети, все мы уходим отсюда, – решительным тоном произнесла Элизабет и обратилась к няне: – Возьми Бриджит на руки, дорогуша. Сама она столько не пройдет, а ждать нам некогда.

Выходя из комнаты, королева высоко подняла голову, и все юные Плантагенеты потянулись за ней, словно выводок птенцов за гусыней, направляясь к находящемуся на противоположной стороне дороги аббатству и крохотной крепостце, использовавшейся одновременно в качестве тюрьмы и убежища, которой предстояло послужить им еще раз. Всю дорогу Элизабет молилась, изо всех сил стараясь не всхлипывать.

* * *

Ричард Глостер возвратился в Лондон во главе двух сотен рыцарей – отряда, способного опрокинуть любую угрозу. Лорд Бекингем еще с четырьмя десятками ожидал его возле открытых Мургейтских ворот, и в итоге Ричард влетел в город, не замедляя кентера[41], так что лондонцам пришлось разбегаться по сторонам, чтобы их не затоптали.

Глостер извлекал уроки из прошлого. Былых ошибок следовало избегать, и он с мрачным удовлетворением планировал контрмеры еще до того, как на его пути возникали препятствия. Жизнь складывается более гладко, если заранее видишь возникающие на твоем пути канавы, герцог понимал это. Пролетая на всем скаку мимо Бекингема, он успел кивнуть ему. Ничто не очищает улицы от людей так надежно, как грохот копыт двух сотен всадников, явно спешащих по делу. Некоронованный король ехал в самой середине отряда, опустив голову и не глядя по сторонам, пока спутники его мчались по городу в сторону Тауэра.

Младший брат короля Эдуарда был объявлен лордом-протектором, и в чрезвычайной ситуации именно его слово было ближе всего к закону. Он послал вперед троих людей, скакавших на полном галопе и во всю глотку приказывавших горожанам разойтись, чтобы не оказаться затоптанными. Наконец крики сбитых с ног горожан остались вдали, и на камнях мостовой звук их движения переменился, превращаясь в гром, по мере того как всадники, один за другим, выскакивали с немощеных улиц на булыжник.

Стража Тауэра уже видела их. Гонцы, посланные вперед Ричардом, сделали свое дело, и ворота также были открыты. Он уже с радостью воспринимал, как весь мир вокруг него принимает облик задуманной им головоломки. Лорд-протектор и его царственный подопечный переехали подъемный мост и караульное помещение и въехали во двор, остановившись только у Белой башни, чтобы дать остальным место остановить коней и отдышаться.

Ричард спешился и подошел к племяннику, сидевшему высоко в стременах, сдерживая коня, еще не успокоившегося после дикой скачки по городу. Лорд-протектор погладил животное по голове и похлопал его по боку, успокаивая заодно и перепуганного всадника.

– Вот и всё, вот и всё, теперь ты в безопасности. В этой крепости есть королевские покои, которыми не пользовались несколько лет. Твой отец предпочитал жить в Вестминстерском дворце, ну а я всегда предпочитал Тауэр.

– А что с моей матерью? – спросил Эдуард. – С моим братом и сестрами?

Голос его на этих словах дрогнул, хотя мальчик и старался быть храбрым. Подняв обе руки, Ричард помог ему опуститься на землю, а потом стряхнул несколько пятнышек грязи, прилипших к его плечам и щеке.

– Пока что не могу сказать тебе, что с ними всё в порядке, Эдуард. Услышав, что тебе грозит опасность, я немедленно поскакал на север со всей возможной быстротой. Я должен был первым спасти тебя. Ты – наследник престола, ты – король.

– Но с ними тоже всё будет в порядке? Ты привезешь их ко мне?

– Я сделаю для тебя все возможное, Эдуард, – сказал мальчику его дядя. – Обещаю тебе. А сейчас иди с этим людьми, и пусть они хорошенько обыщут твои покои, прежде чем ты войдешь в них. Да, и не бойся ничего, парень! Это просто на всякий случай. Я окончательно успокоюсь только после того, как тебя коронуют, но никак не раньше.

Похлопав племянника по плечу, он поцеловал его в макушку. Мальчик обернулся, стараясь сохранять отвагу, когда чужие для него люди повели его внутрь каменных стен.

26

Ричард Глостер расхаживал вдоль стола, так что шестерым сидевшим за ним мужчинам приходилось поворачивать головы, провожая его взглядом. Они явились по его вызову в Вестминстерский дворец, в Расписную палату, и, невзирая на свое высокое положение, им пришлось дожидаться, когда лорд-протектор обратит на них свое внимание.

Ричард расхаживал перед ними, заложив руки за спину, словно школьный учитель. На нем был роскошный черный с золотом дублет и хозы, а на поясе висел меч с серебряной рукоятью. В его тридцать лет поступь Глостера дышала яростью меченосца, и от него буквально исходила опасность. Однако архиепископу Кентерберийскому отчего-то пришел на память собственный кот, и он уже был готов увидеть хлещущий по бокам хвост за спиной герцога…

В качестве лорда-протектора Ричард Глостер обладал не имеющими очевидного предела королевскими полномочиями или, точнее, теми полномочиями, которыми, следуя ситуации, он наделял себя сам, что практически значило то же самое. Документы, скрепленные большой печатью его брата, были переданы в парламент и архивы Тауэра еще перед смертью короля, и власть Ричарда никто не мог отрицать. Причиной же его недовольства в данной ситуации было то, что ее тем не менее отрицали. Трое из собравшихся за столом членов Совета несли ответственность перед инстанцией, более высокой, чем Государственная печать Англии и ее лорд-протектор.

Ричард вдруг остановился, и взгляд его теперь сам по себе мог служить обвинением. Архиепископу Кентерберийскому Буршье как раз исполнилось восемьдесят, однако этот старец, прятавший глаза под кустистыми белыми бровями, полностью сохранил разум. Архиепископ Буршье и архиепископ Йоркский Ротерхэм понимали друг друга с полувзгляда, хотя им лишь в редких случаях, кроме как перед коронацией короля, требовалось одновременно присутствовать в одном помещении. И оба они прекрасно понимали, что именно решалось сейчас.

Лорд Бекингем присутствовал ради того, чтобы поддержать Ричарда против всех остальных, проголосовать или просто поддержать его точку зрения. В свои двадцать девять лет молодой Бекингем попросту примкнул к образовавшемуся в Лондоне новому центру власти. Он готов был полностью довериться своему чутью. Они с Ричардом точно родились в один день, рассудил архиепископ. Должно быть, их соединяло какое-то общее чувство, родство или чутье, совершенно забытое присутствующими в комнате старцами. А возможно, Бекингем просто увидел возможность подняться – как человек, решивший вдруг поставить все свои деньги на какого-то пса на собачьих бегах.

И Ричард Глостер, и архиепископ Буршье терпеть не могли епископа Или, Джона Мортона. С точки зрения архиепископа, для клирика он был слишком мирским; лорды же считали его чересчур религиозным. В дополнение к прочим недостаткам Мортон, безусловно, был слишком умен, что отнюдь не шло ему на пользу.

Подобным образом Ричард не ощущал особой поддержки со стороны барона Гастингса, лорда-камергера его брата, остававшегося таковым до тех пор, пока новый король не выберет более подходящего ему человека. Гастингс сражался вместе с ним при Барнете и Тьюксбери, и старому хрену, вообще-то говоря, полагалось быть на его, Ричарда, стороне, поддерживать его, а не спорить с ним… не сидеть, скрестив руки на груди, и не щуриться, как старая прачка. С ума сойти можно.

Кроме всех перечисленных, за столом находился Томас, лорд Стэнли. Его борода, по-прежнему каштановая, касалась стола и ничуть не уступала в длине бородам обоих архиепископов.

Ричард улыбнулся ему, как человеку весьма состоятельному, одному из тех, кто поддерживал его брата в последние годы правления. Стэнли обеспечил ежегодную выплату французам в семьдесят тысяч в обмен на обещание не вторгаться в Англию. Любимой темой барона был рассказ о собственной рати, которую он содержал круглый год, как некогда это делал Уорик. Войско стоило Стэнли целое состояние, однако он с чрезвычайной ловкостью умел наполнять свои сундуки деньгами. Человек этот заслуживал уважения за одно свое мастерство финансиста, и Глостер намеревался лестью привлечь его на свою сторону, чтобы извлечь выгоду из этого знакомства – так же, как это делал его брат. Расписная палата была достаточно велика – футов восемьдесят в длину и тридцать в ширину, – и высокий сводчатый потолок превращал голоса всех участников разговора в эхо. И было странно видеть, как такие влиятельные и властные люди неловко переглядываются и молчат, вместо того чтобы отвечать на его вопросы. В частности, Гастингс и Стэнли вообще намеревались переадресовать их клирикам, хотя на них не могли ответить все трое.

– В этом зале, – проговорил Ричард, – я вижу собравшихся самых старших князей английской Церкви – архиепископов Йорка и Кентербери, и епископа, известного своими тонкими суждениями! Я считал, что меня побалуют учеными мнениями и правилами, а не заставят выносить это неловкое молчание. Или мне следовало спросить у вас, сколько ангелов могут сплясать на булавочной головке, либо попросить растолковать мне подлинную природу Святой Троицы? Тогда, возможно, вы не были бы столь молчаливы.

Герцог Глостер нагнулся к столу и совершенно не случайным образом оказался напротив епископа Или. Среди всех присутствующих Мортон обладал наиболее острым умом. Ричард слышал, что он метил на место архиепископа Кентерберийского, когда этот пост освободится, а может быть, имел в виду даже шапку римского кардинала.

Епископ прокашлялся под взглядом бледных глаз лорда-протектора. Мортон ни в коем случае не намеревался предлагать некое правило, которое впоследствии вполне может оказаться ошибочным или незаконным, однако вместе с тем было очевидно, что никаких правил здесь не придумаешь.

– Милорд, согласно моему разумению, никаких исключений из права защиты, предоставляемых Убежищем, не существует; во всяком случае, я о таковых не слышал, – сказал епископ. – По вашим словам, вам сообщили, что молодому принцу Йорку, находящемуся в Вестминстерском аббатстве вместе с матерью и сестрами, грозит опасность.

– Я говорю так, потому что ситуация именно такова, ваша милость, – бросил Ричард. Он уже видел возражение в той формулировке, которую епископ придал своим словам.

– Да, вы так и сказали. И дело не в том, что я не понимаю природы этой угрозы, что и пытаюсь вам объяснить. Никаких исключений в каноническом праве в отношении Убежища просто не существует, тем более после того, как оно было предоставлено или обещано. Даже в том случае, если принцу действительно грозит опасность и ее можно избежать, забрав его из Убежища… Мне очень жаль, милорд. Способа сделать это не существует. Но, конечно, я буду счастлив обратиться в Рим за советом и наставлением по сему поводу.

– Не сомневаюсь в том, что к тому времени, когда к нам придет из Рима ответ, ситуация разрешится сама тем или иным образом, – ответил Глостер, уже тяжело дыша от гнева. Епископ перед ним развел руками в знак извинения. – Мальчику всего девять лет, – внезапно продолжил Ричард. – Убежища при Вестминстерском аббатстве для него запросила мать, не имеющая представления о тех опасностях, которые им могут грозить. В Тауэре я располагаю высокими стенами и сотнями стражников… А аббатство предоставит им маленький домик, который смогут захватить и полдюжины солдат. Так объясните мне, почему я не могу забрать оттуда собственного племянника ради его безопасности? Если вы хотите знать мнение Короны, то я считаю, что его мать вправе рассчитывать на защиту, раз уж она убежала в это место. Но дети ее не разделяют с ней этого права… разве может быть иначе?

– Они находятся внутри Убежища, – вдруг заговорил архиепископ Кентерберийский, распрямляя спину. – Они пересекли границу Убежища. И не важно, просто брала ли она детей с собой или же взяла их с расчетом на право убежища. Они находятся на освященной земле, в месте, где гонимые врагами люди находятся в безопасности. Мы имеем дело с древней драгоценной традицией, которую нельзя отставить в сторону просто удобства ради. – Он пожевал губами, словно пытаясь извлечь языком волоконце мяса, застрявшее между коренными зубами. – Если мальчику грозит столь ужасная опасность, вы можете попытаться уговорить мать отдать ребенка под ваше попечение. Однако лично вы не имеете права войти туда. Как и любой вооруженный человек. И уж конечно, вы не имеете права забрать его силой.

Ричард качнул головой – отчасти в изумлении, отчасти в недоумении – перед таким источником сопротивления. Его забавляло уже то, что этот дряхлый старец сумел проснуться на достаточный срок, а тем более оказать ему подобное противодействие.

– Ваша милость, у меня есть собственный сын примерно такого же возраста. И если б он оказался среди людей, намеревающихся его убить, я воспользовался бы любой возможностью, чтобы спасти мальчика, – заявил герцог. – Я пошел бы на что угодно. Я забрал бы его из рук его собственной матери.

– Чтобы оказаться навеки проклятым.

– Да, ваша милость. Я был бы проклят, но спас бы при этом своего сына, вы понимаете меня? Ричард – сын моего брата. Каждый новый день приносит мне известия о новых заговорах. Тем не менее я не могу забрать его в то надежное место, куда не способны вступить скверные люди! Юный Эдуард находится за стенами Тауэра, и стены эти стережет сотня людей, приглядывающих и друг за другом. Самый искусный наемный убийца не сумеет добраться до опочивальни Эдуарда, но где ляжет сегодня спать его брат? Горстка монахов не остановит убийц, ваша милость.

– Я как будто бы понял вас, – ответил старик, неосознанным, но привычным движением перебирая пальцами бороду. – Вы хотите защитить мальчика и одновременно утешить обоих братьев обществом друг друга.

– В самой надежной крепости Англии, ваша милость. Мой брат Эдуард назначил меня лордом-протектором и оставил мне все, что я должен защищать: свою собственность, своих наследников и свой край. И я прошу всего лишь вернуть в мое распоряжение отсутствующую часть его наследия, пока не пролилась новая кровь.

Последние слова Ричарда заставили старика заморгать, но он так и не решился спросить, чем следует их считать: угрозой или упоминанием об обнаруженных лордом-протектором заговорах. Архиепископ мог только представить себе тот ужас, в котором он окажется, если ребенка убьют вместе с его матерью и сестрами, и осуждение, которое падет тогда на его голову.

Однако даже допускать такую мысль, что Убежище не в состоянии оградить королевскую семью без вооруженных людей, значило покуситься на авторитет Церкви.

Старый священник надолго умолк, и сидящие за столом зашевелились. Наконец, архиепископ Буршье кивнул в бороду, и ладони его замерли.

– Я войду в Убежище, милорд. Войду и поговорю с королевой Элизабет о ее сыне. Но если она откажется выдать его, я ничего больше не смогу сделать.

– Благодарю вас, ваша милость. Не сомневаюсь в том, что этого будет достаточно, – ответил Ричард.

* * *

Путь в темноте архиепископу Кентерберийскому освещали факельщики. Он не мог опираться на епископский посох с пастырским крюком наверху – в прошедшем году этот посох сделался слишком тяжел для него. Поэтому архиепископ опирался на крепкую дубовую палку. Нижний конец ее завершался наконечником из вареной кожи, глухо постукивавшим по сырым блестящим камням, пока старик брел к Убежищу, оставив аббатство у себя за спиной.

Архиепископ Буршье не испытывал особой симпатии к Ричарду Глостеру, однако считал лорда-протектора достойным всякой похвалы за проявленную заботу о племянниках. Впрочем, старика отчасти смущало, насколько мало внимания при этом было оказано Элизабет Вудвилл и ее дочерям. Да, они не могли наследовать престол. Женская линия всегда слабее, так уж завелось с давних времен. Буршье, склонив голову, неспешно шествовал по мощеной дорожке, размышляя о тех плевелах, которые с тех пор посеяло повсюду женское племя. Бедные невежественные создания, думал он. За исключением его собственной матери, конечно. Это была строгая, удивительная женщина, способная отвесить увесистую оплеуху. Она была настолько горда тем, что ее сын произнес священные обеты, что слезы радости мешали ей смотреть…

Перед архиепископом, поодаль, поблескивая броней, расхаживали люди, похожие на расползающихся от лампы жуков в глянцевитых панцирях. Буршье помедлил – ему не хотелось подходить к ним, и он был рад возможности перевести дух, не привлекая к себе внимания этих молодых людей, еще не знакомых со старостью и ее спутницей слабостью.

– Кто эти люди? – спросил он, указав палкой. – Что они делают возле аббатства, возле Убежища? Откуда взялся этот буйный народ?

– Это люди лорда Глостера, ваша милость, – ответил один из сопровождавших его мужчин. – Поговаривают, что к нам заслали ассасинов из земли турок, а может, татар.

Буршье прикоснулся ладонью к висевшему на груди Распятию. Оно содержало кусочек Истинного Креста и своим прикосновением утешало его. В свое время он много читал и был наслышан о таких людях и о присущей им жестокости и теперь, стиснув зубы, покрепче взялся за палку. Пока что он еще кое на что годен.

– Ах да, служите, джентльмены, – проговорил он, шаркая ногами и продвигаясь вперед.

Сгибавшийся над своей клюкой архиепископ тем не менее, не замедляя больше шага, с бульдожьим упрямством приближался к Убежищу и, наконец, оказался перед дверью, через окошко в которой за ним наблюдал молодой монах. Двое терпеливо карауливших возле дверей латников расступились перед ним. Буршье не мог не отметить, что люди лорда-протектора по двое и по трое углубились в его владения. Итак, Убежище окружали примерно две сотни солдат, и примерно столько же наверняка обретались неподалеку, чтобы подменить караульных. Старик как-то вдруг осознал, чего стоило лорду-протектору разделить свои силы между двумя районами Лондона, отстоящими друг от друга на целую милю.

Войдя внутрь, архиепископ бросил озабоченный взгляд на лестницу и с облегчением увидел, что монах приглашает его в коридор на первом этаже, обшитый панелями темного, полированного дерева. Старому священнику еще не приходилось бывать в этом месте, и он был заинтригован. По большей части небольшие церкви и капеллы предоставляли убежище преступникам только на некоторый срок, обычно ограничивавшийся месяцем или сорока днями, после чего обиженным и угнетенным предоставлялось право удалиться в изгнание. Буршье понимал, что подобное ограничение неизбежно, ибо в противном случае каждую зиму церкви наполняли бы бедные люди, каким-то образом нарушившие закон. Однако Вестминстерское аббатство считалось величайшим собором страны. Здесь убежище предоставлялось бессрочно, если человека допускали в него. Подобное место служило маяком цивилизации, думал архиепископ, ее путеводной звездой.

Мысль эта заставила его стиснуть зубы, напомнив о случившемся в Тьюксберийском аббатстве, где король Эдуард нарушил одно из старейших церковных установлений, прислав своих людей с приказом убить его врагов, попытавшихся найти убежище в церкви. После этого преступления пришлось заново освящать и сам храм, и все земли вокруг. Речь шла отнюдь не о том, чтобы отмыть кровь с камней, – следовало очистить сами стены от совершенного внутри них смертного греха. В последующие годы Эдуард долго старался деньгами смыть совершенное преступление, и архиепископ Буршье был огорчен, когда Церковь приняла от короля эти огромные суммы. С его точки зрения, подобное нарушение доверия невозможно было компенсировать такой мишурой, как деньги.

С подобными мыслями он входил в открытую перед ним дверь, за которой его ждали королева Элизабет и ее дети. Войдя, старик пробежал взглядом по лицам и, наконец, остановился на лице девятилетнего Ричарда Йорка. Высокий статус отец назначил ему от рождения. Юный Ричард был наречен обладателем не только герцогства Йоркского, но и Норфолкского и Ноттингемского графств.

Ребенок хорошо сложен, отметил архиепископ, на лице его нет ни оспин, ни следов других болезней. Возможно, это означало, что ему только предстоит переболеть ими. У жизни свой особый баланс: меченый выживает, а тот, на ком не осталось отметин, может не пережить нынешней ночи. Детский смех всегда чреват смертью. Кто из родителей не знает этого?

Стоящие перед ним дети производили самое благоприятное впечатление, решил архиепископ. Ему подставили кресло возле потрескивавшего в камине огня, и он с благодарностью сел, улыбнувшись поднесенной ему миске каштанов и бокалу бренди, чтобы прогнать ночной холод. Откинувшись на спинку кресла, иерарх подумал о том времени, когда в нем было достаточно соков, чтобы потеть… когда он еще не превратился в эту иссохшую кость.

– Ваша милость, от всей души приветствую вас, – проговорила Элизабет. – Вы хотите рассказать мне о том, почему нас окружают эти вооруженные люди? Они не разговаривают со мной и уже несколько дней никого не впускают сюда и не выпускают наружу. Я не знаю ничего о том, что происходит в мире.

– Быть может, миледи, вы сперва отошлете из комнаты этих милых, этих восхитительных детей, хорошо? – предложил гость. – Я думаю, что так будет лучше всего.

Королева явно встревожилась, однако выполнила его просьбу, разослав детей по их комнатам, и осталась наедине со стариком. Она очистила для архиепископа еще один каштан и положила сердцевину так, чтобы он мог легко дотянуться до нее.

– Ричард Глостер – очень целеустремленный молодой человек, – проговорил Буршье посреди тишины, нарушавшейся только гулом огня и потрескиванием сока в поленьях. – Понять его внутренние побуждения нелегко. Я предложил принять у него исповедь, однако он ответил, что исповедуется какому-то сельскому священнику. Какой позор! Его исповедь помогла бы мне решить, с каким словами я должен обратиться к вам.

– Ему нужен мой сын, – проговорила Элизабет, бледнея. – Это я поняла еще до того, как сюда явились солдаты.

– Он хочет поместить вашего сына туда, где ему не будет угрожать никакая опасность, – сообщил архиепископ, аккуратно прожевывая зернышко.

– От кого может исходить эта опасность? От его собственных людей? Кто еще может напасть на меня здесь, тем более когда Убежище окружено его солдатами, бряцающими оружием и переговаривающимися всю ночь напролет? Да я ни разу глаз не сомкнула после того, как они окружили Убежище! Если только это здание можно назвать таким именем, когда его окружают закованные в железо вооруженные жестокие люди!

– Успокойтесь, моя дорогая. Не стоит… разговаривать так громко. Не стоит и паниковать, позволяя мыслям лишать нас разума. Нет. Давайте лучше подумаем над тем, что будет лучше для вашего мальчика. Оставаться здесь, отвлекая на собственную охрану людей, нужных для защиты Лондона и всей Англии, – или перебраться в Тауэр, к брату Эдуарду.

– Вы видели его? – перебила старика Элизабет, и тот кивнул:

– Да, я настоял на этой встрече. Ваш сын пребывает в добром здравии и настроении, хотя и скучает. К нему никто не приходит, и хотя он читает, в замке осталось лишь несколько книг его отца. Кажется, он наслаждается историей Цезарей. Какие ужасные жизни, сколько жестокости и измен! Однако мальчишкам всегда интересны подобные вещи. В этом нет никакого вреда.

Эти слова внесли в душу королевы некоторое облегчение.

– Но можно ли доверять Глостеру в такой ситуации, ваша милость? – спросила она. – Он действительно хочет возвести на престол одного моего сына и сберечь жизнь другого? Согласитесь, что в этом все дело, не так ли?

Старик долго молча смотрел в огонь. Губы его все это время шевелились, и наконец он выплюнул на ладонь небольшой кусок скорлупки.

– Как мне кажется, у вас нет никакого выбора, миледи. Лорд-протектор настаивает, а, как вы помните, брат его уже позволял себе вторгаться на освященную землю. Мне горестно говорить вам подобную вещь, миледи, однако я опасаюсь за жизнь вашего сына, если он останется здесь. Желание извлечь его из Убежища стало для Глостера каким-то наваждением. Послушайте меня. Вы должны кому-то довериться. Я пригляжу за тем, чтобы все было хорошо, не опасайтесь этого.

Элизабет посмотрела на белобородого старца, пытаясь представить, каким образом он может остановить нападение вооруженных людей. Она не стала говорить о том, насколько близко подходили солдаты ночью к ее дому, когда все монахи спали. Эти твари, кровавые, грязные, злобные, стояли под ее окном, расхаживали вокруг, звеня оружием и бормоча угрозы… И она, наконец, и в самом деле решила, что рано или поздно они ворвутся в дом. Королева понимала, что они действительно способны на это, что подобные вещи случались и что обидчики оставались безнаказанными. Она боялась не только за себя, но и за дочерей. Эти мужланы за ее окном придумывали все более злые и худшие угрозы. Элизабет никому не рассказывала об этом, но терпение ее было на исходе. Она уже не помнила, когда ей удавалось заснуть больше чем на несколько мгновений, – ее сон всякий раз прерывался наглыми голосами и грубым хохотом.

Королева посмотрела на архиепископа Буршье, взявшего в дряхлые руки щипцы для орехов и вертевшего их. Решать предстояло ей, хотя она чувствовала себя орехом, стиснутым щипцами настолько, что, казалось, вот-вот лопнет. Убежище было окружено целым отрядом вооруженных людей, и нетрудно было представить, что среди них найдется убийца – человек, обезумевший от старой, возможно, воображаемой обиды или оскорбления. Если ее убьют, если передушат ее дочерей, словно волки овечек, шум поднимется по всей стране, и все пальцы укажут на лорда-протектора, однако общее негодование не исцелит ни единой раны.

С другой стороны, королеву терзали ужасные опасения. Безысходно мрачные сомнения пробирались в ее разум всякий раз, когда она опускала утомленную голову на подушку… Однако пока они остаются бездоказательными! Ее сын Эдуард жив и готовится к коронации. Неужели она ошиблась в Ричарде Глостере? Он объявил ее брата изменником, и с этого мгновения никаких новых вестей об Энтони она не получала. Мысль о том, что Риверса может уже не быть среди живых, заставила ее судорожно сглотнуть.

– А эти люди, которые меня окружают, – проговорила Элизабет негромко. – Получив моего сына, они уйдут?

– Они находятся здесь исключительно ради его безопасности, миледи. Если вам угодно, я потребую этого, – пообещал архиепископ.

Искренняя вера его заставила глаза королевы наполниться слезами… Неужели дряхлый священник способен мановением руки навсегда изгнать окружившую ее злобную свору, так что та никогда больше не будет угрожать ей и ее дочерям? Тем не менее она получила шанс выменять всех своих дочерей на еще одного сына. И, в порыве смешанной с отчаянием надежды, Элизабет сделал свой выбор:

– Хорошо, ваша милость. Я передам Ричарда в ваши руки. Надеюсь, что вы и лорд-протектор позаботитесь о девятилетнем мальчике.

Слезы ручьями текли по ее лицу, хотя королева и пыталась утереть их. Она позвала сына, и принц Ричард вбежал в комнату, но, увидев крайнее расстройство матери, в гневе посмотрел на старика, как будто бы являвшегося причиной ее горя. Мальчишка залез к матери на колени и свернулся там клубком, прижавшись к ней… Королева, не скрывая больше слез, уткнулась носом в его волосы и поцеловала сына.

– Что случилось? Почему ты плачешь? – спросил тот уже с полными слез глазами.

– Ничего. Я просто посылаю тебя навестить твоего брата Эдуарда – вот и всё, – ответила женщина. – И ты не должен плакать, Ричард! Надеюсь, ты будешь сильным – как подобает настоящему рыцарю. Не забывай о том, что ты герцог Йоркский, как и твой отец. Он надеялся, что ты будешь заботиться обо мне и о твоем брате.

Элизабет крепко прижимала сына к себе все то время, которое потребовалось архиепископу Буршье на то, чтобы подняться и взять в руку палку. Старик улыбнулся и поманил к себе мальчика:

– Пойдем, паренек. Мы с тобой как будто бы уходим. И кстати, ты можешь помочь мне, потому что я человек очень старый. Пойдем, пойдем, не хлюпай носом! Будь смелым, не расстраивай мать. У него есть камзол или плащ?

– У двери, – ответила королева. Она смотрела на Ричарда, который, утерев напоследок слезы, вложил свою детскую, не ведающую порока ладошку в старческую ладонь. Зрелище это разрывало ее сердце, однако она надеялась на то, что поступает правильно, что приняла наилучшее решение из всех возможных. Но когда сын обернулся и с улыбкой помахал ей рукой, чтобы ободрить ее, эта надежда разлетелась вдребезги. Мальчик вырвал свою руку из руки архиепископа и подбежал к матери, едва не сбив ее с ног своим порывом и силой объятий.

– Если мне позволят, мы вернемся с Эдуардом, – шепнул ей Ричард на ухо. – Не расстраивайся.

Элизабет пригнулась и прижала к себе ребенка с такой силой, что он попытался отодвинуться от нее… и отпустила его.

27

Епископ Бата и Уэллса явно чувствовал себя неуютно в такой обстановке, а может, дело было в присутствии старших, чем он, князей Церкви. Священнослужитель казался человеком застенчивым, и Ричард не стал объяснять его присутствие, хотя ощущал любопытство других людей – в частности, архиепископов Йорка и Кентербери. Ничего, подождут.

Он снова призвал их на совет, имея на то полное право как лорд-протектор. Шел июнь, и на сей раз он призвал их в Тауэр. В замке шли ремонтные работы, на центральной лужайке возводилось новое здание для казарм. Сам Лондон за стенами нежился на солнышке, обещавшем теплое лето.

Герцог Глостер внимательно наблюдал за всеми призванными им людьми: Гастингсом, Стэнли и Бекингемом, епископом Или Мортоном, епископом Бата и Уэллса и обоими архиепископами. Никто не мог сказать, что не обратился за советом по столь серьезному поводу к церковным старейшинам. Впрочем, для самых старых из клириков подъем к палате совета в Белой башне был тяжелым испытанием. Архиепископ Буршье демонстративно промокал чело, чтобы все видели, на какие испытания обрекает его сан. Однако все держались напряженно, не зная цели совета.

Малый совет созывался достаточно редко, когда монарху была необходима консультация в случае какого-то несчастья или нападения врагов. Парламент должен был собраться в Вестминстере в том же июне, но позже, и до его заседания собравшиеся в комнате люди олицетворяли собой всю существующую в стране власть.

Конечно, никто из них не забыл о существовании двоих принцев, находившихся не слишком далеко от того места, где заседал Совет. Последние дни о них ничего не было слышно – братьев только иногда замечали возле высоких окон в залах Тауэра.

– Милорды, – начал Ричард, – я попросил ваши милости прибыть сюда отчасти потому, что располагаю новостями, которые необходимо обсудить со всей мудростью, прежде чем открывать их толпе, которая может взбунтоваться, услышав их. В моих руках оказалась пылающая ветвь, и я должен убедиться в том, что она прогорела. – Он обвел взглядом собравшихся у стола. – Хочу поблагодарить архиепископа Буршье за оказанную помощь. Благодарю вас, ваша милость. Благодаря вашему посредничеству мне удалось перевести своего племянника в безопасное место, когда надежды на благоприятный исход уже не было. Одновременно это позволило мне избавиться от необходимости держать столь крупный вооруженный отряд на землях аббатства. С тех пор я не слышал ни о каких угрозах в отношении жены моего брата и его дочерей – каковые могли бы заставить меня снова усилить охрану Убежища. Я и так излишне покусился на древние свободы.

Герцог подождал, пока архиепископ Буршье согласно кивнет в окладистую бороду, и продолжил:

– Я убрал из аббатства всех моих солдат, джентльмены, однако оставил одного человека, чтобы он следил за всеми, кто может попытаться незаметно проскользнуть в Убежище и из него. Плоды этого решения и привели вас сюда. И, к собственному сожалению, вынужден сказать, что нашлись такие люди, которые снабжают новостями и сплетнями Элизабет Вудвилл. Люди, которые еще не понимают, что мне известны их имена. Однако они еще получат возможность понять это, ваша милость.

– Не понимаю, – недоуменно приподнял брови архиепископ Буршье. – Вы обвиняете в чем-то меня?

Ричард вздохнул:

– Нет, ваша милость, конечно, нет. Я даже не намеревался сообщать вам сегодня об этом… хотя, возможно, время пришло. Я чувствую, что меня заставляют действовать, хотя мне, пожалуй, хотелось действовать иначе.

И Глостер широким жестом указал на трясущегося епископа Бата и Уэллса Роберта Стиллингтона. Обычно этот человек напоминал мудрого херувима – его круглую розовую физиономию обрамляло облачко седых волос. Однако в этой палате совета, под строгим взглядом другого епископа и обоих архиепископов Англии, он чувствовал себя совершенно не на месте… Губы его побелели.

– Эти люди, Роберт, пришли сюда по моему зову, чтобы услышать истину, – проговорил Ричард, указывая на остальных. – Вы должны сообщить им все, что рассказали мне. Время для этого созрело, и истина должна прозвучать, пускай она и разорвет мне сердце. Однако я настаиваю на том, чтобы зажегся свет. Чтобы он просиял в самых темных уголках, чтобы ничто не осталось сокрытым. Ничто!

– О чем все это? – Епископ Мортон склонился вперед, скорее в раздражении, чем заинтригованный, и Глостеру оставалось только молча взирать на епископа Батского и Уэллского, взглядом понуждая его заговорить. Если старый дурак говорить откажется, он, Глостер, может потерять доверие всех членов совета, со всеми проистекающими отсюда последствиями.

– М-милорды, архиепископы Буршье и Ротерхэм, епископ М-Мортон… – Официальное обращение, похоже, иссушило рот епископа. Стиллингтон поднял руку и провел ладонью по шее, словно помогая себе сглотнуть. – Джентльмены, на мою долю выпало донести до вас неприятные новости… о старом брачном контракте между королем Эдуардом Четвертым, или графом Марчем, каковым он тогда являлся, и Элеонорой Батлер.

– O нет, брат мой, – вдруг пробормотал епископ Мортон. – Ты будешь проклят за подобную ложь и клевету.

Человек, к которому были обращены эти слова, еще более побледнел, и взгляд его заметался из стороны в сторону.

– Продолжайте, ваша милость, – раздраженным тоном проговорил Ричард, гневно взглянув на Мортона. – Вы говорили, что были свидетелем? Чего – помолвки, обещания вступить в брак? Вы совершали службу?

Епископ кивнул и с закрытыми глазами произнес:

– Двое влюбленных, двое очень молодых людей пришли ко мне и с веселым смехом попросили благословить их брак, перед тем как они лягут вместе в постель. Тогда я был очень молодым священником и подумал, что таким образом могу предотвратить горший грех. Я запомнил их имена, однако после того дня более не видел их обоих. Это случилось в Нортгемптоншире.

– Превосходно, – отрезал епископ Мортон. – Тогда вы должны поставить перед нами эту Элеонору Батлер, чтобы ее можно было допросить, а потом забить в железа. Столь внушительное обвинение нуждается в более убедительном обосновании, чем ссылка на воспоминания старика.

– Примерно вашего ровесника, как мне кажется, епископ Мортон, – аккуратно напомнил ему Ричард. – Поверьте, услышав этот рассказ, я предложил вашему коллеге сделать то же самое. Поставьте ее передо мной, сказал я тогда, иначе поверить не смогу. К сожалению, ваша милость, Элеонора Батлер скончалась примерно пять лет назад. Если б мы знали… если б мы только знали об этом, тогда мой брат, король Эдуард, мог бы повторно вступить в брак с Элизабет Вудвилл и объявить законными всех ее детей. – Он печально покачал головой: – Однако он этого не сделал. Меня переполняет глубочайшее горе, однако я не могу позволить, чтобы подобное пятно так и осталось сокрытым! Но услышим же правду, милорды, всю правду до последней ее капли о юных безумствах моего брата. Видит Бог, у него были любовницы! Вы все знаете об этом. Он не питал уважения к чужим женам и дочерям и охотно валил их на спину. И спьяну, думаю, не всегда мог сказать, где и с кем спал.

– И вся эта история построена на показаниях одного человека? – невозмутимо вопросил епископ Мортон. – Ни свидетелей, ни жены? Однако, если история справедлива, это означает не только то, что брак короля следует аннулировать, но и то, что его дети, все его дети оказываются незаконными.

Лорд Гастингс медленно поднимался на ноги по мере того, как до него доходило полное значение происходящего. Он не был столь быстр разумом, как епископ Мортон, и не перепрыгивал сразу к выводам. Им постепенно овладевал все больший и больший гнев, заставлявший его рассерженно мотать головой, пока клирики переходили от одного пункта к другому, словно бы речь шла об абстрактных вопросах веры и нравственности. Уильям Гастингс не мог поверить собственным ушам.

– Ты хочешь объявить незаконными их всех! – выпалил он, ткнув трясущимся пальцем в сторону Ричарда Глостера, лорда-протектора. – Его жену, его наследника… всех детей. Что за безумие? Что за ложь?

– И вы готовы назвать епископа Христовой церкви лжецом? – с равной убежденностью ответил Ричард. – Вы отлично знали моего брата, лорд Гастингс, едва ли не хуже меня. И вы готовы сказать, что подобный способ ухаживания не был ему знаком? Что он никогда не завлекал девиц на свое ложе пустыми посулами, что подобные хитрости были ему чужды? Вы можете поклясться в этом?

Гастингс ничего не отвечал и только багровел под взглядами остальных мужчин. Как и все прочие, он прекрасно знал, что подобная история была вполне возможной. Молодой человек с характером Эдуарда был в состоянии совершить ошибку подобного рода. Однако возмущенный лорд не мог поверить в ту историю просто потому, что она приносила огромное преимущество Ричарду Глостеру слишком совершенным, слишком удобным образом.

– Пусть так, но неужели вы ожидаете, что этот трясущийся старый дурак явился к вам только после того, как услышал о кончине короля Эдуарда, и не раньше нее? Что он двадцать лет хранил свой мерзкий секрет? – Уильям повернулся к епископу Батскому и Уэллскому, и старик съежился от страха. – Стиллингтон, неужели ваша совесть, наконец, после столь долгого перерыва возопила так громко, что голос ее уже невозможно было заглушить? Неужели вы не ощущаете привкуса лжи во всей вашей истории?

– Не пытайтесь запугать епископа Церкви, милорд, – твердым тоном остановил его Ричард. – Не пытайтесь этого сделать. А теперь послушайте меня. Быть может, Гастингс в своем гневе указал нам правильный путь. Слуг между нами здесь нет. И никто, кроме нас, присутствующих в этом зале, не знает, что брак моего брата оказался недействительным, а дети его – незаконными.

Сидевший рядом с ним лорд Стэнли с неудовольствием шевельнулся, и Глостер повернулся к нему:

– O, эти слова столь же неприятны мне, как и всем вам! Тем не менее все мы можем заключить договор, такой же торжественный, как рыцарская присяга, или клятва суверена, или принесенный Господу обет. Поклянемся своей кровью в том, что никому не откроем того, что знаем о браке покойного короля. Знание об этом останется в этом зале и никогда не выйдет за его стены. – Герцог помедлил, глубоко вздохнул и продолжил, понизив голос: – Вестминстеру уже случалось хранить секреты, и он будет хранить их и в будущем. Давайте вместе принесем клятву молчать о том, что слышали здесь, и я выйду из этого зала и заберу своих племянников из их комнат в этой крепости. Я отвезу старшего принца в Вестминстер, чтобы короновать его как короля Эдуарда Пятого этого имени. И знать о том, что он незаконный король, будем только мы с вами. Но если хотя бы один из вас будет не согласен, мне придется распространить известие, хотя сердце мое разорвется при этом.

Сидящие за столом обменялись взглядами, но оба архиепископа начали качать головами еще до того, как Ричард договорил.

– Я не могу поддержать откровенную ложь, – твердым голосом промолвил архиепископ Буршье. – Даже если бы, как человек, я мог допустить это, сан не позволяет мне совершить подобный поступок.

– И я тоже, – добавил архиепископ Йоркский. – Вы просите… невозможного.

Епископ Мортон промолчал, однако видно было, что он готов вскочить на ноги. Закрыв глаза, Ричард в отчаянии опустился в кресло.

– В таком случае я ничего не могу сделать. Я надеялся… но увы. Значит, предаем огласке.

– Как вы и намеревались, – вдруг проговорил Гастингс. – Зачем вы позволили этому ничтожному человеку выступить со своим обвинением в этом зале, если надеялись не дать ему ход? Вы могли самостоятельно хранить этот секрет?

– Милорд, похоже, что вы стремитесь усматривать мою вину во всем, что бы я ни делал. – Ричард снова пришел в раздражение. – Но все, что я делал, все, что пытался сделать, – это оградить память моего брата и сохранить жизнь его сына после того, как тот взойдет на престол. Я с открытым сердцем обращался к архивам, разговаривал с сотнями людей, знавших моего брата и понимавших его желания. Но таков результат моих изысканий, хотя я не желал его. И ваши грязные подозрения… Что ж, я прекрасно их понимаю.

Гастингс опустил руку на эфес меча:

– Понимаешь? В самом деле понимаешь меня? Ну и ступай к дьяволу!

Лорд Стэнли и епископ Мортон вскочили на ноги, как только Уильям пошевелился. Все трое обнажили оружие, хотя Стэнли рявкнул на Гастингса и епископа, чтобы они не делали этого. В руках епископа оказался узкий кинжал, и, отступив на шаг, он занял оборонительную позицию.

Гастингс не обратил внимания на крик. Выхватив свой меч, он нанес удар через стол, целясь в сердце Ричарда. Острие клинка сорвало полоску золотой ткани с камзола лорда-протектора. Быстрая реакция и относительная молодость позволили Ричарду сохранить жизнь, хотя Гастингс не стал оставаться на месте после первого неудачного удара и без промедления шагнул вокруг стола, чтобы закончить дело.

– Стража! Измена! – взревел тоже вскочивший, наконец, на ноги Бекингем. И хотя рядом с Гастингсом он выглядел кроликом, напавшим на лиса, лорд выхватил собственное оружие и попытался преградить тому путь.

– Измена! – в свой черед закричал Ричард Глостер, блеснув глазами.

Разъяренный Уильям попытался добраться до лорда-протектора, однако в этот момент двери отворились и в зал вбежали вооруженные люди. Гастингс отбросил Бекингема в сторону, но, прежде чем он успел сделать шаг, на него навались сзади, и меч с лязгом выпал из его руки на стол. Внезапное появление стольких вооруженных людей заставило епископа Батского и Уэллского вскрикнуть от страха. Лорд Стэнли едва не сбил с ног старика-епископа, когда стражники схватили его и выбили меч у него из руки. Ощутив прикосновение лезвия к горлу, епископ Мортон замер как вкопанный и без сопротивления передал свой кинжал протянувшимся к нему рукам.

А потом топот и крики вдруг прекратились, и в зале стало слышно только тяжелое мужское дыхание да стоны Гастингса, на которого навалились пятеро или шестеро человек.

– Как лорд-протектор Англии, – четким голосом произнес Ричард, – назначенный на этот пост своим братом, королем Эдуардом, приказываю вам арестовать Уильяма, лорда Гастингса, за государственную измену и покушение на жизнь королевской персоны.

– Судя по тому, как непринужденно ты лжешь, сомневаюсь, чтобы твой брат знал тебя! – бросил схваченный лорд.

Глостер побагровел и шагнул к Гастингсу. Тот попытался вырваться из удерживавших его рук, однако не смог пошевелиться даже на дюйм.

– Сколько раз, Уильям, ты входил в Убежище в Вестминстерском аббатстве? После приключившейся на Пасху смерти моего брата? До и после того, как я приказал своим людям окружить это здание… примерно шесть недель назад, сколько раз ты побывал там, скажи-ка?

Гастингс оскалился:

– Значит, ты выставил там шпионов… Но что мне до того? Я – свободный человек и никакой не заговорщик. Что тебе до того, сколько раз я бывал там?

– A как насчет твоей любовницы? – продолжал Ричард. – Джейн Шо? Сколько, по-твоему, раз она украдкой пробиралась задворками и пролезала внутрь в любое время суток, даже под звездами? Интересно, с какими такими вестями шныряла она туда, что они даже света дневного не выдерживали, с какими тайными замыслами она это делала? Что скажете на это, милорд?

Поддавшись свежему порыву, Гастингс снова рванулся из рук удерживавших его людей. Лицо его побагровело до темноты, а на носу и на щеках выступили сеточки вен.

– Я же сказал, что это не твое дело, Глостер… не твое. Даже если ты стремишься поставить это мне в вину! Моя женщина, моя сестра, я сам… Ни один знающий меня человек не может обвинить меня в неверности королевскому дому. Твой брат доверял мне. И как смеешь ты обвинять меня в чем-либо? Что это дает тебе? Ради Бога, Ричард, прошу тебя! Давай забудем все, что было сказано и случилось сегодня.

– Мне тоже хотелось бы этого, милорд, – ответил Глостер. – Но вы еще не всё договорили до конца. Надеюсь, это понятно? Или вы и этого не понимаете?

На лице лорда Уильяма отражалось только смятение, и Ричард печально покачал головой:

– Вы возвели бы на трон сына моего брата.

– Возвел бы, клянусь! – с пылом заявил Гастингс.

– Действительно. Однако сыновья моего брата не вправе унаследовать престол. Ни Эдуард, ни Ричард. Теперь нам известно, что брак их отца и матери не был законным, и поэтому мои племянники лишены права престолонаследования. А в таком случае кто получает право стать королем Англии, Уильям? Может быть, тот, кто стоит перед тобой и называет тебя изменником? Неужели ты этого еще не понял?

– Ты, – выдавил из себя Гастингс, сразу как будто съежившийся, словно это одно-единственное слово лишило его всякого желания сопротивляться.

– Я, – подтвердил лорд-протектор. – Хотя, по правде сказать, мне хотелось бы, чтобы все получилось иначе. Но я не могу исправить ошибки собственного брата. Я могу только принять его корону и молить о том, чтобы Бог помиловал меня. Я предпочел бы, чтобы эта чаша миновала меня, но если такое невозможно… мне придется испить из нее.

Взгляды находившихся в комнате людей были прикованы к нему, и Ричард склонил голову с видимым утомлением и печалью.

– А теперь уведите милорда Гастингса прочь. По его собственному признанию, он злоумышлял против меня. Я не знаю, сколько еще человек вступили с ним в сговор и какой силой они располагают. Подождите меня внизу, джентльмены, я еще раз переговорю с ним, прежде чем оставлю это место.

Гастингса вывели из зала. Ошеломленный услышанным, он покинул комнату, не оборачиваясь.

Затем Глостер повернулся к лорду Стэнли и дал знак солдатам, чтобы они позволили ему встать. Едва поднявшись на ноги, тот проговорил:

– Милорд, я не участвовал ни в каких заговорах. Я всегда был верен вашей семье, и ваш брат полностью доверял мне.

– Мой брат доверял и Гастингсу, – возразил Ричард.

– Однако после смерти короля я даже близко не подходил к Вестминстеру и Убежищу. Я ни в чем не участвовал. Если за ним следят ваши шпионы, то вы уже знаете, что я говорю правду. – Лорд Стэнли ожидал ответа, прекрасно понимая, что от него зависит его жизнь.

Помолчав, лорд-протектор кивнул:

– Я не намеревался арестовывать вас, Томас. Но вы обнажили свой меч. Как и Мортон, размахивавший своим столовым ножиком. Что я должен был думать?

Епископ Илийский с предельным сосредоточением наблюдал за происходящим. Увидев свой шанс, он шагнул вперед:

– Я должен принести свои извинения Вашему Высочеству. Я совершенно не понимал, что происходит вокруг меня. И, подобно лорду Стэнли, я достал оружие от страха, рассчитывая, что спасу им собственную голову.

Ричард улыбнулся священнику, и Томас торопливо продолжил:

– Епископ прав. Я отреагировал на действия Гастингса и даже не заметил, как меч оказался у меня в руке.

Насколько мог видеть герцог Глостер, лица обоих покрывала испарина – они прекрасно понимали, что могут погибнуть по малейшему его слову. Тем не менее Мортон назвал его «высочеством», а что касается Стэнли, то Эдуард говорил, что ему можно доверять. Ричард не стал медлить с решением:

– Что ж, вы – люди действия, и это хорошо. Мортон, обида прощена и забыта. Стэнли, мне нужен казначей, способный увеличить доходы казны до нужной мне величины. Вы согласитесь?

Глаза Томаса округлились, и он опустился на одно колено:

– Конечно, милорд. Для меня это великая честь.

Окружавшие его солдаты немедленно расступились, осознав, что сдерживали человека, облеченного значительной властью, который выйдет из этого зала обладателем еще большей власти. Вдруг оказалось, что никто из них не смеет посмотреть лорду Стэнли в глаза. Ричард с улыбкой отметил это, после чего повернулся к Бекингему, молча наблюдавшему за происходящим:

– Крамола повсюду, милорд Бекингем. И ее нужно выжигать каленым железом, так что, кроме казначея всей Англии, мне нужен также верховный констебль. Без золота нет правосудия. Без правосудия нет безопасности. Они тесно связаны между собой.

И пока Бекингем трепетным голосом благодарил и выражал свое удовольствие, лорд-протектор направился к остававшимся на своих местах архиепископам Йорка и Кентербери. Оба старика уже не могли быстро подняться, да и ходили, лишь опираясь на палку. Ричард уперся руками в стол и подался вперед, сделавшись похожим на ястреба или приготовившегося к прыжку волка:

– Ваши милости, архиепископы Буршье и Ротерхэм, сегодня вы доказали чистоту и честность своих намерений. Предлагая вам ложную клятву, я позволил себе слабость, которой теперь стыжусь. Я согрешил и приношу покаяние в этом грехе. Но вы проявили непреклонность, показав мне ту нравственную силу, которой славитесь вы оба. И теперь тени развеяны, больше нет никаких секретов и тайн.

Старики внимательно следили за ним, и Ричард заметил это, так что обратился к ним с полной невинностью во взоре:

– Сыновья моего брата не имеют больше права на королевский сан, как теперь это нетрудно понять. Если и можно было как-то сокрыть этот факт, момент этот миновал – слишком много свидетелей имелось этому разоблачению. Но если королем мне еще предстоит стать, лордом-протектором я уже являюсь. Люди еще строят мне козни, и есть такие, кто еще считает своим господином Ланкастера, хотя некоторые уже поняли, что он оставил их в лохмотьях. Мои племянники благополучно здравствуют в Тауэре, а мою безопасность обеспечивают вооруженные люди. Архиепископ Буршье, ваша милость, готовы ли вы короновать сына Ричарда Йорка? Если я попрошу об этом, коронуете ли вы меня как короля Ричарда Третьего?

События последнего часа промелькнули мимо архиепископа с головокружительной быстротой, но тем не менее он успел понять, что в зале этом присутствует человек, мнением которого нельзя пренебрегать. Участь Гастингса была превосходным уроком для всякого, у кого есть глаза, чтобы видеть.

– Ну конечно, Ваше Высочество, – осторожно проговорил старый священнослужитель.

Оба старика с осторожностью спускались по лестнице внутри Белой башни. Ричард же дождался мгновения, когда остался наедине с Робертом Стиллингтоном. Епископ Бата и Уэллса с ужасом ощутил на своих плечах руку Глостера, одновременно приказавшего подать столик с принадлежностями для письма и кувшин доброго эля, дабы священника не оставили силы. Лорд-протектор усадил его писать, а сам непринужденно сбежал по ступенькам в просторный двор Тауэра. Задержавшись на нижней ступеньке, он вдохнул полной грудью теплый летний воздух и подставил лицо солнечным лучам.

Старики имеют склонность неожиданно и не ко времени умирать, и он хотел, чтобы Стиллингтон записал для парламента свои показания. Ричард понимал, что его ждут споры и несогласие, в этом можно было не сомневаться, однако подобные ситуации, как в случае лондонских ворот, которые должны были оставаться открытыми, можно было предусмотреть.

Ему придется внимательно присматривать за Стиллингтоном до следующей сессии парламента, которая соберется в Вестминстере. Если судьба или какой-нибудь предприимчивый убийца все-таки доберется до старикашки, лорд-протектор будет располагать его принесенными под присягой показаниями, скрепленными личной печатью и подписью. Обойти можно любое препятствие, подумал Ричард. Неподалеку от Белой башни он увидел группу солдат, дожидавшихся, как он и сказал, нового приказа. Среди них стоял и лорд Гастингс, безоружный, но свободный во всем остальном. Глостер присвистнул. Удивительно, как эта солдатня, это простонародье, трепещет перед его лордами… Впрочем, эти люди могли и лично знать Гастингса. Все ведали, что барон числился среди приближенных Эдуарда.

Ричард уверенным шагом приблизился к группе. Уильям Гастингс поднял голову, ожидая нового обвинения или, быть может, предложения какой-то сделки. Лорд-протектор улыбнулся, радуясь солнышку:

– Простите меня, Гастингс. Простите за то, что заставил вас ждать. Простите за то, что вам предстоит перенести.

Ричард дал знак солдатам, стоявшим за спиной Уильяма. Они взяли его за руки и, невзирая на полные удивления и гнева крики, отвели в сторону на дюжину ярдов и там подсекли ему ноги. Он повалился вперед в их руках, с изумлением глядя на оказавшийся перед ним на траве строительный брус.

– Глостер! Где судьи, сучий ублюдок?! Где правосудие?

– Такое правосудие положено изменникам, милорд, – отозвался Ричард. – Как я уже говорил, при всем моем сожалении, я вынужден сделать предупреждение всем, кто считает меня слишком слабым. Это послужит всем полезным уроком.

Гастингс попытался снова заговорить, однако державшие его люди уже прижали горло барона к брусу.

– Подождите, – проговорил Ричард. – Не хотите ли исповедаться, милорд? Могу вызвать к вам священника.

Опальному лорду позволили встать на колени. Не заметив и тени милосердия в глазах Глостера, он отрешенно кивнул, а потом тоже подставил лицо солнцу, в последний раз наслаждаясь теплом. Лорд-протектор отошел в сторону, когда привели какого-то священника, который стал на колени рядом с Уильямом, лордом Гастингсом, выслушивая по очереди его грехи и даруя отпущение их. Прошел целый час, и наконец священник неловко поднялся на занемевшие ноги и поклонился сперва Гастингсу, а потом лорду-протектору. Нарисованная на лицах солдат перспектива его не привлекала, и он заторопился прочь.

Вернувшийся Ричард заметил, что на Уильяма снизошел своего рода покой. Поняв, что время его пришло, он спокойно посмотрел на небо. А потом сам положил голову на балку – и не дернулся, услышав свист топора.

– Господь с тобой, – промолвил Ричард и перекрестился.

28

В том июне Лондон погрузился в покой – хоть и пекло солнце, хоть и шла на берегу Темзы оживленная торговля. Простой народ в массе своей даже не знал об оживленных спорах, сотрясавших в столице едва ли не каждый знатный дом. Как часто случалось, прежде всего в Вестминстер созвали членов парламента из всех шайров, сити и торговых городов. Они прибывали, не торопясь и понемногу, и обсуждение не начиналось, а точнее, не прекращалось в приватной обстановке. По сути дела, подлинный разговор закончился, когда члены парламента уселись по своим местам в Вестминстере.

В воскресенье перед первым заседанием лорд-протектор выехал в город вместе со своим другом Бекингемом во главе длинной процессии лордов и старейшин. Они собрались возле Тауэра, где все могли видеть обоих принцев, стрелявших по мишени из лука в большом дворе и приподнимавших шляпы, приветствуя глазевших на них лордов.

Процессия начала свой путь в полдень – во главе ее ехал лорд-протектор со своими телохранителями. Знамена Ричарда были подняты высоко, словно на поле боя, хотя ехать надо было всего лишь на запад города, вверх по Олдгейт-стрит до Коровьего рынка у Корнхилл, а затем на Поултри и вбок на широкую дорогу Чипсайда и Ладгейт-Хилл, где друг за другом в ряд располагались пятьдесят две мастерские златокузнецов. Возле собора Святого Павла они остановились и спешились, присоединившись к ожидавшей там пестрой и живописной толпе, в которой лорды и капитаны соседствовали со священниками и олдерменами. Шутки и смех умолкли, когда один из присутствовавших монахов, известный своим здравомыслием брат мэра, начал произносить проповедь. Однако еще находясь в самой середине изъяснения природы прощения, он увидел вошедших в храм. Брат Шоу, на мгновение собираясь с мыслями, склонил свою лобастую голову и снова заговорил, уже обратившись к Книге Премудрости Соломона, процитировав ее сперва на латыни, а потом уже по-английски:

– Плод добрых трудов славен, и корень мудрости неподвижен. Дети прелюбодеев будут несовершенны, и семя беззаконного ложа исчезнет…[42]

Послушать проповедь брата Шоу по воскресеньям собирались сотни людей. Некоторые закивали; другие посматривали назад, на лорда-протектора и его лордов, также подошедших послушать.

– Таким же образом, поверьте, будет разрешена и судьба дома Йорков, – продолжил брат Шоу.

Слова его обратили толпу в безмолвие, воцарилась полная тишина. Собравшиеся прекрасно знали, кто именно остановился за их спинами в компании вооруженных людей. Все не отрывали глаз от улыбавшегося монаха. Если он обезумел настолько, что решил бросить вызов лорду-протектору, никто не хотел, чтобы его заподозрили в соучастии.

– Из всех сыновей Йорка всего лишь один был рожден в Англии, что делает его англичанином по крови и плоти. Это лорд-протектор, которого я вижу пред собой… Ричард Глостер, родившийся в замке Фотерингей, в невозделанном и зеленом краю. Его брат, наш покойный король, родился во Франции, сколько я помню, в Руане. А где родился несчастный запутавшийся Кларенс?

– В Ирландии, отче, – подсказал Ричард из задних рядов толпы. – В Дублине. Истинно говоришь.

– Так, значит, этот единственный среди Йорков англичанин пришел сюда, чтобы услышать мое мнение о нем? – прогрохотал брат Шоу над склоненными головами. – И о браке его брата?

– Говори, если хочешь, святой отец, я не страшусь правды, – ответил Глостер.

– И я не стану уклоняться от истины, лорд-протектор! Даже перед твоим лицом. Ты слышал слова царя Соломона. Брак твоего брата не был истинным, он сам осквернил его собственной рукой и бесчестными делами. Верно ли, что он обещал другой девушке жениться на ней? Ради простого удовольствия, любимого менестрелями и придворными пажами? Задолго до его брака с Элизабет Вудвилл?

Полный смятения ропот пробежал над толпой, и Ричард ответил, покрывая его:

– Мне горько прилюдно признаваться в этом, отче, но это так.

– Тогда все дети его – бастарды, дети ошибки молодости, лорд-протектор. Они рождены вне брака. Однако у бедного Кларенса есть сын, кажется, так?

Ричард ощутил прилив раздражения – этого вопроса он не планировал.

– Отец его был объявлен вне закона, отче. Его наследники не имеют прав на престол. – По толпе вновь пробежал ропот, и Глостер бросил косой взгляд на белые и загорелые шеи стоявших перед ним мастеровых людей.

– Кто же тогда оказывается следующим наследником, лорд-протектор? – продолжил вопросы священник. – Если бастарды не имеют корня, если дети лишенного права наследования не имеют корня, кто еще имеет право укорениться на престоле?

– Я имею, святой отец, – проговорил Ричард. – Я имею это право. Ради памяти моего брата и для того, чтобы почтить ее, я стану королем.

Толпа одобрительно зашумела, и возбуждение ее, начиная от тех, кому уже было заплачено, быстро распространилось на всех остальных. Вскоре Глостер уже купался во всенародном одобрении. Он уже раздумывал над тем, способен ли сей глас распространиться до самого парламента. Скорее всего, нет, но парламентарии непременно услышат об этом событии, которое будут передавать шепотком и прикрывая ладонью рот, однако с силой прорастающей сквозь камень травы. Они смирятся с тем, что не могут остановить, пусть и потому лишь, что Англия по горло сыта войной. Быть может, лучше всего сказал об этом Бекингем. Страну раздирало на части с тех пор, как Генрих, победитель при Азенкуре, скончался чересчур рано, оставив престол малому ребенку. Города и лорды не позволят возвести на трон еще одного ребенка, тем более что есть муж, достойный того, чтобы ему передали престол. Ричард Глостер принадлежал к династии Йорков, и имя это было известно всем. А кроме того, он уже доказал, что сумеет собственноручно забрать корону из рук любых претендентов, если те посмеют преградить ему путь. В этом году другого выбора не будет. Вся страна предпочтет короновать лорда-протектора, а не какого-то мальчишку.

* * *

– Моя мать говорит, что их стало меньше, – сообщил Генри Тюдор своему дяде. Джаспер что-то согласно буркнул в ответ, откинувшись на спинку кресла – он сидел, скрестив ноги и наслаждаясь парижским солнцем. Сады при луврском дворце в том году цвели особенно пышным цветом: целые клумбы желтых и фиолетовых ирисов и лилий наполняли воздух благоуханием, от которого воистину кружилась голова.

Джаспер никогда особенно не стремился выслушивать письма, которые получал его племянник. Однако он сам открыл русло этого потока, много лет назад организовав в Лондоне короткую встречу Генри с его матерью, Маргарет Бофорт. И начиная с этого самого дня крохотная женщина писала своему сыну почти непрерывно, сообщая обо всем, что происходило дома. Положение вполне позволяло ей здраво судить о делах в Англии, полагал старший из Тюдоров. Ее новый муж возвысился, сделавшись доверенным лицом Ричарда Глостера. Возможно, подобная перемена статуса служила причиной того интереса, который проявлял к ним теперь король Людовик. В прежние годы их не столь уж часто приглашали в столицу на пиры и дарили новую одежду. Мысль эта заставила Джаспера почесаться… Оставалось только надеяться, что с течением лет ткань перестанет так сильно раздражать кожу. На пособие, которое теперь пожаловал им Луи, можно был протянуть даже дюжину лет, но без особой роскоши.

Действительно, французский король больше не выплачивал Англии по семьдесят тысяч золотых ежегодно – с того самого мгновения, как к нему пришла весть о внезапной кончине короля Эдуарда. На радостях Людовик закатил пышный пир в честь победы над заклятым врагом… Существенная часть этого платежа ушла на оплату многих перемен блюд и изысканных вин, за три дня пьянства превративших старого мота в умирающую от обжорства развалину. В свои шестьдесят лет король Луи из паука пожилого превратился в паука старого, скорее седого, чем черного. Тем не менее радость его была заразительной. Жаль было только, что за несколько месяцев до этого радостного события Маргарита Анжуйская в тихом сне отошла к Господу в одном из своих фамильных поместий, так и не пережив короля Эдуарда. Ей было отказано даже в такой небольшой радости.

* * *

Из замкнутого мальчишки, которого Джаспер выкрал из пембрукского замка, Генри Тюдор превратился в высокого и угрюмого мужчину. Основную часть вечеров они проводили вместе, обедали и фехтовали во дворе небольшой подаренной им фермы, располагавшейся возле города Ренна, западнее шумного и энергичного Парижа. За прошедшие годы дядя и племянник достаточно подружились и жили мирно, почти как отец и сын. Ни тот ни другой не пытались завести семью или даже близких друзей. В своих личных запросах Джаспер ограничивался служанками и горничными, если они отвечали на его интерес, и он даже представления не имел, интересуется ли его молодой родственник порочными развлечениями подобного рода.

Летними вечерами Генри подолгу сидел на холме под сухим дубом и смотрел куда-то на северо-запад. Других проявлений неуспокоенности в нем Джаспер не замечал и потому считал, что племянник примирился с простой жизнью. Тем не менее младший Тюдор жадно читал латинские и английские книги, изучал право и обменивался фолиантами с местным аббатом, которому их присылали из Парижа. Молодой человек практически не тратил свое денежное пособие и часто давал небольшие займы своему дяде, не замечая того, что о возврате ссуды речи не заходило.

Хотя морозец возраста уже прикоснулся к Джасперу, он по-прежнему оставался сухим и подтянутым и даже чаще всего энергичным – во всяком случае, он уверял себя в этом. Тем не менее возможность снова оказаться в Париже и подремать на солнышке казалась ему чересчур привлекательной – при всех синяках и неудобствах, которые сулила ему дорога.

Зимой Джасперу все еще иногда снился Пембрук… В своих снах он бродил по залам замка и поднимался на его стены. Лето стало для него более радостным временем – в жару ему как-то лучше спалось.

Приоткрыв один глаз, старший Тюдор проводил взглядом Генри, расхаживавшего по коридору, за раскрытыми окнами которого простирались великолепные сады. Тихий ветерок приносил цветочные ароматы, и если б Джаспера попросили в данный момент сказать, каким представляется ему рай, он кратко описал бы окружавший его уголок, дополнив описание кувшином английского эля, ожидающим его внимания на столике возле локтя. Рассказывали, что длинная и узкая палата, в которой они находились, как раз и была возведена ради хождения по ней. Какой-то из предыдущих королей обнаружил, что подобное действие помогает ему мыслить. Похоже, Генри разделял его мнение.

– Моя мать говорит… – начал молодой человек, но внезапно умолк, и глаза его заметались вдоль жавшихся друг к другу строчек. Факт этот был настолько неожиданным, что его дядя сел и подавил зевок.

– Твоя мать, когда я познакомился с ней, была очень милой девушкой, – проговорил Джаспер, – наделенной куда более острым умом, чем это можно было предположить. Воистину достойно удивления уже то, скольких мужей она сумела себе найти.

– Подожди, дядя… она говорит, что сын короля Эдуарда не наследует престол…

Старый Тюдор сел чуточку попрямее.

– С чего бы это? Или мальчишка умер? Вот что, Гарри, теперь мне действительно интересно. Расскажи, что она там пишет, или прочти вслух, или вообще передай мне письмо, чтобы я сам мог прочесть его. Не пялься на него, открыв рот!

К его удивлению, племянник выполнил его предпоследнее пожелание. Уронив письмо Джасперу на колени, он еще быстрее заходил по коридору. Генри уже исполнилось двадцать шесть лет, и половину своей жизни он провел вдали от дома. Закончив читать, дядя посмотрел на племянника, обратив внимание на то, как молодой человек откидывает со лба густые темные волосы, как перехватывает их кожаным ремешком. Генри был похож в этот момент на собственного отца, напомнив тем самым Джасперу о брате, каковые мгновения всегда приносили ему боль. Как и в этот раз, в том, как молодой человек смотрел на своего дядю. Старший Тюдор в ответ поднял палец и вновь перечел все письмо. Закончил он чтение на сей раз уже в несколько взволнованном состоянии.

– Не представился ли нам шанс? – спросил Генри. – Дом Йорков действительно уменьшился в числе… разве не так, дядя? У нас не было никаких надежд, пока на престоле находился сорокалетний король Эдуард, имеющий двоих сыновей и уйму девиц, которых можно с умом выдать замуж. И даже потом, после его смерти, у него оставались два здоровых сына. И все же… все же! Ты дочитал до конца?

Джаспер поскреб подбородок. Он уже давно не был у брадобрея, и щеки его поросли белой, старящей его щетиной. Пора бы уже и побриться.

– Прочитал, – ответил он. – Если твоя мать права и ничего не напутала.

– Дядя, она же бывает при дворе! Ее муж – королевский казначей. Она понимает, насколько важна для меня эта весть. А скажи-ка, правда же, они проявили слабость? Вместо прежней, здоровой и сильной линии они имеют на престоле этого Ричарда Глостера. Если б мы могли нанести свой удар сейчас, пока он еще не укоренился, пока от него не пошла долгая линия изменников и узурпаторов – как знать, может быть, нам действительно удастся отыграть все обратно… Это не безумная мысль, дядя? Я так долго раздумывал обо всем этом, что больше не могу понять, что реально, а что нет. Одари меня своим мнением!

– Этого достаточно для серьезного разговора с королем Луи, в чем можно не сомневаться. При всем моем почтении к твоей матери, у него при английском дворе найдется дюжина ушей, и он может подтвердить ее слова. И думаю, именно за этим нас и пригласили в Париж. Король задаст тебе тот же самый вопрос: это шанс? И если это шанс, я дремать не буду, Гарри! Клянусь тебе в этом. Нам будет не до пустых мечтаний.

– И ради этой перспективы стоит расстаться со всем этим, дядя, так ведь? – проговорил Генри, указывая на окружавшее их великолепие. Луврский дворец действительно был чрезвычайно хорош, но ведь ни одна плитка на его полу, ни одно оконное стекло не принадлежало им. Младший Тюдор имел в виду мир и спокойствие. Им предстояло сменить тихую и спокойную жизнь на полную ее противоположность.

– Это стоит всякого риска, – согласился Джаспер. – Пойдем, посмотрим, что Луи скажет на письмо твоей матери. Быть может, в своем ответе мы сообщим ей добрую новость…

* * *

Выйдя на балкон замка Бейнард, Ричард посмотрел на собравшуюся внизу череду лордов, богатых торговцев, членов парламента, рыцарей, капитанов и клириков. На нем был расшитый золотыми ананасами синий дублет и хозы, богатую ткань прикрывал пурпурный бархатный плащ с подкладкой из меха горностая. Наряд должен был произвести надлежащее впечатление.

Он улыбнулся собравшимся. Знатные и богатые господа собрались к дому Йорков на берегу Темзы, чтобы провозгласить его королем. За день до этого парламент обсуждал его права на престол, заранее воспретив ему присутствовать при дискуссии. Тем не менее все парламентские крючки знали о том, что взгляд его всегда почиет на них.

Ричард заметил на себе взгляд Бекингема, так хорошо говорившего о нем в то утро и вчера, в Вестминстере. Однако молодой герцог зашел слишком далеко, когда начал утверждать, обращаясь к лондонской толпе, что, возможно, и сам король Эдуард незаконно взошел на престол. Бекингем как будто бы не понимал, что наносит этим серьезное оскорбление Сесили, матери Ричарда. Лорд-протектор попытался заткнуть ему рот. Но молодой герцог разрывался от сознания собственной значимости и настоял на том, что должен выступить перед палатой общин в пользу Ричарда.

Однако главное заключалось в том, что члены парламента, покивав старыми мудрыми головами – представители шайров и городов королевства, строевые сержанты, мировые судьи, бароны, графы и герцоги, – собрались воедино в Вестминстер-Холле, дабы проголосовать за его право взойти на престол.

Они согласились признать лорда-протектора своим королем, и успех до сих пор кружил ему голову. Со дня кончины его брата не прошло и трех месяцев, и он не потратил попусту ни один из прошедших дней.

Собравшаяся толпа приветствовала его в большом зале замка Бейнард, до предела набитом людьми. Эта толпа утекала в него и вытекала через все открытые окна и двери; мужчины и женщины задирали головы и становились на цыпочки, чтобы увидеть будущего короля.

– Мне сообщили хорошую весть, – объявил Ричард, заставив всех рассмеяться. – Мне сказали, что я должен направить свои стопы в Вестминстер, чтобы воссесть на трон и чтобы на мою голову возложили корону!

Толпа взревела, и лорд-протектор восторженно потряс руками в воздухе.

На краю балкона появилась его собственная жена, которая застенчиво остановилась в отдалении. Анна Невилл, младшая дочь Уорика… Ричард невольно подумал: «А жаль, что отец ее не может увидеть мою коронацию!» Кстати, а что сказал бы граф Уорик по этому поводу: обрадовался бы или пришел в ужас?

– Иди сюда, Энн! – позвал к себе жену герцог Глостер. – Пусть все увидят тебя!

Анна была на несколько лет моложе его… Бледная, в своем остроконечном чепце, она казалась почти бесплотной, так что Ричард уже опасался за ее здоровье. Рядом с загорелым здоровяком-мужем она казалась тростинкой, которую он мог переломить пополам одним движением привычных к мечу рук. Глостер протянул к ней руку, и она остановилась возле него под одобрительные крики собравшейся внизу толпы.

– Это моя королева Анна, она будет коронована вместе со мной, – обратился он к толпе. – Сын мой станет принцем Уэльским. – Затем, склонившись к жене, Ричард негромко спросил: – Энн, а куда подевался мальчишка? Неужели в такой день ты не можешь уследить за ним?

– Нед убежал, – огрызнулась женщина. – И я не знаю куда. Он вырвался из моих рук. От всех этих воплей и гама ему стало не по себе.

Муж отвернулся от нее, чтобы не затевать ссору при всем честном народе. Его постоянно раздражало, что вместо того, чтобы мужать, его девятилетний сын любил поплакать и спрятаться за юбками матери. Кроме того, никаких перспектив на будущий рост в духе короля Эдуарда в нем также не усматривалось. Ричард даже подумывал о том, не прав ли Бекингем на самом деле.

И под яростным взглядом жены Глостер с благой улыбкой обратился к толпе:

– Итак, я провозглашаю, милостью Божьей, новое правление… Однако мы продолжаем вековую королевскую династию. Пусть, наконец, настанет мир – под белой розой Йорков, под королевскими львами. Сегодня я проснулся лордом-протектором, а усну королем Англии.

Под приветственные возгласы он взял Анну за руку и повел ее вниз по ступенькам к ожидавшему будущую королеву конному паланкину и к приготовленному для него самого боевому коню. Бекингем приготовил для избранного монарха восьмерых пажей, молодых людей в точности одинакового роста, одетых в красный и белый атлас. Эти же цвета в одежде Анны дополнял синий цвет, в честь Пречистой Матери Господа нашего. Буйство красок пролилось на серые улицы, взволновав толпу, стремившуюся увидеть отбытие королевской четы.

Лорды и гости Ричарда уже сплошным потоком текли к Вестминстеру, куда многие из них заранее отправили слуг, чтобы те заняли им удобные места. Ричард заметил, что жена его держится напряженно, и пригнулся к ней, чтобы поцеловать. К раздражению будущего короля, она отвернулась, так что губы его лишь мазанули по ее щеке.

В окружении приветствовавшей их толпы Глостер не мог огрызнуться на нее так, как ему хотелось. Тем не менее у нее уже вошло в привычку портить ему мгновение триумфа какой-нибудь вздорной выходкой.

Ступив сперва на сажальный камень, Анна заняла свое место в носилках, склонившись всем телом к служанке, поправлявшей ее платье, чтобы оно красиво ложилось и скрывало очертания ноги и бедра.

– Благодарю вас, леди Бофорт, – обратилась она к приглядывавшей за ней благородной даме.

Ричард бросил снисходительный взгляд на эту старую перечницу.

– Не спускайте с нее глаз, миледи. В ней заключается мое величайшее сокровище.

Маргарет Бофорт присела в коротком реверансе, однако никакого удовольствия на лице ее не отразилось. Лорд-протектор сдался. Да, он вправе ждать в такой день от жены участия в его радости и победе. Видит Бог, он немало потрудился для того, чтобы добиться поставленной цели. Спина болела уже совершенно невыносимым образом, лопатка воротцами открывалась под рубашкой, намекая на то, что ей не просто неудобно, а очень больно.

Все то время, пока архиепископ будет молиться над его головой, а монахи – петь свой «Te Deum», он будет ощущать только боль. И улыбаться перед лицом народа. Хорошо, что жена его поступает подобным образом, подумал Ричард.

Похоже было, что их сын не желает присутствовать на коронации родного отца… Эдуард, которого они с женой звали Недом, чтобы отличить от целой дружины парнишек, названных в честь покойного короля. Единственный сын Ричарда, который теперь становится принцем Уэльским и однажды будет коронован в свой черед. Глостер с гневом представил себе, что мальчишка играет где-то неподалеку в такой важный момент в жизни его отца.

– Леди Бофорт, – обратился он к камеристке, – не соизволите ли по моей просьбе послать кого-нибудь на поиски моего сына Неда? Мне сказали, что этот маленький… несмышленыш куда-то сбежал. Я бы хотел, чтобы он все-таки увидел коронацию своего отца. Я прикажу привратнику Вестминстера приберечь для него место.

К его разочарованию, компаньонка его жены сперва посмотрела на Анну, и лишь получив от нее едва заметный кивок, присела в реверансе. Ричард возвел глаза к небу. Итак, можно быть королем… да-да, королем Англии и не пользоваться уважением в собственном доме. И он поклялся себе в том, что сегодня ночью обязательно взойдет на супружеское ложе. Он настоит на своем, захочет Анна этого или нет. В конце концов, его сыну нужны братья и сестры. Так что никаких разговоров о головной боли и кашле.

Садясь на молодого мерина, будущий король праздно прикинул, каким по номеру носителем своего имени станет его сын по восшествии на престол – Эдуардом Пятым или Шестым. Потом мысль его обратилась к обоим племянникам, находящимся в башне Тауэра. Ричард посмотрела на восток… Вдали, возвышаясь над городскими крышами, маячила Белая башня. Слышны ли там праздничные крики? Вполне возможно, подумал лорд-протектор.

Когда он станет королем, ему придется подумать об участи племянников. Быть может, этот вопрос придется обсудить с Бекингемом. За последние месяцы молодой герцог доказал ему свою преданность, подчас даже смущавшую своей прямолинейностью. Трудно было поверить в то, что дед его воевал на стороне Ланкастеров и был убит под Нортгемптоном. Впрочем, возможно, этот факт объяснял нападки Бекингема на короля Эдуарда – Ричард пока еще не пришел к определенному мнению на сей счет. Именно Бекингем добавил к подданной в парламент петиции обвинение Элизабет Вудвилл в колдовстве, приписав ей обольщение короля Эдуард своими злыми чарами. Он произносил там свою речь с таким рвением и пылом, что, вопреки всем былым деяниям усопшего, едва не задвинул его на задний план, будто король Эдуард был ничего не значащим пустяком.

Ричард нахмурился при этой мысли. При всем том, что он хотел поддержать Бекингема, за парнем придется следить.

При жизни брата герцог Глостер был в высшей степени предан ему и гордился этим настолько, что не видел в себе более достойной уважения черты. Он обожал Эдуарда, чтил в нем человека, достойного более высокой короны, чем та, которую носил его брат. Рана, оставленная утратой старшего брата, еще не зажила в его сердце. В жизни его больше не будет человека, достойного такого доверия.

Наконец Анна дала знак, что готова. Ричард очнулся от мрачных раздумий и кивнул своим телохранителям и пажам, начинавшим шествие впереди королевской четы. Оставив позади долю прежнего хорошего настроения, он направился рядом с женой вперед сквозь ликующую толпу. Впереди запели трубы и ударили барабаны, поторопив его сердце. Перед королевской четой и позади нее ехали рыцари в блистающих серебром латах.

Хорошее настроение понемногу возвращалось к Ричарду, и он поднял руки, приветствуя толпу, отчего спина у него опять заболела. С каждым прожитым годом эта боль становится все хуже и хуже, подумал он. Боль, с которой, по его мнению, он мог бы пожить всю свою жизнь, с возрастом становилась все менее и менее переносимой. И как ни неприятно было в этом признаваться, физическая сила и уверенность двадцатилетнего человека, говорящего себе: «Такое мне нипочем», недолговечны сами по себе. Брат и возлюбленный король может умереть. Обет может забыться, спина способна скривиться еще сильнее, боль может сделаться беспощадной.

29

Откинувшись от стола, Ричард вздохнул. Лето растянулось на целый век – такого долгого лета еще не было на его памяти. Даже в ноябре короткие осенние дни еще дышали теплом. Листья давно сделались золотыми и красными в тысяче оттенков обоих цветов, однако солнце светило, и дожди – о Боже! – случались только по ночам. Королева Анна сопровождала своего мужа в Королевском Обходе, и великая процессия, судьи и лорды, уже добрались до такой северной окраины, как Йорк. Нынешний визит отличался в памяти Ричарда от того, давнего, с Эдуардом, и от дюжины других посещений этого города.

Должно быть, в порядке компенсации за прежний холодный прием ему поднесли высокую чашу, наполненную полновесными золотыми монетами, в то время как Анна получила от горожан золотое блюдо с целой грудой серебра на нем. Их повсюду чествовали и поздравляли. Ричард был настолько доволен щедростью этого второго города Англии, что решил короновать своего сына как принца Уэльского в Йоркском Минстере, огромном и древнем кафедральном соборе.

Присоединившийся к ним испанский посол составил превосходную компанию. Все эти наполненные дремотным теплом месяцы Ричард занимался государственными делами, переезжая из города в город своего королевства. Он утвердил мир с Испанией и Францией и свершил правосудие едва ли не над тысячей преступников, среди которых были и ожидавшие королевского суда не по одному году. И что было еще более важно, он осуждал и награждал, казнил и прощал не как претендент на престол, даже не как лорд, но как король. Жена и сын наконец оставили его, когда он повернул назад, к Лондону. Анна с Недом вместе направились в Миддлхэмский замок, после того как королевские медики дружно объявили, что они утомлены и страдают от закупорки легких. Королева, вне сомнения, стала больше кашлять, поэтому Ричард не мог подозревать ее в отсутствии энтузиазма. Во всяком случае, она получила немалое удовольствие от первых месяцев его пребывания в королевском сане. Они с сыном отдохнут и наберутся сил, после чего вернутся к нему в Лондон.

Ричард опрокинул чашу вина и почувствовал, как по мышцам его разливается тепло. Он питал большие надежды на новую мазь для спины, и в Дорсете ему удалось найти для ее втирания невысокую женщину, наделенную железными пальцами. В этот вечер он ожидал сеанса массажа со смесью ужаса и предвкушения.

И как раз в тот момент, когда спину его прострелило, вошел дворецкий и поклонился ему. Этот прострел в последнее время сделался чем-то вроде одной из старых ран, которые, как говорят, способны предсказывать дождь или дурные новости. Нелепая мысль заставила короля улыбнуться.

– В чем дело? – спросил он у дворецкого.

– Ваше Величество, снаружи ждет гонец, – сообщил тот. – У него дурные вести о лорде Бекингеме.

Ричард посмотрел через стол на лорда Томаса Стэнли, отставившего в сторону свою тарелку. Тот пожал плечами, поскольку явно считал, что в качестве королевского казначея он может остаться и выслушать новость.

– Пусть войдет, – проговорил монарх, не сумев стряхнуть с себя ощущение какой-то неловкости, непонятно от чего происходившей – от спины или от интуиции.

Вошедший гонец выкладывал свою весть с полчаса, даже больше, поскольку король расспрашивал его. Новость действительно оказалась скверной, однако Ричард нашел время сперва утереть салфеткой руки и рот и только потом поднялся из-за стола. Гости его тоже встали, переглядываясь между собой.

– Итак, джентльмены, оказалось, что Генри Стаффорд, герцог Бекингем, оказался недостойным доверия человеком, – провозгласил король. – Ей-богу, я дал ему все! Для того лишь, чтобы он восстал против меня… как самый неверный и ненадежный среди людей. Вы слышали все, что слышал я сам. У кого-нибудь из вас еще есть вопросы к этому молодому джентльмену? Нет? Тогда я своим именем объявляю воинский сбор. Я соберу войско и выступлю с ним против этого мятежа и этих угроз. Возможно, Бекингем утратил рассудок или подпал под чьи-нибудь чары, сейчас сказать не могу… Нет, придется добавить следующее: я объявлю награду за его голову. Если Бекингем решил действовать как самый обыкновенный преступник, я так и буду к нему относиться. За поимку живым для наказания я назначу, скажем… тысячу фунтов или землю с доходом с нее в сотню фунтов в год. Это за Бекингема. За епископа Мортона, человека, чьему совету, я считал, можно доверять, – пять сотен фунтов или земельный участок с доходом пятьдесят фунтов в год. За любого рыцаря, которому хватило ума довериться их посулам… сорок фунтов за человека.

Ричард окинул взглядом собравшихся, еще недавно рассчитывавших только на мирный пир в Линкольне на неспешном пути в Лондон. Многие улыбались, чувствуя его твердую уверенность.

– Джентльмены, я был участником битв при Барнете и Тьюксбери, – продолжал монарх. – Мне приходилось иметь дело с бунтовщиками. И еще одного мятежа я не потерплю! Призовите мужей Англии постоять за меня. Я отвечу своей благодарностью.

Провозгласив здравицу в честь короля, присутствующие разошлись с той скоростью, которую допускало их достоинство. Ричард опустился на место, вопросительным взором поглядел на лорда Стэнли, своего казначея, и мрачным тоном проговорил:

– Этот мятеж истощит наши сундуки. Хотя, быть может, кровопускание прибавит здоровья стране… Теперь я хотя бы знаю, что Бекингем был перевертышем, и могу не опасаться ночью ножа убийцы. Но этот хотя бы предложил уладить вопрос на поле брани и не попытался отравить меня ночью… Ох, черт бы побрал этих непостоянных и вероломных лордов! Уверяю вас, после смерти моего брата в Англии не осталось человека, годного, чтобы чистить его сапоги. Даже я сам не гожусь на это. Война слишком затянулась. Она обходится нам чересчур дорого.

– Истинно так, Ваше Величество, – подчеркнул свое согласие лорд Стэнли.

Ричард посмотрел на него:

– Да, конечно… Ну, произведите займы от моего имени. – Ненадолго задумавшись, король помрачнел. – Хотелось бы знать, не является ли Бекингем пешкой в руках епископа Мортона. Неужели они восстали для того, чтобы возвести на трон одного из моих племянников? Ведь не ради же Ланкастеров они стараются? Кто из них мог остаться живым после Тьюксбери? Разве что кто-то из слуг? Или какой-нибудь верный пес?

Томас Стэнли послушно улыбнулся своему патрону, порадовав его этим. Ричард продолжил:

– Вот уж не думал, что Бекингем окажется подобным болваном. Он прекрасный оратор, но военный вождь из него никакой, я бы сказал. Впрочем, наши бунтовщики все в конечном счете оказываются такими.

Заметив, что Стэнли хотел бы уйти, Ричард повел рукой:

– Ступайте, милорд. И не сомневайтесь: мои приказы поскачут впереди нас. Мое войско должно собраться через десять дней в… Лестере. Да, этого будет довольно. Оттуда я нанесу свой удар в то место, где соберутся мятежники.

Когда Томас откланялся и ушел, король посмотрел на окна Линкольнской ратуши, по которым барабанил дождь. Его вместе с братом Эдуардом уже выгоняли из этого самого графства, причем без гроша на двоих в кармане. Тогда Эдуард расплатился с фламандцем-капитаном своим камзолом! Неужели такие людишки, как Бекингем, считают его кротким и невинным дураком, который растеряется перед лицом их жалкого бунта?

При всех непринужденных словах, которые он произнес за столом, Ричард был в ярости на герцога, на его предательство. Он, король, не позволит снова прогнать себя из страны. Он прожил славное лето, но этого мало. Дождь порывами уже хлестал по стеклу, и правитель улыбнулся. Лето, наконец, кончилось. И пусть Бекингем боится осеннего ветра и зимнего холода. Пусть лукавый епископ Мортон боится дождей, превращающих дорогу в кашу под ногами идущих солдат. Ричард управится с ними. И со всеми, кто посмеет восстать. Он снова задумался о судьбе племянников. Живыми они всегда будут призывать к восстанию, бередить старую незажившую рану. Он прикусил губу… Что ж, и у этой проблемы есть свое решение.

* * *

Генри Бекингем переоценил собственные возможности. Он понял это, уже когда послал людей за советом к епископу Мортону и они возвратились назад в смятении и с пустыми руками, сообщив, что так и не сумели найти прелата. А на закате черным потопом брони из-за горизонта хлынуло войско Ричарда, вставшее на защиту короля.

Люди, вышедшие под знамена Бекингема, угрюмо ежились под дождем. Они уже несколько дней не ели досыта, и сырость с холодом успели утомить их. Когда рассвело, под его стягами осталось на несколько тысяч меньше, чем было предыдущей ночью. Лорды со своими людьми попросту разбежались под покровом темноты. Они видели, как строится в тесные квадраты королевское войско, готовясь к завтрашнем утру, и нервы их не выдержали.

Боевому духу не помогало и то, что дождь не прекращался с того самого мгновения, когда Бекингем две недели назад вышел в поле. Похоже было, что вся сэкономленная за долгое лето вода пролилась на его войско, словно разверзлись все хляби небесные. Дороги и тропы не то чтобы раскисли – они просто исчезли под толстым, до колена, слоем воды, никак не желавшей впитываться в землю. Люди герцога засыпали мокрыми и просыпались продрогшими, и даже еда их всегда была холодной и подмокшей.

Проезжая по тропинке между изгородями в поисках ровного участка земли, Бекингем ощущал на себе чужие взгляды. Он не сомневался в том, что подмечал жадность в глазах собственных рыцарей и тех немногих лордов, которые остались с ним до утра. Мысль о том, что король Ричард назначил награду за его голову, была настолько оскорбительной, что Генри до сих пор еще внутренне кипел. Однако идея эта сразу произвела свой эффект. Во всяком случае, Мортон тут же исчез. Теперь Бекингем не мог пойти или поехать куда бы то ни было без того, чтобы за него тут же не зацепились чьи-то глаза, словно за ходячую мошну, за которой надо следить, чтобы не сбежала. Это бесило. Как и то, что он и не предполагал, что планы его рассыплются в прах так быстро.

Одна из новостей погубила его в большей мере, чем назначенная за его голову награда, больше, чем сырость и страх. Сам Бекингем ни в коей мере не был озабочен участью обоих сыновей короля Эдуарда, в отличие от доброй половины тех лордов, которые вместе с ним возмутились против короля Ричарда. Некоторые присоединились к его восстанию для того, чтобы восстановить правильный порядок наследования, чтобы низвергнуть узурпатора, восставшего против вдовы своего брата и его сыновей, притом с непристойной быстротой, пока тело старого короля еще не остыло.

Двигавшие его соратников мотивы Бекингема не слишком заботили – пока все они не вышли на поле. В конечном итоге абсолютно не важно, по какой причине они сделали это. Его восстание набирало силы и крепло, и когда Ричард будет убит, им придется смириться с итогом. Высадившиеся силы Ланкастеров присоединятся к ним в ликовании. Все будет решено на трупе Ричарда, и погибшие родственники герцога Бекингема смогут упокоиться с миром.

Но известие о том, что оба принца неизвестно каким образом умерщвлены в Тауэре, нанесло смертельный удар делу Генри. Без них не могло быть никакой речи о восстановлении справедливости в династии Йорков, исчез смысл борьбы.

В отчаянии Бекингем и епископ Мортон решили, что их лордам следует изменить своей партии и перейти на сторону Ланкастера. И если б проклятые Тюдоры, наконец, появились, это могло бы подействовать на собравшихся лордов. Однако их не было, а среди лордов Бекингема хватало таких, кто утратил бы свой титул после возвращения Ланкастера. Вечером они помалкивали, однако к утру ушли, забрав с собой тысячи солдат. Наверное, его собственное восстание оказалось наиболее коротким и катастрофичным среди всех, что были на его памяти, с унынием подумал герцог. На его взгляд, с ним на поле в то утро осталось всего сотен восемь, самое большее – тысяча. Против бог знает скольких тысяч на другой стороне. Король Ричард переиграл его с самого начала, и герцог, против собственного желания, ощущал прилив нового уважения к нему, какого не испытывал прежде. Приливная волна, которая несколько восхитительных недель несла Бекингема с собой, выдохлась и превратилась в тихую лужу. Этот образ понравился ему, отчасти потому, что небеса над его головой снова разверзлись, и хлынул дождь, крупные капли которого неприятно барабанили по его кирасе. Доспехи уже порыжели от ржавчины, хотя герцог каждый вечер заставлял своих сквайров и слуг полировать их.

Заметив впереди сельский дом, он просто указал в сторону фермы, чтобы не перекрикивать ливень. Армия короля оставалась в миле-другой за его спиной, за полями, канавами и рекой. Учитывая, что дождь превратил всю эту местность в болото, Генри Стаффорд не думал, что Генрих пойдет утром вперед, какие бы знамена ни развевались над его войском, – разве что он потребует его капитуляции.

Однако у Бекингема в любом случае оставалось немного времени, и одна только мысль о кружке горячего молока вызывала в душе его стон.

Герцог спешился во дворе фермы и направился к ее двери. Склонив голову перед притолокой, он никак не мог увидеть, что один из его собственных людей замахнулся дубинкой. И когда удар обрушился на его затылок, Бекингем без чувств повалился на порог, повергнув в ужас хозяев дома грохотом брони и порывом дождя и ветра, хлынувшим в их жилье.

Спутники Генри, не говоря лишних слов, вытащили его наружу и надежно привязали к коню, предварительно крепко связав ему за спиной руки. Он привалился к шее животного, а его рыцари довольно переглядывались. Даже если разделить тысячу фунтов на шестерых, каждому из них доставалось целое состояние для бедного джентльмена.

* * *

Корабль больше не поднимался на волну и не спускался с нее, он только сотрясался под ударами, как раненый вепрь. Белые гребни взмывали над бортами, с шипением разбивались о них, прокатывались пеной по палубе, заставляли стонать сам каркас корабля. Матросы босиком пробегали по шкафуту, хватаясь за канаты и борта, когда накатывала очередная волна, и перекрикивались, указывая на следующую и ожидая ее. Время от времени кто-нибудь из них замечал волну слишком поздно, его сбивало с ног, и пенный поток уносил его по палубе к какой-нибудь надежной опоре. Некоторые с трудом поднимались на ноги и пытались отдышаться. Мокрые насквозь, пропитанные соленой водой волосы липли к их головам. Другие оставляли друзей долго жить, и волна уносила их через борт в пенящуюся, вздымающуюся бездну.

Еще одну опасность, худшую, чем огромные волны, грозящие опрокинуть корабль, составляли другие суда, по оба борта в неожиданной полутьме сопротивлявшиеся шторму. Порывы ветра налетали без предупреждения, и волны сотрясали корабль, заставляя людей подниматься и вглядываться в сумрак, разыскивая землю или признаки собственного флота. Сам воздух был пропитан водяной пылью. Вдруг один из соседних кораблей взметнулся над другим, нависая над его шкафутом. Мачты оказавшегося внизу судна с хрустом переломились, судно повалилось набок и опрокинулось, а верхнее встряхнулось, как мокрый пес, и его понесло дальше, будто только что ничего не стряслось и столкновение не погубило несколько дюжин людей.

Джаспер Тюдор с ужасом наблюдал за происходящим. Он считал себя бывалым моряком, однако не слишком широкий пролив, разделявший Францию и Англию, относился к наиболее опасным среди известных ему водоемов. Шторма здесь возникали неведомо откуда, а берег ощеривался или черными скалами, или меловыми утесами и не мог похвастаться тихими гаванями, видимыми с открытой воды. Когда на глазах Джаспера один корабль потопил другой, он понял, что остается только молиться… И тут до его слуха донесся вопль с верхнего судна, показавшегося сперва совсем целым, но потом начавшего крениться. Второй вопль был уже полон беспредельного ужаса. Помочь этим людям было невозможно… Тюдор видел, как они камнями посыпались в воду, когда корабль начал зарываться в волну и раскачиваться. Волны не давали им передышки, ветер все крепчал и свистел, замораживая живых и утонувших.

Джаспер отвернулся от жуткой картины и увидел, что его племянник взирает на буйство стихии с полным отсутствием эмоций. Генри Тюдор так и не расстался с этой отстраненной манерой, так раздражавшей его дядю с первой их встречи. При желании Генри умел быть холодным, но нельзя было сказать, что он вообще не ощущает волнения. С точки зрения Джаспера, причина его равнодушия заключалась скорее в том, что в душе молодого человека отсутствовала какая-то глубинная связь с другими людьми. Он в чем-то неуловимом отличался от людей, его окружавших, хотя и научился удивительно тонким образом скрывать эту разницу.

Во всех обычных жизненных ситуациях человек со стороны никак не мог бы выделить младшего Тюдора среди толпы прочих рыцарей и лордов. Тем не менее бывали такие случаи, когда он не мог в точности знать, как именно следует поступить – и тогда молодой человек как бы уходил в себя. Так было и в тот момент, когда Генри с отсутствием всякого выражения на лице наблюдал за тем, как один корабль наползает на другой и как они переламываются и тонут. На волнах россыпью гороха качались головы, а некоторые тонущие махали руками, хотя надеяться им было не на что. Один только Бог знал, в какой стороне располагается ближайший берег, и те из упавших в воду, кто умел плавать, с равным успехом могли направиться и на просторы Северного моря, и к сулящему хотя бы надежду на спасение берегу. Шансов уцелеть у них не было. Остальные корабли боролись за собственную жизнь и не могли ничего сделать. На каждом судне крышки люков были прибиты гвоздями, чтобы могучие валы не могли пробиться в трюм и утащить всех на дно морское.

Тех, кто машет руками в воде, скоро скует холод. Скует и убьет, если только раньше их не погубят удары волн, вздымающихся выше мачт кораблей и рушащихся вниз с мощью левиафана, рядом с которым сами люди все равно что вырванные с корнем водоросли и обломки кораблекрушения.

Джаспер заметил, как капитан прокричал новые приказы и двое его людей всем весом навалились на рулевые весла, призывая к себе на помощь других. У одного из бортов корабля моряки поворачивали парус. Там собралось много людей, видевших свое спасение в ветре, трепавшем их волосы и морозившем лица.

– Поворачиваем назад! – крикнул Джаспер племяннику. Оставалось только удивляться тому, как они сумели доплыть так далеко. Внезапно налетевший с востока шторм разбросал корабли их флота во все стороны, разогнавшись в Канале, словно в огромном дымоходе. Старшему Тюдору оставалось только надеяться на то, что остатки флота сумеют дохромать до французских гаваней. Ожидавшая там картина заранее страшила его. Король Людовик выделил им восемнадцать кораблей и двенадцать сотен солдат, и они должны были высадиться в Уэльсе и примкнуть к восставшему Бекингему. Но теперь Джасперу оставалось только уныло качать головой. Шторм как будто ослабевал, так что теперь ему удавалось слышать голоса моряков, перекрикивавших вой ветра, треск дерева и хлопки мокрых канатов о древесину. Похоже было, что их отгоняет прочь и шторм будет слабеть с каждой новой милей, отделяющей корабли от побережья Уэльса.

– Мы возвращаемся во Францию, – вновь произнес Джаспер. – Шторм был… гм, мы не сумели в такую непогоду стать на якорь или найти безопасную гавань. Но ветер ослабевает, тебе не кажется?

Закрыв глаза, он прикоснулся к нательному кресту и помолился за все корабли, моряков и капитанов, дерзнувших выйти в открытое море в сезон штормов. Те, кто оставался на берегу в такую погоду, слушали, как барабанит по крыше дождь… Разве что ветер мог сбросить с этой крыши несколько черепиц. Здесь же, на серой морской равнине, непогода эта сделалась одним из самых страшных переживаний всей жизни Тюдора.

– А когда мы сможем предпринять новую попытку? – крикнул Генри на ухо дяде. Джаспер Тюдор уставился на молодого родственничка, понимая, что более умного человека встретить удается не часто, однако сейчас эта его холодная манера показалась ему невыразимо жестокой. Джаспер измотался и здорово замерз, только что на его глазах пошли ко дну сотни людей, и, насколько он мог судить, один только их барк еще оставался на поверхности шипящего пеной буйного моря. Он и подумать не мог о новой попытке, даже если король Луи решит, что игра стоит свеч, и возместит им погибшие корабли и людей. Тем не менее племянник смотрел на дядю, дожидаясь ответа.

– Скоро, Гарри, – проговорил тот, сдаваясь. – Но давай-ка сперва сойдем на берег, а там посмотрим. Во всяком случае, не сегодня.

– Не унывай, дядя, – улыбнулся ему младший Тюдор. – Мы живы, а мы – последние из Ланкастеров. Не нам бояться штормов.

Джаспер утер воду, все еще струившуюся по его лицу и волосам.

– Постараюсь, – ответил он. – Сделаю все возможное.

* * *

На рыночной площади Солсбери король Ричард с презрением смотрел на безмозглого молодца, поставившего себя в подобное положение. Рядом стояла плаха, и около нее ожидал палач с широким топором. Несморя на то что солнце еще только поднялось из-за восточных холмов, весь город уже собрался на площади, дабы лицезреть смерть герцога. Толпа завороженно внимала происходящему, впитывая каждую деталь и подробность.

Генри Стаффорд, герцог Бекингем, пока еще оставался назначенным Ричардом констеблем Англии, человеком, наделенным огромной властью – в том числе собирать людей под знамена и вести их на поле брани, – и многие в толпе испытывали тихое удовлетворение от того унижения, в которое впал этот знатный человек. Они видели собственными глазам, что закон и королевский суд властны над всеми – над шерифами, мэрами и олдерменами, а не только над бедными и простыми людьми.

Король Ричард стоял на краю рыночной площади, наблюдая за ходом дела. Молодой Бекингем растоптал его доверие, и все же в его жалком восстании было нечто невыносимо глупое. Монарх вздохнул и поскреб заросшую щетиной щеку. Опять разболелась спина. Нет на нее никакой управы! А Бекингему не суждено дожить до старости и поумнеть настолько, чтобы начать сожалеть о юных дурачествах. У него не будет второго шанса.

Ричард заставил свой голос прокатиться по всей площади:

– Мне кажется, милорд Бекингем, что вы пали жертвой козней епископа Мортона, а не сами нашли этот путь к собственной гибели. Мне сообщали о нем – и о том, что с нашего берега видели корабли, которым пришлось вернуться. Ваши наставники, милорд, не избегнут моей кары, не сомневайтесь в этом. Однако я обязан наказать вас за измену. Она дорого стоила мне…

Он заставил себя остановиться: негоже королю жаловаться. Герцог внимательно и не без некоторой надежды посмотрел на него.

– Если это будет угодно вам, Ваше Величество, тогда смиренно прошу простить меня, – заговорил он. – Милосердие в вашей власти. Прикажите, и этот человек разрежет мои путы и освободит меня. И я останусь живым и буду снова служить вам.

– Я это знаю, милорд, – отозвался король. – Вы говорите правильные слова. Но я предпочитаю не оставлять изменников в живых. Вы выбрали такую участь в тот момент, когда подняли оружие на своего короля. Джентльмены, приступайте.

Упиравшегося Генри повалили на плаху двое сильных мужчин, немедленно отступивших, чтобы дать простор местному палачу, донельзя взволнованному необходимостью нанести при всем народе совершенный удар. Топор описал в воздухе широкую дугу, и Бекингем успел застонать от страха, но голос его тут же прервался, оборванный ударом.

30

Миддлхэмский замок был домом графа Уорика, a до него – домом его отца. Замок этот являлся самым сердцем клана Невиллов, и именно поэтому Ричард взял его себе после того, как земное жилье стало ненужным его братцу Джорджу. Несколько лет собственной юности Ричарда прошло в Миддлхэме, и с замком было связано немало счастливых воспоминаний. Здесь родился его сын – в ту пору, когда его брак был счастливым и полным смеха. Более северный, чем Йорк, Миддлхэм зимой мог действительно показаться унылым местом, но когда возвращалась весна, здесь было где побродить по зеленым полям, в садах и возле ручьев, в этом райском саду посреди долин.

Одеваясь, Ричард подумал, что прошел почти целый год с тех пор, как он стал королем. Горячая утренняя ванна возле натопленного камина с каждым прошедшим днем становилась все более и более обязательной частью его повседневного быта. Он старательно выдерживал свой повседневный ритуал, так что в любой момент мог заметить даже малое отступление от повседневного обихода. Его спина и плечи превратились в какую-то гребенку. В сырые дни он ощущал, как крутит его кости.

Иногда король просыпался во тьме, ощутив острую боль, свидетельствующую, что в теле его что-то сломалось. Боль утихала, и он снова погружался в дремоту, однако подобные приступы случались теперь все чаще и чаще.

Ричард шипел от боли, когда необдуманное движение рождало приступ, пронзавший его торс так, что он начинал задыхаться. Гнев помогал, однако рычать и ругаться лучше было наедине. Он был вынужден поворачиваться к миру другой стороной своего лица и запускать латную перчатку в дальний угол мог, только оказавшись уже в одиночестве.

Оставив незавязанными тесемки исподней рубахи, король вышел на солнце. Там его ожидал доспех, перехваченный ремнями и привязанный к железному столбу высотой в рослого человека. Ричард бросил на манекен злобный взгляд. Он занимался с ним всякий раз, когда был в состоянии это сделать. Каждый нанесенный удар пронзал болью все его тело, обжигая своим уколом спину и плечи.

Тем не менее он нуждался в таких упражнениях, потому что они наделяли его силой, когда подсыхал пот и слуги умащали маслом его мышцы, словно какому-то римскому сенатору, разминая их движениями стригилей, медных и вырезанных из слоновой кости. При желании король мог бы раздавить в рукопожатии любую ладонь. Кто-кто, а он не мог позволить себе слабости.

Ричард стоял перед панцирем, прикидывая взглядом его сильные и слабые места, определяя, куда следует бить. Конечно, истинную проверку дает только поле боя, на котором враг двигается и отражает твои удары. Тем не менее полезно знать слабые места панцирей, знать, куда можно нанести укол… под занесенную руку, к примеру.

Сенешаль Миддлхэмского замка молча подал Ричарду меч, держа ножны рукоятью вперед, чтобы король мог достать оружие. После этого старик почтительно отступил в сторону, хотя Ричард знал, что он будет наблюдать за каждым ударом.

– Ступайте в дом, сэр. Сегодня я хочу побыть в одиночестве, – внезапно заявил он.

Сенешаль поклонился и немедленно оправился прочь, так что Ричард получил возможность без свидетелей медленно повернуться на месте, бросить взгляд на деревянный балкончик над головой и на открытую площадку внизу. Никто не смотрел на него сверху, никто не прятался в тени, глядя оттуда на него. Он остался один – и вдруг понял, что не может дышать.

Разорвав на груди рубаху почти пополам, король кинул ее на землю, а потом отбросил подальше ногой. Обнажившись до пояса, он обычно терял ощущение опоры, как будто лишался поддержки. Однако в тот день его что-то стискивало, он задыхался. Перед его внутренним взором предстала комната на верхнем этаже, в которой лежал его сын. Принц Уэльский беспрерывно кашлял, легкие его наполняла кровь и темная флегма.

Ричард обернулся к манекену – железный рыцарь коряво, с насмешкой, стоял перед ним. Монарх шагнул вперед и осыпал его градом ударов: сперва три налево, потом три направо. Каждый из них заставлял его шипеть от боли, но он не сдавался. Ему уже казалось, что кто-то воткнул в его кости горящую ветвь, и он был рад этой боли, сказав себе в колючем поту, что, если только сумеет вынести эту муку, сын его, может быть, будет жив, когда он войдет в дом. Что уймется жар, что горшок под его кроватью, полный красной жидкости, больше похожей на кровь, чем на мочу, сам собой превратится в сосуд, полный обыкновенной здоровой желтой урины.

Король кольнул манекен, хотя броня отразила его выпад. Он сделал еще один укол, и еще, и еще, потом ударил под ключицу, потом обратным движением по закрытому металлом горлу… И тут же ругнулся сквозь зубы: что-то помешало его движению, и удар пришелся на дюйм в стороне от того места, куда должен был угодить. Такое подчас случалось, и монарх не мог заранее предсказать, когда с ним приключится это болезненное шевеление костей. Вот и теперь вместо того, чтобы пронзить горло манекена, удар пришелся на его шлем, разбив застежку забрала. «Ничего, в бою после такого мой противник уже залился бы кровью», – подумал Ричард. Он сохранял прежнюю силу, он сохранял быстроту.

Жена его сидела возле маленького Неда в той комнате наверху, обтирая грудь и руки своего сына. За последние месяцы ребенок невероятно исхудал. Охваченный горем Ричард молча следил за тем, как она широкими кругами омывала его уже холодевшую под пальцами плоть.

Вернувшись во двор, обливаясь слезами, он продолжил свой ратный труд: развернулся на месте и обрушил клинок на другой шарнир, так что забрало отлетело на землю, оставив открытой темную пустоту. Король немедленно вонзил в нее свой клинок, желая убивать, желая покончить с той болью, которая жгла огнем его глаза, пронзала его спину такой мукой, что невозможно было дышать.

Ему уже казалось, что сломалось одно из его ребер и осколок кости с каждым новым вздохом все глубже вонзается ему в легкое. Задыхаясь, в слезах, Ричард остановился, ощущая, как струйки пота стекают по его телу.

Анна, похоже, не услышала его, когда он попытался увести ее от тела сына. Она сидела бледная, как труп, едва ли не бледней умершего ребенка. Его родного, единственного мальчика, которого он любил больше всего на свете. Мальчика, который лазал на росшую неподалеку иву и раскачивался на ее ветвях. Было несправедливо, что такой шумный и веселый ребенок теперь лежит, холодный и безмолвный, в своей комнате под негромкий кашель своей матери.

В десять лет неправильно умирать. Лучше, когда они уходят в младенчестве, всегда говорила мать Ричарда, пока еще не стали чем-то более важным, чем имя и куксящаяся физиономия. Но когда с детьми связаны прожитые годы, когда ты тысячу вечеров говорил с ними, тысячу раз носил на своих плечах… Злая зима воцарялась в сердце Ричарда посреди окружавшей его весны.

Надо сходить еще раз глянуть на мальчика, сказал он себе. Впрочем, Анна сначала должна прибрать его. Там, наверху, король смотрел на нее, не зная, что делать с ее горем, – она не плакала, но и не уходила. Он заметил в ее руке скомканный платок и большое алое пятно на нем.

Ричард с размаху рубанул по манекену, целя ему в горло, и на этот, второй раз угодил более точно. Лопнули сочленения, и теперь в сторону отлетел уже шлем, крутясь и стуча по камням. Монарх посмотрел на груду привязанного к столбу мятого металла, и боевой дух оставил его: исчез враг, исчезла опасность. Перед ним был всего лишь старый доспех, а сам он устал, и ему было больно, так больно, что он готов был выть, покуда хватит дыхания. Отбросив меч в сторону, Ричард упал на колени, уставившись в пыль. Какое-то время он думал, что попросит Анну подарить ему нового ребенка, однако теперь наконец понял, что его жена не проживет достаточно долго для того, чтобы просто выносить дитя. Скоро он останется в одиночестве. Братья его ушли. Скоро не будет жены, как нет уже сыновей и дочерей. Рядом с ним не будет никого во все пустые предстоящие ему годы правления.

По прошествии какого-то времени на балконах замка начали появляться слуги, вопросительно поглядывавшие на застывшего на коленях в безмолвии короля, и Ричард пришел в себя. Он ощущал, что взгляды их прикасаются к буграм на его спине, и это вернуло его в чувство. Монарх встал, подобрал меч и обнаружил, что искрошил кромку настолько, что даже наилучший мастер уже не сможет заточить его. Мышцы короля застыли, пока он стоял на коленях; Ричард со стоном подобрал с земли рубаху, поддавшись более привычной боли.

Поднявшись, он посмотрел на открытые окна тех покоев, в которых испустил дух и окаменел его сын. Пожалуй, не стоит еще раз подниматься к мальчику, подумал он, так и не найдя в себе сил на это. А потом глубоко вдохнул весенний воздух и обратился мыслями к Лондону и к тем законам, которые он проведет в этом году. Подумал Ричард и об Элизабет Вудвилл, так и засевшей в Убежище, уже оскорбляя его своим поведением. Но что предложить ей… чем выманить ее из этого сырого уголка?

* * *

Обращение к статутам и законам несколько помогло королю. Он понимал, что людей освободить нельзя. Их следовало удерживать в сотканных из тонких нитей сетях. Однако все эти дела были ничтожны рядом с его утратами. Он желал одного: чтобы брат Эдуард оказался с ним рядом. Эдуард понял бы его.

Ричарду еще не приходилось бывать в Убежище. Архиепископ Буршье целый час читал ему лекцию о правилах посещения этого места и даровал церковное благословение только после того, как монарх позволил одному из людей архиепископа обыскать его на предмет спрятанного оружия. Начиналась игра, танец, и он приступал к этому занятию с более легкой душой, чем к последним своим делам.

Войдя, Ричард узнал монаха, находившегося при дверях. Тот не стал называть свое имя и вообще не произнес ни единого слова, а только молча поклонился. Королю показалось, что он заметил во взгляде этого человека смешанное с насмешкой презрение, отчего Ричарду захотелось как следует пнуть его, отправив монашка в полет по коридору. Он помнил, что брат его Эдуард, явившись сюда за женой, благословил привратника собственным королевским кулаком, и надеялся, что имеет дело с тем же самым типом.

Он последовал за привратником, однако шел слишком широким шагом, так что монаху приходилось рысить трусцой, чтобы успеть оповестить бывшую королеву о его приходе. Жест мелочный, однако Ричард любил дразнить тех, кто полагал себя вправе иметь непочтительное мнение о нем.

Его пригласили, и король вошел внутрь комнаты, обитой великолепными панелями и обставленной много лучше, чем он мог бы предположить. Ричард ожидал увидеть здесь простую монашескую келью с грубыми каменными стенами, а не теплый кабинет со светильниками, коврами и мягкими подушками на креслах.

Элизабет Вудвилл поднялась ему навстречу и присела в глубоком поклоне. Ричард поклонился в ответ и взял ее за руку. Он приказал казнить ее брата, лорда Риверса, и память об этом до сих пор жила в глазах бывшей королевы – так, во всяком случае, он сказал себе. Однако Ричард пришел к ней за тем, чтобы оставить прошлое в прошлом, чтобы предложить попытку примирения. Впрочем, она позволила ему войти.

– Миледи, я пришел к вам, потому что вашим дочерям становится тесно в этом доме, – заговорил правитель.

– Им здесь достаточно уютно, – настороженно ответила Элизабет. – Хотя они никому не причинили вреда и заслуживают права жить в собственных владениях. В конце концов, отец их был королем.

– Конечно, – согласился Ричард. – И если вы позволите, я намереваюсь снова вывести их в город. Я приказал, чтобы на вас записали отличное поместье для проживания на покое и пенсию в семь сотен фунтов в год. Я принес с собой подготовленный документ, который скопируют и обнародуют, а если захотите, повесят на каждом углу. В нем я обещаю устроить хорошие браки для всех ваших дочерей, ради их собственного счастья и блага всей Англии. Я хочу положить конец всякой вражде между нами, миледи. И то, что вы с дочерьми обретаетесь в столь неудобном и холодном доме, служит для меня источником стыда.

Элизабет посмотрела в глаза этому, младшему, чем она, человеку, правящему вместо ее мужа. Ричард провел в парламенте закон, аннулирующий ее брак и объявлявший ее детей бастардами. Она так и не поняла, с чем имеет дело, – с откровенной ложью или с давней глупой выходкой ее мужа. Возможно, было и то и другое. Однако проведенный в Убежище день был равен месяцу, прожитому на воле, за пределами его стен. Тишина сочилась внутрь, она побеждала здесь время. Даже запах свежего воздуха, принесенный Ричардом на одежде, причинял бывшей королеве боль. Возможно, он – сам дьявол во плоти, она не могла испытывать уверенности в обратном, однако не смела швырнуть это обвинение ему в лицо. Ради своих дочерей она выберет мир. Ричард подберет ее девочкам мужей – незначительных графов или баронов, которым ему будет угодно сделать приятное. Пока же они будут подрастать зимой и летом, а потом у них будет своя семья и собственная жизнь. Не столь уж ужасная перспектива, подумала Элизабет. Как и отличное сельское поместье и вполне щедрая сумма, чтобы управляться с ним. Рай небесный по сравнению с вечным присутствием шаркающих ногами, перешептывающихся монахов.

Тем не менее в ее горле словно застряла кость, которую она так и не сумела проглотить. На лице стоявшего перед ней человека не читалось ни тени вины, ни даже смущения, однако вопрос этот оставался перед ними обоими, затрудняя дыхание. Вудвилл не могла позволить королю уйти, так и не спросив о самом главном.

– А как насчет моих сыновей? – заговорила она неуверенно, а потом, кашлянув, продолжила более твердым голосом: – Что скажете о них?

– Увы, миледи, – проговорил Ричард, покачав головой. – Не могу сказать вам по этому поводу ничего определенного, но, на мой взгляд, это сделал Бекингем. Он являлся констеблем Англии и постоянно бывал в Тауэре. Для него не было закрытых дверей. Возможно, он решил, что угодит этим мне или Ланкастеру, трудно сказать. Конечно, я понимаю, что не сумел защитить их, но теперь в земле покоится и мой собственный сын. – Голос его дрогнул, и он переждал мгновение. – Не сомневаюсь в том, что там они не ссорятся между собой. Жизнь жестока; в свои юные дни я не думал, что она такова.

Элизабет подняла руку и приложила ладонь ко рту, стараясь не показать, как трясутся ее губы и подбородок. Не издавая ни звука, она зажмурила полные слез глаза, пытаясь понять, что лучше: знать или не знать. Какое-то время бывшая королева не могла говорить, и Ричард не стал торопить ее. Она не рыдала, не плакала, и только между ее веками что-то поблескивало. На слезы у нее впереди были годы и годы. И наконец, решив, что голос ее не дрогнет, женщина кивнула посетителю, приняв решение. Она не могла повернуть назад.

– Я выйду отсюда, Ричард, если ваши обещания прочтут на улицах Лондона. Да, мне хочется еще раз увидеть созревшее поле, спелые яблоки на деревьях. И я хочу мира – для моих дочерей и для себя.

– Вы заслуживаете мира и тишины, и вы обретете их, – проговорил король, окинув Элизабет грустным взором. – Сочувствую вам во всех перенесенных вами страданиях. И поверьте мне, я не погрешу против истины, если скажу, что любил вашего мужа. Эдуард видел от меня всегда самое лучшее, и я неизменно был верен ему. Всегда.

* * *

Новый французский король совершенно забыл про Тюдоров – Джаспер уже был уверен в этом. Проживи Людовик на год больше, и можно было бы не сомневаться, что этот коротышка забыл бы про их прошлую неудачу и предпринял бы новую попытку. Карлу, сыну Людовика, было всего тринадцать лет, когда его отец неожиданно пошатнулся и рухнул прямо в разгаре своей речи, которую он произносил перед лордами. Новые советники короля принадлежали, очевидно, к осторожной породе и не были готовы снова рискнуть, затратив огромные суммы на корабли и выделив солдатам нужное денежное содержание.

Действительно, Тюдоры потеряли во время шторма половину своего флота. Более шести сотен французских солдат за одну-единственную ночь исчезли в зеленых морских глубинах. И начиная с этого мгновения, тем более что силы стали оставлять короля Луи, Генри и его дядя оказались забытыми в своей Бретани: французский двор больше не отвечал на их письма. Почти девять десятков англичан нашли дорогу в Ренн и присоединились к ним. Большинство этих беженцев составляли участники неудачного восстания Бекингема или люди, все еще надеющиеся на восстановление в прежних семейных владениях, на которое при Йорках даже невозможно было рассчитывать. Они явились во Францию в поисках прежних милостей и поселились невдалеке от скромной фермы, приютившей Джаспера и Генри. То, чего ждали эти люди, находилось не здесь. Во Франции они обрели только бедность и кредиторов, собиравшихся возле дома Тюдоров, размахивая счетами и требуя выплатить указанную в них сумму.

Остававшиеся на берегу корабли тоже ждали: гвоздей, бимсов и парусов. Служащие на них моряки уже настолько надоели местным магистратам, что их начинали вешать за мелкие преступления. Поток золота и серебра, истекавший из Парижа, как-то вдруг пересох. Закончилось даже пособие, которое беглецы столько лет получали от французской короны, и ничего поделать с этим было нельзя.

Джаспер сомневался даже в том, что новый король знает их имена. Старший Тюдор всегда находил приятным общество Людовика, и теперь они с Генри впервые получили возможность понять, как трудно выхлопотать аудиенцию у короля, если он, а скорее всего его придворные, не хочет этого. Шли месяцы, и Тюдорам пришлось продать все ценное, что у них было, просто для того, чтобы не умереть с голоду. Джаспер писал письма и отправлял их с вестником в Кале, а оттуда их переправляли в Уэльс и Лондон. Просить было неприятно, однако иначе пришлось бы голодать. У старшего Тюдора еще оставалась в Уэльсе пара-другая друзей, однако в тощие времена надежнее всего было обращаться к Стэнли. В качестве награды за службу сэр Уильям Стэнли был возведен в сан лорда верховного судьи Уэльса. Он присылал Тюдорам новости, а иногда и кошель с серебром по просьбе своего старшего брата. Лорд Томас Стэнли стремился порадовать свою жену Маргарет и ее изгнанника-сына. Мать Генри иногда и сама присылала мешочек с деньгами, когда осмеливалась на это, потому что считала, что за ней следят. Она сохранила свое место при дворе, однако король Ричард держал шпионов повсюду, и все их отчеты и заметки поступали в Тауэр.

Джаспер и Генри выжили, хотя питались теперь в спартанской манере и одевались отнюдь не по моде. Оба знавали и худшие времена. К тому же теперь им было с кем поговорить. Окружавшая их маленькая колония валлийцев и англичан выросла до пары сотен, и теперь все они могли хохотать и разговаривать целыми вечерами. Некоторые, приспосабливаясь к новой жизни, даже нашли себе работу в Ренне.

На берегу можно было увидеть поломанные ребра боевых кораблей, вытащенных на берег. Девять из восемнадцати все-таки вернулись в безопасную гавань, и Джаспер с Генри через каждые несколько дней развлекали своих гостей интересным зрелищем, проводя их по краю берегового обрыва и показывая мастеровых, снующих возле кораблей с орудиями в руках.

Большие корабли по одному исчезали с берега, сразу после того как обретали способность хотя бы ковылять под парусом. Целый год дядя с племянником провели в королевской опале, однако в конце концов возле двери Тюдоров объявился щеголеватый герольд. Сердце Джаспера екнуло, когда он увидел этого человека в чистом шитом золотом камзоле с королевскими лилиями на груди.

Пригласив гостя войти, старший Тюдор принял привезенный им свиток. Расправив его, он принялся изучать плотные черные строчки, написанные от края до края листка без единого пробела. Читать их было сложно, и Джаспер, вздохнув, начал водить по бумаге пальцем, чтобы не потерять течение мысли.

– Да… o, боже мой… – проговорил он, впервые узнав, что король Ричард потерял и своего наследника, и, несколько месяцев спустя, жену. Трон Англии пошатнулся, и похоже, что при французском дворе кто-то вспомнил про двоих Тюдоров, ожидавших как раз такой ситуации.

С крепнущей радостью Джаспер прочел разрешение снова обратиться к королевским фондам. Он мог теперь отнести эту бумажку к любому меняле и опустошить его сундуки. Руки его затряслись, и в этот самый момент за дверью по брусчатке застучали колеса, заставив его отвлечься от чтения. Подбежав к двери домика, старший Тюдор посмотрел вверх, на горку.

Ведущая с востока дорога была забита телегами и марширующим войском. Четырнадцатилетный король Карл Французский решил перейти к действиям. Удивленный Джаспер повернулся к племяннику:

– Здесь написано, что нам дают две тысячи людей, хорошо обученных и вооруженных. Пока мы видим только первых из них.

– Но нам потребуется много больше солдат, – отозвался Генри. – Тогда начинаем с Уэльса.

– Откуда именно? – спросил его дядя.

Странно было видеть племянника в новом свете. Претензии Генри на престол были настолько хилыми, что, пожалуй, не выдержали бы солнечного света в ясный день. А после Тьюксбери ясных дней, можно сказать, и не было. Матерью Генри была Маргарет Бофорт. Четыре поколения отделяли ее от Джона Гонта, родоначальника Ланкастеров. Вот так.

Посмотрев на небо, Джаспер вспомнил крохотную женщину, которую давным-давно увозил из Пембрука. После всех страданий и горя, выпавших на ее долю, Маргарет благополучно вышла замуж за лорда Стэнли и в течение всей жизни Генри приглядывала за ним, ожидая подходящего мгновения и надеясь на то, что оно придет. Должно быть, целая дюжина знатных домов обладала более обоснованными, чем у Тюдоров, претензиями на престол, однако все они был выбиты в ходе жестокой тридцатилетней войны. Генри Тюдор являлся последним представителем дома Ланкастеров, имевшим право на английский престол. Мысль эта увлекала, вселяла трепет.

Советники французского короля, бесспорно, сочли, что открылся отличный шанс. Правивший в Англии Ричард Плантагенет сделался слабее, чем когда-либо прежде, линия его прервалась. И если удастся выманить его на поле до того, когда у него родится новый наследник, то корону можно будет забрать прямо из его рук, снять с его головы. Это был шанс, отчаянный и ненадежный, который почти наверняка будет стоить им жизни. И тем не менее они рискнут. Джаспер широко улыбнулся сыну своего брата, прекрасно понимая, что именно услышит сейчас.

– Высадимся в Пембруке, дядя, – проговорил Генри Тюдор. – Мне хотелось бы побывать дома.

31

Корабли отошли от побережья Бретани в самый разгар лета, в жаркую и угрюмую августовскую ночь. Тюдоры договорились об этом с людьми короля и с герцогом Бретонским. Повторения давешней катастрофы, когда они отплыли от берега прямо в пасть осеннего шторма, просто не могло быть. Теперь время никуда не торопило их, и они дождались тихого моря, чистого неба и полной луны, чтобы она освещала их путь. Впрочем, всегда существовала возможность наткнуться в открытом море на английский военный корабль или даже на шлюпку таможенников, поджидающих контрабандистов на глади морской. С такими возможностями следовало считаться, хотя капитан любого одиночного корабля, завидев вдали такой флот, непременно даст деру.

Они пересекли ласковое и совсем не грозное море.

Военные корабли убрали паруса, хотя ветра и так почти не было: стоял пракически полный штиль. Суда бросили якоря в игривой воде, а потом стали по порядку подходить к причалам, чтобы выгрузить людей, пушки и лошадей, после чего вернулись назад, на открытую воду.

Французские солдаты, впервые ступившие на валлийскую почву, собирались тесными группами по мере того, как прибывали новые и новые люди. По первости произошла потасовка с местными, и пара человек осталась остывать, лежа на мостовой. Какой-то мальчишка с воплями о помощи метнулся в холмы, и еще до того, как успел разгрузиться последний корабль, на самом высоком из местных утесов вспыхнул сигнальный костер, после чего в миле немедленно зажегся другой.

Жители прибрежных деревень были знакомы с морскими разбойниками и работорговцами еще со времен Рима, а может, и раньше. И к тому времени, когда выглянуло солнце, они, словно тени, растворились в густых лесах, прихватив с собой луки и топоры, чтобы охранять своих детей и женщин. Местные превосходно знали, что грабители забирают все, что можно унести, а остальное сжигают.

Однако солдаты Тюдоров пришли в Уэльс не за этим. Они назначили себе границу и соблюдали ее. Не отходя от пристаней, с помощью лебедок и блоков собрали колесные лафеты и перегрузили на них пушки, отделавшись несколькими придавленными пальцами и крепкой руганью.

Дозорные помчались во всех направлениях, призывая к себе тех, кто еще не забыл Тюдоров.

Пембрукский замок находился в считаных милях – за последнюю дюжину лет Джаспер никогда не приближался к нему настолько близко. Поворачиваясь лицом к рассвету, он буквально ощущал близость замка. Леса и обочины дорог Бретани и Парижа никогда не пахли так, как эти, – их запах он помнил с детства. И просто от того, что старший Тюдор оказался здесь, на него нахлынула тысяча воспоминаний – от улыбки отца до плавания в обжигающе холодном озере в горах Бреккнокк, которые отец Оуэн называл Брейкнекс, Сверни Шею.

Знакомые уголки манили Джаспера к себе, зазывали его подальше от моря. Ему пришлось провести во Франции едва ли не столько же лет, сколько в Уэльсе, однако он знал, где находится его дом.

Им была неприступная, сложенная из серого камня крепость, ни разу не взятая врагом, в которой он когда-то был графом. И он поклялся себе в том, что однажды еще въедет в ворота Пембрука в качестве его лорда. Странные вещи приключаются в истории мира, подумал старый Тюдор. И одна из них случилась в эту самую ночь с армией, готовой идти через весь Уэльс в защиту претензии его племянника, бросившего вызов последнему Плантагенету.

Вокруг Джаспера, кроме французских, звучали английские и редкие валлийские голоса. Люди, присоединившиеся к ним в Бретани, не остались позади. Они высадились вместе с остальными, и на его глазах кое-кто из них нагибался, срывая пучок травы или подбирая несколько камешков, остававшихся в руке. В жесте этом ощущалась любовь, которую трудно описать тому, кто не знал ее. Тюдор улыбнулся самому себе, нащупывая в кармане гладкий камушек, некогда лежавший в одной из стен Пембрука. Он отлично понимал этих людей.

Однако самое странное зрелище здесь представлял его собственный племянник, расхаживавший среди этих людей. На Генри Тюдоре был роскошный доспех, личный подарок нового французского короля. При всем том, что он укрывал каждый дюйм его тела, этот доспех обеспечивал идеальную свободу движений. Генри не снимал его после того, как возвратился из Парижа, понимая, что должен научиться свободно передвигаться в нем и набрать необходимую силу, дабы бегать и сражаться. Во всех подобных вопросах младший Тюдор неукоснительно следовал советам своего дяди, признавая его опыт. Что же касается остального, то в нем всегда присутствовало нечто такое, что не давало уговорить или поторопить его. И если Джаспер переступал допустимые пределы, то мог видеть, как племянник склонял голову, задумывался и отвергал его совет. Эта манера, это хладнокровие могли раздражать, однако в возрасте Генри его дядя уже был графом и имел боевой опыт, и его беспокоило то, что племянник еще ни разу в жизни не видел яростного полета стрелы.

Тем не менее Джаспер одобрительно покачивал головой, замечая, как проявляется властный характер Генри. С той самой поры, когда к ним прибились участники разгромленного восстания Бекингема, эти новые люди образовали подобие двора, соединившего свои надежды с последним Тюдором – так, как будто он был рожден для того, чтобы повелевать. Они видели в Генри некое подобие юного короля Артура, и некоторые из валлийцев даже начали звать его Mab Darogan, Избранником Судьбы, которому суждено победить белого дракона и восстановить на престоле красного[43]. Не могло же оказаться случайным, что гербом Йорков являлась белая роза, а у дома Ланкастеров была дюжина эмблем и знаков, однако среди них присутствовала и алая роза… Но что более важно, на боевом знамени предков Генри изгибался красный дракон. Джасперу оставалось только изумляться такому совершенному совпадению. Неужели его племянник и в самом деле Mab Darogan? Он замечал, как люди смотрят на Генри, и, конечно же, молодой человек не допускал никакой фальши, не совершал никаких глупостей, не говорил слишком громким голосом и не напивался. Свойственная младшему Тюдору холодность характера прекрасно служила ему, так что он производил впечатление чего-то большего, а не меньшего – во всяком случае, в глазах людей, искавших вождя.

Дядя наблюдал за племянником, со стороны ощущая одновременно гордость и печаль при мысли о том, что столько лет назад сказал бы обо всем этом Оуэн Тюдор. Старик расцвел бы от счастья, увидев их возвращение, и сказал бы, что так и думал, что именно его потомки спасут Уэльс.

Извещать кого-то заранее об их высадке было слишком рискованно – так, во всяком случае, считал Генри. Но это означало вынужденное ожидание, потерянные дни, пока весть разойдется по стране и донесется до слуха друзей и сторонников. Необходимость снова ждать после такого долгого ожидания, конечно же, угнетала, однако так было все-таки лучше, чем обнаружить уже возле причала ожидающую их высадки английскую армию.

Джаспер попытался не наблюдать за тем, как его племянник обратился с несколькими словами к половине людей, стоявших небольшими группами на причале. Когда он направился к следующей группе, они также последовали за ним, обратив глаза к полоске рассвета, возможно, потому лишь, что в нем воплощались последние, отчаянные надежды их семей.

Хотя старший Тюдор никогда и никому не сказал бы это, он подозревал, что его племянник не понимает некоторых тонких нюансов, которые могли бы подточить его уверенность. В некоторых вещах Генри проявлял чрезвычайно быструю реакцию, а кроме того, в нем гнездилось некое детское свойство, упрямое нежелание видеть мир таким, как он есть.

Генри Тюдор принял как данность, что люди пойдут за ним.

Он понимал, что обладает не слишком обоснованными претензиями на престол, которые способны разве что привести его на поле брани, где и решится вопрос, кому обладать троном. Похоже было, что дальше планы его не простирались. Насколько мог судить Джаспер, власть его племянника выросла из понимания того, что возможности уклониться от его приказа не существовало, как не могли возникнуть и сомнения в справедливости его дела. Люди не ощущали в нем сомнений и нерешительности, потому что их не было вообще. Так что пожилой Тюдор не знал, следует ли восторгаться этой особенностью характера своего племянника или пора начинать ужасаться ею.

Им предстояла встреча с королем, побеждавшем при Барнете и Тьюксбери, королем, подавившим восстание Бекингема. Никому из людей, высадившихся в Милфордской гавани, не могло даже в голову прийти, что их ожидает легкая прогулка. Стояли длинные и жаркие дни, воздух был полон пыльцы, однако их ждал холодный и безжалостный враг, которому нечего было терять.

Солнце поползло вверх, и последние корабли вернулись в море, оставив на берегу две тысячи солдат и дюжину пушек на колесных лафетах, готовых к выступлению в путь. Заторопившиеся люди принялись подбирать все, что оставили на траве во время ожидания. Джаспер увидел, как его племянник подозвал к себе герольда, который поднес горн к губам и вывел чистую ноту, прокатившуюся над всеми. Солдаты подняли древки знамен, вышитых за проведенные в Бретани годы, потянули за удерживавшие их свернутыми шнурки, а потом покачали древки из стороны в сторону, чтобы флаги смогли раскрыться на всю длину. Над всеми прочими воспарил Ddraig Goch, красный дракон. Вместе с ним раскрылась красная роза Ланкастеров и подъемная решетка с цепями Бофортов, однако именно дракон заставлял людей молитвенно склонять головы и креститься. Их было немного, однако они выстоят.

Сразу после полудня вернувшиеся разведчики донесли, что дорогу впереди преграждают солдаты и лучники. Генри и Джаспер выехали вперед, чтобы переговорить с дозором. Разведчики, не поднимая шума, рассказали, что видели знамена Риса ап Томаса, главы местного клана, будто бы присягнувшего Йоркам. Действительно, в прошлом году он переписывался с людьми Тюдоров. Однако по-настоящему было важно, преклонит ли он колени перед ними или возьмется за оружие. Джаспер испытывал нелегкое предчувствие… Для сурового воина, находящегося к тому же в расцвете сил, это будет нелегким решением. И не важно, что и кому он говорил или обещал. О решении его они узнают, только когда Рис ап Томас собственными глазами посмотрит на Генри Тюдора. Положив руку на эфес меча, Джаспер попытался угадать, будет сегодня кровь или нет.

Они не могли показаться слабыми, это было ясно. По колонне передали: готовиться к нападению или к засаде. А потом войско Тюдоров в добром порядке направилось по двум узким дорогам, которые, по словам разведчиков, должны были привести их к войску Томаса.

Для Джаспера эти мили оказались одними из самых тяжелых, пройденных им в его жизни.

С конской спины он видел, что путь его людям преграждало огромное войско, пересекавшее дороги и уходившее в поля. В нем насчитывалось, вне сомнения, несколько сотен латников с топорами и боевыми молотами и целая рать копейщиков. В полях, за изгородями вполне могла укрываться целая тысяча. Во главе войска на коне восседал рослый муж, недобрыми глазами взиравший на дорогу… Шапка рыжих волос на его голове была заплетена в косу. На нем была кольчуга с короткими рукавами, а не полный доспех – такое вооружение, однако, не позволяло усомниться в том, кто командует этими людьми. Полководцу Рису ап Томасу была доверена охрана этого побережья от любого вторжения. Король Ричард приказал ему с предельной жестокостью встречать каждого, кто посмеет здесь высадиться. Зажженные на скалах костры призывали именно его, и никого другого. И он пришел.

– Не дрогни перед этим человеком, – негромко посоветовал племяннику Джаспер.

Генри с любопытством посмотрел на него.

– С какой стати я должен его бояться? – удивился он, и его дядя стиснул зубы, так и не сумев объяснить, какая опасность им грозит.

Еще в Бретани Джаспер вшил в свою рубашку священную реликвию, крошечный флакончик с кровью святого, и теперь пожалел, что не может запустить руку под кирасу, прикоснуться к драгоценной крови и помолиться о том, чтобы Генри не сказал неподходящего слова такому человеку, как этот капитан Рис ап Томас.

Когда они осадили коней, Джаспер получил возможность заметить, что валлийский полководец гораздо шире в плечах, чем ему показалось издали. Это был настоящий одушевленный шкаф, не отводивший глаз от красного дракона, полоскавшегося в небе за их спинами.

– Хорошая мысль, милорды, – обратился Рис к Тюдорам, указав на колышущееся знамя.

Неплохое начало, раз он воспользовался их титулами. Графства Пембрук и Ричмонд были упразднены в предшествующие годы, но тем не менее приветствие прозвучало вполне естественно и непринужденно.

Джаспер кашлянул, собираясь было ответить, однако Генри молча повернулся к дяде, напоминая о том, что тот дал ему обет молчания, который мог нарушить только для того, чтобы предотвратить несчастье. Двоих красных драконов, двоих Мужей Судьбы быть не может. Старший Тюдор понимал необходимость этого и принял это условие. Однако соблюдать его было тяжело.

Убедившись в том, что дядя будет молчать, Генри повернулся к внимательно наблюдавшему за ним валлийцу.

– Кто ты, преградивший мой путь? – четким голосом произнес он.

– Мое имя – Рис ап Томас, я сын Томаса ап Гриффида ап Николаса, – проговорил здоровяк, на манер здешних мест назвав своих предков. – И я отвечаю за этот берег, понятно? И тот, кто высаживается здесь, должен отвечать на мои вопросы.

– Я – Генри Тюдор, сын Эдмунда Тюдора, сына Оуэна.

– И ты сидишь под красным драконом.

– Я – потомок Кадвалладера. Это мое право.

Оба мужчины хмуро взирали друг на друга. Ни тот ни другой явно не ожидали, что разговор примет подобный оборот. Джаспер занервничал, однако он дал слово молчать и держал его.

Рис ап Томас покачал головой:

– Прости, но ты не кажешься мне Сыном Пророчества. Возможно, ты и в самом деле потомок, однако я не вижу в тебе величия.

Генри Тюдор пятками послал коня на один шаг вперед. Он оказался на расстоянии протянутой руки от капитана, и все вокруг напрягись. Не выпуская из рук поводьев, Рис ап Томас изобразил крайнюю непринужденность, однако во взгляде его читалась напряженность.

– Мне не важно, что ты видишь или не видишь во мне, – проговорил Генри.

Голос его звучал негромко, однако Джасперт слышал в данный момент только племянника. Чириканье птиц и производимый войском шум куда-то исчезли, и он слушал, охваченный холодным страхом.

– Быть может, ты решил испытать меня, Рис ап Томас, – продолжал младший Тюдор. – Но мне это не интересно. Ты мешаешь мне пройти, а у меня есть дело к королю Ричарду Йорку. Я уверен в том, что ты дал ему торжественную клятву, так что слушай: если ты думал, что сможешь пойти со мной, отвечу тебе – нет. Я не потерплю клятвопреступника рядом с собой. Но если ты считаешь, что сможешь сохранить свою клятву, доставай свой меч, и я увижу тебя лежащим на дороге. Так или иначе, для меня не существенно то, что ты видишь во мне.

– Я… не… – начал капитан, но Генри не дал ему продолжить. Голос Тюдора сстановился все громче и громче:

– И я стою под Ddraig Goch потому, что являюсь последним Ланкастером, последним из герба Алой розы, и я иду, чтобы бросить вызов белой розе Йорков, белому дракону, капитан Томас! Ну так что же? Ты нарушишь свою клятву или расстанешься с жизнью?

– Я не могу нарушить клятву, – сказал Рис ап Томас.

Он побледнел, и трудно было понять, от волнения или от страха. Лучшие из знакомых ему людей редко давали слово, но уж если давали, то держали его до смерти. Ценой нарушения клятвы становилось вечное проклятие. Увидев, что Томас принадлежит к этой породе, Джаспер похолодел. Люди капитана были нужны Тюдорам.

– Я принес клятву в том, что враг сумеет войти в Уэльс, только переступив через мое тело, – проговорил посеревший Рис ап Томас. – Ты назначишь своего бойца, милорд? Или выйдешь сам?

– Через твое тело? – переспросил Генри. – А не могу ли я просто переступить через тебя? И тогда твоя клятва останется ненарушенной.

Капитан Рис ап Томас недоуменно заморгал:

– Как это?

– Если такова твоя клятва. Если ты обещал, что позволишь мне пройти, только переступив через твое тело, тогда тебе достаточно лечь на дорогу. Мое войско перейдет через тебя, и клятва не будет нарушена.

– Я не лягу на землю, – проговорил Рис ап Томас. – Мне будет утомительно наблюдать за тем, как твои люди переходят через меня.

Блаженная улыбка на лице стоявшего чуть позади Джаспера начала меркнуть. На какое-то мгновение он успел поверить в то, что присущий Генри странный способ воспринимать мир принес совершенно невозможный плод. Видеть, как этот плод вдруг оказался украден, было невозможно. Один из людей валлийского капитана подвел к нему коня и что-то шепнул ему на ухо. Рис ап Томас удивленно поднял бровь.

– Этот мой парень говорит, что здесь неподалеку есть мост, и река под ним почти пересохла этим летом, – сказал он. – Если я стану посреди русла, то твоя армия может пройти по мосту. Так я сдержу свою клятву и пропущу вас.

– Согласен, – ответил Генри, как если бы вдруг получил конкретное предложение, и за одно мгновение заставил Риса ап Томаса поверить в то, что он его только что сделал. Капитан еще немного подумал и, наконец, кивнул:

– Отлично, милорд. Теперь ты можешь сказать, что вступил в Уэльс, переступив через мое тело.

– Я не стану говорить этого, капитан Томас, – ответил молодой Тюдор. – Я скажу, что ты задержал меня на полдня своей глупостью.

Капитан был явно уязвлен подобным упреком, и Джаспер ощутил сочувствие к нему, ибо успел проникнуться симпатией к этому человеку.

– Сколько у тебя людей, капитан Томас? – спросил старший Тюдор, отчасти для того, чтобы отвлечь его. Валлиец с облегчением отвернулся от холодного взгляда Генри:

– Двенадцать сотен, милорд, хотя я привел сюда только восемь. Ночью приведу остальных, и мы разошлем призыв по нашему краю. Уэльс поставит своих сыновей, милорды, под стяг с красным драконом.

* * *

Ричард сидел в одиночестве в приемной палате Вестминстерского дворца, глядя на Темзу, блестящей дорогой пролегавшую среди скоплений зданий и складов, каждый год заново выраставших на ее берегах. Из этой высокой палаты он видел, как дела рук человеческих распространяются на соседние девственные поля, как дороги пролегают по пустошам, как валят лес для строек и пережога на уголь, как возникают поля там, где раньше росли одни волчцы да тернии. Струи дыма поднимались от костров или очагов, где поджаривался солод для пива и где ковали железо в жуткой жаре, от опрятных домов, горделиво стоявших на чистых мощеных улицах. Прекрасное зрелище, думал король.

В палате было тихо. Он отпустил даже тех слуг, которые должны были находиться здесь и прислуживать ему. Ричард никогда не любил одиночество, однако оно само пришло к нему. Отец его, убитый в схватке с Ланкастерами, уже больше двадцати лет лежал в земле. Не было и троих братьев, убитых, казненных за измену, погибших в результате какого-то помрачения рассудка. Кроме своих родных, Ричард восхищался только графом Уориком, павшим в битве, выйдя против него как враг, стремящийся погубить его. Жестокая судьба, как и у всех остальных.

Однако самой болезненной раной был его сын, думал король. Он души не чаял в мальчишке, хотя и старался не слишком показывать ему свою любовь. Но как странно – при всей той радости, которую ему приносило само существование этого ребенка, его сына, его Неда, он никак не хотел давать ей волю, опасаясь испортить мальчика. Одной любовью да лаской сильного человека не воспитаешь, а тем более сильного короля. Ричарду это было известно. Таким, каков он есть, его сделали боль и утраты, так что в сравнении со всем прочим даже смерть жены оказалась для него булавочным уколом. Да, Энн ушла от него. Как могло случиться, что он остался один, что ему некого любить? Словно в какой-то высшей инстанции определили, что королю Ричарду назначено жить в полном одиночестве…

Он тосковал по всем, кого нет теперь рядом с ним. Он остался последним мужчиной в собственном роду – при всей печали подобного положения. Он последний… последний среди Плантагенетов.

– Ваше Величество, прибыл герольд, испрашивает разрешения предстать пред вами, – вывел его из задумчивости голос дворецкого.

– Его обыскали? – спросил король.

На лице дворецкого появилось обиженное выражение:

– Да, Ваше Величество.

– Тогда пусть войдет, – сказал Ричард, отворачиваясь к окну.

Подперев подбородок ладонью, а локоть – коленом, он взирал на заходившее над Лондоном солнце. Воздух еще был теплым, птицы возвращались в гнезда. Король не стал оборачиваться к вошедшему в комнату герольду, принесшему с собой запах свежей уличной грязи в застоялую атмосферу. Он услышал, как вестник преклонил колени, и движением руки велел ему говорить.

– Ваше Величество, я прискакал из Ладлоу. К нам приехал человек с западного побережья, буквально умирающий от усталости.

Тяжкие мысли придавливали собой короля, не позволяя ему ничего делать. Он мог только смотреть на золотой закат, свет которого ложился на столицу.

– Продолжай, – пробормотал он.

– Этот человек сказал, что на побережье высадилось большое войско, французы и валлийцы – точнее он сказать не мог. И еще он сказал, что это Тюдоры, милорд, что они идут под красным драконом.

Ричард поднял голову, неторопливо вздохнул.

– А что передавал мой тамошний капитан? Как его там… Эванс? Томас?

Герольд пробормотал, что ничего не слышал о нем.

Впрочем, сие ничего не значит, монарх понимал это. Придется обратиться к самым верным из числа его лордов, как во время мятежа Бекингема. Что ж, он соберет как можно больше людей, а после этого…

И, остановив поток мыслей, Ричард проговорил:

– Тюдоры? За Ланкастеров, что ли? Но у них нет прав на престол. Почему за ними вообще кто-то следует?

– Я этого никак не знаю, Ваше Величество, – запинаясь, проговорил вестник.

– Ты поступил хорошо, сэр, приехав с этой вестью ко мне. А сколько времени прошло с их высадки, тебе известно?

– Я провел в пути шесть дней, Ваше Величество. А тот человек, который приехал ко мне в Ладлоу, потратил на дорогу четыре или пять дней.

– Значит, одиннадцать дней или около того, – задумался Ричард. – Теперь ступай и прими мою благодарность, сэр. А я начну готовиться.

Герольд покинул королевские покои, а правитель еще какое-то время посидел в тишине, снова впитывая ее всем своим телом. У него больше не осталось близких… жены, наследника, братьев. Он был полностью одинок. И смерть его на поле брани означала конец всего его дома, его семьи, его рода. Буквально в одно мгновение Ричард осознал, каким боком поворачивается ситуация. Он вновь кликнул дворецкого. Тот явился немедленно, поскольку стоял прямо за дверью.

– Принесите мой панцирь, – приказал король. – Мне бросили вызов.

32

Когда солнце взошло, в воздухе осталась самая легкая дымка. Войско, состоящее из французских и валлийских солдат после высадки, состоявшейся уже месяц назад, увеличилось в числе в целых три раза. Во время этого похода на восток Рис ап Томас проявил себя как самый ревностный сторонник Генри Тюдора: он призывал людей выступать под знаменем красного дракона, Mab Darogan, в каждой деревне, через которую они проходили.

Итак, в конце августа на запад стройной колонной шли шесть тысяч солдат. К Тюдорам присоединился граф Оксфорд, который привел с собой всадников и лучников, а также принес столь необходимый боевой опыт. Другие знатные дома просто не откликнулись на зов, что в приватной обстановке весьма раздражало Джаспера Тюдора. Он отправил письма всем лордам, в прошлом выступавшим на стороне Ланкастеров, однако получил слишком мало ответов. Быть может, причиной служил общий страх перед королем Ричардом, побеждавшим при Барнете и Тьюксбери, а также шутя подавившим восстание Бекингема. Или же дело заключалось в том, что теперь слишком многие из этих лордов были обязаны поместьями и титулами дому Йорков и боялись рисковать всем тем, что уже приобрели.

Однако какими бы ни были общие или частные причины, войско Ланкастеров оказалось слабее, чем могло бы быть. Разведка доносила, что король Ричард уже имеет при себе тысяч десять, а может, и больше. Джаспер все надеялся, что его люди завышают результаты своих подсчетов, однако все шло к тому, что противник их будет иметь численное преимущество. И в результате старший Тюдор не мог избавиться от ощущения, что они бодрым шагом маршируют к своей погибели.

Если не считать людей, приведенных Рисом ап Томасом, к ним в пути присоединялись только необученные валлийские парни. Сильные и ловкие, конечно, ребята. Любой мужчина, которому случалось забивать свинью или валить дерево, мог с известной ловкостью орудовать кривым мечом или алебардой. Наиболее ценные валлийские бойцы имели при себе длинный лук и колчан оперенных собственной рукой стрел. Однако подобного снаряжения не было достаточно для войны. Опытные люди знали, когда надобно защищаться, куда нужно бить латника, для того чтобы лишить его жизни или просто сделать беспомощным, и как уклоняться от наезжающего на тебя всадника, чтобы получить небольшой шанс остаться в живых. Они знали, как надо вести себя на ратном поле, как доверять своим предводителям. Войско – это не толпа и не сброд. Войско перебьет толпу.

Существовала особая причина натаскивать солдат до высшей степени физической готовности, намного превышающей выдержку и выносливость крестьянина. К примеру, способность устоять на ногах, когда вокруг тебя все падают от усталости, иногда может спасти тебе жизнь. В бою недостаточно широким и отважным движением размахнуться хорошо наточенной железкой. Война – наполовину профессия, а на другую половину – искусство. Джасперу уже приходилось видеть результаты, когда враг обладал всеми преимуществами. Он прекрасно помнил Эдуарда, тогдашнего графа Марча, на поле битвы у Мортимер-Кросс в начищенной до блеска красной броне… Великана, графа, питавшегося рыбой и мясом, с детства учившегося всем сторонам военного дела – тому, как надо пользоваться оружием, защитным доспехом, конем… Джаспер нечасто заговаривал об этом дне – потому лишь, что слишком хорошо помнил его.

Генри Тюдор в полном боевом доспехе сидел в центре рядом со своим дядей. Капитан Томас вел левый фланг, а де Вер, граф Оксфорд, командовал правым. Пересекая открытое поле, солдаты примолкли. Они уже видели перед собой, на холмах, войско короля. Последние дни обе армии старательно маневрировали, однако солдаты Ричарда III сумели занять удобный пригорок, перед которым простиралась равнина.

В конце концов, это Генри Тюдор пришел, чтобы отобрать у него корону. И король Англии вправе выбрать выгодную для него позицию и ждать на ней претендента. Ричард превосходно понимал это, и поэтому его разведчики обшарили всю округу на сорок миль и нашли превосходное поле для битвы посреди полей, на которых золотилась, созревая, пшеница.

Повертев головой из стороны в сторону, Джаспер прищурился, однако все равно не сумел различить знамена с расстояния в милю. Размещавшаяся на холме рыцарская конница Ричарда сливалась в серое пятно, и ему пришлось со смущением обратиться с расспросами к племяннику, хотя прежде эти подробности он разглядел бы как коршун, парящий над полем жнивья.

Король Ричард поставил свою армию на холме, на естественной возвышенности, позволявшей выстроить на ней рядами десять тысяч солдат. В том числе всадников и стрелков. Джаспер невольно сглотнул, представив себе, насколько дальше полетят стрелы солдат Йорка, прежде чем обрушатся на его воинов. Он превосходно знал этот звук; ему приходилось слышать, как стрелы каплями дождя барабанят по панцирю, понимая при этом, что жизнь его находится в руках судьбы, везения и железа. А еще старшего Тюдора занимал вопрос: помнят ли его французские солдаты, марширующие рядом с валлийцами и англичанами, урок, полученный при Азенкуре? Там они не сумели выстоять против луков высотой в рост человека.

– Похоже, что на правом фланге стоит Перси. Нортумберленд, – проговорил Генри, прищуриваясь. – Синий лев на знаменах и щитах. Я думал, что они выступят за дело Ланкастеров.

– Должны были, – кислым тоном отозвался его дядя. – С самого начала они были на нашей стороне. Я и сейчас надеялся на них. Думаю, что Ричард на всякий случай держит их сыновей в качестве заложников в Лондоне. Во всяком случае, сам я поступил бы именно так на его месте.

– Итак, король Ричард занимает центр, Нортумберленд у него на правом крыле… Норфолк на левом.

Джаспер пожал плечами:

– Жидковата у него шеренга, прежде в ней было больше народа. Норфолка мы можем не бояться.

Последние слова он произнес, чтобы подбодрить племянника, на тот случай, если Генри боится наступать на войско, стоящее под королевским знаменами на возвышенности и превосходящее их числом почти в два раза. Однако младший Тюдор казался совершенно спокойным, и его дядя снова задумался над тем, с кем имеет дело в его лице: с невинным дураком, с мастером уверенно держаться перед людьми – или с человеком, таящим в себе загадку, считающим себя подлинным Избранником Судьбы, Красным Драконом, исшедшим из Уэльса, чтобы сразиться за трон. Рассматривая своего племянника, глядевшего на ожидавший их холм и войско на нем, Джаспер увидел в его глазах свирепую искорку, на которую даже не рассчитывал.

Их войско прошло всего лишь несколько миль от места последней ночевки. Люди его поели и опорожнились. День выдался ясным, небо оставалось чистым, и армия Тюдоров не стала останавливаться перед противником. Джаспер уже заметил, что часть строя противника начала сползать вниз по склону. Солдаты Ричарда рвались в бой, и до слуха Тюдора доносились далекие окрики капитанов и сержантов королевского войска, приказывавших всем вернуться назад и ждать команды. Даже простые солдаты в рядах противника понимали, что имеют преимущество, и Джаспер вполне мог представить, как они поудобнее перехватывают топоры и клинки, надеясь скоро пустить их в дело. С точки зрения некоторых молодых людей, их ожидало самое волнующее переживание в жизни. Смерти они не боялись: ей еще рано посещать их. Они верили в свою силу и волю, еще не подвергавшуюся подобному испытанию.

Звуки горнов остановили войско Тюдоров в половине мили от холма. Капитаны выстроили их прямоугольниками и приготовили к рывку на гребень. По коже Джаспера пробежал холодок, и он, перекрестившись, произнес про себя покаянную молитву, исповедавшись во всех грехах. В последний раз старший Тюдор исповедывался не слишком давно и теперь мог просить только милости Божьей. Он знал, что такое война, и больше не мог считать себя молодым.

Справа от Генри Тюдора граф Оксфорд разъезжал вдоль своего боевого строя, содержащего две тысячи людей, поровну французов и валлийцев. Французы хотя бы были людьми опытными, хорошо вооруженным и одетыми в надежные доспехи. Валлийцам же просто раздали длинные копья и тяжелые и широкие топоры, знакомые каждому мяснику.

Восемь сотен стрелков были собраны на фланге: они разыскивали цели и делились информацией с друзьями. Задувал легкий ветерок, и вид стоявшей на холме армии совершенно не нравился им. Предстояло решать нелегкую задачу, а кроме того, у них не было деревянных щитов-мантелетов, за которыми можно было укрываться между выстрелами. К тому же им следовало преодолеть широкую полосу земли, на которой они окажутся под обстрелом, но не смогут достать неприятеля.

Оксфорд понимал эту опасность и по мере продвижения обдумывал наилучший план. Он помнил тот хаос, в который превратилась в тумане битва при Барнете, и намеревался принять самое наилучшее решение, прекрасно понимая при этом, что лучше не тот полководец, у которого есть план, а тот, кто правильно реагирует на представившиеся возможности. Продвигаясь вперед во втором ряду своего строя, окруженный рыцарями и крепкими пехотинцами, он заметил, что люди Норфолка начали спускаться со своего холма. Граф Оксфорд бросил взгляд направо и налево вдоль своего собственного строя. Люди его двигались в полном порядке, выставив перед собой жала копий. Его полк чуть-чуть, но не слишком опережал центральный полк Тюдоров, за которым, понимал Оксфорд, наступает фланг Риса ап Томаса, воинственного валлийца.

Граф с удовольствием отметил, что вражеский авангард отказался от того преимущества, которое предоставляла им возвышенность, хотя это и говорило об их уверенности в себе.

Строй солдат Норфолка рванулся вперед. Неторопливое и размеренное продвижение само собой превратилось в бег – задние напирали на передних, и те припускали еще быстрее, чтобы их не затоптали. Они находились в трех сотнях ярдов, когда Оксфорд рыкнул, обращаясь к стрелкам. Те пребывали в полной готовности, поглядывая на своего командующего и ожидая, когда он, наконец, проснется. Лучники короля Ричарда находились на холме, и стрелы их не могли долететь до полка Оксфорда. Мечта лучника – оказаться с полным колчаном и луком в руках перед наступающей шеренгой и перед собственным войском, чтобы было куда отступить, расстреляв все стрелы.

Защелкали тетивы… Накладывай новую стрелу и тяни. На таком коротком и к тому же сокращающемся расстоянии можно было особо не целиться, однако умение стрелка проявляется в той силе, с которой он снова и снова натягивает тетиву.

Люди Норфолка влетели в облако стрел. Но что было хуже, падающие валили тех, кто бежал за ними. На несколько мгновений воцарилось то самое побоище, что было при Азенкуре: кричащие, стонущие, умирающе люди ложились грядой, все выраставшей под трупами тех, кто по-прежнему старался перебраться через них.

Звук тетив постепенно стихал, и наконец оказалось, что все еще стреляет только какая-то дюжина лучников постарше, которые, прежде чем наложить стрелу, слюнили пальцы и прицеливались с неторопливой точностью. Стрелы их попадали в цель с невыразимой меткостью, и солдаты Йорка по-прежнему умирали в своем броске вперед. Однако самая страшная мясорубка закончилась, и стрелки побежали назад, пересмеиваясь и задирая остававшихся на месте солдат, которые с завистью смотрели на этих легко вооруженных людей, уже сделавших свое дело и оставивших на них остальную работу.

Шеренги Оксфорда снова ощетинились копьями. Многие из тех, кто спускался с холма, были только ранены стрелами, и они пошли вперед с торчащими из их тел древками. Наступление этих калек тоже было отражено. Люди графа орудовали копьями, пока те не переломались, а потом взяли в руки тесаки и топоры.

Оксфорд не имел представления о том, на сколько сотен его лучники сократили ряды королевского войска, но понимал, что продвижение наверх чревато такими же масштабными потерями в его собственных рядах. Тем не менее люди его положили хорошее начало. Кое-кому из тех, кто ретиво сбегал с горы, оказанный им прием не понравился настолько, что они отступали за холм, повесив со стыдом головы. Оксфорд, напротив, ощутил, как воспарила его гордость, когда бросил взгляд вдоль шеренг, надеясь, что Тюдоры заметили этот эпизод.

Герцог Норфок тоже сбегал с холма со своими людьми в опрометчивом натиске. Доспехи спасли его от тучи стрел, однако стрелы сорвали герб. На бедре у него виднелось кровавое пятно, но чья это была кровь, его собственная или нет, трудно было сказать. Когда Оксфорд увидел Норфолка, тот еще был на коне и отчаянно отбивался от наседавших на него солдат. Они мало что могли сделать против столь качественной брони, и герцогу удалось прорубить себе брешь. Видя герб, его люди сбегались к нему и скликали других, призывая их на защиту собственного сеньора.

Оксфорд принял решение. Он получил шанс вырвать само сердце из всего возглавляемого Норфолком крыла, и для этого нужно было проехать всего двадцать ярдов. Отправив гонца в центр к Тюдорам, он защелкнул забрало, извлек из ножен меч и пришпорил коня. Тот взвился на дыбы и забил копытами, что заставило его собственных людей разбежаться по сторонам.

Посмотрев в сторону, герцог Норфолк заметил приближавшегося к нему графа Оксфорда, одетый в металлическую попону конь которого сбивал с ног и расталкивал его собственных солдат. Норфолк был в полном доспехе, однако уже первый удар с грохотом выбросил его из седла. Конь дернулся в сторону, и на какое-то мгновение нога его застряла в стремени, однако кожаный ремень все-таки лопнул, и он рухнул на землю. Герцог упал неловко и сильно ударился, шлем его помялся и треснул. Один из шарниров, на которых держалось забрало, сломался, и он не мог видеть, как спешившийся Оксфорд стал наносить ему удар за ударом.

– Подожди! – яростным тоном выкрикнул Норфолк. Отступив на шаг, он дернул за забрало и переломил второй шарнир, хотя и не с первой попытки. Отбросив его в сторону, он выпрямился во весь рост и, задыхаясь, встал перед ожидавшим этого Оксфордом. Норфолк ощущал, как из дюжины порезов по телу текла кровь, лишая его силы.

Один из оставшихся на поле боя лучников как раз находился в дюжине шагов от рыцарей, зажав в руке две последних стрелы. Старина Билл задержался, чтобы посмотреть сражение двоих лордов, так как ему подумалось, что неплохо бы завалить благородного джентльмена из своего старого лука. Он не понял, почему граф Оксфорд перестал бить мечом по своему врагу, позволяя ему прийти в себя и отдышаться. Билл зажмурил один глаз и отправил свою предпоследнюю стрелу прямо в то место, где у герцога Норфолка должно было находиться забрало, – и радостно расхохотался, увидев, что посланный им снаряд влетел в нужное место, как пчелка в улей.

Прежде чем упасть, герцог на мгновение замер, и Старине Биллу хватило ума отвернуться и опустить руки, так как вопросительный взгляд Оксфорда уже скользил в его направлении. Последнюю свою стрелу Билл воткнул в землю в качестве жертвоприношения. Лучшего выстрела ему уже не сделать, и, как ни жаль, друзья-приятели все равно не поверят ему.

Сидя на вершине холма, король Ричард с безразличным выражением на лице наблюдал за тем, как пал герцог Норфолк и внушительная часть его авангарда завернула в обратную сторону, спасаясь от побоища и гибели. Сперва Норфолк потерял склон, потом своих людей и, наконец, жизнь. Этот факт избавлял Ричарда от необходимости казнить его после битвы, что было единственным положительным моментом во всей ситуации.

Король в задумчивости поскреб кожу возле уголка рта, постаравшись при этом потянуться той стороной спины, которая в тот день больше всего досаждала ему. Он знал, что даже без крыла Норфолка собранные им силы по-прежнему превосходят мятежников. На Амбион-хилл его окружала личная гвардия из пятнадцати сотен рыцарей и латников, закованных в блестящий светлый металл и сидящих на самых могучих конях, которые когда-либо были выведены человеком. Король хотел нанести удар всей этой мощью – просто для того, чтобы услышать грохот копыт. Мысль эта заставила его усмехнуться.

Однако, кроме них, у него был еще лорд Перси, граф Нортумберленд, стоявший на правом фланге с тремя тысячами людей, безмолвно ожидавших приказа под трепещущими над головами знаменами. Падение Норфолка не обескуражило их. Битву можно выиграть первым же натиском, однако она может идти долгим и болезненным чередом, затянувшись на целый день. Пусть левое его крыло разбито, зато правое готово перейти к действию. Ричард шевельнулся в седле и, напрягая глаза, посмотрел вдаль.

– Ну вот и всё, – шепнул он себе под нос. Брат Эдуард показал ему силу резерва, если воспользоваться им своевременно.

Тюдоры видели только ту часть его войска, которая располагалась на холме, и шли на лобовой удар. Однако на холме находилось не вся его армия. Король улыбнулся при виде этих блестящих железом рядов. Войско лорда Стэнли находилось примерно в двух милях от Тюдоров, и Ричард был уверен в том, что они даже не видят его. Сын Стэнли находился в руках монарха – в Лондоне. Так что лорд не подведет. Очень хорошо. Настало время развеять мечты Тюдоров.

Ричард поманил рукой герольда, и тот немедленно подъехал к королю на светлом меринке.

– Лорду Перси приказываю немедленно выступить, – произнес правитель. – Он должен вытеснить Риса ап Томаса с поля, а потом повернуть во фланг Тюдорам. Там я и встречусь с ним.

Молодой человек ускакал прочь, и Ричард невольно позавидовал его молодости и энтузиазму. Задувал холодный ветер, отчего спине короля становилось все хуже. Вечером придется хорошенько помокнуть, растереть спину маслом и выпить вина, чтобы уснуть. Если и впрямь получится уснуть, конечно…

Ричард выжидал, посматривая на равнину. Вся армия Тюдоров была слишком мала, чтобы представлять собой угрозу. У них насчитывалось никак не больше шести тысяч, но столько же тысяч людей Ричарда сейчас заходили им во фланг. Ему оставалось только жалеть о том, что брат Эдуард, а может быть, даже и отец не может сейчас увидеть эту картину.

Внизу на равнине от центра противника отделилась небольшая группа числом не более пятидесяти человек. Внимание Ричарда немедленно обратилось к ним. Всадники эти ехали под знаменами Тюдоров, и по коже короля побежал холодок, потому что ехали они прямо в сторону войска лорда Стэнли. Или он чего-то не понял, или его предали.

Охваченный внезапно налетевшей паникой, король посмотрел вбок. Крыло Нортумберленда не сдвинулось ни на дюйм, хотя граф Перси не мог не получить его приказ. Тем не менее все они, конные и пешие, стояли на месте, ветер полоскал их флаг, и ни одно лицо не повернулось к нему: все смотрели на то, что происходило на равнине.

Ричард выругался. Он сидел на рослом боевом коне впереди полутора тысяч латных рыцарей, располагая таким образом железной булавой, куда более сильной, чем все, кто находился сейчас на поле. Монарх крикнул направо и налево своим капитанам, чтобы те передали дальше приказ:

– Сомкнуться вокруг короля! Идем на центр Тюдоров. Приготовиться!

Он с закрытыми глазами слышал, как они повторили приказ и как всадники подобрали поводья и выставили вперед пики. Заржали и затопали кони, однако правое крыло лорда Перси в полном безмолвии оставалось на месте. Проклиная их, Ричард пришпорил коня, извлек свой меч и указал им на небольшую группу, ехавшую вдоль рядов армии Тюдоров. Он сомнет их прежде, чем они доберутся до лорда Стэнли. Поведя плечами, король пригнулся к седлу, позволив коню набрать скорость на ровном склоне и перейти на кентер. С такой целью он и выбирал этот холм… Ричард любил скорость.

Пятнадцать сотен латной конницы мчались со склона на вдруг растерявшийся и сразу же остановившийся на месте центр войска Тюдоров. Никому из них еще не доводилось видеть подобное зрелище, одного грохота копыт было достаточно, чтобы замереть на месте. Французы и валлийцы равным образом заранее прогибались перед железным валом, с жуткой скоростью приближавшимся к ним. Они выставили вперед копья и вбили в землю щиты, чтобы укрыться за ними, однако в их рядах ощущалась тревога. Оказавшись перед строем своей армии, Генри и его дядя обратились лицом к орде, хлынувшей с холма. В том, куда метит Йорк, не могло быть никакого сомнения… Сам король Ричард скакал впереди – в сюркоте, разделенном на красную, золотую и лазоревую четверти. У Джаспера пересохло во рту от страха. Генри же остановился и подозвал к себе самых рослых мужчин со щитами, чтобы те приняли на себя первый удар. Они не могли уже успеть к войску Стэнли.

Тюдоры ожидали, но во время этого ожидания находящееся за их спинами войско пошло вперед. Генри и его дядя находились перед своей армией, однако капитаны и сержанты одним внезапным движением сдвинули шеренги вперед, и строй поглотил их. Солдаты уперли щиты и закрыли глаза в ожидании удара, которого им заведомо было не выдержать. Длинные пики взломают шеренги, и тяжеленные кони на полном скаку разрушат строй.

Глубоко вздохнув, Генри достал свой меч. Стоявший перед ним солдат высоко поднял знамя Тюдоров, хотя это означало, что он не сможет воспользоваться оружием в порыве безумной отваги. По правую руку от Генри башней возвышался огромный рыцарь, сэр Джон Чейни. Кивнув и подмигнув молодому Тюдору, он опустил забрало и повернулся лицом к валу накатывающей на них конницы, из-под копыт которой дождем рассыпались комья земли.

Король Ричард был впереди, за первым рядом своих всадников: он скакал в окружении рыцарей, до изнеможения погонявших коней, чтобы остаться впереди него. На какое-то время сам мир будто помчался вперед, словно взбесившись, хотя Генри прекрасно видел все, что происходило вокруг. Он не дергался и не отворачивал голову, когда люди вокруг него словно становились плоскими силуэтами, исчезавшими в воздухе после полученного жестокого удара. Копья били в железные попоны на конях, и те, сделав шаг-другой, валились на сломанных ногах, давя людей. Мощь и скорость напора вздымалась кровавой волной, пропитанной увечьем и смертью, и грохот битвы заполнил Босвортское поле.

33

Ричард видел, как только что трепетавшее над головой знамя Тюдоров упало, словно подкошенное. Вместе со своими рыцарями он растоптал первые шеренги врага. Несколько коней упали, несколько его рыцарей оказались пронзены копьями или обезоружены, однако остальные глубоко проникли в ряды среднего полка Тюдоров, в котором были собраны самые сильные рыцари.

Король уже видел возглавлявшего их человека, остававшегося неподвижным, как статуя, в то время как окружающие отчаянно сражались, чтобы сохранить его жизнь. Полный возмутительного спокойствия Генри Тюдор восседал посреди вихря смертей, вертевшегося вокруг него на расстоянии протянутой руки. Последний в своем роду…

Ричард пришпорил коня, зажатого среди пехоты Тюдоров, и яростно рубанул кого-то из теснившихся к его стременам. Тот рухнул под копыта его коня, и когда монарх вновь посмотрел на своего врага, он увидел, что путь к Генри Тюдору ему преграждает сидящий на невероятно крупном коне огромный рыцарь, широкий, как дверь в амбар. Забрало великана было поднято, и Ричард понял, что он ожидает удара в это слабое место. Глаза рыцаря поблескивали удовольствием от перспективы сразиться с самим королем: он ждал и был готов к бою. Сэр Джон Чейни обладал преимуществом в росте и ширине почти над каждым соперником, которого мог встретить на поле боя. Однако Ричард прошел школу боев с братом Эдуардом и больше, чем кто-либо другой на всем свете, знал сильные и слабые места этих быков в железной броне.

Вокруг продолжали сражаться, и обоим противникам приходилось следить за тем, чтобы не пропустить случайный удар копьем или булавой. Исход сражения столь же зависит от удачи, сколько и от верности и силы… Можно просто поскользнуться на чьих-то кишках.

– Убирайся с моего пути! – рявкнул Ричард, обратившись к сэру Джону.

И когда рослый рыцарь начал отвечать, король ударил по его держащей меч руке, чтобы разоружить противника. Удар оказался точным – сэр Джон ругнулся и пробормотал что-то невнятное, однако не выронил меч и нанес укол, стремясь попасть между пластинами, защищавшими бедро и пах Ричарда. Кони их уже стояли бок о бок, и рослый рыцарь перекрывал поле зрения короля. Отбив в сторону его меч, Ричард ткнул ему латной перчаткой с растопыренными пальцами прямо в открытый шлем. Три железных пальца зацепили плоть, и сэр Джон Чейни взвыл от боли. Гигант в панике взмахнул руками, пытаясь проморгаться. Меч его ударил коня Ричарда по голове, оставил ужасную рану, от которой животное пошатнулось.

Король уклонился от удара и сам со всей силы рубанул рыцаря по шлему. Удар лишил Чейни сознания, и он мешком вывалился из седла на землю.

Битва бурей кружила вокруг, но Ричард чувствовал, что его конь нетвердо стоит на ногах. Он торопливо спешился – и вовремя: конь, фыркая кровью, упал на колени. Правитель громогласно призвал к себе своих рыцарей, моля Бога о том, чтобы его сторонники обратили на него внимание прежде, чем это сделают солдаты Генри Тюдора. Оказавшись в центре схватки, он утратил представление о ходе битвы и остался один посреди собственных людей, сражавшихся вокруг него.

Чуть поодаль, заметил Ричард, по-прежнему стояли знамена лорда Стэнли, колыхавшиеся над головами пеших и конных. Это сулило кое-какую надежду. Однако на холме над ним оставались в неподвижности шеренги Перси. И монарх помолился о том, чтобы выжить – и получить возможность в полной мере отомстить им всем.

– Король! – услышал Ричард. – Вот он! Смотри!

Повернувшись на голос, он обнаружил перед собой двух рыцарей с гербами Ланкастеров. Охваченный гневом, правитель одним ударом отбил в сторону оба меча. Ему нужен был конь… какой угодно, чтобы он только унес его от этих жалких шутов с их смешными клинками, от этой грязи, хлюпавшей под ногами. Ричард увернулся, пользуясь своим доспехом, словно оружием, стараясь причинить ущерб врагам всем железом, что было на нем.

Среди обступивших его сторонников Ланкастера не было таких громадин, как недавний рыцарь, однако их было много, и все они были в доспехах, что не позволяло нанести смертельный удар. Кольцо врагов все сужалось. К счастью, король не ощущал боли в плече, что давало некоторое облегчение, однако он понимал, что устает. Один из нападавших на него рыцарей поскользнулся и взвыл от боли в перебитой ноге. Вторым ударом Ричард снес с его головы шлем и опрокинул противника на спину.

Он запыхался и дышал уже так громко, что не слышал того, что происходило за его спиной. Сквозь щель в забрале Ричард видел немногое – и повернулся на месте, рассекая мечом воздух, окруженный врагами. Он уже не мог видеть, где сейчас находится Тюдор, а его панцирная конница, похоже, продвинулась еще дальше, оставив своего короля одного в этом хаосе. Оставалось только молиться о том, чтобы лорд Стэнли, наконец, ударил Тюдорам во фланг и спас его. Это была последняя искра надежды в жизни Ричарда. Он не слышал, как сзади к нему подобрался солдат с полэксом в руках и с широким замахом обрушил оружие на основание его черепа, раскроив кость. Глаза Ричарда закатились, и он упал на землю уже мертвым. Дюжина солдат обступила павшего, рубя и протыкая тело убитого короля.

* * *

Несколько запыхавшись, забрызганный грязью и в помятом доспехе, Генри Тюдор проехал последнюю сотню ярдов, отделявших его от войска, пришедшего с лордом Стэнли. Он был рад оставить за своей спиной кровавое побоище, свидетелем которого ему довелось быть.

Шесть тысяч свежих бойцов с мрачным интересом взирали на крутящийся впереди них кровавый водоворот, понимая, что в любой момент им могут приказать идти вперед, в самую гущу боя.

Лорд Стэнли выехал навстречу Тюдору на лоснящейся гнедой кобыле. Он был в панцире, но без шлема, поскольку предпочитал дышать свежим воздухом, пока не было никакой непосредственной опасности. Длинная борода спускалась на его сюркот едва ли не до пупа, ехавший рядом рыцарь держал его знамя, а еще двое рыцарей ехали позади, держа оружие на изготовку на случай предательства. Джаспер и Генри переглянулись.

– Добро пожаловать домой, – проговорил Томас Стэнли. – Ваша мать, Генри, велела передать, что любит вас.

– Благодарю вас, милорд. Признаете ли вы мое главенство? – спросил молодой Тюдор.

Лорд Стэнли склонил голову:

– Да, Генри, я уже клялся в этом. Вам известно, что король Ричард держит моего сына в заточении?

Джаспер заметил, как замер его племянник, и сердце его екнуло. Генри задумался на мгновение, а потом обратился к своему отчиму:

– Не связываете ли вы верность мне с каким-то условием, лорд Стэнли? Или вы встанете на мою сторону только в том случае, если я спасу из заточения вашего сына?

Томас молча посмотрел на молодого Тюдора, а потом покачал головой:

– Нет. Я уже присягал вам вне зависимости от обстоятельств. У меня есть и другие сыновья.

Генри напряженно улыбнулся:

– Правильный ответ, лорд Стэнли. Однако, если это в моей власти, я позабочусь о том, чтобы ваш сын благополучно вернулся к вам.

– Благодарю вас, милорд, – проговорил Стэнли, моргнув.

– А теперь ведите нас в бой, – сказал Генри, вместе с Джаспером разворачивая коней.

Шеренга лорда Стэнли сошла с места. Солдаты на ходу перехватывали поудобнее мечи и топоры. По рядам прокатился боевой клич, и рыцари короля Ричарда невольно оглянулись.

Панцирная конница, сошедшая с холма, уже была порядком потрепана за счет численного преимущества Тюдоров. Не имея поддержки от правого крыла лорда Перси, они попали под плотный нажим с самого начала последней отчаянной попытки короля Ричарда лишить войско Тюдоров его сердца. При виде наступавшей на них шеститысячной рати Стэнли многие из них бросились наутек или побросали оружие. Некоторым позволили сдаться.

Они обнаружили изуродованное тело Ричарда в дюжину раз пронзенном панцире. На шлеме его была прикреплена золотая диадема – простое кольцо, причем одна из удерживавших его лапок была отбита, так что оно съехало набок. Один из рыцарей дернул ее и выронил, так что она откатилась под затоптанный куст. Сэр Уильям Стэнли подцепил ее копьем и поднял – так чтобы диадема съехала на его руку.

Они подъехали с диадемой к Генри Тюдору и лорду Томасу Стэнли. Младший из Стэнли передал помятое золотое кольцо своему брату, а тот принял эту простую корону и возложил ее на длинные волосы Генри. Дядя нового короля первым преклонил перед ним колени с полными слез глазами. Солдаты громогласно вознесли хвалу именам Тюдоров и Ланкастеров.

Эпилог

Посмотрев в сторону Вестминстерского аббатства, Джаспер Тюдор судорожно сглотнул. Зал был освещен невероятным множеством свечей и настолько переполнен народом, что в этом просторном и высоком помещении стало жарко. Ощутив, как струйка пота скатилась по его шее, он подумал, можно ли в такой ситуации передать корону Англии стоящему рядом слуге.

Ощутив рядом с собой запах фиалок, Тюдор повернул голову и тут же почувствовал прикосновение к коже чьих-то прохладных пальцев. Воротник на его шее оказался таким тесным и высоким, что посмотреть вниз было практически невозможно, и все же он улыбнулся, угадав, что это Маргарет Бофорт, пристав на цыпочки, промакнула его кожу.

– Благодарю вас, – прошептал Джаспер.

Он еще помнил ту юную девушку, которой она была так много лет назад, когда весь мир пылал вокруг нее, и в мире этом у нее не было ни одного друга. Тогда ему казалось, что он спас этот зеленый росток, подыскав ей новый дом и мужа. Однако Маргарет пережила и его брата Эдмунда, и своего второго супруга, а потом еще и нашла третьего. Этот человек, Томас Стэнли, стал графом. В этот самый момент он стоял меньше чем в сорока ярдах от пожилого Тюдора, возложив меч Короны[44] на широкое плечо. Джасперу оставалось только удивляться, как удачно сумела устроить свою жизнь Маргарет.

– Благодарю вас за заботу о моем сыне, ваша милость, – негромко ответила леди Бофорт.

Старший Тюдор улыбнулся, все еще радуясь своему новому титулу. Выходило, что дядя короля имел право стать герцогом Бедфордом. Теперь он может забыть про нужду и голод. Джаспер побывал в пембрукском замке и обнаружил его в запустении – все изысканные гобелены были увезены прочь. Он еще не решил, стоит ли восстанавливать замок.

– Все эти годы вы поддерживали надежду в его сердце, – проговорил Джаспер, поворачиваясь к Маргарет, – своими письмами.

В центре переполненного зала собор епископов возлагал благословляющие руки на Генри Тюдора. Там были епископ Бата и Уэллса, а также Мортон, епископ Или, возвращенный из опалы, чтобы помочь престарелому архиепископу Буршье отправлять службу.

– A я надеюсь, Джаспер, теперь наконец познакомиться с ним, – сказала мать нового короля. – Теперь у меня есть для этого время. В Англии, наконец, после всех бед воцарился мир, и дай Бог, чтобы надолго.

Тюдор посмотрел вдоль зала, ожидая того мгновения, когда его призовут выполнять свою роль. Сегодняшняя корона отличалась от той, которую его племянник носил на Босвортском поле. Люди приветствовали его, однако этот простой обруч никак не годился для коронации. Корона, которую держал в своих руках Джаспер, блистала жемчугами и рубинами, усыпавшими золотые кресты. Она покоилась на бархатной подушке и представляла собой истинное произведение искусства, сработанное златокузнецами и эмальерами. В руках Джаспера корона казалась слишком тяжелой, куда более тяжелой, чем пошедший на нее металл.

Дядя короля посмотрел на ковровую дорожку, уходящую от него к алтарю между рядами сидящих леди и лордов, понимая, что, если он вдруг споткнется и упадет, они запомнят лишь это мгновение, и никакое другое.

– Мир, миледи, в известном смысле бывает и от усталости, – заметил он. – На мой взгляд, тридцать лет войны утомили всех.

– Разве может быть по-другому, Джаспер? Так или иначе, мы еще устроим и великолепную свадьбу… женим моего сына на Элизабет Йоркской. Ее мать, на мой взгляд… женщина практичная. Она потеряла во всей этой войне больше, чем кто-либо другой. И я надеюсь, что благополучный брак ее дочери с Генри дарует мир и ей. В конце концов, никаких других претендентов больше не осталось. Мой сын – последний из Ланкастеров, а Элизабет – наследница Йорков.

– О, ваш сын воплощает в себе не только наследие Ланкастеров, – ответил Джаспер. – К моему удивлению, он сумел повести за собой людей. Он – король-джентльмен и король-ученый. Но кроме того, он Тюдор, миледи, и теперь учредит собственную династию. И это справедливо. В конце концов, он еще и Ddraig Goch, Красный Дракон; и может быть – только может быть, – к тому же и Mab Darogan.

– Избранник Судьбы? – переспросила Маргарет, напоминая тем самым о том, что не забыла годы, проведенные среди валлийцев. – Конечно же, Джаспер. Он победил. И в конце концов, важна именно победа.

Старший Тюдор уже собирался повернуться к ней с какими-то словами, но она легким движением оттолкнула его, и Джаспер заметил сотни обращенных к нему лиц.

Глотнув, он сделал первый шаг по дорожке, направляясь с короной в руках к молодому королю.

Исторический комментарий

Генри Тюдор родился в замке Пембрук в 1457 году. Его родила тринадцатилетняя Маргарет Бофорт. Его отец, Эдмунд Тюдор, граф Ричмонд, умер от чумы, находясь в плену у врагов-йоркистов, а его дядя, Джаспер Тюдор, помог Маргарет найти нового мужа в лице сэра Генри Стаффорда, которого она тоже пережила и вышла замуж за лорда Томаса Стэнли, впоследствии ставшего графом Дерби. Интересно отметить, что если мать Генри была стопроцентной англичанкой, то его отец являлся на одну половину валлийцем, а на вторую – французом и был рожден в Хартфордшире. Однако у Генри Тюдора были все основания претендовать на роль Mab Darogan, давно предреченного «Избранника Судьбы», валлийца, который будет править Англией.

Когда Генри было четырнадцать лет, Джаспер Тюдор приплыл за ним из Франции, чтобы забрать племянника с собой. Нам неведомо, воспользовались ли они при этом огромной пещерой, существующей под Пембрукским замком, однако подобная подробность великолепно укладывается в сюжет. Также верно, что под городком Тенби, расположенным в дюжине миль к востоку от Пембрука, до сих пор существуют туннели, и, согласно местной легенде, в них Генри и его дядя укрывались от преследовавших их солдат, прежде чем сумели добежать до ожидавшей их лодки и скрыться.

Уорик и Джордж, герцог Кларенс, приплыли с большим войском из Франции и высадились в Англии в сентябре 1470 года, после чего быстрым маршем пошли на Лондон, где выпустили короля Генриха VI из Тауэра и воостановили его в качестве главы дома Ланкастеров.

Действиями подобного рода Уорик заслужил прозвище Делателя королей.

Им чрезвычайно повезло в том, что Эдуард Йорк значительно облегчил для них этот поход. Действительно, в этот момент он находился на севере, а его жена Элизабет должна была вскорости родить ребенка. Хорошо известно, что Эдуард был большим любителем поесть и выпить и к тому же страстным охотником. Тем не менее эти недели скрывают в себе некоторую тайну. Король, столь решительно действовавший перед Таутоном и во время него, был захвачен врасплох с горсткой людей и зажат между армией, пришедшей с севера, и войском Уорика, торопливо продвигавшимся с юга. Граф Уорик тем временем собрал от двадцати до тридцати тысяч войска сторонников реставрации дома Ланкастеров.

Эдуард остановился у Ноттингема и разослал зов по окрестностям – но к нему пришло всего три тысячи человек. Харизматический и победоносный при Таутоне вождь был вычеркнут из истории. Чтобы распространить такую весть по стране в век, не располагающий средствами массовой коммуникации, необходимо было располагать запасом кожи на подметки и сотнями волонтеров. Ланкастер возвратился на престол. Вернулась прежняя династия, а дом Йорков был обречен на падение.

Оказавшись в невероятном численном меньшинстве, Эдуард бросился к берегу с горсткой людей, среди которых был и его брат Ричард. Подобный вариант был заранее просчитан, и его корабль едва не перехватили на море. У Эдуарда не было с собой никаких денег, и король Англии действительно был вынужден расплатиться с капитаном корабля собственным камзолом. И он сделал это с улыбкой, хотя то мгновение было исполнено для него особой горечи. Если ранее в бесперспективное изгнание он отправил Уорика, то теперь ситуация переменилась на обратную.

Тем не менее король Эдуард IV был чрезвычайно целеустремленным и решительным человеком. И он вернулся в Англию в прежней силе и блеске. Ему уже случалось решать неразрешимые задачи – и побеждать – в снегах Таутона. По сути дела, он был одним из величайших полководцев среди английских королей.

Все, кто успел пропитаться романтическим восприятием короля Ричарда III, на мой взгляд, должны благодарить за это Шекспира, который самозабвенно лепил из него горбатого злодея. Если вычесть Шекспира, Ричард Плантагенет провел на престоле всего два года, и его правление заслуживает всего нескольких строчек в примечании к правлению старшего брата. Никто из современников не оставил нам воспоминаний о физическом дефекте Ричарда, хотя теперь мы точно знаем, что таковой существовал и спина его была деформирована. Его жизнь действительно сопровождалась непрестанной болью, но таковой была участь многих активных бойцов. Не существует никаких указаний на то, что Ричард когда-либо нуждался в особом панцире для поднятого плеча. Средневековые мечники, как и римские солдаты до них, безусловно, обладали гипертрофированной мускулатурой правой руки. Один из моих школьных приятелей отказался от карьеры профессионального фехтовальщика из-за того, что благодаря постоянным упражнениям его правое плечо и рука стали превращаться в груду мышц – и это при фехтовании легким спортивным клинком. Сравним его опыт с опытом средневекового мечника, орудовавшего клинком куда более широким и длинным – трех и даже более футов – в тех условиях, когда сила и выносливость определяли разницу между победой и унизительной смертью.

Ричард вышел на поле боя в 1485 году. Вышел, уже зная, что его жена и сын мертвы и у него нет больше наследника. Не могу не припомнить то место из «Макбета», действие 5, сцена 3, когда король требует принести его доспех. Король Ричард понимал, что, если он погибнет, мужская линия его дома пресечется, и тем не менее вышел на поле. Он был храбр до конца. Дай Бог нам всем такую отвагу!

Герцог Бургундский, Карл Смелый (или Charles le Téméraire – какое звонкое имя!), первоначально не намеревался поддерживать изгнанных братьев Йорков. Он слишком хорошо представлял всю мощь короля Людовика XI Французского. Однако Луи и граф Уорик в первые месяцы 1471 года открыто готовили крупное вторжение из Кале на земли Бургундии, заставив тем самым герцога Карла поддержать их главных врагов тридцатью шестью кораблями и примерно двенадцатью сотнями солдат, среди которых были и англичане. Флагманский корабль, на котором находились Эдуард и его брат, носил имя «Антоний», однако я переделал его в «Марка Антония», благородного римлянина, сторонника Цезаря. Для герцога Карла поступок был чрезвычайно рискованным: он отдавал такое войско в тот момент, когда оно больше всего было необходимо ему самому.

Примечание: «Placebo Domino in regione vivorum», «Порадую Господа в стране живых» – это строка из первой ектеньи погребальной службы XV века. Некоторые из скорбящих имели целью только поесть, и выражение «певцы Placebo» было оскорбительным уже в 1470 году. Чосер в своих «Рассказах» за век до описываемых событий воспользовался им как определением для ложных скорбящих, добивающихся своей выгоды нечестным путем. Происхождение этого слова, с моей точки зрения, настолько увлекательно, что я упомянул его здесь отдельно.

Эдуард сначала высадился у Кромера, в Норфолке, однако узнал там только то, что герцог Норфолк находится в заточении, а против него с войском стоит граф Оксфорд. Высаживаться с войском было немыслимо, и поэтому они с братом решили совершить высадку в Рейвенспёре, находившемся в устье реки Хамбер, возле Халла, и не столь уж далеко от города Йорка – точно в том самом месте, где за семьдесят два года до этого высадился Генри Болингброк, чтобы низложить Ричарда II.

Поход Эдуарда начался с неудачи: Халл отказался открыть перед ним ворота, после чего беглого короля впустили в Йорк с горсткой людей. Продвижение его было медленным и стесненным, особенно возле замка Сандал. Сейчас никто не в состоянии сказать, по какой причине Джон Невилл, лорд Монтегю, не решился выступить против него из замка Понтефракт, однако он не сделал этого, утратив таким образом шанс растоптать вторжение йоркистов в самом зародыше.

Тем временем Эдуард и Ричард продолжали собирать к себе людей, и в их распоряжении в итоге оказалось шесть-восемь тысяч солдат, так что их войско по-прежнему огромным образом уступало в численности армии Уорика.

Лорд Гастингс на самом деле принадлежал к числу тех немногих, кто сопровождал Эдуарда во Фландрию. Я написал, что он присоединился к Эдуарду в Лестере, потому что хотел показать, как к нему приходили по одному знатные люди: лавина начиналась с немногих, но, возникнув, уже не могла остановиться.

Даже по прошествии пяти веков Ричард Уорик остается занимательнейшим персонажем. Сомневаюсь в том, что мне удалось должным образом охарактеризовать его, ибо это была воистину сложная личность. Нельзя отрицать его дипломатические способности. Только для того, чтобы выжить и благоденствовать на переднем краю Войны Роз, он должен был обладать тонким суждением в личных вопросах. Он явным образом полагался на верность членов собственной семьи и надеялся встретить ее в других людях. Он восстал против Эдуарда, только когда молодой король сделал все возможное, чтобы оттолкнуть его от себя рядом последовательных атак на клан Невиллов. Уорик был предан двум поколениям Йорков. Его отвергли, и результатом стала национальная трагедия. Часть вины, безусловно, принадлежит Элизабет Вудвилл, хотя определенная ее доля лежит и на Эдуарде IV.

На бранном поле граф Уорик, увы, не проявлял нужных для его роли талантов. Он проиграл вторую битву при Сент-Олбансе, когда армия Маргариты Анжуйской обошла его оборонительные сооружения и ударила ему в тыл. Далее Уорик допустил монументальную ошибку, когда, не имея конкретного плана, захватил и удерживал в плену Эдуарда, но в итоге был вынужден освободить мстительного и злопамятного короля. А потом не сумел предотвратить бегство Эдуарда и Ричарда в Бургундию.

Действительно, Уорик не стал вступать в сражение с армией Йорков у Ковентри, несмотря на значительное численное преимущество и выгодную позицию. Конечно, хорошо быть умным задним числом, однако при Ковентри действительно произошло нечто странное. Я подозреваю, что граф Уорик, увидев на поле Эдуарда IV и Ричарда Глостера, пожалел о своем выборе – и нерешительность на какое-то время остановила его руку. С практической точки зрения Йорки были окружены: Монтегю шел следом за ними, граф Оксфорд находился на востоке со своим войском, а двадцать или более тысяч солдат находились в Ковентри или около этого города. Перейдя в наступление, Ричард Уорик завершил бы Войну Роз.

Однако Ричард Глостер был подопечным Уорика, а Эдуарда Невилл знал с мальчишеских лет и, кроме того, стоял рядом с ним в битве при Таутоне, сопровождавшейся таким разгулом жестокости, который навсегда врезался в память всех, кто выжил в ней. К тому же, быть может, по странному совпадению, Уорик, Эдуард IV, Глостер, Кларенс и Монтегю являлись кавалерами ордена Подвязки – тема эта заслуживает особого внимания.

Мы никогда не сумеем выяснить, что именно творилось в голове Уорика в начале апреля 1471 года. Через несколько дней он погиб в битве при Барнете. Бесспорно, Ричард Уорик не был великим военным тактиком, однако при Ковентри он и не нуждался в какой-либо тактике. Йорки были у него в руках, и он позволил им уйти. Человек, сражавшийся рядом с Эдуардом при Таутоне, не может быть трусом, но только трусость может быть альтернативным объяснением его поступка.

Примечание: Джордж Кларенс действительно перешел на сторону братьев, изменив своему тестю. Эдуард, Ричард и Джордж встретились на дороге в Банбери, где состоялся «честный, добрый и полюбовный разговор между ними», результатов которого хватило на какое-то время.

Долгое время смерть Кларенса, утопленного «в бочке с мальвазией», являлась одним из излюбленных английской классической школой примеров назидательной смерти, наряду с кончиной Генриха I, объевшегося то ли миног, то ли угрей, или Нельсона, погибшего при Трафальгаре. Не знаю, можно ли в наше время оставаться уверенным в подобном исходе, но надеюсь на это. Подобные истории в своей совокупности образуют культуру и могут оказаться много более значимыми, чем кажется сейчас нам.

Примечание к битве при Барнете: перед Пасхой 1471 года Лондон сделался местом сбора сил Йорков. Численные оценки всегда сомнительны, однако все источники сходятся на том, что Эдуард располагал очень небольшой армией, примерно семью-двенадцатью тысячами человек. Как правило, считают, что войско Уорика количественно превосходило его армию как минимум в три раза. Эдуард не мог рассчитывать на удачный исход будущего сражения, поэтому решение оставить укрепленный город и идти искать счастья в поле было с его стороны чем-то вроде безумия. Однако с ним находились его братья, и все они были молоды. Вполне возможно, что они как бы подталкивали друг друга, и это могло легко привести к несчастью. Тем не менее Эдуард уже был известен как победитель при Таутоне и в таковом качестве успел сделаться полумифической фигурой. В свои двадцать восемь, вернув себе физическую форму, он сделался ужасающей фигурой на поле боя, и присутствие его в плане морали стоило тысяч бойцов. И, как и Генрих V, сражавшийся при Азенкуре, Эдуард продолжил традицию королей-воинов – и высочайших ставок в бою.

В наше время Барнет является частью Лондона, а в 1471 году он представлял собой городок на Лондонской дороге, находившийся примерно в восьми милях от Тауэра и со всех сторон окруженный открытой местностью. Ни Уорик, ни Эдуард IV не выбрали бы его в качестве места для сражения. Но случилось так, что именно здесь они столкнулись лоб в лоб и что именно здесь был, наконец, убит Уорик – на этом месте окончилась в сражении его великая и бурная жизнь. Не один раз он выбирал, кого из королей предпочесть, и оба они, Эдуард и Генрих, какое-то время находились в его личной власти. Граф Уорик принимал как великие, так и катастрофические решения, однако он и в самом деле простил Маргариту Анжуйскую и потрудился ради реставрации Ланкастера на троне, стараясь загладить последствия собственных ошибок. И я подозреваю, что при всех своих недостатках он действительно был великим человеком.

Надеюсь, что прочитанная мною литература позволила мне с достаточной точностью описать сражение при Барнете. Эдуард действительно подошел под покровом тьмы, и его войско расположилось слишком близко к порядкам Уорика, так что огонь артиллерии графа не мог причинить йоркистам никакого вреда.

Верно также, что Эдуард перешел в наступление между четырьмя и пятью часами пасхального утра, и густой туман не позволил ему увидеть расположение войск. Его правое крыло оказалось выдвинутым вперед, а левое – оттянутым назад, и все десятки тысяч сражающихся мужчин вращались вокруг Эдуарда, как вокруг оси колеса. Сражавшийся на стороне Уорика Оксфорд опрокинул левое крыло Йорка и погнал его назад, к городу Барнету. Возвращение его на поле брани произвело хаос, тем более что его личный герб, звезда с лучами, очень напоминал пламенеющее солнце короля Эдуарда. Среди сторонников Ланкастеров раздались крики об измене, и люди запаниковали.

Эдуард воспользовался ситуацией, когда погиб брат Ричарда Уорика Монтегю, что вызвало катастрофу в центре, поглотившую и Уорика. Так бесславно завершилась необычайная жизнь этого человека. Тела обоих братьев Невиллов действительно были выставлены в Лондоне на всеобщее обозрение, и Эдуард действительно не стал приказывать рубить их на части, как было в то время принято, а велел передать их семье, которая захоронила обоих в Бишемском аббатстве.

Королева Маргарита Анжуйская и ее сын, Эдуард Ланкастер, принц Уэльский, действительно высадились на берегу Англии после десятилетнего пребывания во Франции в тот же самый день, когда был убит в бою Уорик. Они отплыли из Франции за неделю до этого дня, однако корабль носили по волнам шторма.

Нетрудно представить себе все отчаяние, которое овладело Маргарет, когда она узнала о падении Уорика. Однако королева позволила Эдмунду Бофорту, лорду Сомерсету, уговорить себя не отступать. Он знал юг Англии и мог помочь ей собрать большое войско в последней ее попытке вернуть престол.

Король Эдуард разослал собственных агентов, чтобы набрать свежее войско, компенсирующее внушительные потери, которые его армия понесла под Барнетом. Единственная сложность заключалась в том, что он не знал, куда нанесет удар Маргарет, и ему пришлось преследовать ее войско на большом расстоянии. Эдуард знал, что однажды она уже опиралась на Уэльс, и потому заподозрил, что жена Генриха снова пойдет на север, к реке Северн, и переправится через нее в Уэльс где-нибудь возле Глостера или Тьюксбери.

Войско Маргарет вошло в Бристоль и нашло там самый теплый прием. Ей предоставили пополнение, деньги и снаряжение, в том числе пушки.

Эдуард выбрал хорошую позицию и приготовился к бою, но получил известие о том, что Маргарет уклонилась от сражения и пошла дальше. Так что ему снова пришлось догонять.

Направляясь в Уэльс, король послал вперед гонцов, так что Глостер и находящийся в городе мост через Северн остались недоступными для Маргарет – в точности так, как несколько недель назад ворота Халла оказались закрытыми перед ним. Лорды и армия Маргариты Анжуйской были вынуждены идти к следующей большой переправе, броду у Тьюксбери. Они пришли туда, совершив переход в двадцать шесть миль. Войску Эдуарда пришлось пройти форсированным маршем тридцать шесть миль, чтобы первым оказаться у переправы. Обе армии были утомлены, однако Эдуард твердо намеревался расплатиться за все перенесенные им унижения.

Переправляться через реку у Тьюксбери ночью было нельзя, а кроме того, этому мешала расположившаяся поблизости и готовая к бою вражеская армия. Ланкастеры вынуждены были принять почти равный бой.

Эдуард не может претендовать на какие-то тактические откровения в битве при Тьюксбери. Он придержал в резерве две сотни копейщиков, и они принесли пользу, однако решившим исход сражения фактом стал устроенный Глостером обстрел позиции герцога Сомерсета, потерявшего в Войне Роз старшего брата и отца. Тот ответил на обстрел яростным броском вниз по склону, потеряв преимущество, которое предоставляла ему позиция. В результате находившиеся в центре войска Эдуарда смогли по частям взломать позицию Ланкастеров. Предание сохранило нам память о том, что сам Сомерсет сумел вернуться на холм и убил своего союзника, барона Уэнлока, за то, что тот не сумел поддержать его.

Принц Эдуард был убит, когда центр армии Йорка проломил центр его армии, забрав с собой последние надежды Ланкастеров и, по сути дела, закончив этим самым войну.

Во второй части романа я перепрыгнул из 1471 года в 1482-й, но не потому, что между этими датами не происходило значительных событий. Особенный интерес среди таковых представляют собой вторжения французов и шотландцев. Однако я сосредоточил свое внимание на Войне Роз как на едином целом. Действительно, в каком-то отношении история этой войны представляет собой историю Эдуарда IV, однако она является также повестью жизни Маргариты Анжуйской, а кроме того, Йорков и Ланкастеров в целом.

Тем, кто интересуется ярким жизнеописанием этого наполовину забытого короля, я рекомендую прочесть книгу «Эдуард IV» Карла Росса («Edward IV» by Carl Ross), где можно найти подробности, показавшиеся мне неуместными в моем романе. Рекомендую также книгу «Ричард III» Пола Мюррея Кендолла («Richard the Third» by Paul Murray Kendall). Обе книги занимательны и полны деталей, на которые у меня просто не хватило места. Например, Кендолл упоминает, что при миропомазании на коронации Ричард и его жена Анна должны были раздеться до пояса. Эта подробность не только ставит вопрос о том, как воспринималась в то время женская нагота, но и подкрепляет тот факт, что никто из современников не упоминает о том, что у Ричарда был горб. Как я уже упоминал, он был знаменитым фехтовальщиком, и его обнаженный торс не вызывал у свидетелей никакого интереса. Я полагаю, что он имел несколько неправильное телосложение, и одно плечо его было выше другого – о чем свидетельствуют следы сколиоза на его скелете, – однако подобная масса мускулатуры была столь же характерна для средневекового мечника, как и разнообразные рубцы и шрамы на коже.

По прошествии пяти веков невозможно установить, что именно стало причиной смерти Эдуарда IV. Нам известно, что он основательно выпивал, поражая гостей двора потребляемым количеством алкоголя. Кроме того, нам известно, что Эдуард получил некоторое количество ударов по голове. Так что наиболее вероятно, что короля погубило какое-то кровоизлияние или удар. Один из современных авторов подозревает отравление, однако лопнувший сосудик в мозгу кажется более убедительным объяснением.

Он умер сорокалетним, и утрата его кажется трагической даже по сей день. Если б Эдуард IV правил пятьдесят лет, как Эдуард III, в истории не было бы никакого Ричарда III и Босвортского поля – однако не было бы и Тюдоров и Елизаветинского века.

Примечание об именах: у короля Генриха VI был сын по имени Эдуард, на короткое время сделавшийся принцем Уэльским. Тем же именем называли своих сыновей короли Эдуард IV и Ричард III. У их брата Джорджа, герцога Кларенса, также был сын по имени Эдуард, ставший графом Уориком и какое-то время находившийся под попечением дяди Ричарда, как лицо, обладавшее более серьезными правами на престол, чем сам Ричард. То есть какое-то время в королевской семье одновременно существовало слишком много Ричардов и слишком много Эдуардов. Ни один из авторов, подвизающихся в области детектива или романтической прозы, насколько мне известно, не сталкивался с подобной проблемой. Не могу сказать вам, звали ли сына Ричарда III Недом или нет.

Герцог Ричард Глостер действительно захватил принца Эдуарда, когда того привезли в Лондон на коронацию. Глостер действовал так быстро и невозмутимо, что его поведение поддерживает гипотезу о двух перенесенных его братом ударах, давших Ричарду время на подготовку.

Ряд историков и пылких поклонников Ричарда III предпочитают считать, что он не совершал в жизни никакого зла. Однако он добился того, чтобы сыновья его брата были объявлены незаконными по прошествии всего нескольких дней после кончины Эдуарда IV. Некоторые спрашивают, зачем ему тогда понадобилось убивать их, раз они больше не могли представлять угрозу его правлению? Отвечу: потому что Ричард Глостер лично пережил все триумфы и горести Войны Роз. Его отец был объявлен вне закона – как и сам Ричард вместе с королем Эдуардом, после чего они сумели возвратить себе власть и титулы. Ричард, как никто другой, знал, насколько опасно оставлять в живых потенциального врага. Королю Генриху VI Ланкастеру оставили жизнь – и результат подобного благородства был к этому времени уже измерен и взвешен.

Ричард заключил в Тауэр одного из своих племянников, а затем получил и другого, отправив депутацию в Убежище, куда бежала с детьми Элизабет. Сам архиепископ Кентерберийский вывел оттуда мальчика после дискуссии о том, нарушает ли это право убежища или нет. Мать принца, очевидно, молча сдалась, но что еще она могла сказать или сделать, когда вооруженные люди лорда-протектора окружали эту крепость, находящуюся на территории Вестминстерского аббатства?

Ричарду хватило ума и дерзости избавиться от своих противников, обвинив их в злоумышлениях против мальчиков, хотя на самом деле, по всей видимости, злоумышляли они против него. Он приказал казнить лорда Гастингса, а также лордов Риверса, Грея и Вона. Лорд Стэнли тоже на несколько дней угодил за решетку, но был отпущен. Как оказалось, Ричард слишком доверился человеку, женатому на Маргарет Бофорт.

У Юлия Цезаря был сын от Клеопатры. Юный Цезарион Птолемей должен был унаследовать две империи, что, возможно, и случилось бы, если б Цезарь Август не приказал казнить семнадцатилетнего юношу. Тот же самый благородный Август приказал казнить собственного внука, дабы тот не помешал мирной передаче власти императору Тиберию. Подобные события, конечно, можно именовать трагедиями, однако в них нет ничего удивительного.

Избавив себя от племянников летом 1483 года, Ричард III, не поднимая лишнего шума, избавил себя и от будущих хлопот. В это время у него были жена и сын, хотя обоих жутким и – обычным тогда – образом ждала скорая смерть. В те благие первые годы своего правления Ричард обеспечивал преемственность собственной власти. Он был не колеблющимся Гамлетом, но человеком действия, готовым без промедления воспользоваться незаметной для другого глаза возможностью.

Мальчиков убили тихо и без свидетелей. Поступок позорный, безусловно греховный, но неизбежный. Таким образом было предотвращено, по меньшей мере, одно потенциальное восстание, когда стало известно, что мальчиков нет в живых и спасать некого. Некоторые утверждают, что это сделал лорд Бекингем – быть может, по распоряжению Ричарда, подобно тому, как веком раньше Генрих II провозгласил: «Кто избавит меня от этого буйного священника?» – и четверо рыцарей отправились в Кентербери убивать архиепископа. История подчас бывает мрачна и кровава. В конечном итоге принцев могли убить по приказу всего трех кандидатов: Ричарда III, Бекингема или Генриха VII, расчищавшего дорогу для дома Тюдоров.

Я уверен в том, что приказ отдал Ричард. Случившееся в 1483 году восстание Бекингема поначалу было попыткой восстановить дом Йорков через заключенных в Тауэре принцев, но известие об их смерти подрезало жилы собиравшейся коалиции. Бекингем попытался сменить коней и перейти к проланкастерской ориентации, однако его ждала полная неудача. Возможно, он действительно собирался поддержать Генри Тюдора, однако существенно здесь то, что у Ричарда имелся мотив желать смерти обоих принцев.

Король Ричард никогда не был тем горбатым убийцей из шекспировской пьесы, наслаждающимся творимым злом, но я буду искренне удивлен, если окажется, что это не он убил Генриха VI в его камере, хотя, конечно, доказать здесь что-либо невозможно. Ричард являлся святым не в большей мере, чем его старший братец Эдуард. Генрих VI вполне мог жить и жить, однако история неласкова к святым людям.

Напоследок о Ричарде: свою власть и даже, наверное, долю величия он продемонстрировал после восстания 1483 года – ограничился тем, что казнил всего десять человек и поставил вне закона девяносто шесть, после чего простил примерно тридцать осужденных. Он вернулся в Лондон только через четыре месяца после того, как выехал в свой первый великий объезд по стране. Власть его тогда пошатнулась в результате смерти сына и последовавшей через несколько месяцев после этого смерти жены. Причиной смерти в обоих случаях, скорее всего, был туберкулез, Божья кара.

Если б Ричард победил при Босворте, ничто не мешало ему возобновить все утраченное – обзавестись новой женой, новыми детьми и обеспечить свое долгое пребывание на троне. Он бился в рукопашной и выбил сломанной пикой из седла громадного телохранителя Генри, сэра Джона Чейни, который выжил в бою и присутствовал на коронации Тюдора в Лондоне.

Ричарду Плантагенету было всего тридцать два года, когда его постигла смерть. И кто может сказать, какие деяния он мог бы совершить, если б остался жив? Рекомендую вам увлекательную книгу «Босворт: Рождение Тюдоров» Криса Скидмора («Bosworth: The Birth of the Tudors» by Chris Skidmore).

Примечание к датам: известно, что битва при Босворте состоялась 22 августа 1485 года по юлианскому календарю, созданному Юлием Цезарем и греческим астрологом Созигеном. В 46 году до нашей эры календарь этот обладал чрезвычайно высокой точностью, и продолжительность года составляла в ней 365 дней, к которым каждые четыре года добавлялся один дополнительный день – в феврале; им завершался год в Риме (отсюда происходят названия сентября, октября, ноября и декабря: это были соответственно седьмой, восьмой, девятый и десятый месяцы начинавшегося в марте года). Почти две тысячи лет незамеченные дополнительные часы прибавлялись друг к другу, что повлекло за собой создание в 1752 году григорианского календаря, когда разница между календарной и реальной датой составила одиннадцать дней. Однако к XV веку ошибка в календаре составляла всего девять дней. Поэтому на самом деле битва при Босворте произошла 31 августа 1485 года по тому календарю, которым мы пользуемся в настоящее время.

При всей своей слабости или болезни, Генрих VI был хорошим человеком и заслуживал лучшей участи, чем насильственная смерть в тауэрской темнице. Я стоял на месте его кончины, и мне жаль, что на его долю выпала жизнь, в которой его сын погиб в юности, а жена подвергалась унижениям и лишениям в попытках спасти своего мужа.

Довершая полную мук и боли историю ее жизни, необходимо сказать, что Маргарита Анжуйская скончалась во Франции в 1482 году, когда король Эдуард IV еще сохранял силы и бодрость, и казалось, что ему суждены долгие лета правления. Если бы Маргарет прожила всего на несколько лет дольше, то увидела бы падение всех своих врагов и возвращение на престол дома Ланкастеров – пусть и через дальнего родственника. Но этого не случилось. Так сложилась ее жизнь – и ее трагедия.

Конн Иггульден

Лондон, 2015

Примечания

1

Герцог Кларенс – герцогский титул, традиционно присваиваемый младшим членам английской и британской королевской семьи.

2

Джаспер Тюдор (также известен как Тюдор из Хетфилда, ок. 1431–1495) – граф Пембрук (1452–1461 и 1485–1495), 1-й герцог Бедфорд с 1485 года, лорд Гламорган с 1486-го, юстициарий Южного Уэльса и наместник Ирландии в 1486–1494 годы, валлийский военачальник, сторонник Ланкастеров во время войны Алой и Белой розы; второй сын Оуэна Тюдора и французской принцессы Екатерины Валуа, дядя короля Англии Генриха VII.

3

Констебль – управляющий всеми делами имения в отсутствие лорда. Он всегда находится при замке и, как правило, принадлежит к дворянскому сословию, к бедным безземельным рыцарям.

4

Битва при Таутоне – самое кровопролитное сражение войны Алой и Белой розы, произошедшее близ Йорка в Вербное воскресенье 29 марта 1461 года. Считается крупнейшей из всех битв, состоявшихся на территории Британских островов.

5

Битва при Азенкуре – состоялась 25 октября 1415 года между французскими и английскими войсками близ местечка Азенкур в Северной Франции во время Столетней войны; в ходе ее французы были наголову разгромлены при минимальных потерях англичан.

6

Джек Кэд – вождь крестьянского восстания в Англии в 1450 году, выдававший себя за Джона Мортимера, побочного сына последнего графа Марчского.

7

Оуайн, или Оуэн, Глендур (1349 или 1359 – ок. 1416), также Оуайн IV Уэльский, последний валлиец, носивший титул принца Уэльского. По линии отца Грифид ап Грифида Глиндур был потомком правителей древневаллийского королевства Повис, а по линии матери – Элен ферх Томас – потомком королей Дехейбарта.

8

Титул некоторых младших принцев английского (позже – британского) королевского дома.

9

«Древний змий да сгинет злой. Сатана пускай отыдет» (лат.).

10

Нечто среднее между чулками и штанами.

11

Мидия, съедобная ракушка, а также тряпка, растяпа, балда (фр.).

12

Уорик – 6-й граф Солсбери.

13

Пьютер – сплав свинца и олова.

14

Джон Гонт – первый герцог Ланкастерский, третий выживший сын короля Англии Эдуарда III и Филиппы Геннегау. Его прозвище «Гонт» означает, собственно, «Гентский», «родившийся в Генте». Основатель дома Ланкастеров, к которому принадлежали английские короли Генрих IV, Генрих V и Генрих VI.

15

С начала XIII в. в лондонском Тауэре устроили зверинец, в котором, помимо прочего, содержались и львы.

16

Орден Золотого руна – рыцарский орден, учрежденный Филиппом III Добрым, герцогом Бургундским, в 1430 г.; одна из самых древних и почетных наград Европы.

17

Пс. 114:9.

18

Ангел, или энджел – золотая монета, выпускавшаяся во Франции и Англии. Чеканку подобных монет в Англии начал как раз Эдуард IV. Стоимость монеты составляла 80 пенсов – треть фунта стерлингов.

19

Один из старейших графских титулов Англии. На протяжении пяти с половиной веков этим титулом владели представители дома де Вер. Титул графа Оксфорда был учрежден в 1141 г. Во время войны Алой и Белой розы графы Оксфорд являлись одними из наиболее верных сторонников Ланкастеров и во многом способствовали победе Генриха VII и установлению династии Тюдоров.

20

Лорд верховный констебль Англии – седьмой из высших сановников государства, располагающийся ниже лорда великого камергера и выше графа-маршала.

21

Генрих IV (1367–1413) – король Англии, сын Джона Гонта, герцога Ланкастерского, основатель династии Ланкастеров.

22

Рейвенспёр, или Рейвенспёрн – город в Восточном Райдинге Йоркшира, погибший из-за береговой эрозии в XIX в. Упоминается в трагедиях Шекспира «Ричард II», «Генрих IV» и «Генрих VI» под названием Рейвенспёрг. На русский язык название Ravenspur переводится как «воронья шпора».

23

Первое сражение войны Алой и Белой розы, состоявшееся 22 мая 1455 г. в г. Сент-Олбанс, в 35 км к северу от Лондона, в котором Ричард, герцог Йоркский, и его союзник Ричард, граф Уорик, сразились с Ланкастерами под командованием Эдмунда, герцога Сомерсета, убитого в этом сражении. Ланкастеры оборонялись на баррикадах в течение часа, пока граф Уорик не зашел им во фланг. Кроме Сомерсета, в сражении погибли видные представители партии Ланкастеров: Томас, лорд Клиффорд, и Перси, 2-й граф Нортумберленд. Хамфри Стаффорд, наследник герцога Бекингема, был тяжело ранен. Йорк захватил в плен короля Генриха VI и назначил себя констеблем Англии.

24

Произошло 10 июля 1460 г. В нем погибли герцог Бекингем, Джон Тэлбот, 2-й граф Шрусбери, и лорды Эгремонт и Бомон. В сражении погибли 300 других ланкастерцев. Король Генрих VI сдался и снова стал марионеткой в руках Йорков.

25

Состоялось 12 февраля 1461 г. в г. Сент-Олбанс. Армия Йорков под командованием графа Уорика попыталась заблокировать дорогу в Лондон к северу от города. Армия их противников, Ланкастеров, осуществила масштабный обход с фланга, чтобы неожиданно напасть на Уорика, отрезать его от Лондона и выбить его армию из укрепления. К тому времени Ланкастеры уже освободили слабосильного короля Генриха VI, бывшего пленником Уорика. Тем не менее в конечном счете они не смогли воспользоваться плодами своей победы.

26

Когг, ког – средневековое одномачтовое палубное парусное судно с высокими бортами и мощным корпусом, имевшее в основном торговое назначение.

27

Битва при Феррибридже произошла в марте 1461 г., незадолго до битвы при расположенном невдалеке Таутоне. Сторонники Ланкастеров одержали победу, на поле погиб командовавший йоркистами лорд Фитцуолтер.

28

В 1460 г. Ричард Плантагенет предъявил свои права на престол, однако 30 декабря его войско было остановлено более многочисленной армией королевы Маргарет, пришедшей из соседнего Понтефракта. Войско Ричарда было разгромлено, а сам он – убит вместе со своим сыном Эдмундом, графом Ратлендом.

29

В 1 миле – 1760 ярдов.

30

Графство, находящееся на юго-западной оконечности острова Британия.

31

Битва при Мортимерс-Кросс (Мортимеровой переправе) состоялась в 1461 г. возле Вигмора, недалеко от границы с Уэльсом. С одной стороны противников возглавляли Джаспер Тюдор и его отец Оуэн, а также прочие нобили, верные королю Генриху VI Ланкастеру, королева Маргарита Анжуйская и их семилетний сын Эдуард, принц Уэльский. Им противостояло войско Эдуарда, графа Марша.

32

Сюркот – длинный и просторный плащ-нарамник, похожий по покрою на пончо и часто украшавшийся гербом владельца; обычно спускался чуть ниже колена и не имел рукавов.

33

Благороднейший орден Подвязки – высший рыцарский орден Великобритании. Является одним из старейших орденов в мире. Всего по уставу рыцарей ордена Подвязки не может быть больше 24 человек. Учрежден королем Эдуардом III 23 апреля 1348 года во славу Бога, Пресвятой Девы и святого мученика Георгия, покровителя Англии.

34

Лондонский камень представляет собой блок известняка размером 53×43×30 см, являясь обломком более крупного объекта, возможно, с римских времен находившегося на южной стороне Кэннон-стрит. В настоящее время считается, что он представлял собой объект поклонения или имел оккультное назначение.

35

Фартинг – название английской монеты в 1/4 пенни.

36

День, начинающий квартал года (срок платежей в Англии и Ирландии: 25 марта, 24 июня, 29 сентября и 25 декабря).

37

Полэкс – разновидность рубяще-колющего оружия на древке.

38

Эдуард Черный Принц, (1330–1376), принц Уэльский, старший сын английского короля Эдуарда III. Прозван «черным» за цвет своих доспехов.

39

Рил (англ. Reel) – тип традиционного танца, распространенный в Ирландии и Шотландии, а также музыкальный ритм, под который можно танцевать этот танец. Здесь автор допустил анахронизм: первые упоминания о риле восходят к 1590 г.

40

Мальвазия – семейство сортов винограда, распространенных в Средиземноморском регионе; возделывается в Италии, Испании, Португалии, Франции и Швейцарии, а также на острове Мадейра. Происходит из Древней Греции и было распространено на островах Эгейского моря. Помимо белых, в семейство входит также ранний, красный, вариант. Особенно знамениты белые ликерные вина.

41

Кентер – вид аллюра, более медленный и не такой утомительный, как галоп, с тремя ударами в каждом шаге, при котором две ноги по диагонали ставятся на землю одновременно.

42

Прит. 3:15–16.

43

Y Mab Darogan, э Маб Дароган, «Сын Предреченный или Предназначенный» или «Сын Судьбы» – мессианический персонаж валлийской легенды, назначенный судьбой изгнать англичан из Британии и вернуть ее кельтскому населению.

44

Меч, который несут впереди короля во время торжественных процессий.

Content

Конн Иггульден
Война роз
Воронья шпора

Пролог

Часть первая 1470

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

Часть вторая Рождество 1482 Через одиннадцать лет после Тьюксбери

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

Эпилог

Исторический комментарий

Примечания