Мария Садловская

Манька-принцесса

© Розенблит М., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Иванова любовь

Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно, а если умрет, то принесет много плода.

От Иоанна. Гл. 12, стих 24

Каждое утро Галина несла на спине Петьку в школу. Родился Петя, как казалось, нормальным ребенком. Правда, долго не ходил. Первые шаги сделал, когда ему было около четырех лет. А где-то к семи годам стал передвигаться на четвереньках. Сколько Галина ни билась, выпрямиться не мог, а если мама слишком донимала, пытаясь Петьку поднять на ноги, плакал – было больно. Повезли в районную больницу, потом в областную – диагноз был одинаковым: запущенный туберкулез позвоночника.

Никакой надежды врачи не давали, только говорили: эта болезнь развивается при плохих бытовых условиях и от недоедания. Соседка Галины Катерина категорически заявила: бытовые условия в деревне у всех одинаковые, а Петькина болезнь – это грех, что даром не прошел. Вот теперь Гальке и приходится таскать его на спине. Катерина считала: если Петька родился без отца, значит, во грехе!

Галина молчала. Судьбе она покорилась давно, но греха за собой не чувствовала.

Некрасивая она была. Костистая, нескладная, в селе ее прозвали Коромыслом. Большой нос в форме сливы никак не украшал лица. Вокруг рта у Галины довольно рано образовались горькие складки. Глядя на них, трудно было представить улыбку на ее лице. Не ждала Галька для себя пары в этой жизни. Кому она такая приглянется?

Ее Петька – дитя войны. В то время через их село немцы гнали пленных, наших, советских. Остановились на двое суток, чтобы жители села подкормили изголодавшихся людей – у немцев было плохо с провизией. Распределили всех по хатам, конечно, с охраной. У Галины оказались на постое немец с двумя нашими пленными. Удостоверившись, что у хозяйки в доме ничего нет, кроме ведра картошки, немец ненадолго отлучился, а вернулся с куском сала и каской, наполненной яйцами.

Вечером Галина их накормила. Всех. Тайком от немца поливала жиром картошку пленников, потом втихаря подкладывала в тарелки шкварки.

А ночью она не помнит, кто к кому подошел: то ли он к ней, то ли она к нему… К утру она знала, что его зовут Алексей. Алеша, ее Алеша… Родом он с Урала. Есть там такой поселок со смешным названием – Пичугино, маленький поселок, почти такой, как их село… А больше ни о чем не говорили. Ни к чему было.

Так что ее Петька – Алексеевич. А фамилия, как и у Галины, Коломиец. И никакого греха нету, как и нету отца. Наверное, его убили. А может, и нет. Петьке она сказала, что его отец погиб на фронте. Один только раз сказала. Больше разговора с сыном на эту тему не было.

В селе Галька числилась в бедняках. Кроме кур с петухом, ничего не было. Ну, и еще огород. Но даже с этим малым хозяйством она еле-еле управлялась. Ведь Петьку на спине надо было отнести в школу и обратно. И так каждый день. Предлагали Галине получать в школе домашнее задание, и пусть парень дома занимается – матери будет легче. Но Галина встала стеной: ее Петька будет учиться как все – в школе! Ведь занимался мальчик хорошо, особенно успешен был в математике и алгебре!

Храня в голове высказывания врачей насчет недоедания, Галина решила купить козу. Она была уверена, что Петька станет пить козье молоко и выздоровеет. То ли слышала где о целебности молока, то ли сама придумала.

В селе люди, которые держали коз, были предметом насмешек. Зажиточные хозяева, как правило, держали коров. Тем не менее козу Галька купила. Пришлось, правда, расстаться с единственной ценной (по представлению Галины) вещью, которая досталась ей от прабабки, – это пять ниток бус из яшмы. Козу она купила дойную, привела домой и сразу надоила кринку молока.

Поначалу Петька был против. Боялся, что над ним будут в школе смеяться. Чего доброго, еще «козлом» прозовут! Но, к счастью, все обошлось. Коза Монька была миролюбивым существом, всем пришлась по душе, и даже соседка Катерина иногда, чтобы не пропадать добру, бросала Моне через забор свекольные очистки.

Петька становился тяжелее, а Галина все больше уставала. Особенно трудно было осенью, когда начинались дожди и дороги заливало водой.

Если раньше Галина ничего не боялась – ей просто было некогда, – то в последнее время она панически страшилась заболеть. Ведь тогда Петька будет обречен! Кто его отнесет в школу, а потом обратно домой? Он ведь до сих пор так на четвереньках и передвигался. Оставить сына без учебы Галина даже в мыслях не допускала! В мечтах она видела Петьку здоровым, стройным, с образованием и… с профессией.

В тот год осень была дождливой, а потом внезапно взялись заморозки. В гололед Галина привязывала к подошвам сапог тряпки, чтобы меньше скользило. Случалось, они с Петькой падали, потом долго поднимались: без табуретки взять Петьку на спину было непросто. Один раз не выдержала, заплакала, но стал плакать и Петька… Они тогда не дошли до школы, вернулись обратно. Больше она никогда не позволяла себе плакать.

Однажды вечером Галина с Петькой возвращались из школы. Перед домом во всю ширину дороги образовалась огромная, подернутая льдом лужа. Галина про нее помнила, и они благополучно миновали каверзное место, но вдруг услышали непонятные звуки, доносящиеся с середины лужи. В сумерках всего не разглядишь, и Галина, обернувшись назад, крикнула на всякий случай: «Кто там?» Послышалось какое-то барахтанье, потом невнятный голос:

– Помогите, не могу подняться!

По голосу Галина не определила, кто это был, но поняла: человек нетрезвый и, видимо, промокший. А на дворе – мороз, к ночи он усиливался. Зная, что с Петькой на спине она помочь не сможет, крикнула:

– Подожди немножко, я сейчас ребенка отнесу и вернусь!

Галина чуть ли не бегом поспешила к дому. Потом, оставив в хате Петьку, сняв с сапог тряпки, вернулась обратно. Потерпевший продолжал бултыхаться в воде, но подняться самостоятельно на ноги не мог – был сильно пьян. Подойдя ближе, Галина узнала Ваньку-Микробу, местного алкаша. В том месте, где он ворочался, лед под ним провалился, хлюпала черная жижа, и Микроба весь с головы до ног ею вымазался. Осторожно ступая, чтобы не набрать воды в сапоги, женщина, подойдя совсем близко к потерпевшему, взяла его за руку и стала дергать, пытаясь поднять.

Спасение продолжалось долго. Хоть Ванька-Микроба не был крупным мужчиной, но пьяного, да еще в промокшей одежде Галина поднять не могла. Поэтому так лежащего и волокла по замерзшей земле, часто останавливаясь для передышек. Когда опомнилась, обнаружила, что, видимо, по привычке притащила трофей под дверь собственного дома. В сарае дурным голосом кричала Моня, требуя, чтобы ее подоили. Стемнело, под ногами похрустывал лед – ночью подморозило.

На Микробе одежда задубела, зубы от холода выбивали дробь. Но подняться на ноги все равно не получалось. Хмель из его головы выветрился, он понимал: если эта женщина ему сейчас не поможет, до утра он замерзнет. Микроба, судорожно вспоминая деликатные слова (их он когда-то нашептывал своим бабам), торопливо выговорил:

– Ты, того, миленькая, не бросай меня, а? Я в долгу не останусь! Я же тебя знаю, у тебя ребенок-калека, ты его на спине носишь. Вот только забыл, как тебя зовут…

– Галькой меня зовут. Пить надо меньше, тогда будешь все помнить!

Ответила Галина сердито, потому что вдруг поняла: ей никуда не деться от этого алкаша. Еще замерзнет ночью – не возьмет же она грех на душу? Горько ухмыльнувшись, ни к кому не обращаясь, промолвила:

– Видно, на роду написано таскать на себе тяжести!

Она его тогда спасла. Помогла снять задубевшую одежду, взамен дала сухую фуфайку. Вместо брюк Микроба завернулся в рядно. На пол, в углу прихожей, Галька бросила старый облезший тулуп. Зимой этим тулупом она закрывала от холода входную дверь. Сверху набросила на лежавшего еще одну фуфайку, хотя Ванька и так уже благодарно храпел. Мокрую одежду развесила около горячей печки.

Утром женщина могла бы дольше поспать – было воскресенье, но, вспомнив про Микробу, поднялась. Выйдя в прихожую, она увидела сложенные аккуратной стопкой вещи, которыми обогревался Ванька. Самого потерпевшего не было. Облегченно вздохнув, Галина пошла доить Моньку.

Позже, сидя за столом в ожидании молока, Петька, недовольно поглядывая на мать, сказал:

– Мам, ты никому не говори, что мы помогли этому пьянице, а то и нас будут называть Микробами!

Галька и думать об этом уже забыла, поэтому ничего и не ответила.

* * *

Хата Ваньки-Микробы стояла на краю села. Его двор соседствовал с кладбищем, что Ваньку нисколечко не тревожило. Жил он в хате один. Уже и не помнит, сколько лет один. Мать умерла, когда Ванька служил в армии. Отец не вернулся с войны. Собственно, прозвище Микроба у Ваньки от отца. Когда-то давно – Иван был еще маленьким – его отец попал в больницу с гнойным нарывом на ноге. В то время оказаться в больнице было редкостью. Вернувшись домой, отец начал щеголять медицинскими терминами, чаще всего звучало слово «микроб». Отец всякий раз напоминал жене и маленькому Ивану: мойте с мылом руки (правда, мыло в доме бывало нечасто), иначе заведутся микробы и заполонят весь дом. Иван еще помнит, как спросил тогда отца:

– Тату, а эта микроба большая? А где она будет спать?

Мать тогда накричала на отца: зачем учит ребенка всяким ругательным словам?

Но слово «микроба» (почему-то ставшее женского рода) пошло по селу, и всю семью Ваньки стали называть Микробами.

После армии Ванька женился, даже несколько раз. Жены были все пришлые, из соседних поселков. Но долго не задерживались, бросали Ваньку, благо детей не было. Любил Микроба выпить. А если более точно – был горьким пьяницей. Сам об этом знал и давно смирился. Имущества у него никакого не было, кроме кур и петуха, оставшихся от последней жены. А в колхозе что зарабатывал, то и пропивал. Хотя, как говорили сельчане, мог бы жить хорошо: руки у Ваньки – золотые. В столярной мастерской он был подручным Кольки Голодка, а тот – признанный мастер, хотя тоже выпивал.

Очнувшись в чужом доме, Микроба поспешно вскочил на ноги, быстро собрался и ушел, чтобы не встречаться с хозяйкой – стыдно. Прибежав домой, первым делом опохмелился. Больше пить не стал – был слишком перепуган. Понимал, что, если бы не эта Коромыслиха, был бы Ванька сейчас покойником.

Микроба вышагивал по давно не убранной хате, от стенки к стенке, держа руки в карманах штанов, пытаясь осмыслить вчерашнее происшествие.

Вывод был один: бросить пить. Но его натура противилась этому, услужливо предлагая всевозможные лазейки. В конце концов Микроба пошел на компромисс с самим собой, решив пить меньше. Вот опохмелился утром и до вечера – ни-ни! А сейчас он, как порядочный человек, должен эту Коромыслиху как-то отблагодарить! Что бы такое придумать? Денег у него нет, а то можно бы купить что-нибудь в сельмаге: печенья там или еще чего…

Поняв тщетность мыслительных усилий – деньги-то от них не появятся, – Ванька стал думать в другом направлении. Кажется, бабы любят цветы. Точно! Когда он служил в армии, помнится, воровал на клумбе в войсковой части розы и ходил на свидание с девушкой! Но сейчас за окном мороз, откуда цветам взяться?

Ванькин взгляд остановился на стенке, где висел засиженный мухами и покрытый пылью образ неизвестного святого, а может, и Бога, – понять было невозможно. Сверху за образ был воткнут букет бумажных цветов, предположительно – роз. Из-за плотной паутины определить его цвет было нельзя.

Откуда взялся букет – Ванька не помнил. Он подошел к иконе и громче обычного, чтобы взбодрить себя, произнес:

– Я не все цветы возьму, всего три штучки!

Микроба отделил три пыльных цветка, остальные воткнул обратно, на всякий случай неумело перекрестившись. Потом стал старательно чистить цветки от паутины и пыли. Через какое-то время он решил, что цветы готовы к использованию. В углу, занавешенном рядном, где была свалена в кучу одежда, Ванька, порывшись, вытащил рубашку, решив: она самая праздничная. Одевшись, он спрятал цветы под фуфайку и, уже выходя из дома, увидел около двери трость с отшлифованной ручкой: он делал ее во внеурочное время недели две. Во всю длину трости протянулась хитроумная резьба с птицами на завитушках. Получилась она на загляденье – сам Голодок завидовал! Немного подумав, он прихватил трость с собой и двинул в гости.

Между тем Галина, накормив Петьку и подложив ему побольше книжек, вышла в сарай к Моньке, пытаясь придумать, как бы утеплить загон, где будет зимовать коза. А как утеплишь, если дверь в сарае висит на одной петле?

Именно в это время во двор и зашел Ванька-Микроба. Выражение лица у него было одновременно торжественное и смущенное, а увидев Галину, он совсем потерялся. Даже поздороваться забыл. Потом, спохватившись, стал почему-то совать ей в руки трость. От неожиданности Галька тоже стушевалась. Трость оказалась у нее в руках, и она не знала, что с нею делать. Соседка Катерина, увидев через дырку в заборе у Гальки мужика, еще не зная, кто это (но само по себе диковинно!), захлебываясь от любопытства, воскликнула:

– Гальцю, а кто там у тебя?!

Галина, придя в себя, нарочито будничным тоном ответила:

– Пришли дверь в сарае ремонтировать!

Потеряв интерес, Катерина исчезла, а Галина с Микробой зашли в дом. Ванька остановился сразу у двери, смяв в руке шапку и не осмеливаясь пройти вперед. Петька из комнаты крикнул:

– Мам, кто там?

Галина пригласила Микробу пройти дальше, где сидел Петька. Потом подала мальчику трость со словами:

– Это тебе дядя Иван принес в подарок. Мы вчера вечером ему помогли, помнишь, когда шли из школы?

Но Петька ничего не слышал, он восхищенно разглядывал чудную вещь, примеряя ее то как стрелу, то как саблю, и приговаривал:

– Вот это да! Во класс! Все обзавидуются в школе!

Потом, недоверчиво посмотрев на Микробу, переспросил:

– Это мне? Насовсем, да?

Таких волнительных и одновременно приятных минут Ванька-Микроба еще не испытывал. Он радостно закивал головой, потом, обретя дар речи, заверил Петьку:

– Конечно, насовсем! Я тебе еще другую сделаю, она будет лучше этой!

Петька, бессознательно прижав трость обеими руками к груди, уверенный, что лучше не бывает, испуганно замотал головой:

– Не надо лучше, пусть эта будет!

Микроба со всем соглашался, повторял за Петькой: да, лучше не надо, как Петька захочет, так и будет!

Когда Галина предложила Ваньке снять фуфайку, он вдруг вспомнил о цветах. Ставшие совсем плоскими, они зашуршали у него под полой. Он опять сконфузился, не зная, что с ними делать. Взял цветы обеими руками, оглядываясь вокруг, куда бы их приткнуть. Галька, увидев цветы, сначала откровенно изумилась, потом медленно, начиная понимать суть происходящего, залилась давно забытым румянцем. Она вдруг осознала, что ей впервые в жизни мужчина дарит цветы. Взяв одновременно фуфайку и мятый, неопределенного цвета бумажный букетик из рук Микробы, она поспешила на кухню.

Потом все втроем ужинали, пили молоко. После этого, по просьбе Галины, Ванька отремонтировал дверь в сарае. А потом, уже по собственной инициативе, и дырку в заборе заделал: в нее заглядывала дотошная Катерина.

Вечером Микроба ушел домой в предвкушении перехватить рюмку-вторую ввиду хорошего настроения.

Рюмка-вторая вылились у Микробы в длительный запой.

Каждый вечер Галина ловила себя на том, что подсознательно посматривает на калитку во дворе. Она знала, что Ванька в запое, слухи в селе распространялись быстро. Видимо, ждала конца запоя.

Он пришел. Через две недели с опухшим лицом и дрожащими руками. Опять стоял у порога с шапкой в руках, уже без цветов… Галька поставила на стол миску горячего борща. Как на врага, набросился на борщ Микроба, через пять минут миска была пустой. Потом Ванька будет говорить: борщ его Галюни лечит все болезни, – и при этом щелкать себя пальцами у шеи.

В этот раз Микроба остался у Галины. После того как Петька уснул, они долго разговаривали. Ванька съел еще одну миску борща.

Галина приготовила Микробе постель отдельно, но потом оказались в одной… Клялся Ванька самозабвенно. Чтобы он когда-нибудь хоть рюмку? Да никогда в жизни! А если Галюня хочет, он поклянется и Петькой, и Галей, и вообще всей их семьей!

Галька верила и засыпала со счастливой улыбкой на устах.

Иногда Ванька держался: между запоями не пил по три недели. За это время успевал переделать массу работы. По утрам относил на спине Петьку в школу, давая Гальке отдохнуть. Хотя мальчик жаловался, что в школе его дразнят, говорят: «микроб на микробе едет». Тогда с ними шла Галина, и перед самой школой Ванька пересаживал Петьку ей на спину. В перерывах между запоями смастерил Микроба ручную повозку. Строганные гладкие доски сияли желтизной, в самой повозке он сделал приспособление, на которое Петька должен опираться, но… не подошла повозка. Больно было Петьке в этом положении, он не выдерживал и пары минут.

Если очередное устройство не подходило Петьке, Микроба не огорчался, начинал мастерить следующее. Однажды Галина, приехав с базара (теперь она могла себе это позволить), застала во дворе целое представление. Петька, наполовину выпрямившись, опирался руками на перекладину, прибитую к толстой палке. Устройство чем-то напоминало руль машины. Внизу к палке было прикреплено деревянное колесико. Микроба, раскинув руки, как клушка крылья над цыплятами, стоял в готовности, а Петька пытался двигаться к нему. Ванька приговаривал:

– Иди, Петрусь, не бойся, если что – я поймаю!

Онемевшая от испуга, а больше от неожиданной радости, Галька стояла у входа во двор, боясь спугнуть сына.

Микроба занимался с Петькой ежедневно, благо были каникулы. Даже в запой уходить стал реже. К началу учебного года, когда парню надо было идти в седьмой класс, он мог хоть и медленно, но самостоятельно передвигаться с двумя палками в руках, которые сделал Микроба. Больше Петьку на спине не носили, только на всякий случай кто-нибудь его сопровождал.

Галина расцвела. Когда у Ивана подходило время запоя, терпеливо ждала его окончания. Следила, чтобы ночью Микроба был дома. Если же его долго не было, шла искать. Находила, волокла домой. А Ванька, приходя в себя, просил целебного борща. Петька постепенно выравнивался, уже ходил с одной палкой. Галина стала весело шутить с соседями через забор. У нее вдруг смех оказался звонким, заливистым. Катерина пыталась поддеть соседку, выспрашивая:

– Гальцю, признайся, твой Микроба мужчинские обязанности исполняет или же только пьет, а ты его вонючие штаны стираешь?

Хотелось Катерине побольнее уколоть Гальку, а то поди ж ты, вся так и светится!

А Галина не чувствовала уколов. Ей только неприятно было, когда ее Ванюшу называли Микробой. Поэтому в разговорах она всегда старалась подчеркнуть: «мой Иван». Что же касается «мужчинских обязанностей», Галька сердито ответила:

– Не твое дело! – больше сказать она не могла ничего.

Она не знала, как выглядят эти самые «мужчинские обязанности». У нее не было сравнения. Как было с Петькиным отцом, она не помнит. Знает только, что есть Петька. А хорошо или плохо ей с Ванюшей – этого никому знать не положено.

Теперь Микроба ходил на работу в чистых рубашках. Он полностью перешел к Галине, свою хату закрыл, взяв с собой кур и петуха. Вся одежда на нем была починена, где надо – стояли заплатки. Колька Голодок был доволен: его подручный стал приличным мужиком, не грех на пару и выпить. Не то что раньше, когда Ванька был грязным забулдыгой.

Перед выходными Голодок с Микробой всегда распивали бутылочку. Не слишком пьяные любили пофилософствовать. Голодок обычно начинал так:

– Интересная штука эта жизнь, Иван… Вот, допустим, твоя Коромыслиха. Скажем прямо, на лицо баба неприглядная, неказистая, одним словом…

В этом месте Микроба обиженным голосом прерывал Голодка:

– Кому – повитка, а мне как квитка!

Толкование этой старинной пословицы таково: для кого – загородка с мусором, а для меня – очаровательный цветок.

Голодок согласно кивал головой:

– Вот я и говорю. А душа, видишь, у нее какая? Вон как тебя отогрела! Ну, давай еще по одной!

Микроба честно хотел сегодня прийти домой вовремя, выпившим в меру, поэтому, поднявшись, намереваясь уходить, ответил:

– Хватит, Николай, мне надо домой!

Голодку хотелось еще выпить, тем более что его Наталка сегодня заночует у сестры, как же не использовать такой момент? Поэтому Колька, зная, что именно действует на Микробу безотказно, торжественно провозгласил:

– Выпьем за Галюню, которая спасла тебя от смерти!

Ванька с готовностью бухнулся на стул, беспрекословно поднял рюмку и медленно выпил.

В тот вечер они пили много и почему-то в разных местах. Так, по крайней мере, казалось уже позже Микробе. По-видимому, к дому его подвели, и он сразу свалился. Услышав возню, Галина вышла и, стараясь не разбудить Петьку, затащила Ивана в дом, кое-как уложив в кровать.

В постели произошел с Микробой неприятный казус. Как он позже всем объяснил, что только лишь по ошибке использовал собственные штаны не по назначению. Ну и, конечно, еще в силу слабости духа, в чем душевно раскаивается.

Когда Галька, зажав пальцами нос, попыталась растормошить Микробу, чтобы убрать последствия его «ошибки», Ванька по-военному, как всегда после второй рюмки, рапортовал:

– В чем дело, Галя?.. Не может быть, Галя! – потом после некоторых манипуляций под одеялом Микроба совсем не по-армейски в панике прошептал: – Так точно, Галя, есть…

Где-то через неделю история, обросшая анекдотическими подробностями, передавалась из уст в уста по всему поселку. Для Петьки, который и до этого не жаловал Микробу, происшествие стало последней каплей. Больше он не хотел иметь никакого отношения к этому пьянице и матери так сказал.

К тому времени Петька совсем выпрямился, ходил без палки. Все увидели, что он рослый широкоплечий парень с симпатичным лицом. Окончив среднюю школу на «отлично», он поступил на бухгалтерское отделение в техникум, который находился в областном городе.

Ванька-Микроба, после того срамного случая изгнанный Петькой окончательно, жил в своей хате. Пока держался – не пил. Галина тайком от сына носила Ваньке в кастрюльке целебные борщи.

В день отъезда Петьки на учебу Микроба выпросил авансом в счет будущей работы у хозяев большой кусок сала и принес Галине. Как назло, первым его увидел Петька. Загородив собой входную дверь, парень жестким тоном сказал:

– Нечего вам здесь делать! Не позорьте нас, уходите! И маму не беспокойте, она теперь одна. Я уезжаю, но наведываться буду каждую неделю!

Микроба подобострастно закивал головой и с готовностью подхватил слова Петьки:

– Да, Петрусь, я знаю, что ты уезжаешь! Я поэтому и пришел!

Вдруг он подумал, что Петька может не взять от него сало. Оно, завернутое в тряпку, лежало в ведре, поэтому просительно добавил:

– Я уйду, ты только передай маме ее ведро, оно было у меня! – Поставил ношу на скамейку и поспешно ушел…

Галине тогда очень помогло это подношение Ваньки. Нечего ей было дать сыну в дорогу, а сало в то голодное время было залогом благосостояния.

Через какое-то время после отъезда Петьки Микроба вновь возвратился к Галине. Следили только, чтобы перед каникулами Ванька вовремя уходил в свой дом. Хотя Петьке в первый же день доносили, что в его отсутствие Микроба живет с его матерью. Когда сын начинал мать отчитывать, та оправдывалась:

– Петя, сынок! А кто же будет чинить сарай, забор? Да и крышу на хате надо ремонтировать… Я уже сама не могу, здоровья нету. А Иван ведь все делает!

Потом, помолчав, униженно заглядывая Петьке в глаза, заканчивала:

– Он не такой уж плохой, правда…

Петька презрительно хмыкал, обрывал неприятный для него разговор и спешил на свидание. Вот уже полтора года, как он встречается с Маней Широковой. Ее имя было – Мария, но сельчане за мягкий нрав и сердобольность любовно называли ее Маней. Хотя Маня была на три года старше Петьки, тем не менее пришлись они друг другу по душе. Ждали окончания его учебы, чтобы пожениться.

Ванька-Микроба со своей Галюней, да и все соседи привыкли к такому распорядку: когда Петька в отъезде – они вместе, а перед прибытием сына Галька отсылала Микробу в его хату.

Между тем Петька окончил учебу и получил направление. Работать предстояло бухгалтером в отдаленном районе области. Маня собиралась переезжать на новое место. Они стали мужем и женой тихо, без шумной свадьбы, полгода назад зарегистрировав брак в сельсовете. Мог бы, конечно, Петька попроситься в свой район, и ему бы пошли навстречу, учитывая его инвалидность, но, здраво рассудив, сам не захотел. Здесь он еще долгое время был бы «Петькой», а что еще хуже, его имя ассоциировалось с Ванькой-Микробой. Если кто не понимал, что за Петька такой, объясняли: его еще Микроба на спине в школу носил… На новом же месте жительства его уже называли Петром Алексеевичем! А к матери будет наведываться, оправдывался перед собой Петр Алексеевич. Супруга Маня поддерживала мужа во всем, даже если думала по-другому.

Поначалу Петька довольно часто проведывал мать. Для Галины более радостного праздника, чем приезд сына, не было. Всякий раз она угадывала день приезда Петьки: перво-наперво отсылала Микробу, чтобы не мозолил Петеньке глаза, потом убиралась во дворе, в хате. Козу Моню тоже приводила в порядок: начесывала щеткой бока, мыла с детским мылом вымя. Вдруг сынок захочет молочка попить?.. И вот заходит ее осуществившаяся мечта в дом: Петенька, высокий, красивый и такой важный – Петр Алексеевич! И всегда с гостинцами.

Долго никогда не гостил, на второй день уезжал – работа. Оставлял Галине немножко денег, она их в тот же день тратила в сельском магазине. Покупала мужскую рубашку или теплый шарф и к возвращению Микробы преподносила ему как подарок от Петьки: он якобы просил передать Ивану. Ванька знал, что вещи куплены Галькой в магазине, но делал вид, что верит, и благодарил Петю. Потом Петькины визиты прекратились. Манины родственники сообщили: у молодых родилась девочка. Иногда Гальке приходил по почте денежный перевод от сына. Суммы были незначительные, тем не менее Галине доставляли радость неимоверную. Когда Маня родила второго ребенка, переводы прекратились.

Микробе уже не надо было уходить в свой дом, бояться было некого. Пить он продолжал, но, как казалось его Галюне, все-таки меньше. Запои были покороче. А по мнению Голодка, так Ванька совсем стал трезвенником: мыслимо ли – всю неделю до вечера пятницы Микроба рюмку в руки не брал. Но уж за выходные, конечно, наверстывал за всю неделю.

Силы у Гальки поубавились, и волочь Ваньку на себе домой она уже не могла. Ждала, когда сам придет. Он приходил – посрамленный, кругом виноватый. Доставал из кармана деревянную поделку и клал ей на подушку очередного журавлика или медвежонка. Нравились Галине его изделия. А Микробе нравилось смотреть на Галину, когда она, как ребенок, гладила руками его зверушек и улыбалась. Тогда начинал улыбаться и Ванька. К тому времени Галина больше лежала: стало прихватывать сердце – перенесла инсульт. Иногда с нетерпением ожидала его прихода: подоить Моньку у нее не хватало сил. Приходил Ванька все еще пьяненький, надевал Галькину кофту, голову повязывал платком и шел доить козу. Без этих атрибутов Монька не подпускала к себе Микробу и однажды довольно чувствительно боднула его в плечо. Видя Ваньку в кофте и платке, Галина, несмотря на болезнь, не могла удержаться от смеха. Микроба с удовольствием подметил, что, когда его Галюня смеется, на ее лице исчезают морщины, хотя, казалось бы, должно быть наоборот.

Изредка приходила весточка от Пети. В преддверии Восьмого марта получила Галина открытку с поздравлением. Почерк был Манин, но какая разница Галине? Все равно от семьи, где живет ее Петя!

Ванька также готовил своей Галюне подарок. Был у него в закромах выдержанный временем кусок кленовой дощечки с чудным узорчатым срезом. Его-то Микроба и использовал. В итоге получились две обнявшиеся фигуры, а над ними распростертое крыло, надо полагать, ангела.

Очень Ванька хотел, чтобы фигурки получились похожими на них: его и Галю. Даже настрогал ольховой коры, сделал настой, чтобы покрасить одну фигуру под цвет (как он думал) Галиной кофты. Когда понял, что сходства ему не добиться, добавил к поделке фигуру козы Моньки – она ему всегда удавалась, особенно деревянные глаза-кругляшки, выкрашенные бузиновым соком. Ну, а рядом с козой, ясное дело, могут быть только Галина и Иван.

Микроба завершил работу над поделкой, и Колька Голодок сразу узнал в фигурах Коромыслиху с Иваном. Восьмое марта будет через два дня, но Ванька собирался сегодня вручить Галюне подарок. Не терпелось ему увидеть, как Галюня будет радоваться.

Вечером, закончив работу в мастерской, Голодок с Микробой, как всегда перед выходными, выпили. Заодно и подарок Галюне обмыли. Остановились вовремя (по крайней мере, так им казалось) и, уважая за это каждый себя и друг друга в отдельности, разошлись по домам.

По дороге домой Ванька с удовлетворением ощупывал в одном кармане подарок для Галюни, а в другом бутылку, припасенную на утро для опохмелки. Зайдя во двор, он решил еще немножко подкрепиться с тем, чтобы уже в доме – ни-ни, не расстраивать Галюню. Отхлебнул на глазок прямо «из горла» и зашел в дом. В прихожей стал раздеваться. В доме было тихо, видимо, Галюня спала. Микроба остановился в нерешительности: будить ее или дать поспать. Утром, когда уходил, она плохо себя чувствовала. Пришла Ваньке на ум фраза: сон – лучший лекарь, и он тихонько опустился на стул, вынув из карманов бутылку и подарок. Бутылка была наполовину пустая, чему Микроба искренне удивился, а потом, подумав, что водка пролилась по дороге, оставшуюся выцедил в стакан, решив, что так будет сохраннее. По-прежнему было тихо, и Микроба, поднявшись, нетвердой походкой пошел в комнату, где спала Галина.

Она почему-то лежала около кровати на полу. И ничем не укрытая!

– Галюню, ты же замерзла! Сейчас, подожди, я тебя укрою!

Микроба стащил с кровати одеяло, наступил на его край и упал вместе с одеялом рядом с лежавшей Галиной. Еще попытался укрыть Галю свободным концом. Случайно коснулся ее руки, которая была совсем холодной.

– Видишь, как замерзла! Сейчас я тебя согрею, моя пташечка…

Так бормотал Микроба, засыпая, все еще честно стараясь натянуть одеяло на Галюню. В конце концов его храп привычно разнесся по всему дому.

Пробудился Ванька на полу от громких голосов и холода. Рядом с ним, под скомканным в кучу одеялом, лежала Галина. Обнявшая ее под одеялом рука Микробы онемела от холода. Он поднял руку и с трудом начал разминать пальцы. Почему-то вокруг суетились Колька Голодок и соседка Катерина. Катерина возмущенно выкрикивала какие-то непонятные для Ивана слова:

– Я так и догадывалась, что этот пьяница угождал ей в постели! А покойница-то, видишь, тихоня тихоней, а до этого дела была вон какая охочая!

Голодок пытался остановить Катерину, в замешательстве повторяя:

– Ну что ты, Катя, право? Что теперь уже говорить, молчи! Откуда нам знать, как промежду них было?

Катерина не сдавалась:

– А чего тут знать? Душа на ладан дышала, а она – с мужиком, да еще на полу! Тьфу! Прости, господи!

Под эти вопли Микроба поспешил встать, его поразило слово «покойница».

О какой покойнице они говорят?! И что происходит? Почему Галюня лежит до сих пор и молчит?

Ванька рывком стащил одеяло с Галины, она неподвижно лежала с закрытыми глазами. Одна рука вытянулась вдоль тела, а другая, которую Микроба ночью пытался отогреть, как вылепленная из воска, покоилась на груди женщины. Он оглянулся вокруг, потом с одеялом в руках опустился на колени. Наклонившись над телом, взял ее восковую руку в теплые ладони и стал дышать на нее, как зимой в мороз, приговаривая:

– Сейчас, пташечка, я согрею тебе ручки, подожди немножко! Вот так, вот так!..

Катерина и Голодок в смущении замолчали. Потом Микроба вдруг вскочил и с криком: «Ты же еще подарок не видела!» – выбежал в прихожую. На столе стояли пустые бутылка и стакан, а рядом лежала Ванькина поделка. Он схватил ее, метнулся обратно, опять встал на колени и положил деревяшку на грудь покойницы рядом с застывшей рукой.

Катерина и Голодок в растерянности украдкой вытирали слезы. Микроба хотел рассказать, как сначала не получались фигурки, но на полуслове замолк. Он вдруг увидел горькие складки вокруг рта Галины. Их в последнее время не было… Он медленно поднял голову и, глядя на стоявшего рядом Голодка, ровно проговорил:

– А моя Галя умерла.

Потом, помолчав, добавил:

– А говорила, что будет сегодня борщ варить.

Затем, рассудительно забрав с груди покойницы деревянную поделку, поднялся и медленно вышел из дома.

Через два дня Галину Коломиец хоронили. Приехал сын Петька, Маня не смогла – осталась с детьми. Хоть Голодок и приказал Катерине молчать о подробностях смерти, слухи, да еще извращенные, бродили по селу. Видимо, дошли до Петра Алексеевича, иначе почему бы он предупредил Голодка, чтобы Микробы на похоронах не было!

Между тем Ванька в день похорон сидел за столом в своей хате и никак не мог напиться, тупо уставившись в наполненный стакан. Иногда переводил взгляд на фигурки и начинал гладить поделку руками.

Поздно вечером, в сумерках, пошел на кладбище. Свежую могилу нашел быстро. Присев на корточки, брал руками свежие комки земли и старательно размельчал их.

Он не помнил, сколько времени этим занимался. Потом поднялся и в недоумении оглянулся вокруг: он не знал, как жить. Неожиданно из его горла вырвался какой-то клокочущий звук и постепенно перешел в завывание. Совсем рядом, ему в унисон, протяжно завыла собака. Собачий вой отрезвил Ваньку, и он, протерев грязными руками мокрое лицо, побрел домой. Благо его хата стояла совсем рядом с кладбищем.

Петр Алексеевич забил горбылем окна и двери опустевшей хаты. Козу Моньку и кур забрали Манины родственники. Передал Петька через Голодка, чтобы Микроба забрал своих пятерых куриц и петуха. Не хотел Петр Алексеевич иметь с Ванькой ничего общего. Ванька забрал. Он делал все, что ему говорили. Только молчал. Казалось, это навсегда. Голодок жаловался:

– Совсем Иван бирюком стал! За целый день не услышишь от него слова!

Но однажды Голодок удивился – его помощник подошел к нему с блестящими от возбуждения глазами и заискивающе попросил:

– Николай, можно я возьму тот дубовый брус в кладовке? А ты высчитаешь у меня с зарплаты, хорошо?

Конечно же, Николай согласился. А Ванька вдруг ожил. На работу бежал ни свет ни заря, а вечером дотемна работал. Задумал Микроба сделать крест на могилу своей Галюни.

Захлебываясь от волнения, брызжа слюной, он делился с Голодком планами:

– Понимаешь, Николай, Галя не успела получить мой подарок. Ну, тот, где две фигуры… ты знаешь. Значит, я должен их как-то перенести на крест. Кроме козы, конечно. Как ты думаешь, это не грех?

Голодок понятия не имел, грех ли это, тем не менее авторитетно отвечал, что не грех.

Закончил работу Микроба к концу лета. У края могилы он залил маленький фундамент, а затем установил на него крест.

По поселку разошелся слух: на могиле Гальки Коромыслихи Ванька поставил какой-то удивительный крест, не похожий на другие. Все ходили на кладбище посмотреть, что за диво сотворил Микроба. Приходили, долго глядели. Кое-кто говорил: негоже на святой крест лепить всякую любовную чепуху – разных там голубков, птичек. Постояв, люди замолкали и покидали кладбище в раздумьях.

А потом он опять запил. Сначала надо было отметить окончание работы, как говорится, обмыть. Обмывали два дня вместе с Голодком. Дальше Ванька пил один, потому как Наталка, жена Голодка, пригрозила мужу: разведется с ним, если тот не остановится.

Умер Ванька-Микроба для всех неожиданно. Всего на каких-то полтора года пережил свою Галюню. На ногах был до последнего дня.

Еще с вечера они с Голодком, как всегда, выпивали. Правда, Иван слишком рано, как показалось Кольке, предложил расходиться. Выпито было всего полбутылки. Не помог даже безотказный тост «в память о Гале». Микроба решительно спрятал оставшиеся полбутылки в тумбочку, резонно заметив, что им с Колькой будет в аккурат на завтра для опохмелки. А Галюню он и без выпивки помнит – она у него в душе. Голодку ничего не оставалось, как, ругнувшись вполголоса, уйти.

На второй день с утра Колькина жена Наталка заставила мужа починить в конце концов насест для кур, пригрозив: иначе выгонит Голодка и на порог больше не пустит. Привыкший к подобным угрозам и не реагировавший на них, Колька в этот раз ретиво взялся за дело, и уже ближе к обеду в сарае стоял новый куриный насест, сверкая аккуратными строганными рейками.

Пока Наталка, расчувствовавшись, побежала в дом приготовить что-нибудь вкусненькое к обеду непутевому мужу, Голодок, вспомнив о недопитой водке у Микробы, решил перед обедом пропустить рюмочку, уверенный, что жена не узнает. В предвкушении приятных минут он живо помчался к Ивановой хате. Зайдя во двор, Голодок удивился: сарай Микробы был закрыт, и оттуда доносились осипший петушиный крик и громкое кудахтанье кур. Проходя мимо, он машинально поднял крючок на двери, открыв сарай. Петух и куры с растопыренными крыльями устремились во двор.

Входная дверь в дом Микробы была не заперта, и Голодок привычно зашел в комнату. Видя, что хозяин еще лежит в кровати, Колька громко поздоровался и, деловито открыв тумбочку, достал вчерашнюю бутылку, с удовольствием отметив, что водки не убавилось. Поставив на стол рюмки, Голодок поспешил налить себе и выпить, справедливо рассудив, что ему надо быстрее, иначе Наталка заметит его отсутствие. Безнадежным взглядом окинув стол в поисках закуски, он налил водки в Иванову рюмку и, обернувшись к кровати, где лежал хозяин, сказал:

– Заспался ты сегодня, Ванька! Я уже кур твоих выпустил. Вставай да выпей для бодрости!

Микроба молчал и не шевелился. Колька с Ивановой рюмкой в руке подошел к кровати и взглянул в лицо хозяина. Оно напоминало скульптуру. Заостренные нос и подбородок резко выдавались вперед. Колька в панике вылупил глаза и испуганно опрокинул Иванову рюмку себе в рот. Потом, ничего не сознавая, попытался трясти Микробу за плечо. Потрясти не удалось: плечо словно окаменело. Рюмка из руки Голодка выпала, а сам он стрелой вылетел во двор…

Все это Колька Голодок уже в который раз рассказывал соседям, не забывая в особо волнительных моментах (а их было много!) опорожнять рюмку. Ближе к вечеру то же самое рассказывала его Наталка, потому как Голодок не выдержал – слег. Из окна раздавался его мощный храп.

Хоронить Ваньку-Микробу оказалось некому. Родственников не было. Вся надежда была на Петра Коломийца – как-никак, а Микроба его растил. Дозвонились в поселок, где жил Петр Алексеевич с семьей. Дома его не оказалось, был в отъезде, на курсах повышения квалификации. Сама Маня приехать не может, не с кем оставить деток, но позже они обязательно приедут.

Расходы на похороны взял на себя сельсовет. Да и соседи все враз сдружились. Баба Полька принесла из узла, приготовленного, как она выражалась, «на смерть», пару полотенец и кусок полотна для обивки гроба. После ее почина в дом покойника, не переставая, несли вещи, необходимые для похорон.

Сам председатель сельсовета не мог присутствовать на них – перевозил сына с семьей и имуществом в новый дом. И лошадей он использовал тех, что обычно везли гроб. Поэтому послал пару гнедых с добротной повозкой: он на них ездил к начальству. Не забыл председатель и об официальной скорбной речи: ее надо произнести у могилы. Исписанный от руки листок, много раз почерканный, он дал Зинке-секретарше (она же и посыльная), приказав почитать у могилы. Кладбище находилось вблизи Ванькиной хаты, и мужики решили: грузить на повозку гроб с покойником нет смысла. С лошадьми на кладбище все равно не проедешь, будем гроб нести попеременно на плечах.

Из-за торжественности момента повозка с парой гнедых, вымощенная соломой, прикрытой байковым одеялом, медленно катилась вслед за процессией до ворот кладбища.

В центре повозки на подушку Наталка поставила увеличенную фотографию в рамке, где были в обнимку сняты Иван и Галька. Это была единственная фотография в доме покойного. Была мысль разрезать фотографию – оставить одного Ивана, но Голодок не разрешил.

Яму выкопали рядом с могилой Галины Коломиец. Небольшой кусочек земли треугольной формы, упиравшийся одной стороной в ограду кладбища, другой – в захоронение Галины, был неудобным. Все от него отказывались, как будто специально приберегая для Ваньки-Микробы.

Когда процессия с покойником остановилась у выкопанной ямы, Зинка-секретарша, волнуясь и запинаясь, громко начала читать с листка. В очередной раз сбившись, она решительно сунула листок в карман и совсем другим голосом тихо сказала:

– Мы сегодня хороним дядю Ивана. Он никогда никому не делал зла. А еще он носил Петьку Коломийца на спине в школу…

В этом месте Зинка захлюпала носом и после паузы добавила:

– Я это очень хорошо помню, сама видела!

Зинка вытерла платком лицо и отошла, закончив официальную часть. Гроб стали опускать в яму. Плакать было некому. Всплакнула баба Полька, представив собственные похороны.

Когда яму заровняли землей, вдруг сыпанул дождь, восполняя недостаток слез по умершему… Но тут же прекратился. На свежий холмик положили яркие цветы – на дворе стоял конец августа.

Колька Голодок достал из повозки гладкую дощечку, специально им припасенную. Попросив у Зинки карандаш, начал было писать: «Микроба Ив…» Рядом стояла почтальон Оксана, разносившая старикам пенсию. Увидев, что пишет Голодок, она негодующе проговорила:

– Что вы пишете?! Его фамилия – Черницын. Черницын Иван Антонович. А «Микроба» – это по-уличному.

Всем стало неловко. Наталка концом фартука попыталась стереть написанное, но карандаш был химическим, стереть было невозможно. Голодок перевернул дощечку другой стороной и старательно вывел: «Черницын И. А.», а потом громко объявил, что это временно. Он поставит крест на могилу и сделает для фотографии такую рамку, куда не затекала бы вода. Соседи посоветовали с фотографией подождать, пока не приедут Галины дети – Петя с Маней. На снимке запечатлена их мать, Галина, вместе с Иваном. И неизвестно, разрешат ли они ставить фотографию на могилу Микробы. Все согласились.

Когда отмечали девять дней, приехала Маня с детьми. Петр не приехал. Возможно, еще не вернулся с учебы, жена как-то невнятно об этом говорила. Конечно же, она согласилась, чтобы совместную фотографию с ее свекровью и дядей Иваном поставили на могилу Ивана Черницына.

Наталка с Голодком пытались отдать Мане как единственной наследнице кур и петуха. Если же она не может взять их в дорогу, пусть оставит у родственников. От наследства Маня наотрез отказалась, оставив его дяде Николаю в благодарность за то, что он сделает на могилу крест.

В день отъезда Мани запыхавшийся Колька Голодок подбежал к автобусу и успел через окно сунуть ей завернутую в тряпочку поделку Микробы – вырезанную из дерева фигурку, напоминающую козу с покрашенными бузиновым соком глазами.

Могилы Ваньки и Галины всегда были ухожены, кто и когда ухаживал – никто не видел. Поговаривали, что кто-то получает за это деньги по почте, и посматривали на почтальоншу Оксану, но та молчала. Баба Полька, уже совсем ветхая, утверждала, что за сиротскими могилами ухаживают небесные слуги.

Гансиха

Новость моментально облетела село, все живо обговаривали возвращение Лизаветы Кислицкой из Германии. Больше всех радовалась мать Лизки – Анюта. Болела она последнее время, боялась, не дождется встречи с дочерью. Прошел год, как закончилась война, и угнанные в Германию из их села уже повозвращались.

Каждый раз к очередному, прибывшему из «оттуда», от Кислицких бежал посланец поспрашивать: не слышно ли чего о Лизке, вдруг случайно где видели… Известий не было никаких, в семье смирились и ждать продолжали молча.

И вот она, радость! Лизавета, живая и здоровая, вернулась домой! Все шли поглядеть, какой стала Лизка Кислица. Перемен в ее облике не произошло: широкие брови не стали тоньше, а мелкий нос так и красовался пуговицей на скуластом лице. Густые черные косы остались такими же жесткими.

– Нисколечко наша Лизка не изменилась! Хоть бы брови повыскубла да сделала ниточкой, как сейчас делают! А так… уж больно неказистая!

– И не говорите, тетя Зина! Вон Катерина Фроськина какой мадамой приехала! На голове вместо платка – капелюх…

– Это не капелюх, а шляпка называется. Все городские носят, – разъясняла Зинаида, близкая соседка Кислицких. – А вчера эта Катька надела такое платье, что насквозь все просвечивается, вот прям все видно, как на ладони! Смех один! Дед Никита увидел и с дрыном за ней гонялся, пока не переоделась.

– Так, говорят, что это у Катьки и не платье вовсе, а такая рубаха, ее все мадамы надевают на ночь, чтобы мужикам было быстрее рассмотреть все причиндалы! А Кислица прибыла в какой-то хламиде и носит не снимая. Уж могла бы себе за кордонами хоть юбку новую справить!..

Соседи уходили, а Лизавете хотелось остаться наедине со своими думами, но братья и младшая Маня требовали подробных рассказов, как в чужой стране живут, едят, пьют… И когда узнали, что сестра кормила за границей свиней, доила коров, короче, выполняла ту работу, что и здесь, дома, – были разочарованы. Старая Анюта, ожившая за последнее время, подшучивала над ними:

– А вы думали, немцы не знают, откуда навоз берется? Такие же люди, как и мы с вами. И не все стреляли на войне… Вон, Лизавета наша живой, слава богу, вернулась. И я поклонюсь в пояс тем, у кого она работала.

Анюта широко крестилась на угол, забыв, что там вместо образа висела пыльная репродукция «Три богатыря».

* * *

Добрым словом своих бывших хозяев вспоминала и Лизавета. В то жуткое время, когда их привезли товарными вагонами в Германию, получилось так, что всех ее земляков разобрали по богатым семьям, она же неожиданно осталась одна. Не знала, радоваться или огорчаться? Может, обратно домой отправят? Пока размышляла, к ней подошла седая женщина в шляпке, повязанной черным крепом, взяла ее за руку со словами:

«Ком зи хир, биттэ!»

Лизавета уже знала слово «ком» – это значит «иди»… И пошла. Ее привезли в небольшой дом, где обитала пожилая супружеская пара: фрау Мильда и ее муж Отто. Хозяйство у них было маленькое, чуть больше, чем у Лизаветы дома, до войны. Две коровы, старая лошадь да по мелочи: куры, утки. Еще лохматый пес Финкель. Он был старым и всякий раз, вылезая из будки, кряхтел, словно человек. Лиза почему-то особенно его жалела, старалась подложить в миску чего-нибудь вкусненького… А однажды, подумав, что хозяева отдыхают, нашла в сарае старое чесало и начала расчесывать Финкелю свалявшуюся в колтуны шерсть. Она так увлеклась, что не расслышала, как подошел герр Отто. К тому времени хозяева и работница вполне сносно объяснялись между собой. Он знал немного русских слов, она – немецких.

Герр Отто, коверкая русские слова, выговорил:

«Наш мальчик, Курт, Финкель привел… Давно. Финкель есть, а Курт – нету… Под Смоленски, там у вас лежит».

И ушел.

* * *

Жили тихой размеренной жизнью. Лиза трудилась, делая привычную для себя работу. Поначалу было нормально, а потом, когда закончилась война и все стали разъезжаться по домам, заскучала. Фрау Мильда, да и герр Отто к тому времени уже привязались к русской. Видя, что девица грустит, хозяйка вечерами, сидя за рукоделием (Лиза в это время разбирала перья для подушек), рассказывала работнице истории из их с мужем жизни. Вскользь упомянула о старшем сыне, который живет с семейством в большом городе. Не говорила только о младшем, Курте. Молчала, изредка поглядывая на фотографию в черной ажурной рамочке, стоявшую на комоде.

Вспомнился Лизавете день ее отъезда домой.

Хозяева долго ее уговаривали остаться у них. Даже навсегда. Фрау Мильда пошла на крайние меры, сказав напрямик: найти спутника жизни, то бишь мужа, Лизе, с ее внешностью, будет сложно. Мысленно хозяйка с удовлетворением вспомнила, как выбирала работницу по принципу: чем неказистее – тем лучше. И не прогадала! Вон сколько случаев, когда степенные отцы семейств связываются с работницами. А с русскими – особенно! Правда, ее Отто уже старый, но лучше не искушать судьбу. Предусмотрительность Мильды дала результат: в их маленькой семье все спокойно…

Но Лизавета решилась и засобиралась домой. Имущества у нее не было никакого, поэтому сборы были недолгими. Герр Отто освободил от инструмента фанерный ящичек, прибил к нему кусочек старого ремня вместо ручки, и Лиза стала заполнять импровизированный чемодан пожитками.

Неожиданно ящичек заполнился доверху. Фрау Мильда задумчиво ходила по дому, перебирая старые вещи и прикидывая, что можно дать работнице на подарки для ее родных. Достала из шкафа непарную оконную штору когда-то яркой расцветки, но от времени она выгорела и стала неопределенного ржавого цвета. Хозяйка аккуратно сложила материал, перевязала тесемкой и подала Лизе со словами:

«Сошьешь себе халат или платье. Материал хороший, крепкий. Долго будет носиться».

Затем положила в ящичек две вязаные жилетки. Для Отто стали малы, а для Лизкиных братьев будут в самый раз. Лизаветиной маме, фрау Аните, как ее называла хозяйка, из погреба были извлечены две банки крыжовенного варенья и узелок перловой крупы.

Лиза благодарила, а сама никак не решалась попросить у хозяйки стеклянный пузырек от духов. Уж больно нравился он Лизавете. Пробка была в виде птенчика с клювиком… Их много пустых стояло на комоде, может, хозяйка разрешит взять один?

Фрау Мильда будто прочла ее мысли. Два пузыречка, именно где птенчик с клювиком, сунула в Лизкин чемодан, добавив, что духи были дорогие и можно еще раз залить водой, будет ароматно.

«Машка такую красоту никогда не видела, вот обрадуется!» – довольно подумала Лизавета, закрывая чемодан.

Герр Отто вымостил повозку соломой, запряг лошадь и отвез работницу в ближайший городок, где была железнодорожная станция. Оттуда ежедневно отходили составы с людьми, спешащими к родному очагу. Прощаясь с Лизаветой, хозяин смущенно сунул ей в руку маленький сверточек, оказавшийся парой атласных перчаток. Не привыкшая к таким вещам, девушка скорее с изумлением, чем с радостью их рассматривала. Перчатки были миниатюрными и вряд ли налезли бы на Лизину руку.

Герр Отто, будто оправдываясь, объяснил:

«Мильда уже не будет носить… Давно подарил ей, еще когда Курт мальчик родился. – Помолчав, добавил: Финкель будет скучать».

Повернулся и пошел к повозке.

* * *

Эти картинки мелькали в памяти Лизаветы, но радость от близкой встречи с родными затмила все. Ее душа рвалась туда, к своим. И когда наконец прибыла в областной город, совсем не удивилась, встретив сельчан из Маковки!

Лиза помнила: до войны председатель для решения колхозных вопросов часто направлял в город машину-полуторку – других тогда не было. В тот день машина из Маковки была в городе.

Старое здание железнодорожной станции, чудом уцелевшее от бомбежек, было битком набито людьми. Лиза с трудом пробиралась в толпе, не зная куда и зачем, поминутно задевая кого-нибудь чемоданом. Вот и сейчас мужик ударился коленом об угол ее ящика и в сердцах гаркнул:

– Ты что, бабка, своим барахлом таранишь всех?!

Хотел было наклониться, потереть ушибленную ногу, но вдруг удивленно воскликнул:

– Гляди! Да это наши, из Маковки! Лизавета, ты, что ли?!

Лиза подняла глаза: перед ней стоял сосед Федор Шальнов. Он обернулся назад, крикнув:

– Антон Кондратьич! Лизка Кислица из Германии прибыла!

От волнения Лиза не могла вымолвить ни слова. Какая удача! Она теперь доберется к дому на машине со своими односельчанами! Федор Шальнов живет на одной улице с Кислицкими, через два дома. Антон Кондратьич, издали завидя Лизавету, пробирался к ним с улыбкой на все лицо:

– Ну Лизавета! Молодец, что домой добилась! Нечего у немчуры в прислугах ходить. Мать как обрадуется! Может, поправится? Огорчу тебя: Анюта в последнее время сдала, болеет.

У Лизки екнуло внутри: «Недаром меня так домой тянуло!» – и озабоченно спросила:

– Что с ней, дядя Антон? Какая болезнь?

Антон Кондратьич, председатель Маковецкого колхоза, рассудительно молвил:

– А кто ж его знает, эту болезнь? Докторов, сама понимаешь, после войны откуда взять? Да и голод… Молодые еще держатся, вот как ты да Федор… А нам, старикам, уже не под силу. Слава богу, конца войны дождались, и за то спасибо!

Антон Кондратьич – инвалид, у него вместо правой ноги деревяшка. Но держится молодцом, до сих пор председательствует. Кондратьич, будто прочитав мысли девушки, продолжил:

– Вот сегодня в обкоме назначили молодого председателя в нашу Маковку. Федор Николаевич Шальнов – прошу любить и жаловать! Имеет боевые заслуги, вон наград сколько! Только не носит, скромничает. Хорошо, хоть планку прицепил для обкома.

Молодой председатель засмущался, не привык к такой помпе, тем более для Лизаветы он всегда был Федькой.

Лиза, с интересом взглянув на вновь испеченного председателя, отметила про себя: «Ох и красавец стал Федька! Конечно же от девок отбоя нет! А может, уже женат?»

К ним подошел незнакомый Лизе мужчина с вопросом:

– Так во сколько выезжаем? Поспешить бы. И так придется в дороге на обочине пережидать, в темноте далеко не поедешь.

– Да хоть сейчас, Андрюха, и поедем! Вот еще одного пассажира берем с собой. Наша, маковецкая, Лизавета. Из самой Немеччины едет.

Обращаясь к Лизке, Федор объяснил:

– Теперь это тоже наш, маковецкий. Шофером работает. Остался в селе, когда пленных гнали. К Маруське Огородник пристал, живут вместе. Ее Володьку еще в сорок втором убили.

Помолчав, добавил:

– Мы с Володей в одной части были…

Все погрустнели и, не сговариваясь, молча направились сквозь толпу к выходу.

* * *

Пока выехали из города, опустились сумерки. Лизавета с Федором ехали в кузове. Она сидела на своем ящике, а Шальнов расположился в углу на брезенте. Нагретый майским солнцем воздух к ночи стал холодным, и Лиза достала из ящика вязаную, растянутую в длину кофту, подаренную хозяйкой.

Через какое-то время машина остановилась, съехав на обочину. Андрей стал на ступеньку кабины и, заглянув в кузов, пожаловался:

– Федор, дальше не едем, темно. Дальних фар нету, можем столкнуться. Ехать, конечно, немного, но давай пару часиков подремлем, а станет светать – поедем дальше. Если холодно, под брезентом лежат два пустых мешка, можете ими прикрыться.

Андрей с Кондратьичем закрылись в кабине. Лизавета, обхватив себя за плечи, пыталась согреться, а Федор вытаскивал из-под брезента мешки. Посмотрев на дрожащую от холода Лизу, Шальнов расстелил брезент пошире, положил два найденных мешка, сделав что-то наподобие постели, и непререкаемым тоном молвил:

– Иди садись на брезент, а если хочешь, так и ложись. Иначе на своей коробке до утра дуба дашь!

Лиза, выбивая зубами мелкую дробь, беспрекословно села рядом с Федором и машинально приникла к его плечу. Федор, не отстраняя ее, одной рукой прикрыл ноги девушки мешком, второй мешок бросил себе на колени и замолчал. Лизавета, немного согревшись, попросила:

– Расскажи, как там в селе? Как мои – Гриша, Колька, Маруся? А ты? Невеста есть?

– Я, Лизка, женатый человек!

И гордо добавил:

– Уже папаша! Пять месяцев дочке, Любаньке.

– Неужто с Настей поженились? – подивилась Лиза.

– С нею, зазнобой! – легко и с явным удовольствием ответил Федор. – Угомонилась, сидит сейчас с ребенком.

«Еще бы не угомониться, – подумала Лизавета. – Лучшего парня в деревне отхватила!»

Ей живо вспомнилась нашумевшая еще до войны история. Сельская красавица, Настя Куликова, неожиданно сбежала с фининспектором Станиславом Борисовичем, представительным мужчиной, контролирующим последние два года деятельность колхоза. На то время за Настей ухаживал завидный, по сельским меркам, жених Федор Шальнов. Девица принимала его знаки внимания, но мечтала о городской жизни. Фининспектора из области приняла как положенный ей от судьбы подарок…

Куда ее Станислав Борисыч завез, где они находились – так никто и не узнал. Только через две недели Настя Куликова незаметно, огородами, пробралась домой. Добиться от нее какого-либо объяснения было невозможно – несостоявшаяся невеста хранила молчание.

То время, пока Насти не было, Федор ходил сам не свой. Если же кто при нем позволял непотребно отозваться о Куликовой – с пеной у рта ее защищал, вплоть до рукоприкладства… И конечно же, пошел сразу к ней. Неизвестно, какой разговор был между ними, но Шальнов заметно повеселел. Вскоре в колхоз прислали с проверкой другого представителя, и история забылась. Затем Федора вместе с другими проводили на фронт, а Настя осталась его ждать.

Между тем Шальнов продолжал дальше:

– Мы маму схоронили, отец с нами живет. Переживает до сих пор. Немного повеселел, когда Любочка родилась… Назвали ее по бабушке. Моя мама тоже Люба…

– Сочувствую тебе, Федя! – участливо молвила Лиза. – Мне бы самой домой добраться, маму на ноги поставить!

Лизавета положила на плечо Федьки руку, от движения мешок с ее колен сполз, и Федор наклонился, чтобы поправить. Щекой коснулся лица Лизы… А она и замерла: оказывается, это приятно! И представила, что так может быть долго-долго… Вот так, щека к щеке… А чтобы надежнее, второй рукой Федора обняла, решив, что эту ночь она у судьбы сворует за свои мытарства на чужбине. От жизни подарка не дождаться – она запомнила предсказания фрау Мильды… Много это или мало – Лиза не думала. Было темно, тихо… Федор прошептал:

– Погоди! – поднялся и закрыл мешком окошко в кабину.

Потом вернулся к Лизавете…

* * *

Когда Андрей заглянул в кузов, Федор и Лиза сидели рядом на брезенте, как два примерных школьника за партой, каждый прикрыв колени своим мешком.

– Ну что, Федор Николаич, едем? Темновато еще, но потихоньку. Вы здесь не замерзли?

Федор проворчал:

– Чего сразу – Николаич? Федор я!

– Ну нет! Ты теперь должностное лицо, поэтому и Николаич.

Антон Кондратьич, высунувшись в другую сторону кабины, поддержал шофера:

– Андрюха прав, Федор! Никакого панибратства! К маковецкому председателю даже в области относятся уважительно. Так что держи марку! За столом, со своими кумовьями, можешь без отчества. И давайте поехали быстрее. А то у меня хоть и одна нога, но затекла, силушки нет!

Через час они были в Маковке. Только начинало светать, еще сохранились сумерки. Подъехали к дому Антон Кондратьича, хата Андрея стояла рядом, и Федор предложил:

– Оставайся, Андрюха, дома. Мы с Лизаветой пешком пройдемся, здесь недалеко.

Шли молча. В деревне начали лаять собаки. Лизавета волокла свою коробку, постоянно ударяясь коленкой об угол. Шальнов видел, что ей тяжело, не помогал намеренно, чтобы не привадить… Первый дом на их пути был Федора. Вот-вот подойдут, а Федька должен успеть сказать очень важную вещь. Не зная, с чего начать, он в конце концов, как из ружья, выпалил:

– Лизавета, ничего не было! Запомни!

Затем медленно, по слогам растянул:

– Ни-че-го не было. Запомнила?

Лиза молчала и следила, чтобы ящик не бился об ноги, будто сейчас это было самым важным делом. Она даже посапывала от усердия, молча продолжая идти. Со стороны можно думать, что Федора Лиза и вовсе не слышала.

Шальнов, стараясь выглядеть правдиво, продолжал:

– Лизка, пойми, я теперь первый человек в селе. Буду ездить на конференции в район, в область… А Настюха моя, упаси бог, как узнает! Разволнуется, молоко пропадет. Она же у меня кормящая. Ну, случилось у нас с тобой… давай забудем, а? Пообещай мне!

Он пытался заглянуть Лизавете в глаза, но ее голова была опущена, а взгляд прикован к коробке. Подошли к дому Федора. Лиза, не останавливаясь, молча шла дальше. Федька вдогонку закончил контрольным выстрелом:

– Тебе все равно никто не поверит!

Лизавета споткнулась: контрольный попал в цель, и безжизненным голосом, глухо молвила:

– Это я, сама… Я виновата!

После паузы, оправдываясь, добавила:

– По дому соскучилась…

Сделав усилие, почти обыденно спросила:

– Федор Николаич, когда выходить на работу?

Официальное обращение «Федор Николаич» Шальнов принял за добрый знак и успокоился. Повеселевший, а потому щедрый, ответил:

– Побудь недельку с матерью. Может, что поможешь.

И, бросив уже на ходу: «Ну, бывай, Лизавета! – направился к своему дому.

Лиза зашла к себе во двор, около сарая зазвенела цепь, раздался хриплый собачий лай.

«Неужели Валет до сих пор жив?!» – мелькнуло в сознании, и Лиза, бросив ящик среди двора, бесстрашно метнулась к собачьей будке, словно к спасительному берегу:

– Валет, это ты?! Узнал меня?..

Это был Валет, и он узнал ее. Пес был совсем старым, с впалыми, будто слипшимися боками. Лизавета опустилась на корточки, прижала руками животное к себе, зарывшись лицом в грязную шерсть… И наконец разразилась слезами. Когда рыдания становились слишком громкими, зажимала зубами клок собачьей шерсти, чтобы заглушить. Боялась разбудить родных в доме – пусть поспят. Валет ей вторил, периодически поскуливая и облизывая соленое лицо Лизы…

У нее не было обиды на кого-то или что-то конкретное. Она оплакивала все и вся: окаянную войну, свою неприглядную внешность, старого Валета…

Через какое-то время Лиза успокоилась. Согревшись около собаки, ждала, когда проснутся родные. В конце концов послышался стук отодвигаемого засова на входной двери. Вышел Гриша. Он всегда подымался раньше всех. Когда умер отец, еще до войны, Григорий был за старшего в семье. На войну не взяли – инвалид. Пацаном отдавило руку колесом телеги. И сейчас вышел в пиджаке с пустым рукавом, заправленным в карман.

Лиза, поднявшись на ноги, осипшим голосом прохрипела:

– Гришаня! – Она всегда его так называла.

Григорий удивленно повернул голову в противоположную от Лизаветы сторону, не предполагая, что его могут звать в такую рань…

– Здесь я, Гриша! Это я, Лиза!

Гришка мотнул головой в сторону сарая, увидел сестру и заголосил:

– Мама, подымайтесь! Все – Колька, Маня! Наша Лизка приехала!

Припустился бежать в дом, опомнился, вернулся. Единственной рукой обнял сестру и потянул за собой…

Что было!.. Крик, слезы, смех! Братья и сестра Маня трогали Лизку руками, гладили по лицу. Мать Анюта впервые за последнее время поднялась, обняла дочь, поцеловала и, отойдя в сторонку, стала тихо читать молитву.

Лизавета раздавала подарки. Старая Анюта, получив узел с крупой и варенье, вдруг расплакалась. Поймав удивленный взгляд Лизы, Григорий объяснил:

– Голодно у нас, Лиза. Кое-как посадили огород. Сажали картофельные очистки. Всю зиму собирали, а все равно мало. Неизвестно, какой урожай будет. А до него еще и дожить надо. Машке с Николаем приходится далеко в поле ходить, чтобы хоть какой травки найти, похлебку сварить. Где ближе – всю подчистили: село-то большое. Лебеды и спорыша давно и в помине нет.

Анюта тем временем совсем преобразилась. У нее даже щеки зарумянились! С довольной улыбкой поспешила успокоить Лизавету:

– Теперь выживем, даст бог! Перловки для затирки на все лето хватит, если экономить. А травы найдем. Надо идти дальше по лесополосе, аж до границы с Журавлихой. Я подымусь, пойду с вами, покажу место. Сколько делов тех! Главное, нам теперь голод не страшен!

Мать прижала узел с крупой к груди и искала глазами место, куда его припрятать. На большом столе, которым семья не пользовалась, к стенке был прислонен образ Божьей Матери, когда-то украшенный теперь уже поблекшими искусственными цветами. Женщина подошла к столу и бережно на вытянутых руках положила крупу рядом с иконой.

А потом они все сели за стол. Анюта достала из печи еще теплый чугунок с кипяченой водой, налила в чашки и щедро выделила каждому по большой ложке варенья. О чем-то вспомнив, Лизка кинулась к своему ящику, порылась там и положила на стол завернутые в тряпочку черные сухари. Фрау Мильда в последний момент сунула их ей в дорогу.

– Сейчас у нас настоящий чай с галетами.

Увидев недоумение на лице Мани, сестра уточнила:

– Галеты – это по-нашему сухари. Ешьте давайте!

* * *

Для Лизаветы началась привычная для нее жизнь, сопряженная, как у всех, с послевоенной разрухой: голодом, нищетой. Через пару дней она вышла в поле вместе со всеми – полоть свеклу. Думать о Федоре себе запретила. Иногда пыталась превратить все в шутку – попытки были неудачными.

– Побыла несколько часов замужем, а потом разошлась с мужем. Такое повсюду случается. Теперь можно жить спокойно – свою порцию счастья получила!

И память осталась: случайно обнаружила у себя за пазухой алюминиевую расческу с крупными зубьями. Нацарапанная пятиконечная звезда и большая с завитушками буква «Ф» указывали, что расческа у Шальнова с войны. Первое ощущение было – вернуть находку владельцу. Но стоило вспомнить, каким образом расческа оказалась у нее на груди, как лицо заливалось краской, и благородный порыв Лизаветы тускнел.

– Это будет мой военный трофей, – горько подшутила над собой Лизавета, припрятав находку подальше.

Самого Федора с тех пор не видела. Заметила, он избегал встреч. Когда выезжал в поле, в бригаду, где работала Лиза, не подходил.

– Неужели боится, что буду приставать? Я и думать обо всем забыла! – пыталась убедить себя в этом Лиза.

Вполне возможно, что со временем действительно все бы забылось. Но одним ранним утром, когда вся семья на завтрак пила похлебку, Лизавета вдруг зажала ладонями рот и выбежала на улицу. Только успела забежать за угол, как изо рта мощной струей вылилось все содержимое желудка. Лиза отдышалась, зачерпнула кружкой из ведра холодной воды, прополоскала рот и зашла в дом. Испуганные братья и сестра кинулись к ней с вопросами:

– Лизка, что болит? Где?

Григорий стал ругать Маню, мол, не смотрит, какую траву для похлебки собирает, лишь бы побыстрее. Вот теперь результат! Так у всех могут животы поболеть! А кто работать будет?

Молчала только Анюта. Пару раз бросила на дочь внимательный взгляд и занялась домашними делами. Лиза всех успокаивала, и себя в том числе, искренне заверяя, что все пройдет.

Вечером, после ужина, Анюта позвала старшую дочь в сарай помочь подправить гнездо для курей. Две курицы начали нестись. Когда зашли, Лиза удивленно воскликнула:

– Мама, гнездо нормальное, чего там поправлять?

– Да, – ответила мать, – я днем его сделала. Хотела, дочка, спросить, когда в последний раз у тебя на рубашке было?

Лиза испуганно смотрела на мать. Ее лицо стало пунцовым, заикаясь, ответила:

– Не помню…

– С тех пор как приехала, на твоих рубашках ничего не было. Я стираю, вижу. Сама ты тоже не стирала. Отвечай, у тебя будет ребенок?

От неожиданности Лиза громко ойкнула и затравленно ответила:

– Я не знаю.

– Ну, допустим, ты не знаешь. А то, что грех был, об этом помнишь? И когда, и с кем, тоже ведь знаешь?

И Анюту понесло:

– Чего наделала, а? Нас вытравят из села, не дадут жить! Немецким отродьем будут глаза колоть. Особенно те, кто потерял в войну родных. А их – полсела!

Мать подвывала без слез. «Уж лучше бы плакала», – подумала Лиза, у которой искренне вырвалось:

– Откуда немецкое отродье?!

Анюта, гневно бросив: «Тебе лучше знать!» – ушла в дом, а Лизавета так и осталась стоять в сарае. Она тупо смотрела на куриное гнездо и пыталась хоть что-то придумать.

Посмотрела на свой живот, пощупала руками, ничего не обнаружив, хмыкнула и также пошла в дом.

Эту ночь Лиза не спала. Только стало светать, поднялась и тихонько, чтобы никого не разбудить, открыла сундук – он стоял у входной двери, – сунула руку в угол, вытащила оттуда длинную полоску белой материи. Еще до войны начала вышивать цветными нитками хитроумный узор. Предназначалось повесить на стенку у кровати. Лизавета вышла в сени, задрала подол и туго перевязала живот несколько раз.

Это было все, что она придумала за ночь. Лиза рассуждала, что если некуда будет расти чему-то там живому, значит, ничего и не будет. Иногда она слышала от женщин: «Родился мертвый ребеночек…» Вот если что, и у нее так будет.

Несмотря на свои двадцать пять лет, опыта в женских делах у Лизаветы не было. Откуда взяться? Спросом у мужской части не пользовалась, задушевных подруг не было…

В доме все поднялись, собирались на работу. Лиза, несмотря на жаркий день, надела сверху кофту, подаренную когда-то фрау Мильдой.

* * *

Спустя три недели Лиза уже не могла себя туго перетянуть, было больно. Однажды в сарае за этим занятием ее застала мать. Испугались обе. Лиза – потому, что все раскрылось, мать ужаснулась от того вреда, что Лиза нанесла себе и будущему дитю.

Анюта гневно содрала с Лизы повязку, скомкав ее, бросила в угол со словами:

– Ко всей беде нам еще калеки в семье не хватало?! Ты смерти моей захотела? Отпусти сейчас же живот, может, Бог пронесет. Нечего уже скрывать! Марусе и хлопцам я сама скажу. Да ешь уже, я же вижу, что голодаешь!

Помолчав, женщина тоскливо добавила:

– Значит, судьба такая – от немца рожать… Бог за что-то наказал.

Лизавета стояла молча, опустив руки по швам, глазами больной собаки глядела на мать, не выдержав, сказала:

– Это не то совсем, что ты думаешь, мама…

Мать горестно усмехнулась:

– Ну да! Там в животе тыква… Молчи уж, не добавляй еще больше жалю в душу! И не дури больше!

Гриша и Коля приняли весть спокойно. Старший сдержанно ответил, что подозревал об этом давно. Маня бросала на сестру жалостливые взгляды, а Колька готовился занимать круговую оборону и давать всем отпор.

Лизавета все так же ходила в поле на работу, и наконец все узнали, что Лизка Кислица беременна и скоро родит, только неизвестно от кого. Стали гадать и пришли к выводу: конечно же, от немца! Язвительная Ленка Притыка, злая по натуре девка, наконец-то дала волю словам:

– Наша Кислица, как подстилка, легла под фашиста, а теперь пузо привезла из-за кордонов. Скоро байстрюка увидим!

Лиза отворачивалась, молчала. Держалась, чтобы не заплакать. Некоторые, более сострадательные, пытались урезонить языкастую:

– Прекрати, Ленка, с каждым может случиться! Жалеть надо людей!

– Да? Моего брата почему-то не пожалели, а убили на войне! Шлюха она немецкая, вот кто!

Так было каждый день. Отдыхала дома. Колька приставал:

– Лизань, ты только скажи, кто обижает, не скрывай! Я же вижу, ты плакала! Признайся, это Ленка Притыка?

Лиза успокаивала брата, просила не обращать внимания. Со временем и сама привыкла, сделалась бесчувственной. Волновало только одно: что думает Федор? Неужели и он, как все?! Но, если подумать, откуда ему знать? Узнать правду он может только от самой Лизаветы… А она дала слово ему, а главное, себе, все забыть. Они с ним после случившегося так и не виделись. Когда Шальнов приезжал с проверкой в поле, долго не задерживался. Хотя бабы наперебой сыпали вопросами – хотелось подольше задержать молодого симпатичного председателя. Лиза всегда держалась в стороне. Если случайно их взгляды встречались, Федор пугливо отворачивался от Лизы и спешил уехать в другую бригаду.

* * *

Засушливое лето плавно перешло в такую же сухую, бедную на урожай осень. Это не уменьшило количество работы, что дома, что в колхозе. Надо было без малейших потерь собрать и надежно припрятать на следующий год те крохи, которые отжалела природа человеку. На дворе стоял октябрь. Лизавете тяжело было передвигаться, но о том, чтобы не выходить в поле, и речи не было – на всю страну клич: устранять послевоенную разруху! Невыход на работу расценивался как саботаж, за это была уголовная статья и сажали в тюрьму. В семье Кислицких об этом знали, дома Лизу жалели, освобождая от всех дел. Пусть бережет силы для работы в поле. Там было тяжело: сахарную свеклу грузили мешками на телеги для последующей отправки на сахарный завод. Лиза работала наряду со всеми, норовя побольше положить в свой мешок свеклы, все еще надеясь таким путем избавиться от бремени. Соседка Зинаида, женщина в возрасте, покрикивала:

– Лизка, не нагружай много! Разродишься прямо здесь, в поле, что будем делать?

К этому времени ее меньше шпыняли. Стало всем неинтересно, надоело, потому как Лизка была безответной. Одна только Ленка не пропускала случая уколоть. И здесь была тут как тут:

– Вызовем ее Ганса из Германии. Пусть забирает и там рожают. Нечего у нас, на советском поле, немчурат плодить!

– Так его, оказывается, Гансом звали? И откуда только Ленка узнала?

– Наверное, сама Лизка кому-то сказала, – переговаривались между собой бабы, потом не выдерживали: – Уймись, Лена! А то пожар вспыхнет от твоей злости! Не по-божески это. Лизка – беременная баба, на сносях, сейчас это главное. Любая из нас может оказаться в таком положении.

Всем стало неловко, замолчали. К тому же на дороге показалась знакомая повозка с серой кобылой в упряжке, председательская.

Шальнов поприветствовал всех, поискал глазами в толпе – не нашел и спросил:

– А Лизавета Кислицкая что, не вышла на работу?

Лиза, спрятанная за большим буртом, наполняла свеклой мешок. Услышав свое имя, тяжело поднялась и подошла к собравшимся. Перед собой держала рядюжку, безуспешно пытаясь прикрыть выпирающий живот. Увидев ее, Федор быстро отвел глаза, непроизвольно поморщившись, и в пространство сказал:

– Лизавета, с завтрашнего дня можешь на работу не выходить.

– Это почему же?! – взвилась извечный враг – Ленка. – Она что, из Немеччины справку предоставила?

– Без всякой справки ясно, что ей уже достаточно работать, – ответил председатель.

Покрасневшая Лизавета, отвернув голову, глядела куда-то вдаль и молчала. Спор продолжался. Бабы разделились на две группы. Одна за то, чтобы Лизавета не работала, хватит. Вторая же часть женщин стала рассуждать, законно ли отпускать в декрет Лизку, если она рожает ребенка от немца. Даже знают, что его зовут Ганс. Да, Лизка? А она теперь – Гансиха, в селе около магазина ее все так зовут… Ведь только отбились от этих гадов. А сколько еще будем помнить их издевательства над народом?

Прекратил полемику председатель Шальнов. Непререкаемым тоном, будто читая доклад в области, Федор с покрасневшим от неприятности момента лицом отчеканил:

– Именно потому, что мы советские люди, а не гады! Мы не издеваемся над людьми, как они, а поступаем по человеческим законам. Поэтому Лизавета уходит в декрет и пусть рожает себе на здоровье от этого, как его, Ганса. Вопросов больше нет? Тогда все за работу. Ты, Лизавета, уходи домой.

После разговора, где было упомянуто имя «Ганс», шевелившийся до сих пор червячок сомнения в сознании Федора исчез. Шальнов повеселел и окончательно успокоился. Дома его всегда ждали. Старик отец, помогавший Насте управляться с внучкой, пока невестка работала во дворе, и маленькая Любочка, которая уже узнавала папу и произносила что-то вроде «тятя».

Лизавета испугала Анюту, придя в неурочное время с работы.

– Тебе плохо? Что-нибудь заболело? – кинулась сразу к дочери.

Лизавета, отрицательно качнув головой, тяжело дыша, грузно опустилась на скамейку.

– Все хорошо, мама, не волнуйся. Шальнов разрешил не выходить на работу.

Анюта, радостно взволнованная, начала до небес превозносить Федора:

– Ох, Федька, все-таки добрый человек! Дай бог здоровья ему и его семье!..

Лизе была неприятна восторженность матери, и она, дождавшись паузы, спросила, что надо делать по дому, поскольку она теперь свободна.

* * *

А ночью Лизавете приснился сон. Хотя назвать его сном будет неверно. Это был кусочек какой-то сказочной, райской жизни. Просыпаться Лизе совершенно не хотелось, но пришлось. После такого сна поняла: каждый человек должен обязательно испытать хотя бы раз в жизни это ощущение райского блаженства…

Вот она в поле. Идет по тропинке. Тяжело идет – живот уже большой-большой. Может, и сегодня родит. Дойдет до дома или здесь, в поле, будет рожать? Лучше бы дойти. А вокруг – никого. Но она почему-то нисколечко не боится. А все посматривает на дорогу. Да потому, что там ей навстречу спешит, запыхавшись, Федор! Вот подошел. У него в руках букетик васильков… Интересно, где он такие нашел – синие, белые и розовые? Наверное, далеко за ними ходил. Лизавета пытается что-то спросить, но слова не выговариваются, и она лишь смотрит на него во все глаза… А он вдруг бережно поднимает ее на руки, и васильки оказываются у нее на груди. Наконец Лиза может говорить:

– Федя, я тяжелая, нас ведь двое! Надорвешься!

Лизе весело, она хохочет. Обняла Федора руками за шею, чтобы ему легче было нести, и между ними оказались зажатыми цветы… Теперь уже Федор смеется и шутит:

– Своя ноша не давит!

«Значит, он знает, что это его ноша, он так и сказал!» – счастливо подумала Лиза…

А потом Федор занес Лизавету в дом (вроде бы ее дом), уложив ее на кровать, где она всегда спит. Уходя, бросил:

– Ты рожай, не бойся!.. Я потом приду!

И ушел. Утром Лизавета проснулась, запомнив одну фразу: «…Я потом приду…»

Позже она будет вспоминать, что у нее была жизнь «до» и «после» ее счастливого сна. «До» – это оскорбления, нападки, хотя Лиза и старалась не реагировать на них.

И совсем другое дело «после»… Потому как ее теперь сопровождала волшебная фраза: «…Я потом приду…» Иногда пробуждался здравый смысл, тогда она себя спрашивала:

– Кто к тебе придет? Тебя как называют, забыла? Посмотрись в зеркало!.. А ты ведь, блаженная, только его ждешь!.. Щас, бросит красавицу жену, дочку, и к тебе? Дурында!

И опять яркая вспышка: «…Я потом приду!..»

* * *

Зима, как всегда, грянула неожиданно. Удивительно, но стало веселее – работы стало меньше. Даже вечерами собирались посиделки, как в старые добрые времена.

В семье Кислицких было спокойно. Разве что каждое утро Григорий шел с веником и ведром теплой воды к воротам и со стороны улицы смывал надпись: «Здеся живеть Гансиха». Слова были намазаны квачом, обмокнутым в разведенный коровяк. Но вскоре взялись крепкие морозы, коровяк замерз, надписи прекратились.

Колька злился, был уверен, что пишет Ленка, сердитая на него за то, что он дружит с Катькой Корзункой.

Анюта совсем оправилась от болезни, ждала рождения внука. Несмотря на затишье с нападками и злобой со стороны сельчан, повидавшая многое, она чувствовала, что это временно, до появления ребенка. И впереди их еще ждут испытания… Да и дите на первых порах придется прятать, а то мало ли что?..

* * *

Лиза, на удивление всем, стала уверенней в себе. Если раньше за солью в сельмаг посылали Маню или Николая, теперь, никого не боясь, шла Лизавета. Она с каким-то болезненным удовольствием, до невозможного раздавшаяся вширь, заходила в магазин и, когда народ в удивлении прекращал на полуслове разговор, глядя на нее во все глаза, демонстративно громко бросала в толпу: «Здравствуйте!»

Всеобщее молчание сменялось несмелыми, тихими «здрасть…», некоторые паясничали, с нарочитой помпой объявляя: «Гансиха пожаловала!» Лизавета ни на кого не обращала внимания, ей не было до них дела. Брала соль и не спеша, степенно уходила…

Еще какое-то время стояла тишина, пока не раздавалось:

– Люди, вы только поглядите, королевна с немецким пузом зашла. И смотрит всем в глаза! Да что же это деется в мире-то?!

– А ты, Ульяна, хочешь, чтобы она рвала волосы на голове? Или повесилась? Молодец баба! Правильно делает!

Иногда дискуссия разгоралась в явный скандал, который могла прекратить только продавщица Лариса Валерьяновна, пригрозив, что закроет магазин.

* * *

Ничего этого Лизавета не слышала. Ее мысли в последнее время вращались только вокруг рождения ребенка. Ее сына. В том, что родится мальчик, не сомневалась. Придумывала ему имя, мысленно советуясь с Федором. Назвать мальчика Федей – подозрительно. Может, Колей – в честь старого Шальнова? Лиза терялась в именах, потом решила, когда родится дитя, имя само придет.

Еще Лизавета боялась (но как жаждала этого в глубине души!), что мальчик будет похож на отца. А если в грехе зачат, так обязательно как две капли воды!.. Хотя если подумать: на кого же ему быть похожим?

Лизавета прикидывала разные варианты грядущих событий, будучи твердо уверена лишь в одном: свою тайну будет хранить до конца!

* * *

Сегодня с утра мороз ослаб, выглянуло солнышко. Николай с Маней зимой работали на ферме. Конечно, называть фермой сарай, где стояли отощавшие пять коров и десять свиней, было слишком громко. Но с чего-то надо было начинать. В других селах и этого не было. Шальнову область выделила животных как заслуженному фронтовику.

Лиза намерилась проводить брата с сестрой на работу, как делала это всегда. Анюта всякий раз напоминала дочери, чтобы не засиживалась, а постоянно двигалась, потом будет легче.

В последние минуты, когда Коля уже вышел во двор, а Маня помогала сестре надеть фуфайку, Лизавета вдруг ойкнула и, взявшись руками за живот, перегнулась пополам. Ее пронзила острая боль, лицо покрылось липким холодным потом, и она как можно спокойнее, чтобы не пугать Маню, сказала:

– Я, наверное, не пойду с вами сегодня. Видимо, простыла вчера, неважно себя чувствую. Полежу немножко. Вы идите!

Анюта в это время чистила с Григорием в сарае куриный насест. Маня поспешно вышла из дома (они с братом уже опаздывали) и крикнула матери:

– Мама, Лизка говорит, что простыла и будет сегодня лежать! А нам некогда, мы побежали!

Григорий с матерью тревожно посмотрели друг на друга и, не сговариваясь, поспешили в дом.

Лизавета лежала в кровати, укрытая до подбородка одеялом, будто улеглась на ночь. Анюта наклонилась над дочерью, заглянув в ее лицо, нахмурилась и бросила Гришке, топтавшемуся позади матери:

– Наверное, началось!

И, почему-то вдруг рассердившись, повысив голос, чуть ли не крикнула:

– Хоть сейчас не скрытничай, уже все равно! И так уже недели две назад должна была родить!

Лиза молчала, тихо постанывая. Гриша, привыкший в трудные минуты брать решения на себя, непререкаемым тоном бросил:

– Чего здесь гадать, все ясно!.. Так! Саввы-фельдшера нет, уехал с утра в район… Мам, я бегу за Дунькой Лободой!

Анюта, трясущимися руками пытаясь придержать мечущуюся по кровати Лизу, крикнула:

– Беги! Только быстрее! Подвез бы кто-нибудь, Дунька всегда ползет черепашьим шагом!

Парень выскочил во двор, из дома послышался крик такой силы, что стекло в окне задребезжало. Он бросил вокруг сумасшедший взгляд и побежал вдоль улицы. Жуткий, животный вой сестры подгонял.

Гриша не помнил, через сколько времени стучался в дверь сельской повитухи Дуньки Лободы.

Зная, что Евдокия Трофимовна была женщиной с гонором, требовавшая к себе почитания, Григорий заранее избрал смиренный тон. Но ему надо было быстро, казалось, что сестра в это время умирает, а потому он ничего лучше не придумал, как бухнуться перед Дунькой на колени со словами:

– Евдокия Трофимовна!..

Потом решил, что это слишком длинно, и добавил:

– Тетя Дуня, миленькая, не дай Лизке умереть! Пойдем быстрее со мной. Я в этом не понимаю, но такого крика я ни в жизнь не слышал! Тетя, давай помогу одеться!

Григорий поднялся с колен, оглядываясь вокруг, поискал глазами одежду Дуньки. Евдокия Трофимовна с совершеннейшей невозмутимостью на лице, как того требовала ее должность, заученными движениями бросала в кошелку нужные для ее ремесла вещи. Кошелка была собрана, и Дунька не спеша (так казалось Грише) пересматривала фартуки, выбирая, какой сегодня надеть. Григорий, подтанцовывая на месте, уловил момент, когда повитуха завязала бантиком тесемки очередного фартука на могучей пояснице, и горячо заверил:

– Тетя Дуня, это самый красивый фартук, он вам очень к лицу! Пойдемте быстрее!

* * *

К тому времени, когда подошли к дому Кислицких, все село знало, что Гансиха рожает. Захлебываясь от возбуждения, соседки делились друг с другом:

– Гришка несет Дунькину кошелку, а сама Лобода переваливается с боку на бок, как утка, и идет сзади. Гришка пройдет-пройдет, а потом за нею возвращается… Видимо, уговаривает, чтобы быстрее шла!

Надо сказать, что выражение «Дунькина кошелка» стало именем нарицательным. Женщине на сносях говорили: «Скоро понадобится Дунькина кошелка…»

* * *

Евдокия Трофимовна решительно зашла в дом, а Гриша испуганно выглядывал из-за ее спины, стараясь определить, жива ли сестра. Мать Лизаветы подкладывала в печь дрова, передвигая ухватом чугуны с водой, увидев Дуньку, облегченно воскликнула:

– Слава богу! Гриша, помоги тете Дуне раздеться!

Лиза все так же лежала в кровати, ее стоны к тому времени охрипли, от этого стали глуше, что Григория несколько успокоило.

Евдокия Трофимовна начала руководить:

– Гриша, принеси в дом воды, чтобы было обязательно хотя бы ведра два! И придвинь сюда ближе мою кошелку!.. Вот так. Ну, а теперь сам уходи куда-нибудь, здесь тебе делать нечего. Никому сегодня ничего не давайте! А если кто попросит, можно и по матушке послать, и даже нужно, чтобы отпугнуть злые силы. Ведьмаки только и ждут новорожденных, чтобы талан перехватить.

Гриша, уходя, с порога несмело спросил:

– А Лизка не умрет?

На что Дунька, хмыкнув, прикрикнула:

– Давай уходи уже!

Потом повернулась к роженице, как-то по-особому подняла вверх обе руки так, что получился крест, и глухо, только для себя, молвила:

– Горемыке и мне помогите! Бог в помощь!

Таинство началось. Лобода Дуня была опытной повитухой. Большинство ребятишек в селе бегали благодаря ее мощным, как у мужика, рукам. Гордилась тем, что за долгую практику в самых, казалось бы, безнадежных ситуациях смертных случаев не было. За определенную мзду при необходимости могла помочь молодым девицам, попавшим в затруднительное положение. Но, к ее чести и как она сама говорила, делала это неохотно и в самых исключительных случаях.

* * *

Разродилась Лизавета к вечеру. Солнце еще не успело зайти, что было, по словам повитухи, добрым знаком.

Григорий встречал Николая с Маней во дворе, не пуская их в дом, пока не разрешит повитуха. Маня плакала, прикладывая ухо к двери, пытаясь что-либо услышать. Незнакомый доселе звук, похожий на писк котенка, заставил Маню испуганно отскочить от двери и растерянно спросить: «Ой, что это?»

От ожидания и неизвестности Николай осмелел и осторожно открыл входную дверь. Раскрасневшаяся Анюта с потным лицом озабоченно воскликнула:

– Быстрее заходите да закрывайте дверь! Не запускайте холод!

* * *

Девочка родилась слабенькой, но вес был нормальный – три кило, рост – пятьдесят сантиметров.

– Была бы вообще славной девкой, если бы мать доносила до срока. На две недели раньше умудрилась наша красавица явиться. Но ничего, жить будет. Следи, Лизавета, за ее ножками. Что-то они мне не нравятся…

Повернулась к Анюте и строго спросила:

– Она живот перетягивала?

Мать испуганно кивнула головой, глядя на Дуньку умоляюще.

– Ну ничего, ничего! Не она первая. Подправим. Я приду через неделю, если раньше не понадобится, дай бог!.. А может, хотите, чтобы Савва пришел, так пожалуйста, я не набиваюсь.

Евдокия Трофимовна поджала губы и стала собирать свою кошелку. Анюта с Гришей, а потом и Маня с Николаем обступили повитуху с заверениями в вечной благодарности. А Григорий, поймав руку Дуньки, с искренним почтением ее поцеловал, чем купил Дуньку Лободу на все времена.

Анюта протянула повитухе узел с подношениями, уважительно кланяясь в пояс. Дунька, быстро спрятав руки за спину, чтобы не притронуться к подаркам, сердито напомнила:

– Я же говорила – пять дней ничего никому не давать! И мне в том числе! Ну, ладно молодые, но ты-то, Анюта, должна разуметь!

Анюта смутилась, положила узел на стол рядом с иконой, сказав:

– Ну хорошо, Дуня, заберешь позже, а сейчас я тебя немножко провожу.

Мать Лизаветы вышла за повитухой в сени, остановила ее со словами:

– Дуня, ты говоришь, Лизка раньше срока родила?! Тогда выходит, что это не из Германии… По моим подсчетам, так она уже две недели перехаживала! Это что ж получается, Евдокия Трофимовна, объясни ты мне?!

Повитуха, надув губы, обиженным голосом отвечала:

– Можете позвать Савву Антоновича, если мне не верите. Уж что-что, а возраст младенца я всегда определяла точно. Помнится, десять лет назад в Журавлихе тяжба была между соседями. Жена родила, а у мужа не сходились сроки, он был в отъезде. Только я правильно установила возраст ребенка. До сих пор благодарят, парнишка бегает – копия отец. Недоношенная у вас девочка точно, недели две.

Анюта, скрестив на груди руки, скорбно качая головой, печально промолвила:

– Значит, ребенок не из Немеччины… Дуня, Христом Богом прошу, не говори никому. Пусть все, как уже привыкли, так и думают. Ведь правду Лизка не скажет, я уже это поняла…

Дунька Лобода открыла дверь на улицу, и в сени сразу хлынул морозный воздух. Шагнув за порог, успокоила Анюту:

– Насчет «не говори никому» будь спокойна! Страшно подумать, что было бы, если рассказать, сколько я знаю! Бывайте здоровы!

И ушла, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, с кошелкой в руках.

* * *

Когда повитуха со словами: «Бери свою красавицу» – положила под бок Лизавете туго спеленатый сверток, та подумала: «Чего это мальчика называют красавицей?»

Она повернула голову к новорожденному и стала внимательно рассматривать младенца. Абсолютно никаких чувств Лиза не испытывала, будто они с ребенком были каждый сам по себе. Интерес заключался в одном: увидеть в ребенке черты Федора. Но на сморщенном багровом личике вообще ничего не просматривалось, и роженица, отвернувшись, закрыла глаза. Тихонько, на цыпочках подошла Маня и, наклонившись над ребенком, с интересом стала рассматривать. Колька с Гришей стояли в дверном проеме, не осмеливаясь подойти ближе. Лизавета открыла глаза, Машка, будто ждала именно этого, воскликнула:

– Лизка, мы уже придумали имя! Пусть будет Павлинка. Она у нас будет, как пава, красивая!

Лизавета окончательно поняла, что ошибалась. Вместо ожидаемого мальчика родилась девка. Она скосила глаза на ребенка и, хмыкнув, безучастно произнесла:

– Да хоть Хавроньей назовите, мне все равно…

* * *

Грудь ребенок взял сразу, будто чувствовал: упрашивать никто не будет. Первые дни, пока Лизавета не поднималась, младенца купала Анюта. Младшая Маня просила «хоть немножко подержать Павлинку», после чего с важным видом подкладывала Лизе под бок туго запеленатый сверток со словами:

– Наши Павця хотят кушать!

Лизавета равнодушно совала тугой сосок в ротик девочки, не испытывая ровным счетом никаких эмоций. Ее надежда растить сына, похожего на Федора, рухнула. В крохотном личике дочери Лиза явно видела свои черты.

Через какое-то время пришла Евдокия Трофимовна. Обсмотрела, общупала девку, громогласно заверив всех: «Вырастет красавица. Правда, на каждой ножке посередке два сросшихся пальчика. Такое встречается редко, но мешать ничему не будет – слава богу, не на руках!»

Успокоив всех, Дунька ушла, прихватив причитающийся ей гонорар.

Пару раз Григорий смыл с ворот надпись мелом: «Гитлер капут» и «У Гансихи байструк». Со временем надписи прекратились.

Павлинка росла спокойным, не доставляющим особых хлопот ребенком. К трем годам внешность девочки определенно напоминала Лизаветино лицо. Злые пересуды поутихли – ожидали чего-то необычного, немецкого в облике девочки, ан нет! Детские черты были нежными и милыми. Природа использовала Лизавету как черновик, а на глянцевый, шелковый лист (детское лицо) тончайшей кистью перенесла тоненькие бровки, доходящие до переносицы, как у матери, но не сросшиеся, аккуратный носик лишь отдаленно напоминал Лизаветин и никак не портил детского личика. Предсказания Дуньки Лободы («вырастет красавица»), похоже, сбывались.

Лиза все так же ходила в поле на работу. Нападки со стороны сельчан прекратились: свирепствовал голод, не до сплетен. Все усилия были направлены на выживание. С прозвищем Гансиха Лиза смирилась и даже на него откликалась. Анюта со старшим Григорием занимались по дому и смотрели за ребенком. Лизавета относилась к дочке ровно, не проявляя особых чувств. Маня часто ее упрекала:

– Лизка, ты совсем не жалеешь Павлинку! Она каждый вечер стоит у ворот, тебя выглядывает, а ты даже на ручки ее не берешь!

– Нечего баловать ребенка, пусть сразу привыкает к жизни! Ты выйдешь замуж, Колька и Гришка женятся, кто ее тетешкать будет?

Вполголоса, для себя, Лизавета буркнула:

– По доле: как маме, так доне…

Все реже Лиза вспоминала о Федоре. Возможно, и вообще вычеркнула бы его из памяти, но в последнее время в поле бабы только о нем и говорили. В село опять зачастил с проверкой старый знакомый Станислав Борисыч. Поговаривали, что он отсидел срок за махинации, другие утверждали, что воевал на фронте… Правды никто не знал, а фининспектор выглядел все так же импозантно… но самое животрепещущее: видели, как Настя Шальнова прохаживалась с ним по берегу, в конце огородов. Сколько в этом было правды и лжи – неизвестно, но председатель колхоза Шальнов ходил злющий, а иногда и в подпитии. Лизавету эти разговоры трогали мало, она даже не принимала в них участия.

Однажды ближе к вечеру на поле прибежал Зинаидин внук Сережка. Принес воды и, захлебываясь от возбуждения, сообщил новость: по улице, где живут Лизавета и Зинаида, понеслись волы. Их никто не может остановить. Безбожно шепелявя, Сережка спешил высказаться:

– Бабушка, я побежал за волами, но их не догнать, а дед Антон на одной ноге и вовсе не может бежать. А волы так страшно ревут. Дед Антон говорит, что однорогого Вакулу укусила оса в глаз, поэтому он и понес.

Все слушали мальчишку, беспокойно переглядываясь. Лизавета вдруг без слов сорвалась с места и побежала. У нее в голове звучала Манина фраза: «…она каждый вечер стоит у ворот, тебя выглядывает…» Лиза бежала, а Манин голос, как заевшая пластинка, повторял: «…стоит у ворот, стоит у ворот…»

Лизавета завернула на свою улицу. Напротив дома Кислицких стояла толпа. У женщины подогнулись ноги, и она опустилась на коленки. Пробовала подняться – не получилось, поэтому так на коленях и ползла. Стала судорожно вспоминать молитву «Отче наш» (когда-то ее научила Анюта), на память ничего не приходило, от этого стало еще страшнее, и женщина осипшим голосом шептала:

– Господи, ты же есть, я знаю! Прости и сделай так, чтобы она была жива! Сделай, прошу! Спаси ее! А меня накажи, все вытерплю! Только пусть она будет жива!

Ей удалось подняться на ноги, но как подошла к толпе – не помнит. Перед глазами мелькали блеклыми пятнами лица Мани, Григория, почему-то Федора… Лизавета с недюжинной силой расталкивала всех и, озираясь по сторонам лихорадочными глазами, глухо вопрошала:

– Где? Где мой ребенок?! Дайте мне Павлинку!

Она все рвалась вперед, ей казалось, ребенок – там. Кто-то ее тянул за подол, не пускал. Она попыталась выдернуть юбку из чьей-то руки. Рука оказалась детской. Лиза с удивлением смотрела на руку, потом услышала:

– Мамка, не пячь! Это я, Павьинка!

– Что это?! Павлинка?!

Потом крикнула в толпу, будто приглашая всех в свидетели:

– Это же моя Павлинка!

Толпа молчала, мужчины неловко переминались с ноги на ногу, избегая взглядов друг друга. Женщины украдкой вытирали глаза.

А Лизавета опять опустилась на колени. Руками прижала девочку к себе так, что у той перехватило дыхание, испугавшись, ослабила объятия и стала ощупывать ребенка – ушки, ручки, приговаривая:

– Спасибо, Господи, спасибо!

Лиза с дочкой так и сидели среди дороги. Павлинка задрала свое платьице так, что попка оказалась голой, в пыли, и заботливо, кончиком вытирала мамино лицо, по которому все время катились слезы.

Они никого не слышали и не видели. Постепенно в толпе стали переговариваться. Антон Кондратьич, бывший председатель колхоза, толковал:

– Я-то сразу понял, что Вакулу ужалила оса, но сделать ничего нельзя. Еще хорошо, что он в дерево уперся. Последний рог дурак обломал, будет совсем безрогий. Но зато, слава богу, никто не пострадал. Зинаидину черешню немного ободрал, но это не страшно, зарастет.

Многие все еще с удивлением смотрели на Лизавету с ребенком, другие поясняли:

– Она подумала, что девочка была на дороге, когда понеслись волы…

– А Гансиха-то, видите, как по своему чадушку переживает?

– А что, девчуха не такой ребенок, как и другие? Хоть и от немца, а все равно жалко, потому как свое…

Каждый считал своим долгом высказаться по этому поводу. Федор также стоял в толпе. Он видел, как Лизавета бежала, как хватала ребенка, плакала, и ему стало так тоскливо, хоть волком вой! Его Настя последнее время Любочке вообще внимания не уделяла. Если старый отец не покормит внучку, так голодная целый день будет. А Настя утром чугун баланды наварит и убегает. Куда, зачем – неизвестно. Возвращается ночью, ничего не объясняя. Хотя объяснять уже нечего, все и так знают, и Федор в том числе… Вчера он не выдержал, ударил жену. Да так, что синяк под глазом. И сейчас Шальнова одолевали сомнения, правильно ли поступил? Но раз ребенка бросает, значит, правильно! Вон Лизка, гляди, как за свою девчушку держится! Не оторвать! Попалась бы сейчас ему женушка в руки – и второй бы синяк поставил!

Между тем диалог продолжался:

– Это же надо, Гансиха от самой Журавлихи бежала ради своего байстрючка!

Федор, думая о своем, вклинился в разговор:

– Главное, чтобы мать была у ребенка! А то, что байстрючок, ничего страшного!

Лиза в это время поднялась с Павлинкой, все еще держа ребенка на руках. Девочка обняла маму за шею, положив головенку на ее плечо, будто всем говоря: ей в этой жизни ничего большего не надо.

Лизавета услышала последние высказывания. Все только что пережитое вместилось в слово Федора «байстрючок». В другое время она бы пропустила мимо, но сейчас… Прижав крепче к себе ребенка, Лиза подошла к Шальнову. Поймав его взгляд и уже не отпуская, она короткими фразами пуляла:

– Ты!.. Не смей так говорить! Никогда! Слышишь?! О моей дочери! Не смей!

Последнее слово она не произнесла, лишь вытянула пересохшие губы в трубочку, и Шальнову показалось, что она мысленно сказала: «Убью!..»

Он тогда не испугался, задумался. Попытался было отговориться:

– Да я же ничего плохого… Наоборот.

Но Лизавета уже ушла, все так же прижимая к себе Павлинку.

В семье этот случай не обговаривали. Какое-то время молчали, а потом забылось. Только Маня на второй день подошла к Лизке и, под стать Павлинке, потыкалась носом в ее плечо.

* * *

Жизнь текла своим чередом. Все с надеждой ожидали осени: может, земля хоть чем-то одарит в этом году, не даст умереть с голоду. В семье Кислицких выживали исключительно за счет похлебки, ее Анюта варила в большом чугуне в печи каждое утро. Сдабривала баланду разболтанным яйцом, благо неслись, хотя и изредка, две курицы. После случая с волами Павлинку за ворота не выпускали. Она играла около дома. В последнее время к ним во двор повадилась девчушка Шальновых Любочка. Дети, на удивление, сразу сдружились и стали не разлей вода. Поначалу Любочка, немножко поиграв, уходила домой, потом постепенно все привыкли и ребенок оставался с Павлинкой до позднего вечера. Лиза приходила с работы, сердилась, спрашивала мать, почему девочка Шальновых у них. Намеревалась отвести Любочку к родителям, сделать выговор и посоветовать смотреть за ребенком. Но приходил старый Шальнов, с виноватым видом извинялся, забирал девочку с постели, где дети, обнявшись, уже засыпали. Не выдержав, поворачивался к Анюте и Лизавете со словами:

– Горе! Не доведи Бог такого никому! Сирота при живых родителях!..

Лиза, чтобы хоть что-то сказать, спрашивала:

– А Настя где? Неужели не беспокоится о ребенке?

Старик безнадежно махал рукой, объясняя:

– Так ее же нету! Записку только оставила, написала, что Любку заберет, как устроится!

Дед тоскливыми глазами смотрел на всех, сокрушаясь:

– Я за Федьку боюсь. Выпивать стал часто. Девчонку надо растить, а я уже старый!

Шальнов с Любкой на руках шел к выходу, а дети махали ручками друг дружке. Лизавета хмурилась, неизвестно, о чем думала, потом, расчесав алюминиевой расческой на ночь волосы, укладывалась рядом с Павлинкой спать.

Все заметили, что Гансиха после родов похорошела, что ли? Выбившиеся из-под платка волосы были пышными, блестящими. Лицо немного побледнело, но внешность от этого только выиграла. Одна Лизавета не обращала на себя никакого внимания. После случая с волами она стала жить для дочки – так поняла это происшествие Лиза.

Как-то после работы Лизавета достала из деревянного ящичка материал, подарок фрау Мильды, отрезала от него кусок и отнесла соседке Зинаиде. У той сохранилась старая швейная машинка «Зингер», и она обшивала всю семью, иногда принимая заказы. Лиза положила перед соседкой кусок ткани и старенькое платьице Павлинки, попросив сшить немножко большего размера, пусть будет на вырост. Зинаида поцокала языком, восхищаясь материалом: вот что значит заграничная вещь! И пообещала сшить.

А ребенок Федора все так же ежедневно приходил к ним. Лиза привыкла и относилась к девочке спокойно, иногда мысленно жалела Любку.

Однажды Лизавета, подойдя к дому, перед воротами увидела шумную ватагу ребятишек. В центре были ее Павлинка с Любкой. Обе плакали, а у Любки была еще и царапина на все лицо. Лиза бросилась к ребенку, впервые взяла на руки не Павлинку, а Любку, спрашивая, в чем дело. После криков, долгих разборок выяснилось: Зинаидин внук Сережка обзывал Павлинку Гансихой, а Любка полезла на него в драку. Да еще и плевалась, что было для парня самым обидным… ну и дал сдачи прутом. Он же не виноват, что прут оказался колючим!

Лизавета забрала девочек в дом, умыла лицо Любки холодной водой, к царапине прилепила подорожник, приказав подержать так некоторое время. Дети сели рядком, Павлинка обняла за шею Любку как пострадавшую, а другой рукой помогала держать подорожник. Удивлялась Лизавета, не понимая, как могли дети потянуться друг к другу? Они ведь не знали…

После ужина Лиза взяла оставшийся кусок шторы и отнесла к Зинаиде, попросив сшить еще одно платье, только большего размера, на годиков шесть… Возвращаясь домой, вспоминала, как фрау Мильда советовала ей сшить себе платье или халат. Удивилась бы хозяйка, узнав, как использовался ее подарок!

* * *

Однажды вечером после скудной, как всегда, трапезы, когда в семье Кислицких собирались укладываться спать, в дом неожиданно зашли гости, вызвавшие у всех удивление. Пришел одноглазый Акимка с двумя племянниками. В селе имя «Акимка» было именем нарицательным. Если человеку удалось чем-то разжиться, говорили:

– Ты уж, как Акимка, разбогател!

Старожилы помнили, что Аким Евсеич был из помещичьей семьи, которую при советской власти раскулачили. Почему его не сослали в Сибирь – осталось загадкой. Возможно, потому, что не было у Акима одного глаза. Сейчас Акимке было далеко за семьдесят. Это был высокий сухопарый старик, всегда державшийся прямо, с неизменной длинной, под стать ему, палицей. Ею он отгонял ребятишек, бежавших всякий раз за ним по улице с криками: «Акимка! Слепой Акимка!» Супруга его умерла еще в начале войны, не оставив после себя ни одного ребенка. Из родни ближе двоюродных никого не было. Племянники Иван и Василий помогали Акиму по хозяйству. Подчинялись ему беспрекословно, но, по всей видимости, внакладе не были. Хозяйство, по меркам голодного времени, было зажиточным. Акима до сих пор в селе называли куркулем. Поговаривали, что у него запасов (зерна, крупы) хватит на несколько лет вперед. Правда, и трудился он с утра до ночи не покладая рук. Иван и Василий спешили отработать в колхозе и бежали к дяде Акиму.

Гостей посадили за парадным столом, подвинув в угол икону. Аким, привыкший командовать, сел по центру, пристроив рядом палицу. После паузы Аким Евсеич весьма ощутимо ткнул под бок Ивана, тот поспешно выложил на стол гостинец – печеную картошку. В семействе Кислицких все в недоумении переглядывались. Лизавета в это время в другой комнате укладывала спать дочку.

Аким, к старости оглохший, говорил громко, наклоняясь к уху одного из племянников, требуя, чтобы тот повторял все за ним, как толмач.

– Ванька! – надсаживался он. – Говори хозяевам, зачем пришли!

Ванька прокашлялся и с покрасневшим лицом начал:

– Узнали мы, что у вас есть товар. А мы, так сказать, купцы…

Анюта, пожав плечами, переглянулась с Григорием, беспомощно озираясь вокруг. Ничего не обнаружив, зашлась давно забытым девичьим румянцем, вообразив себя этим самым товаром.

Племянник продолжал:

– Хотим мы ваш товар забрать себе…

Григорий не выдержал и ввернул:

– Так вы с Василием женаты, и жены ваши, слава богу, здравствуют…

Ванька начал было: «Да это Аким Евсеич хочет…» Акимка, чувствуя, что говорят не то, вскричал:

– Ванька, скажи, что я еще старик о-го-го!

Его единственный глаз сверкал из-под волосатой седой брови, явно кого-то выискивая между собравшимися. На громкий разговор из другой комнаты вышла Лизавета. Акимка, увидев Лизу, посветлел лицом, поднялся и продолжал говорить только ей:

– Этим охламонам ничего нельзя доверить. Сядь, Ванька, сам буду говорить!

Охламонам Ваньке и Василию было пятьдесят и сорок пять лет соответственно. Племянник со словами: «Хорошо, дядя Аким» – поспешил сесть, облегченно вздохнув. А Акимка, обжигая глазом Лизавету, продолжил:

– Хочу забрать тебя, Лизавета, к себе. Хозяйство у меня крепкое, ты знаешь. Всем хватит. Твоя родня тоже не будет в обиде. Ты справная женщина, я долго к тебе приглядывался. А девчонка от немца нам не помеха. Немцы народ аккуратный, трудолюбивый. Глядишь, через годик-другой будет гусят пасти. Не бойся, Лизавета, не обижу ни тебя, ни ребенка.

После тишины, повисшей в доме, добавил:

– И не попрекну!

Потом закончил:

– Я не совсем глухой, на одно ухо слышу!

И сел, поправив около себя палицу.

Между собравшимися наступила тишина. Каждый думал свое. Григорий, с точки зрения хозяина, решил, что и неплохо бы было, а наоборот, решились бы многие проблемы.

Анюта радовалась, что промолчала и не опозорилась, поверив, что пришли ее сватать.

Маня заинтересованно переводила взгляд на каждого по очереди, пытаясь угадать, что же будет дальше?

Лизавета молчала так, будто это вообще ее не касалось. Но в конце концов все уставились на нее. Маня успела испугаться и бросала на сестру сочувственные взгляды…

Лизавета подошла к столу, остановилась напротив Акима и степенно, с достоинством молвила:

– Спасибо, добрые люди, за честь, что оказали нашему дому. Я верю, Аким Евсеич, что вы не обидите ни меня, ни мою дочку. Но не приму ваше предложение.

У Акимки вырвалось чуть ли не с гневом:

– Почему?!

– Да потому, что боюсь пойти против своей судьбы! А судьбой мне определено быть Гансихой. Простите, если что не так.

Лиза, чуть склонив голову в легком поклоне, направилась в другую комнату. Уже с двери бросила жениху:

– А старик ты, Аким Евсеич, еще действительно о-го-го! Не то что некоторые. Им бы у тебя поучиться!

Воцарилась тишина. Племянники хотели было на ухо дяде пересказать то, что сказала Лиза, но Акимка поднялся и совершенно нормальным голосом, без надрыва, лишь с явным сожалением произнес:

– Жаль, сына у меня нет! Была бы она наша!

Вытащил из кармана маленький сверток, протянул его Анюте со словами:

– Малышке гостинец!

И пошел к выходу, племянники за ним. В доме было тихо, все молчали. Анюта, тем временем развернув узелок, сначала застыла, потом вскричала:

– Вы только посмотрите, что Акимка принес!..

Там был золотистый прямоугольный кусочек медовых сот.

На второй день после сватовства Маня, восторженно глядя на сестру, выдала:

– Ну, Лизка! Ты у нас така-а-я!

Больше Маня не нашлась что сказать, вместо этого крепко обняла Лизавету.

Сватовство Акимки так и осталось в стенах дома Кислицких. Никто не узнал, и пересудов не было, что устраивало обе стороны. Со временем это событие и вовсе забылось.

А у Шальновых жизнь на заладилась. Настя так и не появлялась. Дед Николай, как мог, опекал внучку. Федор заявлялся домой поздно ночью, в подпитии. Поначалу еще пытался оправдываться перед отцом: мол, задержался на собрании, ездил в район по колхозным делам. Отец слушал, молчал, горестно покачивая головой. Когда Федька и оправдываться перестал, старик не выдержал. Дождался сына (тот, к счастью, пришел рано и был трезвым) и в лоб его спросил:

– Что будешь делать с дочкой? Отдашь в приют?

Федор, не ожидавший подобного, испуганно отшатнулся от отца:

– Батя, ты чего?! Какой приют? У нас что, дома нету?

– Дом есть, но ребенку еще нужны еда и уход. А я еле волоку ноги. Если бы не Лизка-Гансиха, не знаю, что было бы с Любочкой!

– А при чем здесь Гансиха? – удивился Федор.

Отец в сердцах воскликнул:

– Так ребенок с утра до вечера находится у Кислицких! Кушает, играет с Лизкиной дочкой. Она и сейчас у них. Я каждый вечер хожу, забираю домой. Как мне смотреть людям в глаза, у них нечего кушать, а Любочку нашу кормят каждый раз! Короче, Федька, не возьмешься за ум, сам пойду в сельсовет, напишу заяву, пусть забирают ребенка в приют. Все лучше, чем смотреть ей каждый вечер на папку-алкаша! А сейчас иди, забери Любку, люди уже спать ложатся. У меня разболелась коленка, не могу.

Оглушенный всем сказанным, Федор глядел в одну точку, пока отец опять не стал его донимать:

– А может, ты продолжаешь думать об этой блуднице?! Ну, тогда и вовсе дурак, что до сих пор не понял ничего! Если она свою плоть от плоти бросила в такую годину, что мы с тобой можем ожидать от нее? Если запретим ей встречаться с кобелями, она, вот тебе крест, потравит нас! Мой тебе сказ, сынок, – больше в нашем доме я не хочу ее видеть!

Старик умолк, а Федьку вдруг обуяла жажда деятельности. Он живо поднялся, засуетился по комнате, заглядывая во все углы. Отец достал из-за печки узел с пшеном и подал его Федору:

– Отнеси, пусть варят детям. Лежит все равно без толку, я и печку-то не топлю для одного себя.

Федор, благодарно глядя, взял узел, проверил в кармане, не потерялись ли несколько кусочков сахара рафинада, и стремительно вышел во двор. Остановился только перед дверью дома Кислицких. Вдруг вспомнилось гневное лицо Лизаветы во время случая с волами. Она тогда отчитала его за свою дочку. Не забыть этого Федору никогда… Что-то есть такое, чего он не понимает. Или не хочет понять?

Решительно постучав и одновременно открыв дверь, он зашел в дом Лизы. Все, кроме Николая (тот встречался с девушкой), были в сборе. Дети, Павлинка и Любочка, играли в кровати. Федор остановился у порога, теребя в руках узел с пшеном. Он не знал, что дальше делать и говорить. Любочка, захлебываясь от радости, вскричала:

– Папка, мой папка пришел!

Дети, взявшись за руки, прыгали по кровати, старательно, как стишок, выпевая:

– Папка, папка, пришел папка!

Потом с визгом повалились в куча мала, в конце концов настало затишье.

Шальнов, чувствуя, что говорить должен он, начал:

– Лизавета и вы, тетя Анюта, простите нас с отцом, что Любаша каждый день у вас. Надоела уже, наверное… И спасибо вам.

Федор смешался, замолчал, потом вспомнил:

– Вот, возьмите пшено на кашу. Это я получил председательский паек в районе. И вот еще. – Он подошел к детям и достал из кармана кусочки сахара.

Девочки молча, расширенными глазами смотрели на сахар, не веря, что это для них, и боясь протянуть руки. Вмешалась Анюта. Она забрала у Федора сахар, детям дала по кусочку, приговаривая:

– На сегодня хватит, они не голодные. Уже должны были спать!

Анюта с пшеном и сахаром ушла на кухню, у Мани с Григорием нашлись дела в другой комнате, и Лизавета с детьми и Шальновым остались одни. Первой мыслью Лизы было одеть Любочку и отправить Федора с ребенком домой. Девочки в это время совали друг другу обсосанные кусочки рафинада, заверяя каждая, что уже наелась и больше не хочет.

«Вот где грех! – мелькнуло в голове Лизы. – Они и ведут себя как родные! Вот что мне делать, а?»

Она взглянула на Шальнова, тот так и стоял около кровати, не зная, как ему поступить дальше. Лизавета ужаснулась: она никогда не видела мужчин в таком беспомощном состоянии, поэтому поспешила разрядить обстановку:

– Пусть ребенок ночует здесь, поздно ее нести домой. Я их сейчас буду укладывать спать. Только скажи деду Николаю, чтобы не волновался.

Федор расслабился, признательно взглянул на Лизу, хотел было рассыпаться в благодарности, но споткнулся на полуслове, так и застыв. Лизавета с удивлением вынуждена была спросить:

– Что с тобой, Федор? Что-то не так?

А он так и продолжал таращить на нее глаза, вдруг увидев, что это уже не прежняя Лизавета, а другая женщина и даже привлекательная… И он, оказывается, много пропустил. Федор спохватился, Лиза ждала ответа.

– Да нет, все в порядке. Просто у тебя…

Ничего лучше не придумав, брякнул:

– Такие волосы красивые…

А Лизавета смутилась, также не зная, что ответить. И вдруг, о чем-то вспомнив, бросила:

– Кстати, подожди, я сейчас!

Метнулась в другую комнату, вышла оттуда с расческой в руках. Шальнов завороженно глядел на расческу, еще не веря до конца, что это – его.

– Вот, возьми. Это твоя! – коротко сказала Лиза.

Федор взял ее двумя руками, прихватив и Лизины пальцы, поднес ближе к глазам, рассматривая нацарапанные звезду и букву. Улыбка на его лице была такой довольной, будто наконец обнаружил утерянное сокровище.

– Лизка, ты не представляешь, какую радость мне доставила! Расческу мне подарил мой взводный, лейтенант Анисимов. Он погиб уже буквально перед Победой. Мы всю войну с ним бок о бок…

Шальнов успокоился и обыденным тоном спросил:

– А ты где ее нашла? И когда? У меня ее давно уже нету!

За всю жизнь Лизавета так не краснела… Будто горячей кровью облило щеки. Отвернув голову, молчала. Что-то у Федора щелкнуло, какая-то кнопочка, потому что он, так же отвернув голову, только в другую сторону, конфузливо промямлил:

– А… Ну да!

Потом после паузы закончил:

– Прости!

Дети, укрытые до подбородка, сонными глазами смотрели на взрослых, засыпая. Шальнов взялся за ручку двери уходить, но вышла Анюта, неся в руках завернутый в суконный платок сверток:

– Возьми, Федя, отнеси Николаю, пусть поест! Похлебка еще горячая, в печи стояла. Здесь недалеко, донесешь, не остынет. Он же ничего не варит, я знаю.

Федор взял сверток, сразу почувствовав тепло от горячего горшка, сказал «спасибо» и ушел.

* * *

Всю последующую ночь и день мысли у всех были разные, а вечером опять все собрались в доме Лизаветы. Детей рано забрали с улицы: Павлинка кашляла. Днем приходил Николай, принес ведро картошки. Анюта усадила его за стол, заставив съесть горячей похлебки с пшенной кашей. Убедившись, что с Любкой все в порядке, дед впервые в хорошем настроении ушел домой.

В доме было весело. Любочка, на правах старшей, ухаживала за Павлинкой, считая ее пациенткой, а себя фельдшерицей. Заматывала ей платком шею, укрывала до подбородка и даже отдала Павлинке свою перчатку. Каждое утро они просили у бабы Анюты «те, красивые, из Немеччины пальчатки» поиграть. Анюта выдавала с условием: чтобы не затеряли и не порвали. Маня, недовольная, что перчатки были для нее малы, решила наябедничать:

– Лизка, не разрешай им играть перчатками. Они сегодня натянули их на лапы Валету. Он так, в перчатках, и полез в будку.

Девочки испуганно притихли, Павлинка, как хозяйка, более смелая, объяснила:

– Мы хотели увидеть, как пальчатки будут на ногах. Но наши ноги были в ботинках, а у Валета – босые. Мы ему и надели. А потом сняли.

В это время в дом зашел Федор, всем пожелал доброго вечера, Григорию пожал руку. Любочка восторженно поприветствовала папку, потянула его за рукав, усадив рядом на кровать. Дети старательно пытались натянуть на босые ножки по перчатке. Любочка, обращаясь к папе, доверительно сообщила:

– Папка, а у Павлинки такие же сросшиеся пальчики на ногах, как у меня и у тебя. Посмотри!

Между взрослыми надолго воцарилась немая сцена. Только дети, не обращая внимания ни на кого, болтали босыми ногами, сравнивая свои сросшиеся пальчики на ногах. Да еще Маня удивленно воскликнула:

– А ведь и правда! Смотрите, какие одинаковые пальчики!

Оглянулась на всех, приглашая посмотреть, но вдруг поняла, что что-то не так… Смутилась и убежала на кухню. Григорий отложил газету и ушел вслед за Маней.

Федор застыл и невидящими глазами смотрел в одну точку. Его лицо осунулось, будто он враз похудел.

И лишь Анюта, просветлев лицом, да так, что по щекам покатились крупные слезы, громко воскликнула:

– Так вот она, оказывается, какая воля Господняя!

И, скорбно высморкавшись в помятую тряпицу, ушла в другую комнату, где, крестясь все на ту же репродукцию «Три богатыря», стала читать молитву.

Дети успокоились. Лиза завязала Павлинке горло и уложила девочек на ночь, приказав засыпать. Она все время старалась чем-нибудь себя занять. В конце концов повернулась к Федору с намерением успокоить его фразой «это ничего не значит». Но он начал первым:

– Почему ты мне не сказала?

Она долго не отвечала. Потом решилась:

– А ты забыл, как мне крикнул: «Все равно тебе никто не поверит!» Вот это я и помню до сей поры!

Шальнов горячо воскликнул:

– Не надо до сей поры! Пора сейчас совсем другая!

Полез в карман, достал оттуда полукруглый роговой гребень с завитушками по верхнему краю и подал Лизе:

– Вместо расчески. Попробуй, если не подойдет, я обменяю.

Лиза машинально взяла подарок, так же, не думая, подобрала с двух сторон волосы и воткнула гребенку. А Федор аж с другой стороны зашел полюбоваться, как ладно Лизке с гребенкой в волосах! Потом, вдруг о чем-то вспомнив, озабоченно сказал:

– Я завтра еду на совещание в район. Ты укладывай детей, пусть меня не ждут, приду попозже. Зайду в аптеку, может, какой микстуры Павлинке от кашля дадут…

Он все не уходил. Надо было что-то значимое сказать, чтобы закончить сегодняшний вечер. И ничего не мог придумать. Впервые глядя Лизавете прямо в глаза, произнес:

– Пойду сообщу отцу, что у него две внучки…

И тихонько вышел, плотно прикрыв за собой дверь, чтобы не запустить детям холода.

С легкой руки

Павел был не красавцем, но веселым, компанейским парнем. Ни одна гулянка без него не обходилась. Потом вдруг неожиданно для всех он женился, взяв жену из дальнего, за двадцать километров, села. Как он потом объяснял, досталась она ему «по знакомству».

Женитьба оказалась незадачливой, потому как в скором времени супруга от него ушла, прихватив с собой двух кабанчиков и телку-первородку. После ее ухода Паша первым делом залатал брешь в своем хозяйстве, что потребовало времени и усилий, и сделал для себя вывод: женитьба не для него, потому как в каждой женщине усматривал скрытое коварство и посягательство на его имущество.

Он был тверд в своем убеждении, и попытки сельских девушек завязать с ним отношения разбивались о глухую стену равнодушия. Вместо бывшей веселости в глазах Пашки поселилась какая-то глубокая, одному ему ведомая мысль. Он устремлял взгляд вдаль и ровным, невозмутимым тоном объяснял мужикам:

– Мы с нею думали в разных направлениях. Вот, допустим, я ей говорю: надо бы в эту субботу заколоть одного кабанчика – меньше будет расход отрубей, да и сало в доме заканчивается. А она ни в какую: пусть еще растет.

– Погоди, Данилыч! – перебил его сосед Гришка. – Она уже к тому времени надумала от тебя уйти и решила обоих кабанчиков с собой прихватить, что и сделала. А ты придумываешь какие-то направления. Облапошила она тебя, Паша, без всякого направления, потому как стервозная баба оказалась!

Пашка на какое-то время смущенно умолкал, но философский ход мыслей продолжался, и он уверенно высказывал свои умозаключения:

– А я говорю, именно поэтому у нас и детей не было, потому что мысли текли в разные стороны…

Гришка ухмылялся и незлобиво возражал:

– Вон Верка Корзунка двойню родила от Николай Петровича, нашего завфермой. Хотя мысли у них тоже были совсем разные. Потому что у Николай Петровича уже есть трое спиногрызов от своей жены… Вот и мозгуй, где здесь зарыта философия?

Пашка не стал утруждать себя более глубоким анализом произошедшего, а по просьбе сестры Наталки занялся устройством судьбы племянника Сереги. Хотя сам был не намного старше племянника. Павлу было тридцать лет. После смерти родителей на ноги его ставила старшая сестра Наталка. Сереге уже стукнуло двадцать пять, а все ходил бобылем. Наталка догадывалась, откуда ветер дует: по соседству с их двором жила одинокая девка Катька. Тетку, которая ее воспитывала, она недавно схоронила. Приметила Наталка нежные Катькины взгляды, под которыми ее сынок таял, что тебе сало на сковородке. Оно бы ничего, но была девица голь перекатная, как ободранная липка, имущества никакого. А Наталка считала, что ее сыну уготована более достойная участь, чем какая-то Катька с ее покосившейся набок хатой.

На дворе стояла осень – подошло время сватовства. По вечерам более звонким слышалось девичье пение, между парнями, наоборот, наблюдалась нарочитая сдержанность. По воскресеньям запрягались начищенные до лоска лошади, повозку мостили душистым сеном, сверху накрывали ярким домотканым рядном, а к дышлу привязывали яркий, из искусственных цветов, букет. Жених, а с ним три или четыре свата, уважаемые мужчины, уже женатые, выезжали в соседние села за невестами. Точно так, с такой же помпой, приезжали свататься и в это село, где жили наши герои – Пашка, Наталка, Серега… Их село Крутой Яр, вопреки названию, простиралось на ровной, увитой зеленью местности.

Перед сватовством наводили справки, где, в каком дворе живет девушка на выданье. Бывали и такие случаи, когда ехали наугад. Тогда по приезде в незнакомое место останавливали первого прохожего, спрашивая совета, куда заезжать сватам. Не считалось зазорным над сватами подшутить, указав хату какой-нибудь одинокой ветхой старухи, которая была рада-радехонька шутке, потому как сваты по традиции, ступив в дом, обязаны оставить какой-нибудь подарок.

Поначалу Павел отказывался быть сватом у племянника.

– Какой из меня сват, если у самого нету жены? – вопрошал Пашка.

Но сестра рассуждала по-своему:

– Зато у тебя есть опыт! Ты ведь свою бывшую (чтобы у нее ни одного мужика не было, сколько жить будет!) изучил хорошо и не высватаешь для Сережки подобную лярву… Ну, и потом с тобой будут Гришка, твой сосед (он вон как удачно женился!), и Антон Буруля. Я попросила. А без Бурули ни одно приличное сватовство не обходится… Оно, конечно, можно бы и в своем селе найти достойную девушку. У меня есть на примете. И не одна. Но все-таки лучше привезти издалека, чтобы эта Катька-зараза не знала да не отпугнула.

От волнения Наталка раскраснелась и погрозила кулаком в сторону Катькиного двора.

На первый раз в виде разведки решили поехать наугад в ближайшее от Крутого Яра село Озерки. Сватовство Сереги считалось делом решенным, само собой разумеющимся, поэтому его ни о чем не спрашивали. Сам же Серега ходил с каким-то затравленным видом, бросая тоскливые взгляды на высокий забор, разделяющий их и Катькин дворы. В последний момент, когда Наталка со всеми предосторожностями водрузила на середину повозки (чтобы в дороге не потерялась!) кошелку с подарками, а сваты начали рассаживаться по местам, в дальнем конце двора, где начинались огороды, послышался пронзительный кошачий писк. А вслед и голос соседки:

– Сережа, передай мне моего котенка, случайно перебрался на вашу сторону. Он еще маленький и сам не перелезет обратно!

Сергей в это время вышел из хаты и направлялся к повозке, где уже все расселись. Он просительно взглянул на мать и, бросив на ходу:

– Мам, я быстро, – ринулся на кошачий звук.

Наталка, всплеснув руками, в сердцах воскликнула:

– Ну не зараза ли? Все делает, чтобы пути не было! Добро бы поросенок перелез или хотя бы курица, а то на тебе: котенок! Все ее имущество! Тьфу!

И уже вдогонку сыну, громко выделив слово «сваты», бросила:

– Сережа, давай быстрее, сваты ждут!

Кошачий визг прекратился, и Сергей с ошалевшим выражением на лице возвратился от соседки. Наталка, подозрительно оглядев сына, не преминула спросить, чего это его лицо такое красное, прямо пылает.

– Так спешил ведь, сами же говорили – быстрее, – привычно оправдывался Серега, неохотно усаживаясь в повозку.

Последние указания Наталка давала брату:

– Смотри, Павлуша, если стоящая невеста – оставишь в подарок цветастый платок, он лежит в кошелке на самом дне. А если так себе, неизвестно что – обойдетесь яйцами и куском сала. Да следите, чтобы яйца в дороге не побились!

И уже продолжила, обращаясь ко всем сватам:

– Приглядывайтесь там ко всему, мотайте на ус. Если придется еще раз ехать, чтобы знали, что к чему.

Под конец не удержалась от назидания:

– В дороге не пейте! А то что за сваты пьяные? Я бутыль забила кукурузным кочаном, откроете – потом не закрыть. Здесь я на тебя, Антон Митрофаныч, надеюсь, присмотри! За мной не пропадет – отблагодарю, ты же знаешь. Лишь бы чадушко мое глупое пристроить… Да смотрите: если невеста порядочная и будут принимать душевно, можете заночевать. Нечего в потемках плутать по дорогам.

Концом платка Наталка промокнула глаза, три раза покрестила повозку и ушла в хату.

Застоявшиеся лошади (их держали только для торжественных выездов) уже к обеду лихо доставили сватовской кортеж в Озерки. Решили у первого прохожего спросить совета, в какой двор заезжать. Советчиком оказался невысокого роста мужчина навеселе (как-никак воскресный день!). Поняв, что от него хотят, мужичок вдохновился неимоверно, отчего его словоохотливости, казалось, не будет конца. Он готов был просватать всех озерковских девушек оптом и каждую в отдельности. Сразу выдал несколько адресов, где, по его словам, жили самые красивые, самые зажиточные невесты.

– И далеко ехать не надо! – горячо напутствовал советчик. – Вот прямо по этой же улице все они здесь и живут!

Мужичок махнул вперед рукой и хотел было в том же направлении бежать впереди лошадей, но старший сват Буруля вылез из повозки, порылся в кошелке и с видом фокусника поднес мужику до половины наполненный стакан, держа в другой руке наготове горбушку хлеба. Потом, деликатно взяв под локоток мужчину, отвел его в сторону.

Шептались они минут пять. Несколько раз мужичок манипулировал руками в разные стороны. В конце концов Антон, садясь в повозку, скомандовал Гришке:

– Заворачивай лошадей в обратную сторону!

Повеселевший Серега, пытаясь скрыть радость, с надеждой спросил:

– Домой, Антон Митрофаныч?

– Нет, по другому адресу поедем.

Плутали долго. Гришка, устав погонять лошадей, оглядываясь на Бурулю, недовольно ворчал:

– Напрасно ты поверил этому алкашу, Митрофаныч!

Тот терпеливо руководил маршрутом, выискивая ему одному ведомое, и наконец, увидев впереди разукрашенную хитроумными узорами калитку в заборе, воскликнул:

– Поворачивай в этот двор!

Встретила их старуха в сбившемся набок платке, вытирающая руки о замусоленный фартук. Она приставила руку козырьком к глазам, подслеповато всматриваясь в неожиданных гостей. Гришка, посмотрев на старшего свата, не обращая внимания на старуху, злорадно воскликнул:

– Вот это невеста! Стоило добираться к такой буераками!

Ерничал бы и дальше, но старуха неожиданно встрепенулась, как гонористая лошадь, решительно подошла к Гришке и гневно бросила:

– У меня во дворе хамы не задерживаются! Выметайся отсюда!

Антон Митрофаныч, мысленно костеря на чем свет мужика-советчика, хотел было, извинившись, уезжать, но в это время из хаты вышла, что-то на ходу говоря, молодая девушка. Она на полуслове остановилась и большими от изумления глазами смотрела на приезжих. Была она крепенькая, среднего роста, довольно приятной внешности. О таких говорят: «славная девушка». Антон, быстро сориентировавшись, отвесил перед старухой низкий поклон и, взяв обеими ладонями ее сморщенную, похожую на куриную лапку руку, смиренно поцеловал, после чего разразился красочной тирадой:

– Мама, простите нас! Мы – купцы, приехали из дальних краев. Наслышаны мы, что у вас есть товар. Может, пустите нас в хату передохнуть и водички попить. Заодно и товар посмотрим.

Про себя Митрофаныч подумал: «Кажется, девка то, что нам надо, Наталке понравится». От деликатного обращения старуха оттаяла, но ответила все еще ворчливо:

– В кружке воды никому не отказывали.

И посмотрев на Гришку, мстительно добавила:

– Даже невежам. Заходите в дом. Настуся, позови Федьку, пусть лошадей напоит.

Толкая друг друга, все зашли в дом. Гришка нес в руке кошелку. Пашка, растерянно озираясь по сторонам, высматривал Серегу, который в дом так и не зашел. Сват Антон Митрофаныч по праву старшого что-то прошептал Пашке на ухо, и тот, кивнув головой, неохотно сел в начале стола. В это время в дом зашли девушка с молодым парнем, как потом выяснилось, – своим братом Федором. Старуха, по всей видимости, привычно командовала:

– Федька, сбегай в погреб, набери из кадушки соленых огурцов. Да бери с краешку, не сдвигай камень! А ты, Наська, нарежь на стол хлеба!

И обращаясь к сидящим, поджав губы, жеманно бросила:

– Мы гостей не ждали, разносолов не приготовили!

Митрофаныч догадливо вскочил, порывшись в кошелке, достал внушительных размеров бутыль с торчащим вместо пробки кукурузным початком и увесистый кусок сала. Потом аккуратно, чтобы не побить, положил на край стола яйца в цветастом Наталкином фартуке. Все это, кроме бутыля, старуха отнесла на кухню готовить, позвав с собой Настю.

Между тем за столом наблюдалось некое смятение: сидящие тревожно глядели друг на друга, периодически оглядываясь на дверь, ожидая Сергея. Больше всех волновался Павел, занимающий место жениха. Входная дверь со скрипом открылась, все с надеждой в глазах повернули головы, но вошел Федор с огурцами. Благоухающая закуска заняла достойное место посередине стола, а Федька сел рядом с Гришкой. Старуха с Настей поставили на стол тарелки со шкварками и жареными яйцами. Антон Митрофаныч галантно подвинулся, освободил рядом с собой место и предложил:

– Садитесь уже, мама, пора знакомиться ближе.

Свободное место во главе стола, рядом с Пашкой, дожидалось невесты. С зардевшимися щеками Настя стояла рядом, ожидая, когда же ее посадят. Потому как по традиции парень, приехавший свататься, должен самолично посадить рядом будущую невесту и положить руку на ее колено. В таком положении молодые должны сидеть до конца вечеринки. Если парень не нравился девушке, она говорила, что у него тяжелая рука и ей неудобно сидеть. После такого заявления жених вместе со сватами поднимался из-за стола и уезжал восвояси.

Эта традиция постепенно уходила в прошлое, но в Озерках и Крутом Яре ее еще соблюдали.

Старший сват с рюмкой в руке вполголоса, как бы между прочим, глядя на Пашку, бросил:

– Павел, посади девушку, сколько она будет стоять?.. Ну, и дальше все, что полагается…

После паузы добавил:

– Потом разберемся.

Паша, поднявшись, легонько взял Настю за плечи и посадил ее рядом с собой, после чего, безнадежно взглянув еще раз на входную дверь, с видом обреченного положил руку на ее колено.

Антон Митрофаныч произнес первый тост за знакомство и здоровье таких славных хозяев, и все, кроме Пашки и Насти (им не положено), дружно выпили. Гришка с Федькой, для которых этот тост уже не был первым, к тому времени практически подружились. Федька, поглядывая на молодых, наклонившись к Грише, по-свойски рассказывал:

– Моя сеструха никак не выйдет замуж!.. Нет, ты не думай! Женихов у нее пруд пруди! Она, паршивка, всем отказывает, не нравятся они, видите ли, ей! Как только очередной жених возьмется за ее коленку – сразу ноет: «Тяжелая рука, мне из-за нее не усидеть», – подымается и уходит. А сейчас, ты погляди, сидит спокойно, тьфу-тьфу! Чтоб не сглазить. Сладилось бы все у сеструхи, так и я бы женился. Моя Зинка давно ждет меня со сватами. А я не могу, пока Тусю замуж не выдам. Мы с нею давно без родителей, с бабкой живем… Ты мне, Гриша, как другу, скажи одно: ваш жених – хороший мужик?

Гришка бросил осовелый взгляд в конец стола на Пашу, потом с трудом перевел его на Федьку и заплетающимся языком вымолвил:

– Это не жених!

– А кто же? – изумился Федька.

– Там сидит мой сосед Пашка!

И обнявши Федора за шею, повис на нем, продолжая:

– Если ты меня уважаешь, тогда подскажи, кто там сидит – Пашка или Серега? У меня что-то в глазах раздваивается.

Федька, по-братски поддерживая друга, успокаивал:

– Там сидит жених рядом с Туськой и за коленку ее держит. Его Павлом зовут. Кажется, сеструхе нравится, смотрит на него, как кошка на сметану.

Сосредоточившись в одной ему видимой точке, Гришка со всей силы хватил кулаком по столу так, что зазвенели рюмки, и воскликнул:

– Нет, жениха Серегой зовут!

После чего, подложив руку под голову, поник на стол.

Все гости были заняты разговорами и не обратили внимания на возникший шум. Митрофаныч, правда, бросил тревожный взгляд в сторону Гришки, но, увидев, что тот отдыхает, успокоился и продолжал беседу с хозяйкой – Лизаветой Никитичной. Ему как-то надо было объяснить ей, что рядом с невестой сидит близкий родственник жениха, его дядя, а сам жених задерживается, возможно, даже приедет в следующий раз. Но в это время Лизавета Никитична, наклонившись к Митрофанычу, доверительно сказала:

– Не знаю, как нашей Настусе, а мне лично жених так очень нравится! Сразу видно – уважительный мужчина. Не то что некоторые, – и бросила обидчивый взгляд в сторону Гришки.

Митрофанычу ничего не оставалось, как поддакивать хозяйке, придумывая дополнительные достоинства неизвестно какому жениху. А после того, как Никитична в мечтах стала снаряжать Настусе приданое в Крутой Яр, Антон Митрофаныч махнул на все рукой и решил: «Пусть идет как идет! Невеста в любом случае наша. А жених… Ну, что жених? Чем Пашка не жених?»

Молодые в это время сидели, неестественно выпрямившись, глядя прямо перед собой. Сидеть им было неудобно, но роившиеся в голове мысли их отвлекали.

Павел судорожно придумывал, как бы сказать девушке, что он только временно замещает жениха по праву родственника. Во время сватовства такие случаи допускались. Одновременно опасался: как бы не упустить невесту, случайно убрав руку с ее коленки. Бросив взгляд на лицо девушки, он вдруг открыл для себя: «А девка-то вроде ничего – не хищная… Вон от смущения покраснела, аж конопатины засверкали».

Эти мысли отдалили досадное объяснение, и Пашка взбодрился. Между тем девица с удивлением обнаружила, что женихи бывают приятными. Как, например, этот. Особенно когда он взял ее за плечи… Насте даже вспомнилось, как в детстве ее мама, когда было холодно, прижимала к себе маленькую Тусю, чтобы согреть… И рука у него совсем не тяжелая…

Она взглянула на Пашкину руку, лежащую на ее коленке, увидела на манжете его рубашки болтающуюся на одной нитке пуговицу и забеспокоилась: «Вот-вот совсем оторвется! Потеряется, попробуй найди похожую!»

А еще ей показалось, что парень голодный – неспокойно как-то ведет себя. Как же ему покушать? Рука-то занята, а одной неудобно… Зато сваты вон как трескают! Настя осторожно, чтобы не сдвинуть жениховскую руку с коленки, наклонилась к Павлу и прошептала:

– Я положу вам в тарелку шкварки и огурец, покушайте, а то скоро ничего не останется.

Потянувшись за едой, она добавила:

– Это выпивать нам с вами не положено, а поесть-то можно.

Павел к этому времени так и не придумал, с чего начать объяснение, поэтому с облегчением ухватился за идею покушать. Девушка положила в тарелки себе и Пашке еды, и они стали втихомолку подкрепляться. Орудовал Павел одной рукой, вторая лежала на колене невесты. Мимо них нетвердой походкой пробирался к выходу Федор. Настя попросила брата принести иголку с белой ниткой. Тот долго не мог сообразить, что от него хотят, и только когда сестра показала ему болтающуюся пуговицу на рукаве Павла, Федька понимающе закивал головой и пошел выполнять поручение.

Прежде чем пришить пуговицу, Настя, откусив кусочек нитки, подала ее Пашке:

– Держите нитку между зубов, пока не пришью пуговицу, чтобы не зашить ум. Примета такая. – Пришивая, добавила: – Можно и огурец, но вы его съедите, нитка лучше.

Улыбаясь, Павел выполнял все, что ему велела девушка. А она вдруг обеспокоенно воскликнула:

– Вы только руку не подымайте, а то скажут, что упустили невесту! Я и так пришью, только наклонюсь немножко.

– А ты не хочешь, чтобы я тебя упустил? – совершенно не контролируя себя, спросил Павел и, затаив дыхание, ждал ответа.

Девушка совсем тихо, что не помешало Пашке услышать, ответила:

– Нет, не хочу!

Закончив работу, перекусила нитку зубами, воткнула иголку в блузку у себя на груди и обмотала несколько раз ниткой, чтоб не потерялась.

Павел не мог оторвать глаз от девицы, ему казалось, что перед ним дивное чудо, которого он еще никогда не встречал. Неизвестно, сколько бы это продолжалось, но поднялся из-за стола Антон Митрофаныч, окончательно породнившийся с Лизаветой Никитичной и называвший ее не иначе как «милая сватьюшка». Она же жеманно называла его по имени-отчеству, подчеркивая значимость сегодняшнего вечера. Потому как за окном незаметно подкрался вечер. Гришка успел за это время отдохнуть. Их взаимная симпатия с Федькой росла на глазах, и они продолжали брататься.

Серега в это время пребывал в одиночестве. В дороге он несколько раз порывался признаться Митрофанычу, что свататься не будет, какая бы ни была пригожая невеста. Но так и не собравшись с духом, Сергей ничего лучше не придумал, как спрятаться за сараем, когда все заходили в дом. А потом, подсмотрев в окно, что застолье и без него в разгаре, забрался в повозку.

Зарывшись в сено по самую шею, Серега лежал на спине и глядел в небо. Перед его глазами маячило взволнованное лицо соседки. Он вновь и вновь мысленно переваривал новость, которой огорошила его сегодня Катерина:

– Сережа, ты меня прости… Надо было раньше сказать, но я сама еще не знала. А теперь… Теперь будет ребенок.

Она проговорила это, как в омут с головой, и крепко зажмурилась. Сергей невпопад спросил:

– Где?

Потом, подумав, добавил:

– У кого?

Катька, осторожно открыв глаза, ответила:

– У меня.

И уточнила:

– У нас с тобой будет ребенок. А избавиться нельзя – большой срок.

Потом, не выдержав, испуганно заголосила:

– Но я не нарочно! Честное слово!

Ошеломленный Сергей вытаращил глаза и какое-то время пребывал в этом состоянии, но вскоре почувствовал облегчение – ведь все решилось само собой в одночасье! Он даже улыбнулся, но потом, нахмурившись, грозно прикрикнул:

– Я тебе покажу – избавиться!.. А прощенья за что просишь?

– Не знаю, – прошелестел ответ.

– Дура ты, Катька…

– Дура, – часто закивав головой, согласилась Катерина.

– Ладно, все ведь хорошо, – твердо проговорил Серега и, увидев около погреба мешки с картошкой, строго добавил: – Не вздумай сама носить в погреб картошку! Я там долго не задержусь, приеду, сам все сделаю. И прекрати реветь: тебе нельзя нервничать!

Со двора Сергея послышался голос Наталки, и Катерина испуганно спросила:

– А как же твоя мама?

Но Сергей, не отвечая, быстро повернулся и ушел.

Все это он, лежа в повозке, уже в который раз прокручивал в уме, пытаясь убедить себя, что мать на этот раз его поймет.

– Пусть раньше было несерьезно, но теперь от ребенка куда денешься? – неизвестно кого уговаривал Серега.

Он не боялся матери, но и расстраивать ее тоже не хотел. Сергею было пятнадцать лет, когда отец от них ушел. Долгое время матери был свет не мил, и Сережа дал себе слово никогда ее не огорчать. До сих пор так и было.

Пока он предавался воспоминаниям, входная дверь дома открылась, и оттуда вывалилась шумная компания. Серега незаметно (благо уже были сумерки) выбрался из повозки и проворно шмыгнул мимо кустов к дороге, где стал поджидать всю братию, чтобы ехать домой. Прощание затягивалось. Долго желали друг другу всяческих благ, расстались в конце концов лишь благодаря заверениям с обеих сторон о ближайшей встрече.

Настя и Павел вместе со всеми вышли во двор, так и держась за руки. Когда все выходили из-за стола, молодая пара чинно сидела, как и вначале: жениховская рука лежала на коленке невесты. Проходивший мимо Антон Митрофаныч слегка заплетающимся языком сказал:

– Можешь, Паша, вставать. Невеста – твоя! Это подтвердят все, и я в том числе.

Потом, икнув, про себя пробормотал:

– Я думаю, Наталка не очень обидится.

В это время Павел вдруг о чем-то вспомнил и, коротко кивнув Насте: «Я сейчас», – бросился к повозке, где Гриша запрягал лошадей, а Митрофаныч взбивал под сиденьями сено. Пустая Наталкина кошелка лежала боком сверху на сене. Павел запустил в нее руку и вытащил оттуда яркий платок. Вернулся, смущенно протянул его Насте со словами:

– Это тебе.

И не отрывая глаз от ее лица, продолжил:

– Может, я и раньше, чем через неделю, приеду…

– Я буду ждать. Приезжай, – тихо ответила Настя.

Когда приехали в Крутой Яр, была глухая ночь. Гришка умудрился направить лошадей по другой дороге, и они плутали до тех пор, пока трезвый Павел не взял вожжи в свои руки. Трезвым был и Сергей, подсевший к ним сразу же, как выехали со двора. Но он был слишком озабочен, чтобы запоминать дорогу.

По приезде в село все разошлись по домам. Сергей пошел к Катерине, справедливо рассудив, что мать считает их всех заночевавшими в Озерках.

На следующий день поутру (Наталка еще не успела выйти во двор) в дом одновременно зашли Серега и Павел. Вели они себя странно – так, по крайней мере, показалось Наталке. Пашка почему-то совал сестре в руки свернутые трубочкой деньги, приговаривая: «Там должно хватить». Сергей непонятно зачем расселся за большим столом посредине, как будто отгородившись ото всех, и выпрямился, явно намереваясь держать речь. Ни о чем не подозревающая Наталка сначала опешила, потом со всем пылом стала расспрашивать о поездке, не забывая ставить на стол завтрак.

Женщина сыпала вопросами, не дожидаясь ответа. Остановившись, перевела взгляд несколько раз с Павла на Сергея и с удивлением заметила:

– Что это вы молчите?

Мужчины, поглядев друг на друга, каждый для себя решив, что когда-то надо начинать, стали говорить одновременно.

Павел: «Наталя, я тебе деньги за платок принес. Не знаю, сколько он стоит, но думаю, там хватит».

Сергей в это же самое время: «Мама, я женюсь, и у нас будет ребенок».

Замолчали также одновременно. Возникла затянувшаяся пауза, во время которой Наталка пыталась осмыслить информацию, но у нее ничего не получалось. А поэтому она сварливо стала выговаривать брату и сыну:

– Видно, уж так набрались вчера, что два слова не свяжете! Понятно, раз вас дома не было – ночевали у невесты. Как ее зовут?

Потом, обнаружив в своей руке деньги, спросила Павла:

– За какой платок ты мне даешь деньги?

Но в это время Сергей неожиданно поднялся со своего места и, не выходя из-за стола, отчаянно пытаясь побороть трусливость, произнес:

– Мама, я женюсь!

Наталка начала было с радостных восклицаний, типа «наконец-то, и слава тебе, Господи!», но Серега продолжил:

– Наверное, немножко не то, что вы, мама, ожидали, но так уж получилось… У нас с Катей будет ребенок, и я женюсь на ней.

Наталка с открытым ртом оцепенела, скрестив на груди руки, сжатые в кулаки. Павел с уважением глядел на Сергея, не в силах отвести от него восхищенного взгляда. Потом, очнувшись, решил внести и свою лепту в погашение напряженности момента, поэтому, приобняв сестру за плечи, ласково сказал:

– Наталя, но ведь все хорошо! Не расстраивайся так! Невесту зовут Настей. Но это – моя невеста. Я ей вчера платок подарил, который ты положила в кошелку. А Сережка наш женится на Катьке. Она нормальная девка, работящая.

И, угодливо заглядывая сестре в глаза, продолжил:

– Катерина очень тебя уважает! Ты ее только не пугай. Знаешь, как она тебе угождать во всем будет?!

Павел как бы мимоходом усадил Наталку на стул, подвинул к ней тарелку с едой и добавил:

– А вчера мы с племянником выпивки даже в рот не брали. Так что сейчас можно на радостях и по рюмашке.

Пытаясь уйти от опасной темы, Павел стал рассказывать, как они заблудились, когда ехали обратно домой. Наталка сидела за столом и тупо смотрела в тарелку. Опомнившись, деловито спросила:

– Когда же вы все успели?

Опять последовал одновременный ответ.

Павел: «Наталя, веришь, увидел Настю, и как будто кто свыше сказал: это твоя навеки! Да она тебе понравится. – Потом, помолчав, добавил: – Настя чем-то на тебя похожа».

Сергей в это время горячо описывал достоинства своей Катьки, потом умолк на полуслове и, глядя матери в глаза, попросил:

– Мам, ты только не называй Катьку «заразой», а то она еще больше будет бояться. А ей волноваться сейчас нельзя!

Наталка опасно-ласковым голосом, выделяя каждое слово, переспросила:

– Нельзя волноваться ей? Сейчас?

И вдруг вскричала, как гром среди ясного неба:

– А мне волноваться можно?! Кто-нибудь обо мне подумал?!

И, закрыв лицо руками, зашлась в рыданиях. Серега с Павлом, беспомощно глядя друг на друга, подошли к Наталке, пытаясь успокоить…

Затихло все только к вечеру. Серега урывками бегал через дырку в заборе к Катерине, спешил к ночи опустить в погреб картошку: затянутое тучами небо указывало на дождь. Павел ушел к себе наводить порядок в доме и во дворе, готовясь к приходу молодой жены. Наталка, загоняя на ночь в сарай теленка, жаловалась ему на Пашку за неимением другой аудитории:

– Никогда я не ожидала от своего кровного братика такого вредительства! А я же его растила, на ноги ставила! А он мне вон что преподнес: вместо Сережки сам женился!

Наталка, перейдя на причитающий тон, опять захлюпала носом. Теленок удивленно скосил глаза, прекратив жевать жвачку, ожидая, когда хозяйка препроводит его в загон.

Серега тем временем в очередной раз полез в дырку во двор Катерины, а Наталка вслед крикнула:

– Хватит бегать взад-вперед! Прячь быстрее картошку, а то дождь вот-вот сыпанет!

И уже ворчливо, про себя:

– Посмотрим, как нахозяйничаете!

Сергей благодарно ответил:

– Хорошо, мама! Я быстро. Ничего дома сами не делайте, я сейчас приду – все сделаю!

– Наделал уже, – продолжала ворчать Наталка, уходя в дом. – А эта… хитрюга, – она хотела сказать «зараза», но поймала себя за язык, – видишь, чего учудила? Не мытьем, так катаньем! Пожалуйста: ребеночек будет!.. Конечно, куда ж теперь?

Так, неизвестно к кому обращаясь, сетовала Наталка, собирая на стол ужин. Сергей, вдохновленный разрешившейся, как ему казалось, проблемой, быстро закончил работу и пошел к себе, предупредив Катерину, чтобы она его сегодня не ждала. Он боялся нарушить хрупкое перемирие с матерью, поэтому решил не рисковать и ночевать сегодня дома.

Помогая матери собирать ужин, угодливо спросил:

– Мама, вам налить чаю или молока?

Наталья молча сопела, хотя дальнейшие действия для себя определила:

– Я сама себе налью, что захочу, а ты иди позови свою…

Так и не придумав, как назвать Катьку, закончила:

– На ужин!

Сергей, испуганно глядя на мать, попытался возразить:

– Может, не надо сегодня?

На ум пришла правдоподобная отговорка, и он с облегчением выпалил:

– Катя себя очень плохо чувствовала, когда я уходил!

Наталка, недобро улыбнувшись над жалкой попыткой сына соврать, бросила:

– Ничего с нею не случится, иди, зови!

Через какое-то время они, Серега и Катерина, зашли вдвоем в дом.

Катька старалась держаться ближе к Сереге, прижимая к груди двумя руками завернутый в бумагу сверточек. Сергей, всеми силами пытаясь показать обыденность ситуации, легонько подтолкнул Катерину к матери, шутливо (как ему казалось) предложив:

– Девушки, познакомьтесь!

Катерина, испытывая мелкий озноб, пролепетала:

– Здравствуйте, Наталья Даниловна!

И одеревеневшими руками протянула женщине сверток со словами:

– Это вам!

Наталка машинально подхватила сверток, иначе бы он упал на пол, и, так же не думая, спросила:

– Что это?

Сергей решил, что наступил его час, горячо взялся за объяснения:

– Мама, Катя вам связала на зиму носки. Они из чистой шерсти. Там даже пятки проштопаны, чтоб не вытирались!

Боясь паузы, продолжал:

– Знаете, какие Катюшка красивые вещи вяжет?

Щеки Катерины зарделись, и она, потупив глаза, украдкой бросала боязливый взгляд на хозяйку.

Между тем Наталка судорожно думала, что делать дальше. Потому что ранее запланированный разговор вдруг стал неприемлем: не могла она, хоть убейся, спросить Катерину, кто же отец ее будущего ребенка. (Вон у нее живот уже как выперло!) Может, все-таки не Сергей, пусть подумает!

А увидев пылающее, как пион, лицо и дрожащие губы девицы, Наталка вдруг вспомнила свою кошку Нюсю, которая летом принесла в зубах еще слепого котенка в дом и положила перед ошарашенной Наталкой. Потом стала его облизывать, поглядывая на хозяйку. Кошкин взгляд был точно такой, как сейчас у Катьки. Наталка тогда не стала никуда девать котенка, как это делала ежегодно, – оставила. Вон он сейчас гарцует по всему двору, курей пугает!

Сергей старался изо всех сил. Он несколько раз без всякой надобности переставлял на столе тарелки, потом догадался и, взяв деликатно женщин за плечи, усадил их за стол. Все занялись едой, что разрешило напряженность. Как только Наталка хотела все-таки побранить молодых, у нее перед глазами возникала Нюся с котенком. Чертыхнувшись про себя, женщина поднялась из-за стола и сварливо бросила:

– Никакой пышной свадьбы, только вечеринка! Нечего врагам глазеть на живот выше носа!

Счастливый Сергей подхватил:

– Да, мама, конечно! Дядя Павел говорил, что они тоже не будут делать пышную свадьбу. Потому что он был уже один раз женат.

При упоминании брата Наталка недовольно поморщилась и направилась в свою комнату. Сергей, бросив вдогонку:

– Мам, мы будем ночевать у Кати! – ушел с Катериной в ее дом.

На неделе Павел ездил в Озерки к Насте, предварительно попросив сестру приглядеть за его скотиной. Наталка, все еще обиженная, по привычке ворчала, но соглашалась. Однажды, не выдержав, ревниво спросила сына:

– Почему Настя выбрала в женихи Пашку? Она же тогда еще не знала, что у тебя есть Катька?

Серега, постоянно пребывающий теперь в приподнятом настроении, шутливо ответил:

– У дяди Паши легкая рука оказалась.

Настя изумленно подняла брови кверху, а Сергей весело продолжал:

– Настин брат Федька рассказывал, что раньше все женихи давили Насте на коленку, она от них убегала. А наш Павел Данилыч ей подошел.

Месяц спустя оба события – женитьбы Павла и Сергея – отметили общей скромной вечеринкой. Настя сидела в подвенечном наряде, а Катька – в просторном, скрывающем ее живот платье. На этом настояла Наталка, что Настю нисколечко не огорчало. Празднество состоялось в доме Сергея. Гостями были Антон Буруля и Гришка со своими семьями. У брата Пашки Наталка была посаженной матерью. Со стороны Катьки родственников не было, но, глядя на ее сверкающие от счастья глаза, они ей и не нужны были. Она к тому времени осмелела и называла Наталку мамой. Мама пока еще не разобралась в своих чувствах – нравится ей это или нет, и дипломатично молчала.

После свадьбы Настя стала наводить красоту в холостяцком доме Павла. Старалась во всем советоваться с мужем. Постоянно в последнее время улыбающийся Павел согласен был со всеми нововведениями жены. Что бы она ни делала, ему казалось – хорошо. Сам он всю зиму занимался ремонтом сеялок и разного полевого инвентаря. Работал на пару с соседом Гришкой. Когда в процессе ремонта нельзя было вытащить прикипевший болт, Гришка со значением говорил:

– Давай, Данилыч, попробуй с легкой руки! У тебя получится!

Пашка, втихаря от рабочих, показывал Гришке кулак и выворачивал болт.

Гриша, приписывающий все заслуги в удачной женитьбе Павла себе, время от времени справлялся, как у молодых идут дела. Иногда шутил, спрашивая, когда будут колоть одного кабанчика, зачем кормить двоих?

Павел Данилыч серьезно отвечал:

– Держим до конца весны, тогда и заколем. Как раз будет на что справить крестины.

У Сереги крестины справляли зимой. Крестным отцом маленькой Наталочки взяли дядю Павла. Сразу после рождения ребенка Наталка забрала невестку и внучку в свой дом. Как она сама выразилась:

– Ребенка воспитывать надо с первых дней!

Правда, пока что воспитание распространялось только на Катерину: на малейшее покряхтывание Наталочки Катерина немедленно должна была бросать любую работу и бежать к ребенку, хотя бабушка от внучки не отходила ни на шаг.

Сергей между тем окончательно сломал ставший ненужным забор, разделяющий Катькин и его дворы, и по весне планировал вместо покосившейся Катькиной хаты постройку нового дома.

Брошка

Два раза в месяц в село приезжал старьевщик – еврей Мошко. Настоящего имени его никто не знал. Но поскольку сельчане всех евреев называли Мошками, так и он стал Мошком. Поначалу он злился на эту кличку. Особенно когда ребятня бежала за его повозкой и кричала:

– Мошко, Мошко приехал!

Потом привык и покорно откликался на это прозвище. Иногда некоторые особенно хулиганистые мальчишки кричали:

– Эй, Мошко! Съешь свиного сала!

От таких слов старый еврей краснел, сильно гневаясь. Его рыжая кобыла Бронька, привыкшая к детскому гвалту и равнодушно жевавшая овес, вздрагивала и прядала ушами, поскольку последующий монолог был обращен к ней:

– Бронька! Доедай быстрее овес! Мы поедем-таки в другое место. В этом селе плохие дети!

Старьевщик неторопливо поправлял солому в повозке, показывая этим, что задерживаться не намерен.

Какую-то минуту длилась тишина. Потом начинали плакать самые маленькие. Они держались одной стайкой, в силу малолетства ничего у старьевщика не меняли, а просто приходили поглазеть.

Мальчишки посолиднее, лет семи, подходили к провокатору Лехе, который кричал про сало, и сообща выталкивали его подальше от телеги. Возвратившись, просили:

– Дядя Мошко! Не уезжайте! Мы больше не будем. Это все этот хулиган Лешка! Мы его выгнали и больше не будем с ним водиться.

Мошко прекращал поправлять солому в повозке, но все еще продолжал общаться с детьми через Броньку:

– Броня! Ты все-таки оставишь себе овса на вечер или как? Видишь, здесь есть и хорошие дети.

Лошадь, отмахиваясь хвостом от мух, переставала жевать и делала вид, что слушает.

Чумазые лица ребятни светлели. Воробьиной стаей они окружали повозку, и начинались самые приятные минуты в их жизни.

Изгнанный из общества шестилетний хулиган Лешка с независимым видом стоял в сторонке. Двумя руками он периодически подтягивал то и дело сползающие штаны. Иногда он презрительно сплевывал сквозь дырку от выпавшего зуба. Потом, когда о нем забывали, смешивался с толпой и вместе со всеми разделял восторг. Потому как приезд Мошка был для детишек настоящим праздником.

Точного дня его приезда никто не знал. Поэтому уже накануне дети оживленно шушукались и тайком от родителей паковали узелки с тряпьем. Товар, который старьевщик привозил в село, был рассчитан только на детей. В его заветной объемистой торбе были восхитительные по своей форме глиняные свистки, пользовавшиеся популярностью у мальчишек.

Для девочек у Мошка были вырезанные из тонкой слюды брошки в виде сердечка. Они были яркие, разноцветные. Посредине сердечка краской было выведено имя. Каждая девочка, естественно, выбирала «свою» брошку, после чего счастью ее не было предела.

Но, к сожалению, не всем это было доступно.

Для взрослого населения деревни приезды старьевщика были настоящим бичом. Время было послевоенное, в каждом хозяйстве любая тряпка-то на учете, не говоря уже о носильных вещах.

Шестилетняя Маша не была обладательницей брошки и поэтому мечтала ночами, как у нее появится вожделенное сердечко. Она знала точно, каким оно будет. Сердечко будет окрашено под цвет зрелой пшеницы, в уголочке нарисован голубенький полевой василек, а посредине красивыми буквами написано ее имя – «Маруся».

Надо отметить, что Маша в шесть лет уже умела читать по слогам, чем очень гордилась вместе со своей бабушкой. С двух лет девочку растила бездетная двоюродная бабушка Алена. Она, как говорится, души в Маше не чаяла, но это не мешало ей воспитывать девочку в большой строгости. Излюбленной фразой бабушки было: «Компания к добру не приведет». Это Маша слышала ежедневно. Правда, подружке разрешалось приходить во двор к бабушке поиграть, но со двора Маша никуда не должна была уходить.

Однажды после очередного приезда Мошка (а к нему бабушка, как всегда, девочку не пустила) к ним во двор пришла Машина подружка Зинка.

Бабушка с Машей, придя с огорода, отдыхали на скамейке. В этот раз поведение Зинки совсем не соответствовало ее характеру. Она не вбежала, как обычно, подпрыгивая, во двор, а вошла степенно. Войдя, не плюхнулась рядом с Машей на скамейку, а встала перед ними как-то бочком, выставив худенькое плечо вперед. Маша удивленно на нее посмотрела и вдруг все поняла! На левой стороне груди Зинки, там, где взрослые носят орден, красовалось вожделенное и такое недосягаемое для Маши сиреневого цвета сердечко! А пониже крохотной розочки было выведено слово «Зина»!

Это стало последней каплей для шестилетней девочки. Да! Ее бабушка учила не быть завистливой, потому как завидовать грешно и некрасиво, и Маша это помнила и старалась внимать советам бабушки. Но в эту минуту девочка не могла совладать со своими чувствами. И ее обуяла черная зависть.

Маша пронзительным взглядом смотрела на брошку, и в ее детском сердце зародился коварный план. Она еще не знала, как воплотит его в жизнь, но в успех уверовала окончательно!

Зинка, покрасовавшись, побежала к другим девочкам хвастаться брошкой, а Маша с бабушкой остались сидеть на скамейке. Бабушка сразу же почуяла что-то недоброе. Отвлекая Машу, она сказала:

– И что красивого в этом кусочке слюды? Тьфу! Наверное, старая Анисья целый узел тряпок отдала Мошку! А ему лишь бы обманывать простой народ! Конечно, на то он и еврей, чтобы богатеть за наш счет!

В это время богатеющий еврей Мошко проезжал мимо их ворот, следуя в направлении районного центра, в котором и проживал.

– Бабушка, скажи, а почему у Мошка такая рваная фуфайка и на ногах разные сапоги, если он богатый? – задала вопрос Маша.

Надо сказать, что сапоги старьевщика были предметом насмешек у всех сельчан. Потом на долгие годы это стало летучей фразой. Если хотели сказать о чьей-то нищете, говорили: «Да у него же сапоги, как у Мошка». Бабушка смутилась, но тем не менее ответила:

– Так притворяется, гад! Все новенькое в сундук спрятал, чтоб не изнашивалось. Бережет свое добро-то. А вы, такие дурочки, как Зинка, несете ему тряпки. А он потом за них денег наторгует!

Здесь бабушка замолчала, видимо, безуспешно пытаясь представить себе этот торг. Но Маша думала о своем. Зинка, убегая, шепнула ей, что Мошко приедет завтра. Дед Евсей просил старьевщика привезти с базара кадушку для засолки огурцов, и тот пообещал. Девочка с трепетом ожидала завтрашнего дня. Она знала, что он станет решающим.

Поужинав, они с бабушкой собрались спать. Плотоядным взглядом Маша осматривала более чем скромный домашний скарб. Вот на окнах висят марлевые занавески, которые скручиваются и никак не хотят закрывать оконные стекла. На железной кровати набитый соломой матрац был застелен домотканой в цветную клетку дерюжкой. Около порога лежал кусок рваной мешковины, о который вытирали ноги. На кровати в изголовье лежали две фуфайки, вывернутые наизнанку, которые служили вместо подушек. Правда, в углу комнаты стоял небольшой дощатый сундук. Он был старенький, но в то время Маше он казался предметом роскоши. Бабушка очень редко его открывала. Маша знала, что там лежало: пара чистых простынок, бабушкино зимнее, подбитое ватой пальто (когда Маша болела, ее им укрывали). На самом дне лежал бабушкин теплый платок, в котором она ходила зимой. Платок уже был поношенный, старенький, но – единственный. Все эти вещи были сверху закрыты скатеркой.

Бабушка не так давно во время голодного года переехала из города в деревню и купила этот дом. А так как денег у нее не хватало, то и пришлось распродать большинство вещей.

У Маши тоскливо сжалось сердце. Ее коварный план потускнел и как-то расплылся. Вот он совсем исчез, и вместо него засверкало золотистыми блестками цвета зрелой пшеницы сердечко с голубеньким цветочком в уголке и с надписью «Маруся». Маша протянула руку за ним, но вдруг, откуда ни возьмись, их петух Петюня схватил своим клювом за уголочек сердечка и подбросил его высоко вверх. Маша возмутилась подобным хулиганством Петюни – они с ним никогда не ладили! Она взяла в руки веник и ударила им петуха. Тот звонко заорал, а в это время брошь в виде сердечка с надписью «Маруся» плавно качалась в воздухе, как будто выбирая себе хозяйку. Маша зачарованно следила за сердечком, протягивая к нему свою ладонь, но в это время петушиный ор достиг немыслимой громкости, и девочка… проснулась. Было утро, за окном действительно пел петух.

Съев незамысловатый завтрак, бабушка с Машей пошли, как всегда, в огород полоть грядки. Солнце поднялось и стало припекать не на шутку.

– Ты, Машенька, сходи в дом да повяжи платок на голову, а то напечет солнце. И принеси водички, что-то жарко становится, – сказала бабушка.

Девочка направилась к дому по тропинке вдоль огорода. Она чувствовала, что старьевщик уже приехал. Это было понятно по детскому гомону в конце улицы, где обычно останавливался Мошко.

Войдя в дом, девочка замерла, так как не могла вспомнить, зачем пришла. Перед глазами у нее повторялся ночной сон.

Брошка с именем «Маруся» плыла медленно в воздухе, как будто ждала, чтобы девочка подставила ей свою ладонь. И тут Маша решилась! Она бесстрашно подошла к сундуку, откинула крышку и решительно погрузила руку вглубь. Вытащила бабушкин платок, который лежал на самом дне, и свернула его в узел. Потом, подумав, отодрала от кухонной тряпки большой лоскут и завернула в него платок. Получился точно такой узелок, который можно было нести Мошку.

И Маша побежала. Она не помнила, сколько бежала. И вот она у заветной цели! Она никого и ничего не замечала вокруг. Ей казалось, что перед нею все расступились (возможно, так и было). Дрожащей рукой она протянула старику узелок и прерывающимся голосом произнесла:

– Мне дайте «Марусю».

Потом добавила:

– Брошку.

Мошко взял в руки узелок и, не развязывая его, спросил:

– А тебе, девочка, мама таки разрешила менять это, – он потряс узелком в воздухе, – на брошку?

У Маши потемнело в глазах. Вот и все, подумала она, и брошки не будет, и бабушка накажет.

Но в это время кто-то из толпы то ли с пренебрежением, то ли правды ради произнес:

– А у нее и вовсе нету матери.

Мошко вступил в диалог:

– У такой маленькой девочки должна быть мама. Правда-таки, Броня? – обратился он к своей лошади, собираясь уезжать.

Маше показалось, что блеснул лучик надежды.

– У меня нету матери. Правда! – звенящим от волнения голосом проговорила она и еще раз попросила: – Дайте мне «Марусю», пожалуйста!

Мошко бросил узелок в общую кучу и начал рыться в своей святая святых – холщовой торбе. Порывшись, он произнес:

– Нету брошки с таким именем. Оно слишком длинное и не помещается-таки на сердце. Ага! Вот, нашел! Бери, девочка. Вот тебе брошка с именем «Маня». Это одно и то же.

И положил на Машину ладонь сердечко. Девочка изумленно смотрела на брошку. Та была точно такой, как Маша себе представляла. А еще она полностью повторяла ее сон. Имя было написано немножко по-другому. Но ведь Мошко сказал, что оно обозначает «Маруся». Да и бабушка ее иногда называла Маней. При воспоминании о бабушке Машина радость потускнела. Лишь ощущение в руке сердечка солнечного цвета придало девочке силы, и она отвернулась от повозки, чтобы идти домой.

Маша совсем не знала, что скажет бабушке, но ей казалось, что, стоит раскрыть ладошку и показать такую восхитительную вещь, и бабушка все поймет. Девочка, опустив голову, направилась домой.

Через несколько шагов ее обхватили чьи-то руки. Это были бабушкины руки. От страха Маша зажмурила глаза, сжалась в комок, ожидая самого худшего. Но старая Алена, прижав ее к себе, наклонилась и просящим голосом сказала:

– Дочка, мне же не в чем зимой выйти на улицу без этого платка. Мы тебе осенью брошку купим, когда урожай с огорода уберем. А сейчас отдадим ее обратно Мошку! Пойди поищи в повозке наш узелок, пока он не уехал.

Пальцы на руке с брошкой никак не разжимались. Пришлось Маше второй рукой их разжать. Бабушка взяла с ладошки девочки брошку и, отдавая ее старьевщику, сказала:

– Вот, возьмите! Нам не нужна брошка! А узелок наш отдайте обратно!

Maшa, как в полусне, нашла знакомый узелок и передала его бабушке. Мошко, держа в руке брошку, сказал:

– Видишь, девочка, как нехорошо обманывать старших. Ты же говорила, что у тебя мамы нету!

С этими словами он принялся прятать сердечко в торбу. Бабушка, с зажатым под мышкой узелком, услышав реплику старьевщика, возразила:

– Она не обманывала! Я ей не мама, а двоюродная бабушка.

Сказав это, она пошла по направлению к дому. Около повозки никого, кроме Маши, не осталось. Мошко собирался уезжать. Девочка стояла в пяти шагах от телеги. Она не билась в истерике, как другие дети, не получившие игрушку. Она всего лишь ждала, чтобы прояснилось, поскольку ей казалось, что вокруг все потемнело.

Из ее глаз лились слезы, но Маша их даже не вытирала – они были как бы сами по себе. Девочка поняла, что брошки у нее не будет. Потому что она не хочет ту, которую бабушка намерена купить осенью. Она ее никогда не полюбит так, как полюбила «Маню»! После принятого решения Маша пришла в себя и намерилась идти домой, но ее заинтересовал диалог между Мошком и его кобылой:

– А я тебе, Броня, говорю, что нельзя быть такой скупой! Какой нам гешефт от этой одной брошки? Приедем сейчас в Елисеевку, а там ни одной Мани нету! И зачем мы эту брошку будем держать в своей торбе, чтоб она занимала место? Мы отдадим-таки ее этой девочке!

С этими словами Мошко повернулся к Маше:

– Забери, девочка, свою брошку! Да побыстрее, нам с Бронькой еще на водопой заезжать!

Маша подошла к старику, машинально протянула ладошку, и там опять, как во сне, появилось заветное сердечко с именем «Маня». Пока девочка раздумывала, верить или не верить счастью, повозка уехала. И тут Маша встрепенулась, ее личико стало пунцовым.

Ведь бабушка учила ее, что людей всегда надо благодарить!

Повозка еще была видна в самом конце улицы. Маша побежала вслед за ней, протянув вперед руку, в которой было зажато сердечко, и крикнула что было силы:

– Эй, дядя Мошко! Спаси-и-бо!

Что было, что будет

В районном центре, около базара, жила гадалка. По слухам, старушка угадывала всю правду. Плату за это брала умеренную – один рубль или десяток яиц. Ее клиенты приезжали из окрестных сел. Узнать судьбу хотелось всем, и поэтому в базарные дни к гадалке выстраивалась длинная очередь из женщин.

Настя продала на базаре три десятка яиц, старую курицу – она уже не неслась – и решила зайти к гадалке. Но не для того, чтобы узнать судьбу. В подобную ерунду она не верила и считала старуху шарлатанкой. Да и судьба ее, слава богу, была при ней – муж и два взрослых сына. Насте был нужен приработок, а она чувствовала, что сможет не хуже этой старушки морочить бабам головы. В селе, где она жила, ее звали Настя-цыганка. Ее семью – мужа Максима и сыновей – считали почему-то цыганами. Причина была в ее муже. Максим давным-давно, мальчиком лет четырех, оказался в селе то ли забытым родственниками, то ли брошенным. Добиться от ребенка каких-либо сведений было невозможно. Да, он был похож на цыганенка. Курчавые черные волосы, смуглая кожа. Только глаза синие, что сбивало сельчан с панталыку. Прозвище Цыган укоренилось навсегда. Рос мальчик в чужой многодетной семье и был там за работника. Повзрослев, стал спокойным, рассудительным парнем, что не сочеталось с горячим цыганским нравом.

Интересную версию высказала в свое время баба Паша. Ее считали знатоком цыганского вопроса: ее хата на краю села оказывалась каждую весну и лето по соседству с цыганским табором. О цыганских обычаях она знала больше, чем кто-либо. Поведала баба Паша следующее.

В некоторых цыганских родах бытовало правило: если у цыганки рождалась двойня, то признавался ребенок, первым увидевший свет. Остальные же (сколько бы их ни было), по преданию, считались проклятием для всего рода. Опытные повитухи обычно знали свое дело, и за определенную мзду на свет рождался только один, первый ребенок. Но случались ситуации, когда рождались все созданные природой младенцы. Тогда мать, чье сердце не позволяло выбросить дите, прятала его, сколько могла. Когда ребенок подрастал, выдавала его за подкидыша и оставляла в каком-нибудь селе, выбирая двор побогаче, даруя ребенку жизнь.

Что касается Максима, баба Паша уверена, что он был вторым, увидевшим свет, а может, и третьим, – все в жизни бывает. Тот табор больше не приходил в село. Через некоторое время стали появляться другие цыгане.

Все давно об этом забыли. Самой бабе Паше уже восемьдесят лет. Ее покосившаяся хата стоит на краю села, но цыгане уже много лет как не появлялись.

Максим привез жену Настю из дальнего поселка, вызвав недовольство женской половины села. Молодая жена была под стать мужу – смуглая, чернявая и, как донесли вездесущие кумушки, без роду-племени. Но за себя и близких постоять умела, язык был что твоя бритва!

Настя стояла в очереди к гадалке, радуясь, что нету вокруг знакомых. Вышедшая из заветной двери молодуха с раскрасневшимся лицом сообщила, что яйца больше гадалка не принимает:

– Готовьте деньги, по рублю! Яйца некуда класть – две корзины полные.

Настя зажала в руке приготовленный рубль и мысленно представила, как в ее дом потечет прибыль: яйца и деньги. Нет, в ее доме недостатка не было. Максим – работящий мужик, сызмальства привык трудиться. Но если в семье два сына, значит, надо строить второй дом. Две невестки вместе не уживутся. Конечно, если старший, Андрей, женится на Люське Ступаковой, будет полегче. Люська одна у отца и матери, а богатства хватило бы на троих невест. Они гуляют – Сережка, младший, поведал Насте по секрету. Но дополнительный заработок Насте ой как бы пригодился! Она сегодня присмотрится, как гадалка встречает клиентов, что говорит, поучится. Так уж и быть, отдаст за это рубль!

* * *

Покидая гадалку, Настя презрительно ухмылялась и думала про себя:

– Я получше буду гадать! Ко мне перейдут все ее клиентки!

Выйдя из автобуса – он курсировал в базарные дни между районным центром и селом, – Настя поспешила домой. Мысли крутились вокруг новой деятельности. Она решила: надо заявить о себе как о гадалке. Мужу и сыновьям знать об этом не обязательно. Подходя к дому, Настя встретила девушек – Стаську и Павлинку. Перед будущими свекровями заискивали все девицы на селе. С Настей же особенно – у нее два сына. Девушки остановились и слаженно, в унисон произнесли:

– Здравствуйте, тетя Настуня!

А простоватая Павлинка бесхитростно спросила:

– А что ваш Андрей сейчас делает?

Лицо Стаськи зарделось, и она цыкнула на Павлинку, потянув ее за рукав. Настя, проигнорировав вопрос, снисходительно ответила на приветствие, а про себя ухмыльнулась и пробормотала:

– А ведь тоже на что-то надеются!

На «рынке невест» эти девицы не котировались. Павлинка – нескладная девка-перестарок, да к тому же глуповата. Стаська служила именем нарицательным – если какой мамаше хотелось припугнуть дочку, она говорила:

– Будешь ты у меня на танцы ходить в таком платье, как у Стаськи!

Стаська, миловидная, хрупкая девушка маленького роста, была сиротой. Жила с дальней родственницей бабой Клавой в покосившейся старой хате, давно ожидавшей ремонта. Бабе Клаве было за семьдесят, к тому же она любила выпить.

Все это пронеслось в голове Насти. Она хотела открыть калитку – зайти во двор, но вдруг неожиданно для себя произнесла:

– Заходите, девчата! Я хочу вам что-то сказать. Особенно тебе, Стасю!

Про себя же подумала: «Надо же когда-нибудь начинать – это будут мои первые клиентки!»

От такой неожиданной милости девицы даже испугались и ошалело посмотрели друг на друга. Настя открыла калитку, посторонилась и решительно подтолкнула Стаську и Павлинку во двор. А зайдя в хату, усадила их за стол. Порывшись в картонной коробке из-под обуви – в ней хранила всякую всячину, – достала колоду потрепанных карт (ими Андрей и Сережа играли, когда были маленькими). О картах давно забыли, и ими никто не пользовался.

Настя села за стол напротив девушек, подвинула к ним вазочку с конфетами, приглашая угощаться, и, протянув к Стаське ладонь с колодой карт, сказала:

– Сними часть!

Стаська опасливо, одним пальцем сдвинула карты, сразу же отдернув руку, будто обожглась, и непонимающе уставилась на Настю. Павлинка пребывала в недоумении: это не помешало ей засунуть в рот конфету.

Настя, как заправская ворожея, высветила нижнюю карту, вокруг нее стала выкладывать остальные. Выдержав многозначительную паузу, гадалка (теперь будем называть ее так) поведала:

– Что было – не буду говорить, ты и сама знаешь. А вот что будет – скажу. Червонный валет имеет к тебе интерес. Да еще какой! Потому как здесь рядом и сваты – король бубновый и валет, вот видишь? Десятка и восьмерка бубновые – это свадьба. Так что готовься, девонька, замуж скоро пойдешь!

Стаська переводила испуганный взгляд с карт на Настю. Павлинка хотела о чем-то спросить, но, услышав про свадьбу, так и застыла с открытым ртом. Свежеиспеченная невеста Стаська, придя в себя, осмелилась спросить:

– Тетя Настуня, вы что, умеете гадать? А я и не знала…

– Да, – оживилась Павлинка, – мы и не знали, что вы умеете гадать!

Настя, с важным видом поджав губы, ответила:

– А кому же тогда и уметь, как не мне? Не была бы я Настя-цыганка! Так что кто хочет узнать судьбу – пусть приходит ко мне. Так всем и скажите. Плата такая же, как и в районе, – десяток яиц или рубль.

После паузы гадалка рассудительно добавила:

– Можно, конечно, кусок сала… С тебя, Стасю, как с первой клиентки, сегодня ничего не возьму. А теперь уходите, мне надо свиней кормить!

С пылающими щеками Стаська и сочувствующая ей Павлинка вышли из дома и, забыв, что шли в магазин, направились в обратную сторону. Настя была уверена, что уже к вечеру полсела будет знать, что она гадает. Павлинка постарается, ее хлебом не корми – дай поболтать.

Женщина занялась домашними делами, напевая вполголоса – настроение у нее заметно улучшилось. Она была уверена: дело у нее пойдет отлично! Надо говорить всем о том, что они хотели бы услышать, то, что им приятно. Понимала Настя и то, что сегодня со Стаськой она хватила лишку, угораздило такое нагадать!

У девицы и парня-то никогда не было. Откуда ему взяться? На танцы в клуб Стаська не ходит – нечего надеть. Мог бы многодетный вдовец позариться, взять за работницу. Но какая работница из тонкой, как хворостинка, от недоедания Стаськи? Да и вдовца не было.

Ну ничего, зато девица будет жить в ожидании, все радость! Настя, услышав громкий разговор, выглянула в окно. Старший Андрей пришел с работы и стоял около калитки, разговаривая со Степкой-гвардейчиком.

Степку в селе могли бы называть Божьим человеком, не будь у него слабости к выпивке. В двадцать пять лет его умственные способности приближались к уровню семилетнего ребенка. Родителей он лишился в детстве, вырастила его родная бабка Марта – она искренне его жалела. Был он безобидным, добродушным созданием. Приставку «гвардейчик» к своему имени Степка вытребовал сам.

Несколько лет назад, когда был объявлен очередной призыв ребят в армию, наряду со всеми повестку прислали и Степке. В военкомат его повезла старая Марта. Как уладили вопрос, никто не знает. Распространились слухи, что в военкомате после этого случая ходило много анекдотов и кого-то уволили. Новобранец Степка вернулся с бабкой к вечеру домой. На следующее утро он прицепил себе на грудь пышный шелковый бант красного цвета, завязанный из ленты бабы-Мартиного приданого, и гордо пошел по улице. Встречным говорил, что его зачислили в гвардейский полк и называть его теперь следует «гвардеец». «Гвардейчик» выговаривалось легче, стал Степка гвардейчиком.

Его навязчивой идеей было сватовство. Предварительно попросив бабку Марту перевязать заново его гвардейский бант и закрыть Пиратку в сарай (пес – помеха в деликатном деле), Степка торжественно шагал в центр села, подходил к парням, сообщая: сегодня он сватается, а их приглашает в свидетели. К этому давно все привыкли и не обращали внимания, Степку угощали рюмкой-второй. Пьяненкий, он сваливался, где стоял. Всякий раз его сватовство на этом и заканчивалось.

Тогда за ним прибегал по следу пес Пиратка – природа вложила ему в голову часть Степкиного разумения. Пес занимал оборонительную позицию, никого не подпуская к хозяину, и заливался лаем до тех пор, пока на его голос не приходила старая Марта.

* * *

Настя заканчивала домашние дела: из печи вытащила пышные хлеба – успела спечь (завтра суббота – выходной день). Хлеб удался на славу, с таким не стыдно и свататься идти, мелькнуло в голове у женщины. Старший сын Андрей (он приходил с работы первым) зашел в дом, рассказывая матери об очередном Степкином сватовстве. Настя, чтобы поддержать разговор, машинально ответила, думая о своем:

– Так он же ни к какой девушке не подойдет, только языком мелет.

На следующий день Настя, управившись по хозяйству, пошла в магазин – он находился в центре села. Ее мысли вертелись вокруг вчерашнего гадания – оно, если честно признаться, не давало Насте покоя. Подходя к магазину, Настя увидела Степку-гвардейчика на удивление трезвым. Рядом сидел Пиратка. Пес не терпел пьяниц и злобно рычал на всех, кто подходил к Степке с рюмкой. Насте на ум пришла летучая фраза, гуляющая по селу. О девушке, которой не светило выйти замуж, говорили: «Да ее разве что Степка-гвардейчик посватает!»

Настя решительно подошла к Степке, Пиратка не возражал, благодушно виляя хвостом, и начала издали:

– Как дела, Степан?

Степка встрепенулся, взял под козырек и громко ответил:

– Я – гвардеец!

Хотел было дальше что-то рассказывать, но Настя оборвала:

– Да знаю я, знаю, что ты – гвардеец! Там девушка тебя ждет, влюбилась в тебя, а ты здесь баклуши бьешь! Знаешь Стаську бабы Клавы? Беги к ней быстрее, сватайся – она уже заждалась! Помнишь, где их хата стоит?

Степка усиленно закивал головой, Настя опасливо оглянулась, не слышит ли кто их разговора, и отошла от парня. Степка, придерживая рукой бант, стремглав бросился по дороге так, что Пиратка от неожиданности залаял и устремился за хозяином.

Возвращалась Настя домой довольная. То, что Степка побежал к Стаське, она не сомневалась. Похвалила себя за находчивость.

Стаська все это время находилась в лихорадочном состоянии. Она не верила гаданию. Но гадалка затронула мучительные для девушки струны. До сих пор Стаська запрещала себе об этом думать. Но сейчас пришлось признаться себе: она любила Андрея-цыгана. Любила молча, безнадежно. Как и когда это случилось – она не знала. Ей казалось, что она любит его всю жизнь. Об этом догадывалась Павлинка.

Стаська всю ночь не спала, поднялась ни свет ни заря и уже к полудню напекла хлеба. Баба Клава, проснувшись, стала ворчать. С прошлой недели хлеб еще не закончился, тот надо доедать, никакой муки не хватит! Увидев румяные караваи, баба Клава смягчилась, сказав:

– Да ладно уж, дай-ка мне кусочек свеженького… Умеешь ты, Тася, хлебушек печь, слава богу!

Стаська разрезала каравай пополам, из середины вырезала кусок помягче и подала бабе Клаве. Во дворе послышался собачий лай и громкий мужской голос. Стаська открыла входную дверь и, не выходя за порог, увидела Степку-гвардейчика.

Она всегда жалела парня и старалась быть с ним приветливой. Вот и сейчас Стаська, несмотря на встревоженное настроение, тепло спросила:

– Тебе что-то надо, Степа? Хочешь, дам тебе свеженького хлебушка?

Степка, дико вращая глазами, что ему было несвойственно, взял под козырек и отрапортовал:

– Сватать тебя пришел! Вот только сейчас Пиратку прогоню и пойду к тебе в хату поговорить с бабцей Клавой. У бабци Клавы есть товар, а я – купец, гвардеец!

Стаська оторопела, ничего не понимая из бредовых речей Степки. В это время подошла баба Клава. К этому моменту она успела поправить здоровье одной рюмочкой. Этого было маловато, и настроение бабы Клавы было паршивое. Она слышала, что говорил Степка, и, в отличие от Стаськи, все поняла. Разгневалась баба Клава ужасно!

– Вот еще придурка у нас во дворе не хватало! А ну прочь отсюда! И чтобы духу твоего здесь не было!!

Пес Пиратка – он до сих пор сидел в сторонке, усердно выкусывая блох, – вскочил и зашелся заливистым лаем. Степка бормотал что-то невразумительное. Он почему-то снял с груди свой бант и совал его Стаське. Стаська, еще надеясь спасти ситуацию, пыталась успокоить бабу Клаву. Но та в гневе была грозной. В руках у нее оказался увесистый веник, и она, подняв его тяжелым концом вверх и оттеснив Стаську с порога, пошла на Степку. Тот в панике развернулся и побежал, за ним устремился пес. Возмущение бабы Клавы обрушилось на Стаську:

– А ты, простофиля, уши развесила и слушаешь! С самого начала надо было гнать этого остолопа!

– Бабцю, не гневайтесь, он ведь больной человек! – пыталась уговорить старуху Стаська.

Баба Клава не поддавалась на уговоры и негодующе продолжала:

– Этот слабоумный опозорил наш двор! Добро б приличный жених пришел. А так получилось, как раньше в старину – дегтем ворота вымазали!

– Бабцю, а что после этого было? – испуганно спросила Стаська.

– А тогда эта девушка уже не могла выйти замуж – никто ее не сватал! – уже благодушнее ответила баба Клава, потому как вспомнила, что в дальнем углу в тумбочке стояла бутылка: из нее еще можно нацедить рюмку. Стаська, чтоб что-то ответить бабе Клаве, сказала:

– Я замуж все равно не пойду, так что это не имеет никакого значения.

Баба Клава, уходя в дом, ворчливо ответила:

– Все девушки так говорят. А сами аж пищат – так замуж хотят!

Стаська усмехнулась на слово «пищат». Конечно, она хочет выйти замуж, только за одного, который каждый вечер идет мимо ее, Стаськиной, хаты на свидание с Люськой Ступаковой. Иногда со Стаськой здоровается. А вот и сейчас идет. Сегодня раньше обычного – выходной.

У Стаськи было одно платье, в котором она могла показаться на люди. Обычно, когда Андрей шел мимо ее хаты на свидание, она всегда это платье надевала, вдруг он не только поздоровается, но и остановится… Сейчас она была в старой юбке, в которой управлялась около печи. А переодеться уже не успеет! Стаська опустилась на скамейку около куста жасмина – отсюда она всегда смотрела на Андрея до тех пор, пока дорога не поворачивала в сторону. И вдруг ей стало так горько, что она начала громко всхлипывать. Слезы крупными каплями стекали по щекам на старенькую блузку. Из носа тоже потекло, и Стаське пришлось громко высморкаться в подол юбки. Ей было обидно, что к ним пришел дурачок Степка и она не успела переодеться в единственное платье, а тот человек, для кого она переодевалась в это платье, идет к Люське Ступаковой. В конце концов ее нос распух и стал, как свекла, красным от слез. Стаська еще раз трубно высморкалась, найдя сухое местечко в подоле, подняла глаза… перед ней стоял Андрей-цыган.

Первым стремлением Стаськи было убежать, памятуя, в каком она виде, но потом, вздохнув, решила, что теперь уже все равно, и невпопад глухим голосом сказала:

– Здравствуйте!

Андрей с любопытством глядел на девушку, осознав неловкость ситуации, решил объясниться:

– Здесь такой гвалт стоял! И почему-то Степка-гвардейчик прогарцевал галопом по дороге… Я подумал, надо кому-то помочь. А ты почему плачешь, Стасю?

Стаська подняла на него глаза. Она уже не плакала, а думала, как бы так подняться, чтобы Андрей не увидел мятый подол ее юбки, в который она сморкалась. Услышав разговор, вышла воинственно настроенная баба Клава, думая, что вернулся Степка-гвардейчик. Увидев Андрея, старуха расплылась в улыбке:

– А вот такому гостю мы рады! Жалко, нету рюмочки поднести!

Стаська, пользуясь моментом, живо поднялась и бочком шмыгнула в дом, где переоделась и причесала волосы, а затем вернулась обратно. Баба Клава изливала жалобы, радуясь благодарному слушателю:

– Мы бедно живем. Моя Таська – сирота. На птицеферме, где она выхаживает маленьких цыплят, платять мало. А я уже старая – хто хочет, тот и обидит… Но зато какого хлеба моя Тася сегодня напекла! Хозяйским дочкам такого никогда не спечь!

В это время подошла Стаська. Ее щеки покраснели от стыда – она слышала весь разговор. Зачем бабця так унижается перед этим задавакой? Кто он для них? Пусть идет к своей крале, уже и так задержался! Баба Клава продолжала:

– Скажу тебе, сынок, по секрету: Тася думала, что сегодня придет жених свататься… Кто-то ей такое нагадал. Мне Павлинка шепнула. Она поэтому и хлеба напекла. А вместо жениха дурачок пришел! Вот она, бедная, и плачет.

Стаська решительно обняла бабу Клаву за плечи, стараясь направить ее к двери, одновременно говоря Андрею:

– Не слушайте вы бабцю. Никто нас не обижает!

Потом после паузы с горечью добавила:

– Кому мы нужны?

Вот эту ее фразу «Кому мы нужны?» Андрей будет помнить всю жизнь. Из-за этих слов, сказанных с такой безысходностью, он вдруг осознал, что Стаська нужна ему, Андрею. Годы спустя он не мог понять, почему так случилось.

А тогда Стаська, извиняясь, деликатно напомнила, что ему пора идти, а за сочувствие, конечно, спасибо!

Андрей не спеша достал сигареты, закурил, сел на скамейку, где до того сидела Стаська, и спокойно ответил:

– А я никуда не спешу, сегодня же выходной день.

В это время вышла баба Клава и, держа в руке полуслепого цыпленка, неизвестно к кому обратилась:

– Вот это все наше богатство. Заведующая птицефермой списывает искалеченных цыплят в отход, а моя Таська их подбирает да домой приносит, а потом кормит с пипетки, выхаживает.

И уже обращаясь к Стаське, продолжила:

– Делай ему что-нибудь, он пищит – мочи нет, наверное, замерз!

Стаська обеспокоенно взяла цыпленка на ладонь, поднесла к губам и стала на него дышать, забыв обо всем, кроме этого заваливающегося на бок цыпленка. Андрей глядел на Стаську во все глаза. Потом вдруг представил практичную Люську Ступакову с цыпленком в руке. Ему стало смешно, и он, не выдержав, хохотнул. Стаська вздрогнула, приняв смех Андрея за издевательство, и дрожащим от обиды голосом выговорила:

– Нечего насмехаться! Идите себе, куда шли!

Андрей опешил, если не сказать – запаниковал. Ему не хотелось уходить, а как успокоить Стаську – не знал, и он, как в омут головой, выдал:

– А я к тебе шел! Бабця мне сказала, что ты жениха ждала. Вот я и пришел!

Андрей чувствовал, что его несет в опасную сторону, но остановиться не мог. А потом на него нашло какое-то разухабистое настроение, и он продолжал:

– Хлеб я не взял, но возьми вот это!

И он протянул Стаське маленький прозрачный пакетик, в котором сверкало колечко с голубоватым камешком. Вспомнив, что кольцо куплено для Люськи – она отличалась дородностью, – быстро вышел из положения, объяснив:

– Если будет велико – заменим, я же не знал размера.

Стаська шарахнулась от протянутой руки Андрея, но взгляд оторвать от колечка не могла. Ничего красивее она до сих пор не видела! В дверях появилась баба Клава. Не скрывая, что все слышала, деловито ответила Андрею: с большой вещи маленькую сделать можно всегда. Проворно взяв из руки Андрея пакетик с колечком, ушла в дом. Сразу же вернулась, как будто все было подготовлено, неся на полотенце румяный каравай, присыпанный сверху щепоткой соли. Баба Клава торжественно, на вытянутых руках, с поклоном поднесла Андрею хлеб со словами:

– Возьми, сынку, хлеб-соль! Потом, как договоримся – так вас и благословлю!

От стремительности действа Андрей опешил, машинально подхватив руками каравай. Стаська же так и пребывала в неподвижности. Потом очнулась и голосом, взывающим к разуму, выговорила:

– Бабцю, опомнитесь! Над нами насмехаются!

В это время Андрей пришел в себя и поцеловал хлеб, как того требовал обычай. Сунул каравай за полу пиджака, придерживая одной рукой, второй взял руку бабы Клавы и с низким поклоном также поцеловал:

– Спасибо, бабцю, за хлеб-соль и за Стасю! Приду с родителями, и будем советоваться, когда лучше сыграть свадьбу.

Потом развернулся и поспешно ушел со двора. В голове путалось, он никак не мог сообразить, что же он наделал? Замедлив шаги, стал думать. Мать его давно пилит, чтобы он женился на Люське Ступаковой. Такую богатую невесту могут увести из-под носа. Но вот уже полгода как не уводят, а Люська стала считать Андрея собственностью. Вынужден был купить с получки колечко. Давно она шпыняет, мол, Андрей скупой и не делает ей подарки. Не понимает он в подарках ничего, лучше дать деньги, пусть сама покупает!

Он вдруг вспомнил, как Стаська смотрела на колечко… Ему не жалко, пусть девка порадуется! К дому Андрей подошел, никакого решения так и не приняв. Про себя же подумал: свадьба с Люськой откладывается, и это почему-то привело его в хорошее настроение.

Андрей зашел в дом, молча положил хлеб на стол и стал раздеваться. Настя занималась домашними делами. Она случайно посмотрела на стол и, увидев каравай хлеба, удивленно воскликнула:

– А откуда чужой хлеб у нас в доме? Да пригожий какой!

Она вопросительно посмотрела на Андрея. Тот ничего не ответил, но лицо его было каким-то странным: то ли растерянным, то ли озабоченным. Настю словно током пронзило – наконец-то!

– Сынок, слава богу, ты посватался! А какой славный хлеб Люська печет, не хуже моего!

Настя на радостях позвала Максима. Тот зашел, улыбаясь, кивнул Андрею.

– Смотри, отец, какой теперь хлеб будет печь наша невестка! Молодец Люся!

Андрей, ерзая на стуле, в конце концов кисло промолвил:

– Мама, погодите – этот хлеб пекла не Люська!

– Ничего, – не растерялась Настя, – значит, мать, Ступачиха пекла, так и Люсю научит!

Настя трогала хлеб руками, принюхивалась, кусочек отщипнула, положив себе в рот. Пожевав хлеб, причмокнув от удовольствия, проглотить не успела – Андрей брякнул:

– Этот хлеб бабы-Клавина Стаська пекла!

Хорошо Настя не глотала в это время! С закрытым ртом она, не издав ни звука, опустилась на стул – он стоял рядом. Максима тоже поразило то, что сказал Андрей. Но больше его беспокоило безмолвие Насти. Она уставилась в одну точку и так и сидела.

Видя непонятное, а от этого еще более тревожное состояние матери, Андрей струхнул. Но решил, что уж коли так получилось, значит, на Люське он не женится, что уже хорошо! Люське он слова не давал. Почему-то все, кроме него, и Люська в том числе, решили, что он должен на ней жениться! Не нравилась она ему. И чем больше узнавал ее, тем больше не нравилась! А слово он дал сегодня Стаське, вернее – бабе Клаве. Вон и хлеб с солью принес. Слово надо держать, он – мужчина… Ему вдруг вспомнилась Стаська с цыпленком в руке, и на его лице появилась неожиданная улыбка. Потешная девка. Какими глазами на колечко смотрела, хотя, признаться, оно дешевое. Хорошо, что колечко не попало Люське, та бы сразу определила его цену и пилила бы его…

Мысли Андрея поплыли дальше. Надо к свадьбе (как будто дело уже решенное!) Стаське те часики, которые видел в магазине, купить. Уж больно красивые, правда, дорогие. Но зато интересно будет смотреть на ее лицо, когда она их получит! Так думал Андрей, забыв, в каком состоянии находилась мать.

Настя все еще продолжала сидеть, но уже пришла в себя. Не думая, она отрезала порядочный ломоть от Стаськиного каравая и, откусывая большие куски, с остервенением их пережевывала. Ее мысли крутились вокруг выходки Андрея. Она даже поругать его не могла, считая, что это ее там, в небесах, наказали то ли за насмешку над Стаськой, то ли за своевольное решение стать в одночасье гадалкой.

Было еще одно объяснение: она – самая даровитая ворожея, сегодня нагадала, завтра сбылось! На этом она и остановится, потому как сама в это поверила.

Настя поднялась, налила в чашки молока (к тому времени подошел и Сережка), все сели за стол. Максим и Андрей опасливо посматривали на Настю, Сережка, еще ничего не зная, подшучивал, как всегда, над старшим, а точнее, над его пышнотелой невестой Люськой, но, почувствовав напряжение, замолчал, посматривая на всех с недоумением. Настя, допив молоко, будничным тоном обращаясь к Андрею, сказала:

– Завтра пойдешь к молодой с хлебом.

Сережка удивленно воскликнул:

– А что за дела такие? Почему же тогда сегодня Люська была такая злющая, спрашивала меня, где Андрей?!

Он хотел дальше продолжать, но Настя его остановила:

– Наш Андрей женится на бабы-Клавиной Стаське!

Сережка удивленно воскликнул: «О-о-о!», так и застыв с открытым ртом.

Андрей, еще не веря, что обошлось малой кровью, виновато напомнил матери:

– Мама, у бабы Клавы не на что играть свадьбу!

– Большую новость ты мне сказал! Кто бы сомневался! Завтра к нам приходит колий – поросенка колоть. Как раз к свадьбе будет. Всем хватит.

В Стаськином доме были не менее жаркие разговоры. Хотя баба Клава пребывала в благодушном состоянии, предвкушая (в чем она не сомневалась) приятные события. Она уговаривала раскрасневшуюся Стаську примерить колечко, та отмахивалась и пыталась уговорить бабцю не верить ни одному слову насмешника. Всем известно: у него есть невеста – Люська. На Стаськины доводы у бабы Клавы был ответ:

– Деликатный хлопец. Мне даже руку поцеловал и за тебя, Тася, благодарил. Если бы не хотел жениться, зачем бы благодарил?

Так ни до чего и не договорившись, Стаська и баба Клава легли спать. Услышав размеренное похрапывание бабы Клавы, Стаська тихонько поднялась, взяла со стола колечко и, воровато оглянувшись, надела его на средний палец. Оно было великовато, но она крепко зажала палец и, отставив руку, восхищенно смотрела, как переливается на свету камешек… Вздохнув, сняла колечко и положила на стол.

На второй день к вечеру в Стаськином доме все блестело. Двух хромоногих цыплят вынесли в сарай. В прихожей стоял в оловянном кувшине (когда-то в нем хранили молоко) огромный, из разных цветов букет.

Баба Клава в новом платке и пестром фартуке сидела у окна, наблюдая за прохожими. Для нее это было единственным развлечением. Стаська в своем парадном платье сидела, как всегда, на скамеечке, спрятанной под кустом. В просвете между листьями просматривалась дорога, откуда всегда шел Андрей к Люське. Сегодня воскресенье, наверное, тоже пойдет. Стаську начинало поколачивать, хотя на улице стоял август месяц. А вот он и показался!

Уговаривая бабу Клаву не верить этому зубоскалу, Стаська, не признаваясь себе, приняла все всерьез и ждала Андрея. Даже щеколду на калитке откинула загодя. Вот Андрей поравнялся с их домом… Она, сцепив руки и затаив дыхание, будто ее могли услышать, напряглась. Сейчас он повернет к ним!

Но Андрей прошел мимо, как проходил раньше много раз… Стаська стремительно поднялась из укрытия и спешно направилась в дом. Она успеет бросить вдогонку гаду его поганое колечко!

Тем временем Андрей, положив в пластиковый пакет завернутый Настей в чистое полотенце каравай хлеба, шел к Стаське. По пути он завернул в магазин, купил бутылку красного вина и кулек пряников. Увидев на своем обычном месте Степку-гвардейчика, угостил его пряником, отметив про себя: Степка почему-то без привычного атрибута – красного банта.

По дороге к Стаськиному дому Андрей в голове прокручивал события последних суток. Осознав одно: он хоть и женится, но, слава богу, не на Люське, – мысленно утешил себя: сейчас многие разводятся, и он также в любую минуту может развестись.

Погруженный в задумчивость, Андрей по привычке, как делал это множество раз, прошел мимо Стаськиной хаты, но вовремя вспомнил и, торопливо обернувшись назад, зашел во двор бабы Клавы.

В это время Стаська выбежала из дома. В крепко зажатом до побелевших пальцев кулаке находилось злополучное колечко: она намерилась бросить его на дорогу вслед ушедшему к Ступачихе Андрею.

Но Андрей во весь дюжий рост стоял перед нею! Изумление Стаськи было велико: ей даже захотелось потрогать Андрея рукой. Парень догадался, что его забывчивость не прошла незамеченной, и попытался выкрутиться, сказав, что хотел зайти к другу Володьке, но передумал.

Стаська счастливыми глазами снизу вверх смотрела на Андрея, как на икону. Баба Клава, как всегда, оказалась рядом и пригласила дорогого гостя заходить в дом.

Позже ни Андрей, ни тем более Стаська не могли вспомнить, о чем было говорено во время этой встречи. И только баба Клава все последующие дни перед свадьбой живописала всем соседям сватовство Андрея к ее Тасе. С каждым разом ее рассказ обрастал новыми подробностями. Лишь финальная часть рассказа была неизменной: взволнованный жених, стоя на коленях, просил у бабы Клавы руки Таси.

Через несколько дней в дом невесты пришли на переговоры родители жениха – Настя с Максимом. Бабу Клаву настолько поразила авторитетность будущих родственников, что она перестала поправлять здоровье рюмочкой. Стаська пребывала в лихорадочном состоянии, так для себя и не решив, счастлива ли она. Приходила Павлинка, жалобно смотрела на Стаську, пыталась о чем-то спросить, но замолкала на полуслове, очнувшись, с удвоенным рвением помогала кормить хилых цыплят – Стаська их с завидным постоянством приносила в дом.

На деньги жениха купили платье для невесты. Оно было простеньким, без изысков, но, когда молодая его примерила, Павлинка благоговейно сложила руки и глядела на Стаську, словно на сказочное диво.

Однажды, когда Стаська и Павлинка в очередной раз разглядывали разложенное на кровати свадебное платье, в дом неожиданно зашла Люська Ступакова. Баба Клава в это время была на огороде, и помешать Ступачихе зайти в дом было некому.

Стаська, скорее изумленно, чем испуганно, глядела на Люську, а Павлинка, широко раскинув руки, закрыла собой свадебное платье. Остановившаяся у порога Люська, не обращая внимания на Павлинку, презрительно глядела на Стаську. Хотя, по разумению Люськи, глядеть было не на что. Худая Стаська под взглядом Ступаковой съежилась и напоминала мышонка, загнанного в угол сытым котом. Пренебрежительно хмыкнув, Люська развернулась и, не сказав ни слова, вышла из дома.

Она так и не поверила (даже после свадьбы), что ее Андрей может жениться на этой замухрышке, объясняя его женитьбу злой насмешкой.

Свадьбу решили сыграть в доме жениха. Гостей было немного – близких родственников у молодых не было. Стаська настояла, чтобы подружкой невесты на свадьбе стала Павлинка. Погода благоприятствовала жениху и невесте – был жаркий солнечный день. Во дворе собрались соседи. Пришел Степка-гвардейчик в сопровождении бабы Марты и пса Пиратки. Парни подходили к Степке с вопросом, куда девался его гвардейский бант. Он горделиво отвечал, что бант он подарил невесте.

Когда Андрей привел молодую жену в дом, младший Сережка взял над ней опеку, называя ее Славиком и по праву считая ровесницей. Он был всего на год моложе Стаськи – ему было восемнадцать. Настя, полагая, что несет крест за грех, старалась быть ласковой с невесткой.

Стаська наконец-то уверовала: Андрей – ее муж, и почитала всех его родных вплоть до кота Маркиза.

Однажды в магазине, куда утром зашла Настя, острые на язык кумушки ехидно спросили:

– А что, Стаська твоя еще спит, что сама в магазин идешь?

Настя, свысока всех оглядев, чеканя каждое слово, ответила:

– Мою невестку зовут Станислава! Она сегодня уже напекла хлеба полную печь и ушла на работу!

Все замолчали, стали озабоченно искать что-то в сумках, а ближайшая соседка Насти угодливо, растягивая слова, проговорила:

– Да, бабоньки! У Настуси Станислава работящая, я живу рядом – все вижу!

Андрей все реже стал думать о разводе. После работы он спешил домой. Стаська встречала его каждый раз так, будто они не виделись долгое время. Как-то Андрей, вспомнив, что колечко, подаренное Стаське до свадьбы, ей велико, хотел взять его и отдать в мастерскую. Но Стаська горячо стала его уверять: колечко ей в самый раз и не надо никакого другого, а если оно чуть велико, так она поправится, и тогда уж точно будет в самый раз! Андрей вынужден был согласиться. Лишь на второй день принес ей те часики, что приметил еще до свадьбы.

Вскоре Стаська действительно поправилась – она забеременела. О разводе Андрей не вспоминал и был бы очень удивлен, если бы кто напомнил об этом. Однажды, придя домой, вытащил из сумки красавца петуха, пустив его по комнате. На одну ногу петух хромал, но это его не портило, сразу видно: будет предводитель.

– Помнишь, Славцю, как ты его врачевала, когда я пришел к тебе свататься? А сейчас гляди, какой красавец вырос!

Стаська ворчливо открыла дверь, выгнала петуха в сени, заметив, что для этого есть сарай, а в доме держать курей негоже. А потом, не выдержав, рассмеялась и, что греха таить, кинулась Андрея обнимать.

Глядя на молодых, Настя иногда позволяла себе усомниться: был ли вообще грех с ее стороны? Вон они как милуются! Правда, Стаська пришла в дом без приданого, разве что хромого петуха баба Клава передала. Да и то Настя подозревала, что Андрей принес этого петуха, чтобы его Славця меньше скучала… Ну и бог с ним, с приданым. Андрей стал работать за троих, как узнал, что Стаська родит ребенка.

Единственное, Настя для себя твердо решила: карты она в руки больше не возьмет, с гаданием покончено раз и навсегда. Хотя и был один только раз. Удивительно, что к Насте никто больше не обращался с просьбой погадать! Оказывается, Павлинка, как это ни странно, никому не проговорилась.

Следующей весной, в срок, как и положено, Стаську отвезли в районную больницу рожать. Весь медперсонал диву давался, как такая тщедушная, почти девчушка, родила двух горластых бутузов. Удивительно, что молока у мамаши было вдоволь, хватало обоим малышам.

Описывать чувства домашних не стоит. Смешнее всех в радости был Андрей. Он взял отпуск и каждое утро, как на работу, ехал в районную больницу, становился под окном роддома, где лежала Стаська, и ждал, когда ему покажут малышей.

Отец Андрея Максим в жизни во всем полагался на жену. Но когда узнал, что стал дедом сразу двоих внуков, повел себя несколько странно. Не то чтобы он не обрадовался… Он как-то озаботился. Непререкаемым тоном, жестко, чего за ним никогда не замечалось, Максим сказал:

– Детей сразу будем крестить! Привезем Славку с детьми из роддома и священника. Я узнавал, он живет недалеко от больницы!

Настя хотела было что-то возразить, но непривычное выражение лица Максима ее остановило.

Детей благополучно покрестили. Крестной матерью была Павлинка, крестным взяли младшего брата Сережку.

Долгие годы после этой истории Стаську приглашали на все свадьбы месить тесто на каравай для молодых. По обычаю тесто должна месить самая счастливая в замужестве женщина.

Не чужие

Они тогда столкнулись буквально нос к носу, совершенно неожиданно. Он про себя чертыхнулся: «Угораздило отпустить водителя и идти пешком!» Она же в панике смотрела по сторонам – куда бы свернуть, но тропинка оказалась слишком узкой. Пришлось, глядя в сторону, поздороваться.

Ответного приветствия не прозвучало, и Валентина посмотрела на мужчину. Взгляд Филипп Петровича был прикован к ее фигуре. Судорожно натягивая полы куртки, стараясь прикрыть ими выпирающий из-под одежды живот, она попыталась протиснуться мимо него. Тот в испуге шарахнулся в сторону, оцарапавшись о ветку. С трудом обойдя мужчину, Валентина остановилась и, не скрывая горечи, заметила:

– Чего вы так испугались, Филипп Петрович? Это не инфекционно!

– Но ты ждешь ребенка?! – гневным голосом скорее подтвердил, чем спросил, он.

– Жду, как видите. Женщины, знаете ли, иногда рожают детей, – ответила Валентина, намереваясь уходить, но Филипп Петрович вдруг перешел на какой-то заискивающий, просящий тон и спросил:

– Валентина, ты того… скажи… Кто, так сказать… – Не окончив фразу, мужчина беспомощно замолчал.

Пожалев его, она прервала неловкую паузу:

– Вы хотите спросить, кто отец? Успокойтесь, Филипп Петрович, не вы!

Чуть помолчав, добавила:

– Я женщина свободная, а мужчин симпатичных вокруг много!

Хотела было продолжить в том же духе, но, увидев нескрываемое чувство облегчения на лице мужчины, замолчала. А успокоенный Филипп Петрович благодушествовал:

– Ты, Валентина, как родишь мальца, сразу же обращайся в соцобеспечение. Сейчас матерям-одиночкам хорошо платят!

– Я так и сделаю! И не волнуйтесь вы так, уж вас-то я в любом случае не побеспокою! – с ноткой презрения ответила женщина.

– Какой еще «любой случай», Валентина?! – вновь забеспокоился Филипп Петрович. – Мне уже никакие «случаи» не по возрасту! Ты же знаешь, у меня взрослые сын и дочь, которых надо обеспечить образованием и всем остальным в жизни. Татьяна, жена моя, тоже болеет, ей лишние волнения ни к чему!

– Да, да, конечно, Филипп Петрович, – бросила на ходу Валентина, – до свиданья, мне надо идти! – и направилась в свою сторону.

Ей вдруг захотелось подставить руки под холодную водяную струю и тереть, тереть их… до скрипа в ладонях.

Мужчина вдогонку бросил:

– Свиданий у нас с тобой, Валентина, не будет! Бывай здорова!

Свиданий действительно не было. Они больше не виделись.

Эта встреча в какой-то степени успокоила женщину. Для себя она окончательно расставила все точки над «i», а именно: она стала готовить себя к роли матери-одиночки. Особенно горько вспоминалась брезгливость на лице Филипп Петровича, когда Валентина протискивалась мимо него по тропинке. В такие минуты женщину охватывал гнев, и глушило его только чувство вины перед будущим ребенком… Но желание родить этого мальчика или девочку (ей все равно кого!) было таким страстным, что подавляло любые чувства. Впереди длинная жизнь, которую она будет проживать со своим маленьким человечком. Уж как-нибудь вдвоем они договорятся…

Так случилось, что она засиделась в девках. Хотя тридцать лет – возраст уже далеко не девичий. К тому же еще и работа такая – оператор в статистическом управлении. Кроме вахтера дяди Кости, которому ежедневно внуки приносили в обед еду, остальной коллектив женский. Коллеги Валентины считали ее чересчур скромной, «не от мира сего». Хотя ошибались, и если бы могли прочитать сокровенные мысли женщины, заменили бы «скромность» на гордыню. Не встретила еще Валентина ни одного мужчины, с кем бы захотела связать судьбу. И еще больше удивились бы коллеги, если бы узнали, что ждет Валентина корабль с алыми парусами, с которого сойдет ее единственный… Недочитали ей, видимо, в детстве сказок. Да и некому было, поскольку в десятилетнем возрасте осталась сиротой и воспитывала ее мамина сестра тетя Рита.

Излюбленное выражение тети Риты: «Если душа просит – соглашайся!» – настолько часто повторялось, что Валентина считала это догмой. А ее душа просила не кого-нибудь, а именно капитана корабля с алыми парусами, и Валентина согласилась, не сопротивляясь, приняв его за этого самого капитана.

Филипп Петровича она встретила на рождественском вечере – такие праздники их управление устраивало раз в году. Было приглашено все начальство поселка. Филипп Петрович Кашубин – большая «шишка», главный инженер стройтреста. На вечере он был без жены и пригласил Валентину на танец. А потом второй, третий…

После вечера водитель подвез их к дому, где жила Валентина, и был отпущен домой:

– Ты, Игорек, поезжай. Здесь недалеко, я пройдусь пешком. А утром, как всегда, к девяти!

Валентина жила одна. Много лет назад ей как молодому специалисту было выделено жилье. В то время управа поселка целую улицу застроила нарядными четырехквартирными домиками. С перспективой на будущее Валентине выделили двухкомнатную квартиру.

* * *

Встречались они тайно, на протяжении двух месяцев. И она была уверена, что это тот, с корабля, где алые паруса! Наконец-то чудо состоялось и он обратил на нее внимание. И совершенно не важно, что у них разница в возрасте двадцать с лишним лет. Главное, что она была счастливая! Счастливая настолько, что знала: долго это длиться не может.

Отношения оборвались неожиданно, и Валентина поняла сразу – навсегда. Трагедии из этого не делала. Какое-то время еще жила воспоминаниями. Когда обнаружила, что беременна, сначала озадачилась, потом запаниковала. Но ненадолго: мысли о ребенке последние годы посещали ее часто.

Подошел день ее тридцатилетия, и Валентина, всегда в сложные моменты относившаяся к себе с юмором, приняла это как подарок с небес к ее юбилею. Сразу уверилась, что родится сын. Имя заранее придумала – Егор. Она сама – Валентина Егоровна Лесницкая. Будут теперь двое Лесницких – она и Егор Филиппович. Отчество она запишет настоящее, как оно есть в действительности! Пусть это будет единственной добычей с того корабля, где алые паруса…

В отделе, где работала Валентина, коллеги, узнав о ее беременности, были шокированы. Как? Откуда? Такая скромница! И самое животрепещущее – кто отец ребенка?! Строились разные догадки, пытались установить срок, но скромница Валентина неожиданно для всех повела себя жестко.

– Нету отца! Такое, видите ли, иногда бывает! – без всякого стеснения отвечала женщина.

Сотрудницы пытались посочувствовать или хотя бы пожалеть, что ли? Но встречали молчаливый отпор. В глазах же Валентины читалось полное единодушие с судьбой: она получила наконец то, что ей причиталось! Коллегам становилось неловко, и ее в конце концов оставили в покое.

* * *

После рождения ребенка, как и ожидалось, мальчика, Валентина зарегистрировалась в соцобеспечении как мать-одиночка, убедив всех окончательно, что отцовства для ребенка устанавливать не будет.

Как любой мамаше, Валентине казалось, что ее Егорка – удивительный ребенок. Он действительно был не по возрасту серьезен, молчалив. Играть больше любил один. Уже с рождения сына Валентина видела, что Егор – копия отца, Филипп Петровича. Как будто природа хотела восполнить пробел в ее жизни, воплотив в ребенке все черты когда-то любимого мужчины.

К шести годам Егорки уже не только Валентина видела это сходство. Слухи по поселку бродили, дошли до Татьяны, жены Филипп Петровича. Но она, как закаленная жена публичного человека, шутливо отвечала, что на ее красавца мужа все бабы заглядываются, даже беременные. Вот и рожают похожих на него мальчиков. А кровных деток у Кашубиных двое – Сережа и Юленька. Со временем слухи, вызывающие ранее жгучий интерес, всем поднадоели и умолкли сами по себе. Жизнь наладилась. Валентина, как и раньше, работала в своем отделе, ребенка водила в садик.

Однажды, придя на работу, услышала рассказ сотрудницы о том, как одна молодая мамаша оставила ребенка в больнице:

– Ой, женщины! Мне сестра моя Верка говорит: отказнички сразу чувствуют, что их бросили! Все новорожденные орут, а эти бедолаги лежат спокойно, не пикнут. И только глазками по-взрослому смотрят, как будто в душу заглядывают. Верка сказала: уволится, не выдержит! Сейчас много отказников, а она нянечкой в роддоме работает.

Не имеющая к ней отношения тема взбудоражила Валентину. Ей стало казаться, что ее сын также неестественно спокоен и молчалив. Кто знает, может, он уже с рождения почувствовал, что брошен наполовину?!

После работы она зашла, как всегда, в садик. Мальчик уже был одет, ждал маму. Нянечка, сдав ребенка, поспешила домой. На щеке сына красовалась успевшая потемнеть ссадина. Подобного до сих пор не случалось.

– Ты упал? Тебе больно?! – взволнованно спросила Егора.

Мальчик, нахмурив брови так, что они вытянулись в одну линию, упрямо молчал. Валентина, обняв сына, спокойно спросила:

– Объясни, пожалуйста, что произошло? Откуда этот синяк?

– Я зацепился за камешек и упал, – скороговоркой выпалил Егорка, но, видя, что мама не верит и ждет продолжения, по-взрослому вздохнул и продолжил: – Мам, а почему Вовка говорит, что мы с тобой одиночки, потому что у нас нет папы? А где наш папа?

Пытаясь казаться спокойной, женщина ответила:

– Глупости говорит Вовка, и ты его больше не слушай. Конечно же, у тебя есть папа. Но он живет в другом месте, не с нами. Иногда так бывает, что папы живут отдельно. Когда подрастешь, мы с тобой поговорим об этом.

На какое-то время ребенок задумался, потом на его личике появилась хитрая улыбка, и он выпалил:

– Зато у Вовки фингал еще больше, чем у меня!

– А вот драться я тебе запрещаю! Обещай, что это больше не повторится! – строго сказала Валентина, а про себя облегченно подумала: «Слава богу, парень такой же, как все! Может за себя постоять». Взявшись за руки, они пошли домой.

В первый класс Валентина снарядила сына не хуже, чем остальные родители. Далось это нелегко – подрабатывала где могла. Вечерами бегала убирать кабинеты в своем же отделе. Спасибо, начальство шло ей навстречу. Егор подрастал, и Валентина готовила себя к непростому разговору с сыном на родительскую тему. Совершенно неожиданно выручила газета, выходящая в поселке. В ней печатались материалы, рассказывающие о трудовой деятельности их района. Однажды Валентина, развернув газету, даже зажмурилась: с фотографии на нее смотрел, как живой, Филипп Петрович. Придя в себя от неожиданности, она непроизвольно положила руку на газетный листок, прикрыв ладонью снимок. Перед глазами возникла картинка их первой встречи… Но потом была узкая тропинка, и он, отшатнувшийся от нее, как от прокаженной…

Дождавшись сына из школы (тот ходил в четвертый класс), Валентина посадила его рядом с собой, развернула газету и, указав на снимок, сказала:

– Егор, на этой фотографии твой отец. Филипп Петрович Кашубин…

Помолчав, продолжила:

– Он неплохой человек, но так сложилось, что с нами он жить не может.

Мальчик, смотревший расширенными от возбуждения глазами на газетный снимок, горячо воскликнул:

– Я знаю, мама! Он не может быть с нами потому, что у него своя семья. Я даже знаю, что у меня есть брат и сестра, они уже взрослые. Мне Вовка Насонов говорил. А еще он говорит, что я могу у этого Филипп Петровича каждый раз просить денег, и он будет давать, потому что богатый, и что я на него похож!

Потом, взглянув матери в лицо, тихо добавил:

– Но я не буду просить…

Услышав это, женщина похолодела. Оказывается, она живет в неведении! Взяв себя в руки, обняла мальчика, прижала к себе и спокойным голосом попросила:

– Сынок! Пообещай мне, что ты никогда не сделаешь того, о чем тебе говорил Вовка! Потом, когда подрастешь, я тебе объясню, почему этого нельзя делать.

После паузы добавила:

– Егор, ты не называй его папой, раз он с нами не живет. Даже здесь, дома. Иначе это будет нечестно. Понимаешь, я когда-то дала слово, и его надо держать.

Потом, уже занимаясь своими делами, продолжила:

– Ну, теперь ты знаешь, кто такой Филипп Петрович. Он умный человек, большим начальником работает. Я благодарна ему за то, что ты у меня есть. И мы с тобой будем жить вдвоем, как жили до сих пор. Когда вырастешь – женишься, приведешь в дом жену, тогда наша семья станет большой.

В этом месте Егорка перебил маму:

– Мама, а если она окажется злюкой, нам тогда с тобой плохо будет! Пусть эта жена лучше к Вовке Насонову идет. А нам и вдвоем хорошо!

Валентина расхохоталась, взъерошила на его головке курчавые (отцовские) волосы, от чего кудряшки стали торчать в разные стороны, и, успокоившись, сказала:

– Ладно, пока с женой погодим. Давай в постель – завтра рано вставать.

* * *

Запрет на слово «папа» вызвал в душе мальчика протест. Конечно, он не ослушается свою маму, но так хочется вслух, громко сказать «папа!». И Егор придумал себе игру. Он играл в нее, когда Валентина была на работе. В углу, на серванте, стоял огромный керамический кувшин какой-то неправильной формы, оттого смахивающий на человеческую голову. Когда-то сотрудники подарили его Валентине на день рождения. С этим кувшином у Егора установились особые отношения. Встав на табурет, ребенок надевал на верхушку кувшина свою шапку, и с того момента кувшин исполнял роль папы. Егор медленно прохаживался мимо кувшина, бессчетное количество раз произнося слово «папа»:

– Папа, можно мне пойти погулять?

Идя в обратную сторону, более сиплым голосом сам себе отвечал:

– Нет, сынок! Ты сейчас сядешь ко мне в машину, и мы с тобой поедем сначала ко мне на работу, а потом заедем по пути заберем маму.

– Ну, пап, я гулять хочу! Надоело мне с тобой, все в машине да в машине, – неумело капризничал Егор, потом не выдерживал и уже своим голосом восторженно восклицал: – Папа, здорово! Мы сейчас поедем в машине!

Подобные диалоги часто звучали в доме. Подчиняясь какому-то внутреннему, недетскому ощущению, ребенок говорил с «папой» только в отсутствие матери, и она никогда не узнала о той роли, которую сыграл кувшин. Со временем спектакли с кувшином и вовсе прекратились.

* * *

Однажды Егорка после уроков зашел с мальчишками в магазин – просто так, поглазеть. У прилавка, разговаривая с продавщицей, стоял Филипп Петрович. Мальчик отошел в уголок и жадными глазами смотрел на мужчину. Егор даже не обратил внимания, когда мальчишки, не дозвавшись его, ушли домой. Ведь до сих пор ребенок видел Филипп Петровича только издали. Когда-то Вовка, от жгучего интереса и поэтому больно толкнув Егора в бок, указал пальцем на мужчину, когда тот садился в машину.

Филипп Петрович встретился взглядом с мальчиком. Надо сказать, что слухи мужчину не очень донимали (слишком большим начальником он был), но чтобы так, вблизи, глаза в глаза, – впервые. Мальчик завороженно глядел в лицо Филипп Петровича и не думал отворачиваться. Ведь это был не кувшин в шапке, это был настоящий, живой папа! Мужчина почувствовал себя неуютно, надо было что-то сказать:

– Ну что, мальчик, так смотришь? На вот, возьми конфеты!

Филипп Петрович подал Егору яркий пакетик с разноцветными леденцами. Ребенок, не отводя взгляда, взял машинально в руки конфеты и смущенно, уже опустив глаза, произнес:

– Спасибо, дядя!

– Ну какой я тебе дядя? Я – Филипп Петрович!

У мальчика перед глазами возник кувшин в шапке, и он, панически боясь произнести запретное слово, неестественно громко воскликнул:

– Спасибо, дядя Филипп Петрович!..

Тогда Егор прибежал домой запыхавшись. Бережно, двумя руками положил на стол заветный пакетик с леденцами. Мамы дома не было. Сначала он смотрел на леденцы издали, прохаживаясь взад-вперед мимо стола. Потом раскрыл пакет и, взяв оттуда ярко-зеленую конфетку, положил себе в рот. Немного успокоившись, стал думать, куда бы спрятать подарок. Главное, чтобы его не увидела мама! И не только потому, что она расстроится и, возможно, будет ругаться. Нет. Мальчика вдруг обуяло ревностное чувство собственника: попроси у него сейчас кто-нибудь хотя бы леденец – ни за что не даст! Даже маме.

Взгляд Егора остановился на кувшине, и на его лице появилась довольная улыбка. Ребенок подтащил табурет к серванту (как всегда это делал, когда играл в папу) и опустил пакетик с леденцами на дно кувшина.

Он долго потом доставал оттуда по одному леденцу, стараясь растянуть свое богатство надолго. В конце концов на дне кувшина завелись муравьи, а конфеты превратились в жидкую массу. А Валентина, моя кувшин, удивлялась, как что-то сладкое могло там оказаться, и пришла к выводу, что, наверное, когда коллеги подарили кувшин, тогда и бросили туда конфеты.

В школе Егор учился ровно, отличником не был, но и проблем с успеваемостью тоже не было. Отношения с одноклассниками были приятельские – Егор был покладистым парнем. После восьмого класса Егор поступил в электротехникум. Как он сказал матери: «В техникуме я быстро получу диплом и пойду работать. Тогда мы с тобой знаешь как заживем?!»

Став взрослым, Егор так же, как и Валентина, старался избегать случайных встреч с Филипп Петровичем.

Между тем в семье Кашубиных пошла полоса неудач. Сначала старший сын Сергей, женившийся, как оказалось, неудачно, развелся с женой и запил. Институт он в свое время так и не окончил и теперь болтался в городе без дела. Филипп Петрович с женой Татьяной снабжали его деньгами в надежде, что тот возьмется за ум. Вскоре Татьяна от переживаний слегла. Вроде и болезни определенной не было, тем не менее таяла на глазах.

Через какое-то время Филипп Петрович жену схоронил. Горе пережил тяжело – былая удаль, уверенность в себе остались в прошлом. На работе в последнее время тоже не заладилось: место начальника стройтреста пришлось уступить более молодому. И теперь Филипп Петрович был рядовым служащим. Слухи в поселке распространялись быстро, и Егор с Валентиной обо всем узнавали сразу же. Между собой на эту тему не заговаривали. Изредка бросали друг на друга тревожно-вопросительные взгляды. Как-то Егор, не выдержав, бросил:

– Разные у нас с ними жизни, мам!.. Правда ведь?

На что Валентина с облегчением ответила:

– Конечно правда, сын! Нас это не касается!

На работе у Валентины ее сотрудницы решили в конце концов выдать ее замуж. Еще раньше заметили, что водитель их управления Дмитрий Степанович давно заглядывается на Валентину. При случае всегда о ней расспрашивает. Ближайшая коллега и, можно сказать, подруга Рита как-то сказала:

– Валь, ты бы обратила внимание на нашего Диму. Хороший мужик. Вдовец, непьющий. Он тобой интересуется, между прочим.

Лицо Валентины от неожиданности покрылось давно забытым девичьим румянцем, и она постаралась отшутиться:

– Ритка, нам ли, старухам, думать о мужчинах? Я, признаться, уже мечтаю о внуках.

– Одно другому не мешает, – резонно ответила Рита и протянула Валентине книжку в яркой блестящей обложке со словами: – Вот, возьми, почитай роман. Называется «Любовь, еще любовь». Хоть из книжек узнаем, как люди устраивают свою жизнь. Ты же, наша правильная, все Тургенева читаешь?

Валентина действительно предпочитала классику. У них с Егором было не так много книг, но все соответствовали их вкусам. Перечитывать же она любила Грина «Алые паруса». Чему Ритка, если бы узнала, несказанно бы изумилась.

Вечером за ужином Егор делился с мамой новостями за день. К этому времени он уже работал электриком на хлебозаводе. Зарплата была небольшой, но для их маленького доселе семейного бюджета это было чуть ли не роскошью. Валентина не ходила больше вечерами подрабатывать.

Укладываясь спать, решила полистать перед сном Риткину книгу. Пробегая взглядом строчки на глянцевых листах, она не удержалась от смеха. Как ловко у автора (женщины) складывается сюжет! Девица из периферии приехала в большой город. Естественно, терпит лишения. Вот она идет по тротуару и вдруг, как тургеневская барышня, теряет сознание. По счастливой случайности рядом стоит фантастическая иномарка. Хозяину иномарки ничего не остается, как поднять барышню и положить в машину. При этом он в смущении прикрывает прозрачнейшим подолом юбки длинные и стройные ноги барышни. Потом пытается привести ее в чувство. И уж совершенно неожиданно хозяин иномарки оказывается крупным олигархом, до сих пор не женатым… Дальше сюжет скользит плавно по течению, не требуя авторских усилий. Тихонько хихикнув, чтобы не разбудить Егора, Валентина подумала: «Мы хоть и читаем Тургенева, но сознания терять не будем» – и, уже засыпая, добавила про себя: «Не забыть завтра отдать этот «шедевр» Ритке».

Приснился Валентине сон: будто она стоит около какой-то машины, а Дмитрий Степанович приглашает ее сесть в эту машину и тянет ее за руку. «Но я ведь не теряю сознание, – говорит она мужчине, – мне не надо садиться в машину». На что Дмитрий Степанович отвечает, что он не водитель, а подпольный олигарх и об этом, кроме Валентины, никто не знает. А ей самой – большое счастье сесть к нему в машину. Только ноги он ей не будет прикрывать. Там на сиденье лежит прозрачная юбка, пусть она сама прикроет себе ноги. Валентина полезла в машину, стала натягивать на ноги прозрачную ткань, но ногам все равно было холодно…

Проснулась, одеяло сбилось комом в конец кровати, ногам действительно было холодно. Валентина, хмыкнув про себя: «Что читала – то и приснилось», стала готовить завтрак себе и сыну.

Вчерашний разговор с Ритой все-таки запал в душу. Сидя за рабочим столом, она то и дело в мыслях возвращалась к этой теме. Но ее подход был совершенно иным, чем можно было думать со стороны. Рассуждала она так: «Если и выходить замуж, так только теперь. Когда тот, с «белого парохода», овдовел. Это будет ответом на ту гримасу, с которой он отшатнулся от нее… А Дмитрий Степаныч действительно нормальный мужчина. Я, правда, равнодушна к нему (ну, а к кому я неравнодушна?), но и плохих чувств тоже не питаю. Может, что и получится. Егор поймет. Он во всем меня поддерживает. Да ему и самому пора жениться. Девушка у него славная. Любочка. Всегда старается с Валентиной поздороваться…»

За размышлениями рабочий день закончился. Сотрудницы засуетились, задвигали стульями, поспешая домой. Валентина вышла последней, закрыла кабинет и сдала ключ вахтеру. Вышла во двор. Напротив входа стоял Дмитрий Степанович около машины. «Сон в руку», – успела подумать Валентина, а мужчина, увидев ее, поспешил предложить:

– Валя, садись, подвезу тебя домой. Я уже закончил работу.

Женщина немножко опешила от такой прямоты, да и не привыкла, чтобы ее возили с работы на машине, поэтому отказалась:

– Спасибо, Дмитрий Степаныч. Мне еще надо зайти к знакомым по делу, поэтому я пойду пешком.

Услышав отказ, мужчина растерялся, но, взяв себя в руки, более настойчиво сказал:

– Мне надо поговорить с тобой, Валентина. Давай хотя бы сядем в машину, что ли? Не стоять же на виду у всех!

Он открыл дверцу переднего сиденья, и Валентина, смущаясь, села. Сам Дмитрий Степаныч сел на водительское место, и повисла неловкая пауза. Неловкая потому, что оба знали, о чем будет идти речь. Начал Дмитрий Степаныч:

– Не умею я красиво говорить, ты уж извини. Ну, как получится… Нравишься ты мне, Валентина. Такая ты вся… опрятная, что ли?.. А что еще сказать, и не знаю… Короче, выходи за меня замуж, может, тогда скажу больше.

Валентина выслушала предложение руки и сердца спокойно, но ответа она и сама еще не знала. В любом случае сразу соглашаться не стоит.

– Дмитрий Степаныч, я не знаю, что тебе сейчас ответить. Не можем же мы вот так сразу взять и сойтись. Боязно как-то. Мне, конечно, приятно твое предложение, но спешить не будем.

Мужчина, радуясь, что ему с ходу не отказали, стал горячо уговаривать Валентину:

– Валечка, да чего же боязно-то? Мы же много лет на виду друг у друга. Знаешь, как мы заживем? А парень твой уже взрослый, скоро уйдет от нас, семью заведет. Мы с тобой еще на отдых будем каждый год ездить. Куда бы ты хотела поехать, Валя?

Так и не узнал Дмитрий Степаныч, куда Валя хотела бы поехать. Взглянув ей в лицо, он на полуслове остановился. Глаза Валентины враз стали холодные, лицо застыло.

Напрасно ты, Дмитрий Степаныч, употребил одно выраженьице! Напрасно! Все разрушил! Угораздило же тебя сказать: «уйдет от нас», потому как не мыслила Валентина своей жизни без Егора. По крайней мере, решать этот вопрос дано только ей, а не каким-то там «женихам»!

Мужчина сначала даже испугался. Подумал, что женщине плохо, так все вдруг переменилось.

– В чем дело, Валя? Ты плохо себя почувствовала? Давай отвезу тебя домой!

– Не надо, Дмитрий Степаныч! Я хорошо себя чувствую.

После паузы добавила:

– Ничего у нас с тобой не получится.

– Но почему, Валентина?

– Понятия у нас с тобой разные.

Валентина открыла дверцу, вышла из машины, повернувшись к мужчине, сказала:

– Ты тоже справный мужик! Найдешь себе женщину. Извини.

И ушла. В голове клокотало: ждать, чтобы ее Егор от нее ушел?! Она чеканила шаги, как будто вбивала всю ярость каблуками в землю. Потом неожиданно для себя громко воскликнула: «Старый козел!» После этого стало легче, и, подойдя к дому, уже совсем успокоилась. Егор хлопотал на кухне. У них был уговор: кто раньше приходит, тот готовит ужин.

Пару месяцев спустя в отделе статистического управления праздновали свадьбу Дмитрий Степаныча. Женился он на молоденькой девице из бухгалтерии. Невеста была много моложе жениха, называла его «мой Димон» и требовала, чтобы муж вез ее через дорогу всякий раз на машине попить кофе в обеденный перерыв. Как-то Рита, глядя на Валентину, заметила:

– Валь, ты такая умная баба. Сына вон какого одна вырастила. А почему-то не устроишь свою жизнь… В чем дело, не могу понять?

Валентина, улыбаясь, ответила:

– Нашла чем себе забивать голову!

В последнее время у Валентины стало прихватывать сердце. Один раз даже пришлось вызвать на работу «Скорую помощь». В конце концов Валентина ушла на инвалидность, уговорив начальство оставить ее на работе на полставки. Хотя Егор настаивал на ее увольнении. Но Валентина, стараясь быть бодрой, шутила:

– Сынок, не вешай нос. Я не собираюсь умирать. Тем более что из-за моей инвалидности в армию тебя теперь не возьмут, как говорится: «С поганой овцы хоть шерсти клок!» Так что давай будем думать о твоей женитьбе.

– Мама, для меня главное, чтобы ты была здорова. А женитьба успеется…

После паузы продолжил:

– Я сегодня виделся – с кем бы ты думала? – с Филипп Петровичем! Да, да. Накладную у него подписывал на электрооборудование. Ты знаешь, он мне подсказал, где можно взять халтурку. Со следующей недели буду ходить вечерами на ферму, менять электропроводку. Так что, «маман», вы увольняйтесь с работы! И не спорьте со мной, пожалуйста: этот вопрос не подлежит обсуждению. И вообще, мама, мы начинаем копить с тобой на машину. Я уже несколько уроков по вождению взял у вашего Дмитрий Степаныча. Он мне сам предложил. Ты, кстати, знаешь, что он развелся со своей Анжелкой? Еще полгода назад. А меня как увидит – первым делом справляется о тебе! К чему бы это, мама, ты, случаем, не знаешь? – шутливо спросил Егор, обнимая ее за плечи.

Валентина зачарованно смотрела на сына, потом, очнувшись, спросила:

– Как там Филипп Петрович?

– Постарел сильно. – Лицо Егора приняло озабоченное выражение, и он добавил: – А еще, мне кажется, он серьезно болен.

Спустя месяц Валентина и Егор узнали, что Филипп Петрович слег. Однажды к Егору во время работы подошел бывший сокурсник Юра. Он также работал электриком, только на другом объекте. Поздоровавшись, парень сказал:

– Егор, я сегодня заходил к Кашубину. Срочно надо было накладную подписать. Вынужден был идти к нему домой. Он лежит больной. Просил передать, чтобы ты к нему зашел. Егор, сходи, пожалуйста, не подведи меня. Я пообещал старику, что сегодня же тебе передам.

– Спасибо, Юра! Конечно же, я пойду, сегодня же!

Егор засуетился и стал снимать комбинезон. Юра еще пытался поговорить, но, увидев, что Егор отвечает ему невпопад, попрощался и ушел.

Егор постучался, услышав слабое «Открыто», осторожно открыл дверь и зашел в комнату. Исхудавший до неузнаваемости, Филипп Петрович лежал на диване. Егор подошел ближе, поздоровался и, не дождавшись приглашения, осторожно присел на краешек стула, стоявшего, видимо, для посетителей. Он не знал, что в таких случаях говорят, поэтому молчал. Тишину нарушил больной:

– Что, Егор, трудно во мне признать Филипп Петровича? Сейчас бы твоя мама не пошла со мной танцевать, как много лет назад.

После паузы добавил:

– Впрочем, ты об этом не знаешь.

Егор не знал, что ответить, отвел взгляд в сторону, как бы рассматривая что-то на стенке. Больной продолжал:

– Ладно, не отвечай. Позвал тебя не для этого… Меня завтра забирают в больницу, операцию будут делать. Я так думаю, что вряд ли вернусь оттуда… Не дергайся и не перебивай, мне тяжело говорить…

Отдышавшись, мужчина достал из-под подушки сверток в целлофановом пакетике и протянул его Егору со словами:

– Это передай Сережке, сыну моему. Ты его видел, когда тот приезжал в гости. Смотри, не потеряй, здесь большие деньги. Скажешь, что это ему на квартиру… Второй раз уже даю. Юле недавно дал на новую машину, думаю, она будет не в обиде.

Потом Филипп Петрович достал еще один сверток поменьше, протягивая его, сказал:

– А это мне надгробие закажешь. Место уже выкуплено рядом с моей Таней.

Глаза больного затуманились, и он на какое-то время замолчал. После паузы продолжил:

– Здесь денег хватит на гранитный камень. Чтобы было как у людей. Организуй все сам, тебе сподручней, здесь живешь. Сережка и Юля в городе, у них работа, заняты… Деньги давай Сереже так, чтобы Юля не видела… Так, на всякий случай.

Передохнув, больной объяснил:

– Я почему об этом тебя прошу: во-первых, уверен, что исполнишь все в точности… в мать пошел, а Валентина – человек слова, а потом – не хочу сестру или брата посвящать в эти дела. Начнут Сережку упрекать, Юлю воспитывать… А мне детей жалко. Ох, как жалко! Вот будут у тебя, Егор, свои дети, тогда узнаешь, что это такое.

Филипп Петрович закрыл глаза, вроде как задремал. Егор сидел тихо, не зная, что делать… Он с удивлением отметил, что ему горько и даже больно видеть в этом состоянии раньше такого сильного и уверенного в себе человека.

«Может, про кувшин ему рассказать? – мелькнуло в голове Егора. – А что? Посмеемся вместе…»

Но в это время больной очнулся и достаточно бодрым голосом воскликнул:

– Ты, я вижу, никак загрустил?

– Извините, Филипп Петрович, я просто задумался.

– Что ты все – Филипп Петрович? Ну, называй меня, если хочешь…

Ожидая конца фразы, Егор напрягся, надеясь услышать заветное… но прозвучало:

– …дядей! Помнишь, как ты в детстве все норовил меня называть дядей?

Перед глазами Егора почему-то возник кувшин с нахлобученной шапкой, и ему стало до неприличия смешно. Боясь, что смех вырвется наружу, он поспешил ответить:

– Да нет, я уж, как всегда, Филипп Петрович.

– Ну, как знаешь, – ответил больной, – главное, ничего не перепутай! А теперь иди, я устал, немного подремлю. Будь здоров!

Егор поднялся, держа в руках свертки, потом у самого порога, проглотив образовавшийся в горле ком, сказал:

– Ну, я пойду. До свидания, Филипп Петрович! – решился и открыл дверь.

– Не будет больше свиданий, – тоскливо бросил вдогонку больной. Его память услужливо подсказала, что точно такие слова он уже кому-то говорил. Но это было давно, и тогда они не касались его так близко…

Придя домой, Егор спрятал свертки с деньгами в свой стол, не рассказывая матери о поручении отца. Не хотелось лишний раз ее волновать.

Через две недели Филипп Петровича не стало.

Хоронить его съехались все многочисленные родственники. Приехали дети – сын и дочь. Накануне похорон, ближе к вечеру, Егор, взяв пакет с деньгами, пошел к дому ныне покойного Филипп Петровича. По дороге вспомнил, что надо бы деньги на надгробие оставить дома, но не стал возвращаться.

Во дворе было оживленно. Озабоченные женщины в черных платках готовили еду к завтрашнему дню на поминки. Егор попросил проходившую мимо женщину позвать Сергея, сына покойного. Через какое-то время тот вышел. Подняв покрасневшие глаза на Егора, удивленно воскликнул:

– Это ты?! И что тебе здесь надо?

Егор покраснел и, стараясь подавить гнев, насколько мог вежливо, ответил:

– Мне лично ничего не надо. Филипп Петрович попросил передать вам вот это!

С этими словами он, достав из общего пакета сверток побольше, сунул его в руки Сергею. Тот, растерянно держа сверток в руках, спросил:

– Что это?

– Деньги, – коротко ответил Егор, – Филипп Петрович просил, чтобы вы купили себе квартиру.

На лице Сергея появилась болезненная гримаса. Он, просительно посмотрев на Егора, произнес:

– Извини, старик! Нервы ни к черту, сам понимаешь…

Егор уже более мягко ответил:

– Ладно, чего уж там… понимаю!

Переминаясь с ноги на ногу, держа в руке пакет с оставшимися деньгами, Егор хотел уходить, но в это время из дома вышла Юля и направилась к ним. Она, так же как и брат, удивленно уставилась на Егора, но Сергей поспешил с объяснением:

– Юля! Успокойся, папа виделся с Егором перед смертью и велел передать нам деньги. Вот Егор и принес их.

Юля, оглянувшись по сторонам и видя шушукающихся женщин, с досадой сказала:

– Ну не здесь же надо было общаться! На виду у всех. Вон сколько любопытных физиономий! Давай пакет, и расходимся!

С этими словами она поспешно почти что выдернула из рук Егора пакет и хотела было уйти. Но растерянный от недоразумения Егор попробовал объясниться:

– Юля, подождите! Филипп Петрович еще просил, чтобы ему гранитное надгробие поставили. Он говорил, что вам и Сереже некогда, поэтому поручил это мне.

Все это Егор говорил, неотрывно глядя на пакет. Юля остановилась. Посмотрев на Егора, неожиданно для всех сказала:

– Перестань мне «выкать»! Чего уж тут скрывать… Не чужие! Вот и папа признал наконец, раз попросил надгробие поставить. Ладно, пойдем, Сережа, а то все вокруг ждут душераздирающей сцены.

Подойдя с братом к дому, она повернулась к Егору и нарочито громким голосом, работая на публику, проговорила:

– Егор, приходи завтра на кладбище!

Егор в растерянных чувствах ушел домой, недоумевая по дороге, как мог так опростоволоситься с деньгами. Обговаривать с матерью свалившуюся на его голову проблему с надгробием решил позже.

Хоронили Филипп Петровича с почестями. В районе он был известной личностью. Бывшие сослуживцы говорили у могилы приличествующие скорбному случаю речи. Сестра покойного и дочь Юля громко рыдали. Сергей поддерживал Юлю за плечи, стараясь сдерживать слезы. Егор стоял в сторонке, подойти ближе считал неудобным. Поймал себя на том, что старается разобраться в чувствах, переполнявших его через край. Ему вдруг захотелось подойти к ним – Юле и Сереже. Взять Юлю за плечи и поддерживать, как Сережа. Как Юля сказала? «Они ведь не чужие»! Две женщины, стоявшие вблизи Егора, шептались между собой:

– Да вот же он стоит, в светлой курточке, гляди! Точная копия покойного! Вот уж Валентина срисовала – так любила, наверное!

– А толку-то, – отвечала вторая, – покойный-то его так и не признал за сына. У него своя семья. И главное, своих-то сына и дочь как любил! А по жене Татьяне как убивался, когда умерла!

Егор поспешно отвернулся и быстро зашагал прочь. По дороге домой привычно зашел в магазин. Остановился у прилавка и стал бездумно глядеть на товары в витрине. Его взгляд задержался на ярком пакетике с леденцами. Что-то далекое всплыло в его сознании – эти леденцы были ему знакомы. Удивительно, что они вдруг сейчас оказались в магазине! Давно таких не было.

Егор зашел в дом. Валентина с повязанной черным платком головой сидела за столом, время от времени всхлипывая. Лицо ее было заплаканным.

– Мама, смотри, что я купил! Сейчас будем пить чай. Только, пожалуйста, не плачь! Нам с тобой еще серьезный разговор предстоит за чаем.

Валентина без всякого выражения посмотрела на леденцы, потом перевела взгляд на Егора, спросив:

– Был на кладбище?

– Был. Немного постоял, не надо было сегодня ходить. Мы пойдем с тобой завтра вдвоем. Только прекращай плакать.

Женщина достала из глубины серванта бутылку с водкой (презент Егору от клиента), налила в рюмку, закрыв ее краюшкой хлеба, и поставила на стол. Потом подала чашки с чаем, предварительно высыпав в вазочку разноцветные леденцы. В это время Егор, порывшись у себя в столе, подал матери пожелтевшую вырезку из газеты, где была фотография молодого улыбающегося Филипп Петровича.

– Мама, как-нибудь пристрой, чтобы она держалась, не падала!

У Валентины опять затуманились глаза, но, взяв себя в руки, она промолвила:

– Ну давай серьезный разговор.

Егор рассказал все.

– Понимаешь, мама, я сам виноват. Филипп Петрович просил меня, чтобы Юля не видела, как буду передавать деньги Сереже. Я об этом забыл, только потом вспомнил, когда было уже поздно. Юля тоже не виновата. Она подумала, что это для нее деньги. А поставить гранитное надгробие я пообещал.

После паузы Егор смущенным голосом произнес:

– Мама, а Юля сказала, что мы теперь не чужие. В смысле – я, Сережа и она. И говорила, чтобы я называл ее на «ты».

Валентина сидела молча, глядела на газетный снимок, и Егор терялся в догадках, о чем она думает.

– Мама, я надеюсь, ты не волнуешься по поводу этого недоразумения? Я уже все продумал и решил. Сейчас используем те деньги, что отложили мне на костюм. Ты только зайди в магазин, скажи, что я передумал. Я же его уже примерил и отложил. А мой старый отнеси в химчистку. Мне через две недели к Вовке Насонову на свадьбу идти. А потом я узнаю, может, можно в кредит это дело оформить, тогда и вообще никаких проблем. Ну и придется немножко позже начинать копить на машину… Не расстраивайся, мам…

Валентина, казалось, отрешенным взглядом смотрела на газетную вырезку, рюмку с водкой и краюшкой хлеба, на ее лице блуждала теплая улыбка. Очнувшись, она произнесла:

– Егор, хочешь, я тебе открою тайну?

Парень, уже боясь каких бы то ни было тайн, невольно перейдя на шепот, пугливо произнес:

– Ну, если ты хочешь, говори…

Валентина, подражая Егору, внятным шепотом произнесла:

– Хочу и скажу – я самый счастливый человек!

Облегченно вздохнув, Егор заулыбался и ответил:

– А я какой счастливый, мама!

Потом, вспомнив, грустно добавил:

– Вот только горе переживем.

В голове его крутилась фраза: «Мы не чужие». Нравилось Егору на все лады повторять эту фразу.

Валентина поднялась из-за стола, стала убирать чашки. Потом, будто невзначай, спросила:

– А Любочка на свадьбе у Вовки будет?

– Конечно, мама, она же подружка невесты. А я – друг жениха. Только забыл, как это называется.

– Дружка, – подсказала мать и, расставляя посуду, стала в уме планировать завтрашний день: «Пойду с утра в магазин – куплю для Егора костюм. Он на нем как влитой сидит. Нечего мне деньги на смерть собирать. Еще внуков надо на ноги поднимать. Поживем еще». А вслух Егору напомнила: – Сынок, ты завтра на работе отпросись с обеда. На кладбище надо идти днем, вечером не принято.

– Хорошо, мам.

И уже засыпая, проговорил:

– И не забудь костюм в химчистку…

Талисман

Девушки приехали, как и договаривались, за два дня до начала учебного года. Встреча была бурной, восторженной, как будто каникулы длились не два месяца, а целый год. Комната в общежитии осталась за ними та же, что и в предыдущие два года, спасибо завхозу, тете Вале. Называть завхоза тетей Валей – честь особая. Для большинства студентов она – Валентина Тимофеевна. Но девушки из сорок седьмой комнаты у нее были на особом счету – аккуратные, не грубили. И самое основное: не обижали Гриню. Гриня был достопримечательностью женского общежития. Вообще-то кличка у него была Гринька-дурак, но тетя Валя называла его ласково «Гриней» и одергивала каждого, от кого слышала грубую кличку. Свою симпатию к Грине тетя Валя объясняла тем, что они с ним появились в общежитии в одно время. Тетя Валя тогда устроилась вахтером, чему была рада, так как переживала семейные трудности.

И в первый же день новой работы она из своей кабинки обратила внимание, что парень стоит в углу коридора слишком долго и не похоже, что к нему кто-то выйдет. Она спросила, кого он ждет. По ответу все поняла…

– Гриня гуляет. А потом пойдет домой. Мама ждет.

Поняв, Валентина Тимофеевна опешила, потом испугалась. В это время по лестнице сбежала вниз девица, по виду старшекурсница. Посмотрев на парня, на ходу бросила:

– Опять Гринька-дурак здесь! Гоните его отсюда! Повадился!

Валентина Тимофеевна подошла к парню, но тот, закрыв лицо рукавом пиджака, натуральным образом плакал, приговаривая: «Гриня не дурак, Гриня – добрый!» Потом залез в карман пиджака, достал яблоко и протянул женщине:

– Возьми, мама дала! Чтобы Гриню не били.

Тетя Валя машинально взяла яблоко и спросила:

– Сынок, а ты знаешь, где твой дом? Ты дойдешь сам? Тебя, наверное, уже мама ждет?

По лестнице спускались два парня, которых тетя Валя пропустила часом раньше в пятнадцатую комнату. Оказалось, Гриня пришел с ними, но парни его с собой к девушкам не взяли, велели ждать внизу.

С тех самых пор Валентина Тимофеевна и опекала Гриню. Он был существом безобидным. Поражал своим постоянством и верностью. Почти каждые выходные Гриня приходил в женское общежитие. Протягивал тете Вале обязательное яблоко (иногда это была груша), просительно приговаривая:

– Мама дала, чтобы Гриню не били!

Потом становился у стенки и наблюдал, как девушки, парни, смеясь и оживленно разговаривая, сновали вверх-вниз по лестнице. Младенчески улыбался, что-то сам себе говорил. Потом подходил к кабинке тети Вали и говорил:

– Гриня домой! Мама ждет!

Уходил и через какое-то время приходил опять. Однажды Валентина Тимофеевна, покинув свой пост, подошла к парню и сказала:

– Иди со мной, поведу тебя в гости к девушкам!

Подойдя к сорок седьмой комнате, тетя Валя постучала, услышав ответ, зашла. За ее спиной у порога несмело топтался Гриня. В комнате девушки жили втроем, чем очень дорожили и за что благодарили тетю Валю. К тому времени она уже была завхозом и распоряжалась заселением. Как правило, в комнатах жили по четыре человека.

Увидев Гриню, Лариска, самая бойкая, воскликнула:

– Да, такого кавалера у нас еще не было!

Хотела острить дальше, но тетя Валя ее одернула:

– Помолчи, Лариса, твоим кавалерам этот не помешает!

И почему-то просящим голосом продолжила:

– Оля, Анюта! Разрешите Грине иногда к вам заходить! Здесь у вас стульчик у двери стоит, пусть он посидит хоть полчасика здесь. Он без разрешения никуда и шагу не ступит! Он послушный, как скажете уходить, так сразу и уйдет.

В подтверждение этого Гриня воскликнул:

– Гриня добрый! Гриня домой!

И взялся за ручку двери, чтобы уходить. Лариска, прикрыв ладонью рот, все же прыснула. Тетя Валя, взяв Гриню за руку, усадила его на стул со словами:

– Глупенький, тебя еще не гонят. Посиди немножко у девушек. Они тебя не обидят.

И, уже обращаясь к девушкам, сказала:

– Оно, конечно, пожестче накричать – так он бы больше не пришел. Но это все равно как побить ребенка… А потом, девочки, скажу я вам, что этот Гриня – это наш с вами талисман. Вроде его небо послало для всего общежития!

Лариска все-таки громко прыснула в кулак, потом виновато промолвила:

– Да я нет, ничего! Конечно же, да! Талисман. Только как мы его делить будем?

На что Оля ответила:

– А не надо делить, пусть будет общий. Не волнуйтесь, Валентина Тимофеевна, пусть приходит к нам, не помешает.

Со временем девушки настолько привыкли к парню, что, когда сидели и занимались, даже не замечали его прихода или ухода. Только потом обнаруживали на тумбочке рядом со стульчиком Грини яблоки или булочки домашней выпечки.

А сегодня девушки радовались друг дружке, радовались, что они вот-вот и на третьем курсе института. Лариска старалась быть доброй, не злословить. Она доставала свои наряды и раскладывала на кровати. По сравнению с Ольгой и Анной Лариса была обеспеченной студенткой. Родители ежемесячно высылали ей денежный перевод. Они жили в большом городе, где отец работал каким-то начальником. Одевалась Лариса, по мнению Ольги и Анны, сельских девушек, шикарно. Бывало, когда у всех заканчивалась стипендия, а с ней и съестные запасы, привезенные из деревни, Лариска покупала еду на всех. Что касалось нарядов, она находила особое удовольствие одеть Аню или Ольгу, если те шли на какой-нибудь вечер.

Вот и сейчас она вытащила яркую воздушную блузку, взмахнув, распрямила ее и сказала Ане:

– Нюрка, вот в этом ты пойдешь на первое, после каникул, свидание со своим Ален Делоном.

Аня с досадой в голосе ответила:

– Лариса, сколько раз тебя просить, чтобы ты не называла меня Нюрой! Мое имя – Анна!

– Ой! Анна! Ты так это произнесла, что хочется дальше продолжить – Каренина! Твоя мама называет тебя Нюркой. Мне, например, нравится это имя! И не нервируй меня, ты же знаешь, что у меня чувствительная нервная система! Так берешь блузку? Или твой Делон еще не приехал?

Обиженная Аня продолжала:

– Не нужна мне твоя блузка, раз ты и Игоря обзываешь! Никакой он не Делон! Конечно, он сегодня приехал. Мы договорились о встрече. И вот в чем сижу, в том и пойду на свидание!

Перенести это было свыше Ларискиных сил. Апеллируя к Ольге, она сказала:

– Нет, вы посмотрите на нее! Мятое платьице, в таком только на кухне пол подтирать можно, и она хочет идти в нем на свидание!

Лариска демонстративно взяла на обе ладони блузку и, как корону, поднесла ее Ане, церемонно выговаривая слова:

– Анна! Наденьте эту блузу на встречу с вашим Игорем!

Аня, не выдержав, расхохоталась, за нею Ольга с Лариской.

Кто-то робко постучал в дверь. Стали гадать – кто? Лариса сразу определила:

– Девки, это или наш талисман Гринька, или Анькин Делон.

Аня возразила:

– Это не Игорь. Он не так стучит.

– Девочки, это наш Гриня пришел! Гриня, заходи! – громко произнесла Ольга.

Дверь открылась, и бочком, боясь занять много места, вошел Гриня. Он остановился у двери, ища глазами свой стульчик. Стульчика на месте не было, как не было и порядка после приезда. Ольга нашла стул, поставила его на место и ласково кивнула Грине.

Тот сел, а Ольге протянул пакет со словами:

– Мама дала, чтобы Гриню…

Но Лариска перебила его:

– Знаем, знаем, чтобы Гриню не били. Дурачок ты, у нас тебя никто не бьет! Даже если ты ничего не принесешь. Хотя давай посмотрим, что там в пакете. Ольга, разворачивай!

Гриня, услышав «дурачок», вознамерился было плакать, но Ольга опередила слезы:

– Гриня, Лариса тебя не хотела обидеть. Она добрая, не плачь.

Гриня отнял руку от лица, блаженно улыбнулся и, зачарованно глядя на Ольгу, произнес:

– Оля добрая! Оля – люба!

Лариска воскликнула:

– Ну, объявился наконец и у нашей Золушки кавалер! Только у Золушки был принц, а ты, Гриня, кто?

Тот с готовностью ответил:

– Гриня добрый!

– Да знаем, знаем! – ответила Лариска. – Давай, добрый Гриня, иди домой! У нас еще много дел.

Начались занятия. Все окунулись в работу. Девушки учились на экономическом факультете, но в разных группах. Уходили и возвращались в разное время. Однажды вечером, когда все вернулись домой после лекций, Лариска спросила:

– Девочки, читали объявление в фойе? В эту субботу – танцевальный вечер в институте. Приглашены студенты из технички. Парней новых будет много! Пойдем, а?

Аня отказалась сразу:

– Мы с Игорем идем в театр. Уже билеты куплены.

Лариса не преминула уколоть:

– Скажи лучше, что вы с Игорем – скучная супружеская пара, прожившая много лет!

Обидевшись, Аня отвернулась. B комнате повисла тишина. Через какое-то время Лариса несвойственным для нее тоном, удивительно тихо произнесла:

– Ладно, Аня, не обижайся. Ты же знаешь, что я просто прикалываюсь. Иногда я завидую тебе с Игорем. Вы в одно время окончите институт, получите дипломы, и направят вас в один город или поселок. Ведь к тому времени вы будете, наверное, мужем и женой. Чего еще лучшего ожидать от этой жизни? А за «скучных» извини, а?

Ольга и Аня во все глаза смотрели на Лариску. За прожитое вместе время они от нее ничего подобного еще не слышали. А Лариса рассудительно продолжала:

– Иногда, девочки, и мне хочется иметь надежного, правильного парня. И чтобы навсегда.

Ольга несмело произнесла:

– Лариса, у тебя так много парней, да все такие видные! Выбери любого!

– Вот именно, много. А того самого и нету! А-а! Да что говорить! Что-нибудь да будет! – отвечала Лариска, потом, помолчав, добавила, обращаясь к Ане, как будто Ольги не было:

– Ольга меня беспокоит. Она у нас непристроенная!

Непристроенная Ольга приоткрыла было рот задать вопрос, но Лариса обратилась уже к ней:

– Ты знаешь, что ты самая красивая? И не только в нашей комнате. Ну чего глазищи вытаращила? Ждешь, чтобы какой-нибудь проходимец выудил тебя из этой деревенской одежды, насмеялся и бросил? Ты уже на третьем курсе, почему у тебя парня до сих пор нету?

Ольга непроизвольно закрыла ладонями сразу покрасневшие щеки, испуганно глядя на Лариску. Потом, придя в себя, тихо ответила:

– Есть.

Теперь уже опешила Лариска:

– Что – есть?

– Парень есть.

Лариса воскликнула, обращаясь к Ане:

– Эта девица угробит мои нервы!

И, повернувшись к Ольге, спросила:

– Где он, этот твой парень? Кто он? Тебя любит?

– Я его люблю, – еле слышно прошептала девушка.

Лариса с безнадежностью в голосе спросила:

– А он хоть знает об этом?

– Нет, – ответила Ольга и, закрыв лицо ладонями, тихо заплакала, изредка всхлипывая. Повисла тишина. Через какое-то время зашмыгала носом Аня, затем и Лариса. А потом, не сговариваясь, все трое откровенно заревели.

Первой успокоилась Лариска. Высморкавшись в мокрый от слез платок, она сказала:

– Повеселили народ и хватит! Ольга, в субботу идем на вечер! Одену тебя сама. Будем Золушку превращать в принцессу.

Потом, немного помолчав, Лариса как бы извиняющимся тоном произнесла:

– Вы, девочки, не обижайтесь, что я так командую. Я ведь старше вас. В десятом классе два года сидела.

После паузы, скорее для себя, чем для девушек, с ухмылкой добавила:

– Скажем так: академический отпуск был… Ну и закончим на этом. А сейчас всем спать!

В субботу девушки начали собираться на вечер сразу после обеда. Пришел Гриня. Пакет с теплыми пирожками, как всегда, передал Оле, не преминув добавить: «Оля – люба», и сел на свой стульчик у двери. Лариска строгим голосом сказала:

– Гринька, сиди тихо, не мешай!

Парень с преданностью в глазах поспешно положил руки на колени и застыл. Лариска, как опытный режиссер перед ответственным выступлением своей труппы, успевала везде:

– Ольга, дай Гриньке конфету, от меня он, паршивец, не возьмет! И убери это сооружение на голове, я сама тебя причешу!

Первой была готова Аня. Она с удовольствием осматривала себя в зеркале, поворачиваясь на все стороны. Лариса, убирая в шкаф ворох одежды, заметила:

– Теперь видишь, как тебе к лицу эта блузка? А еще не хотела надевать!

В это время постучался Игорь и, просунув голову в открытую дверь, позвал:

– Аня! Нам пора, выходи!

Аня, чмокнув Лариску в щеку и шепнув: «Спасибо», ушла. Лариса, отложив в сторону платье для Ольги, тихонько ей шепнула:

– Сейчас будем примерять, отправь Гриньку домой!

Гриня, зажав в руке подаренную Ольгой конфету, ушел, а девушки начали одеваться. Лариска оделась быстро и, как всегда, эффектно, но все ее внимание сегодня было уделено Ольге. Выпрямляя после бигудей мокрой расческой густые, пшеничного цвета волосы на голове Ольги, Лариса поучала девушку:

– Грех такие волосы накручивать на бигуди! Пусть накручивают те, у кого три волосины, будет казаться больше!

Ольга полностью подчинилась Ларисе и ждала, когда подруга закончит свои манипуляции. Вскоре обе девушки были готовы к выходу. Лариса уже стояла у двери, а Оля никак не могла отвести глаз от сказочной незнакомки, которая смотрела на нее из зеркала. Тихонько вздохнув, она повернулась и вышла вместе с Ларисой.

Фойе института было ярко освещено. Вдоль стен стояли нарядные девушки, парни. Приятно звучала музыка.

Юру Оля увидела сразу. Он стоял в компании однокурсников и что-то оживленно рассказывал. Увидев его, Ольга уже не могла отвести глаз. Лариска, подтолкнув ее локтем, сказала:

– Гляди, наши пятикурсники пожаловали! Как это они снизошли? Но нам это не подходит, они почти все заняты. Кто не занят, так ловелас, которого свет не видывал. Особенно вон тот, смотри, Оля, высокий, самый модный! Вон он чего-то рассказывает и хохочет. Смотри, не попадись на его удочку!

Ольга совершенно не слышала, что ей говорила подруга. Она восторженно смотрела на парня, о котором так давно мечтала! И когда тот вдруг как бы полушутя склонил перед нею голову, пригласив на танец, она не удивилась. Так и должно быть! Она так долго этого ждала! Кружась в танце с Юрой, Оля была почти Золушка. Почти – потому что ей, Оле, в отличие от Золушки, не надо бояться боя курантов и убегать. Как сквозь пелену иногда мелькало лицо Лариски, та ей делала руками какие-то знаки, но Ольга ничего не замечала вокруг. Кружилась в танце в объятиях Юры и хотела одного: чтобы это счастье длилось как можно дольше.

Видимо, кто-то в небесах внял ее желанию и продлил ее счастье до пяти часов утра!

После окончания вечера Юра подошел к вахтеру, о чем-то пошептался с ним, взял ключ и повел Ольгу в конец коридора. Потом они зашли в какую-то аудиторию и остались до утра. Уходя утром, Юра положил ключ в окошко старику, тот спросонья недовольным голосом проворчал:

– Надеюсь, там все в порядке? Смотри, парень, чтобы не было как в прошлый раз!

Но Ольга этого не слышала. Она была счастлива. Это счастье закрывало ей глаза, уши…

Они расстались с Юрой, договорившись о встрече на вечер. Тем более сегодня выходной, воскресенье.

В общежитие Ольга благополучно проскочила, когда вахтер выносил мусор. И тихонько поднялась на свой этаж, подошла к двери комнаты.

«Может, догадалась Лариска, не закрыла дверь на ключ», – неизвестно к кому взывала Оля. Лариска догадалась.

Девушки спали. Ольга тихонько разделась и легла в постель.

В выходной день девчата отсыпались на неделю вперед, до обеда. Ольга поднялась вместе со всеми. Лариска, в наброшенном на пижаму халате, подошла к Ольгиной кровати, села на неубранную постель и коротко бросила:

– Рассказывай!

Оля всеми силами пыталась увильнуть от разговора. Вытирала со стола несуществующую пыль, начинала разговор на отвлеченную тему, потом поняла, что малой кровью не обойтись, и обреченно спросила:

– Что именно ты хочешь услышать?

– Я хочу услышать про того парня, которого ты якобы любила, пока не встретила этого проходимца Юру! Что, любовь закончилась? Ты его больше не любишь?

Покорившись ситуации, Ольга ответила:

– Это и есть тот парень. Юра. Я его давно люблю… Ой, девочки, я такая счастливая! Лариска, я тебе так благодарна! Это ты меня вытащила на этот вечер, ты меня сделала красавицей, да такой, что Юра ко мне подошел!

– Бедные мои нервы! Лучше бы я тебя нарядила в то тряпье у порога, об которое мы вытираем обувь! А из твоих волос сделала бы гнездо для кур, куда они кладут яйца!

Ольга обиженно ответила:

– Ну что ты злишься? Люблю я его! А теперь знаю, что и он меня любит.

Лариса, немного успокоившись, переспросила:

– Любит, говоришь? Хорошо. Скажи, пожалуйста, он называл тебя льдинкой, которую растопит своим жарким дыханием?

От такой Ларискиной осведомленности Ольга опешила и машинально ответила:

– Он называл меня снежинкой!

– Ну хоть какое-то разнообразие, – хмыкнула Лариса и уже спокойнее продолжила: – Самый крупный завод в этом городе – «Точприбор». Директор этого завода – господин Кашинцев. Отец твоего Юры Кашинцева. Сам Юра уже, считай, окончил институт. В этом году вручение дипломов и выпуск. Подружек, таких, как ты, Юра меняет каждую неделю. Не хочу тебе делать больно, а то рассказала бы, где вы были эту ночь. Есть у Юры и постоянная пассия, его однокурсница Катя, дочь главы управы города. Два года назад она была Мисс города. Вообще-то заслуженно, она действительно красивая. Говорят, что после окончания института они женятся. Вот все, что ты должна знать о парне, которого любишь. Больше я тебе никогда ничего не скажу на эту тему. Делай выводы сама.

Лариска успокоилась и стала накрывать на стол. По воскресеньям они обедали вместе. Притихшая Аня сочувственно поглядывала на Ольгу и молча вздыхала.

* * *

Выводы Ольга делала вместе с Юрой две недели. Возможно, этот процесс длился бы дольше, но Юра уехал на месяц со своей группой на практику.

До этого времени Ольге не знакома была пустота в душе. Она считала, что это надуманные слова. Но сейчас она ощутила ее в полной мере. Вечером ей некуда было спешить. Она сидела на своей койке и тупо глядела в учебник. Лариска не выдерживала и говорила:

– Ты хотя бы для разнообразия страницу перевернула!

Ольга вздрагивала, захлопывала книгу и выходила на улицу, как она говорила – подышать воздухом. Гриня, как и раньше, по выходным тихо сидел на своем месте, преданно поглядывая на Ольгу. Как-то Лариска, чтобы разрядить обстановку, попыталась было пошутить с Гриней насчет Оли, мол, принц, Золушка, но Гриня вдруг жалобно промолвил:

– Оле больно! Оля – люба!

Потом, когда Гриня ушел, Лариска сказала:

– Вот тебе и дурак! Всем бы умным такой дурости!

Со временем Оля немного успокоилась. Ведь волноваться, по сути, нечего. Ее Юра уехал на практику, он не бросил ее. На днях он приезжает. И она опять будет счастлива. Правда, были у нее волнения несколько другого плана – в последнее время у нее нарушился некий физиологический процесс, который бывает у всех девушек. Успокаивала она себя тем, что с нею и раньше это бывало. Даже как-то пришлось обращаться к врачу. А потом Оля была уверена, что испытанное ею счастье не может обернуться чем-то плохим.

Девушки ходили на лекции, сдавали зачеты. Лариска ругала преподавателя химии – не хотел ставить ей зачет без сдачи лабораторных работ. Оля была относительно спокойна, пока не прошел месяц со дня отъезда Юры. Но сейчас каждый прожитый день отдавался болью. Юра уже приехал, она в институте видела парня из его группы. Что могло случиться, почему он не дает о себе знать?

В кинотеатре шел нашумевший фильм, и Лариска взяла билеты на всех троих. Ольга даже обрадовалась – не будет так тоскливо.

В кинотеатр пришли пораньше – попить в буфете сока с булочкой (дома покушать не успели). Аню послали занять очередь, а Лариса с Ольгой стали рассматривать афиши. Аня почему-то быстро вернулась и отозвала в сторону Ларису. Оля повернулась и увидела, как девушки что-то настойчиво доказывают друг другу. Подошла к ним и услышала обрывок фразы: «…Ольга должна увидеть!» Это говорила Лариса.

– Девочки, что я должна видеть? – улыбаясь, спросила Ольга.

Аня, умоляюще глядя на Ларису, попросила:

– Пожалуйста, уйдем домой! В следующий раз фильм посмотрим. У меня что-то голова разболелась!

Ольга хотела было возразить, но вдруг умолкла на полуслове. Прямо на них шел Юра с девушкой. Да, это была царственная пара. Оба модно и со вкусом одеты. Девушка вела его под руку. Юра что-то говорил ей на ухо. Потом вдруг наклонился и коснулся губами ее щеки. Девушка счастливо рассмеялась. До ушей Ольги ее смех донесся, как звон нежного колокольчика.

Но слышала она его словно с глубокого дна, через толщу воды. Улыбающаяся пара в это время близко подошла к девушкам.

Аня дернула Олю за руку, отведя ее в сторону, Лариса устремилась за ними.

Юра с девушкой прошли в зал занимать места. Звонок известил о начале сеанса. Аня с укоризной обратилась к Ларисе:

– Я же предлагала сразу уйти. Ничего бы Оля не видела.

Лариса, озабоченно глядя на Ольгу, ответила:

– Рано или поздно, какая разница? Пошли домой, какое теперь кино!

Они вывели Ольгу на улицу, поддерживая ее под руки с обеих сторон, как больную. Ольга покорно подчинялась. Она с тех пор, как увидела Юру, не произнесла ни слова. Лариску это тревожило. Чтобы как-то отвлечь Ольгу, она спокойным голосом стала говорить:

– Жизнь продолжается. В конце концов мы закончим эту долбаную учебу, получим дипломы… Девочки, а давайте поедем работать все в один город, а? Оль! Скажи что-нибудь, не молчи!

Ольга, страшно выдерживая паузы, произнесла:

– Оля – домой, Оля – люба. Оле – больно…

Лариса с Аней в испуге остановились. Между ними стояла Ольга.

– Так, плохо дело! – тихо промолвила Лариса, потом, оглянувшись, обратилась к Аньке: – Нюрка, закрой нас от прохожих! Да быстрее! Стань вот сюда.

Лариса развернула к себе Ольгу, примерилась и отвесила ей увесистую пощечину. От боли, а еще больше от неожиданности Ольга вскрикнула. Слезы хлынули ручьем, она повисла у Лариски на шее и стала рыдать. Шедшая мимо пожилая женщина, не выдержав, сказала:

– Что за молодежь пошла? Даже девушки между собой дерутся, что о парнях говорить!

Ольга плакала до самого общежития. Лариса приговаривала:

– Плачь, это лучше, чем молчать! Аня, постоим еще немного во дворе, пусть выплачется.

Через какое-то время они зашли в комнату. Лариса налила всем чаю, сели за стол. Аня просила Ольгу:

– Оленька, ты только не молчи, ладно? Не пугай нас с Лариской!

Ольга пила чай, изредка всхлипывая. Потом, укладываясь спать, сказала:

– Спасибо вам, девочки. Простите меня.

Потом, жалко улыбаясь и пытаясь шутить, добавила:

– Я больше не буду!..

Ноябрь подходил к концу. Ненастные дни не прибавляли Ольге оптимизма. Хотя и жаркий день вряд ли поднял бы ей настроение. Она по привычке ходила на лекции, сдавала какие-то зачеты. О Юре старалась не думать, это ей не удавалось. Лариска вдруг обнаружила, что к ним уже давно не приходил в гости Гриня. Стали подсчитывать, сколько недель его не было, но сбились со счета и решили, что Гриня заболел гриппом – погода располагала к этому.

Сегодня Ольга на лекции не пошла. Неделю назад она записалась в женскую консультацию. Не могла она разобраться в своем состоянии и решила обратиться к врачу.

Ольга зашла в кабинет врача и остановилась у двери. За столом сидела пожилая женщина в белом халате, что-то записывая в журнал. Не поднимая головы, произнесла:

– Ложитесь в кресло! Я вас сейчас посмотрю.

После унизительных процедур Ольга с пылающими щеками, произнося банальные фразы, умоляла врача сделать ей аборт. На что врач отвечала:

– Милочка! Не могу я тебя направить на аборт. У тебя десять недель беременности. Для первородки это большой срок. Но даже если бы срок был маленьким, я бы не стала прерывать первую беременность – это грозит бесплодием на всю жизнь! Ты это понимаешь? Вот пишу тебе справку о беременности для деканата. Тебе дадут академический отпуск.

Ольга вернулась в общежитие. Аня и Лариса еще не пришли с лекций.

В голове Ольги крутилась мысль, которая одновременно и пугала ее, и манила: она должна сегодня увидеться с Юрой! В конце концов, вот сейчас пойдет в институт, станет у выхода и дождется его. Причина для этого более чем серьезная! Должен ведь Юра знать, что родится его ребенок. Он уже есть! Ничего, что у него есть эта красавица девушка. Их может быть много, а ребенок – один. Перед глазами девушки возникло такое красивое лицо Юры… Вот он сначала удивился, ну еще бы, такая новость! Потом улыбнулся.

А вдруг он обрадуется, обнимет, поцелует и станет ласковые слова говорить?..

С этими мыслями Ольга подошла к институту. Она стала искать глазами место, чтобы видеть и не быть видимой всем и каждому. И вдруг – о радость! – открылась дверь, и вышел Юра с двумя парнями. «К счастью!» – подумала Оля, это придало ей силы окликнуть его:

– Юра, можно тебя на минутку?

Тот повернул в сторону Оли голову. Было видно, что он пытается вспомнить ее имя, и оттого, что вспомнил, улыбнулся и сказал:

– А, Оля! Привет, ну как дела?

Парням сказал, что догонит их, и подошел ближе.

– Юра, я хотела с тобой поговорить об очень важном деле.

– Ой, Оля, я только что обговаривал важные дела в деканате. Такой красивой девушке, как ты, лучше говорить о чем-нибудь веселом. Хотя я догадываюсь. У тебя проблемы с зачетами? Так и быть! По старой дружбе помогу. Напиши точно данные – свои и преподавателя. Прямо сейчас.

Юра полез в карман за ручкой. Ольга, глядевшая до сих пор во все глаза на парня, опустила голову и тихо произнесла:

– С зачетами у меня все в порядке. Я, Юра, беременна, у меня будет ребенок.

Потом, словно идя на заклание, подняла голову и прямо посмотрела в лицо парню.

Сначала на лице Юры отразилось неподдельное изумление, потом, как будто догадавшись о чем-то хорошем, но постороннем, он лукаво улыбнулся и спросил:

– Выходишь замуж? Ну что ж, дело хорошее, поздравляю! И сразу ребенок? Молодцы ребята, так держать!

– Юра, я не выхожу замуж. Ребенок твой, я от тебя беременна! Аборт мне не делают, говорят, первый раз нельзя, будут осложнения.

Потом, помолчав, продолжила:

– Юра, я не знаю, что делать. Надеялась, ты мне поможешь…

Сказать, что это известие поразило Юру, будет неправильно. Он чуть опешил и удивленным взглядом малознакомого человека смотрел на Ольгу.

Поскольку молчать становилось все неудобнее, он сказал куда-то мимо:

– Ну, Оля, это ваши женские дела. Поверь, я в них совершенно ничего не смыслю. У тебя же есть подруги, с ними посоветуйся.

Ольга не отрывала взгляда от его лица. Она не плакала, просто у нее быстро-быстро дрожали губы, отчего Юре стало еще неуютнее, и он уже более холодным тоном сказал:

– Оля, мы ничего друг другу не обещали, а поэтому никто никому ничего не должен! Мы просто знакомые, можно сказать, хорошие знакомые. А свою проблему ты как-нибудь решишь. Я уверен. А сейчас извини, я пойду, меня ждут.

И он ушел. Ольга еще какое-то время постояла и медленными шагами пошла к общежитию. Кружилась голова, в глазах темнело. Хорошо, что у института и общежития был общий двор, иначе самостоятельно ей было не дойти домой.

Ольга сидела одна в комнате и пыталась думать. Надо было, как посоветовал Юра, решать проблему. Главное, никто не должен узнать о ее беременности. Слава богу, что ее не тошнит, иначе скрывать было бы сложнее. Сейчас, перед Новым годом, она постарается сдать максимум зачетов. А потом придется брать академический отпуск. О поездке домой в деревню даже не думать, а искать квартиру здесь в городе и устраиваться на работу. Все равно какую.

В это время пришли Аня и Лариса. Оля постаралась изобразить беззаботность, получилось похоже, и они стали пить чай. В дверь робко постучали.

– Ну наконец-то Гринька пришел, – улыбнулась Лариса, – Ольга, иди встречай.

Ольга громко воскликнула:

– Гриня, заходи!

Дверь открылась, и в комнату вошла незнакомая женщина. Ее голова была повязана черным платком. Она безжизненным голосом поздоровалась, остановившись у порога, и сказала:

– Гриши нету. Мы его схоронили. Сегодня сорок дней. Он возвращался вечером домой и попал под машину. Погиб сразу, не мучился. Я – его мама, Раиса Григорьевна.

Все это женщина проговорила ровным без эмоций голосом, потом подошла к столу и стала выкладывать из сумки пирожки, булочки.

– Давайте помянем нашего Гришеньку!

Девушки сидели оцепеневшие. Потом стала тихонько всхлипывать Аня. Неожиданно вслух завыла Лариска. Только Ольга сидела безмолвно. Она глядела в одну точку и пыталась поймать мысль, которая от нее ускользала. Мысль была как-то связана с талисманом, которого, оказывается, давно нету.

С заплаканными глазами в комнату зашла тетя Валя. Все сели за стол.

Ольга очнулась, когда с ней стала разговаривать мама Грини.

– Гриша так много о вас, Оля, рассказывал. Да, не удивляйтесь, это он на людях говорил непонятно, потому что боялся. А дома мы его с отцом понимали. В последнее время он стал такой веселый. Особенно когда приходил от вас. Нам казалось, что у него стало проясняться в голове… Он от рождения у нас такой. Никто не знает причины. Может, потому, что очень поздно родила. У меня долго не было детей. А когда ходила беременная им, переболела воспалением легких. А больше у нас с мужем деток и нету. Он был один-единственный.

Казалось, женщина изливала им всю тоску, боль, накопившуюся за годы. Потом она поднялась, собираясь уходить. Обратившись еще раз к Ольге, тихо сказала:

– Спасибо тебе, доченька! Нам с отцом легче пережить горе, зная, что Гриша получил от этой жизни хоть немножко тепла. И вам всем, девушки, спасибо! А вы, Оля, приходите к нам в гости. Очень хочет повидать вас Петр Ильич, Гришин отец. Он не смог со мной прийти. Адрес запомните и приходите: Первомайская, 17. Туда автобус ходит. Это на окраине, у нас там свой дом.

Раиса Григорьевна ушла. Вслед за ней вышла тетя Валя. В комнате повисла тишина. Первой не выдержала Лариска:

– Я знала давно, что жизнь штука подлая! Но чтобы так!.. Кому мешал этот блаженный?.. Ладно, девки, достоинство этой подлой жизни в том, что она продолжается. Ольга, ты как? Физических воздействий не требуется?

Анька встрепенулась и жалобно попросила:

– Лариска, не надо. Мне кажется, с Олей все в порядке. Правда, Оля?

Ольга ровным тоном ответила:

– Со мной все в порядке. Гриню жалко.

Прошло две недели. Наступали предновогодние дни. Ольга сумела сдать два зачета. Лариса и Аня собирались на зимние каникулы домой. Ольга отмалчивалась. Сегодня утром ее со страшной силой вытошнило, она еле добежала до туалета. К счастью, там никого не было. На лекциях она кое-как досидела и, придя домой, легла в постель. Аня и Лариса еще не пришли. Если ей не полегчает, секрет может открыться в любую минуту. Лариска уже с подозрением к ней присматривалась. Ольга поднялась, вытащила из-под кровати свою дорожную сумку и стала машинально укладывать вещи.

Потом ее движения стали более осмысленными. Собранная сумка стояла у двери. В отдельный пакет Ольга быстро сложила тетради, учебники. Взяв лист бумаги, написала: «Лариса, Аня! Я ухожу на квартиру. В институте перехожу на заочное отделение. Устраиваюсь на работу. Домой я написала письмо. Пока. Когда-нибудь увидимся». Потом, не выдержав тона записки, внизу судорожно дописала: «Вы мои самые милые, родные! Я буду скучать без вас! Не обижайтесь на меня, а?»

Положив записку рядом с конфетной вазочкой, Ольга быстро оделась, взяла вещи и ушла. Навсегда. Четкой цели у нее не было. Как будто кто-то руководил ее действиями со стороны. Вот автобус доехал до конечной остановки. Ольга вышла вместе с пассажирами. Высотные городские здания остались позади. Перед нею стояли аккуратные одно- и двухэтажные дома. Будничным тоном Ольга спросила у проходившей мимо женщины, как пройти на Первомайскую. Та приветливо ответила:

– Да вы же на ней стоите! Вот она прямо и тянется, наша Первомайская.

Ольга поблагодарила и пошла вдоль улицы, читая номера домов. Семнадцатым номером оказался небольшой двухэтажный дом с плоской крышей, огороженный дощатым забором, выкрашенным в спокойный зеленый цвет. Калитка была на крючке, который свободно открывался.

Ольга не чувствовала никакого неудобства. Она открыла калитку, как будто делала это много раз. На крылечке нажала на кнопку звонка и стала ждать. Дверь открыла Раиса Григорьевна. Увидев Олю, воскликнула:

– Петр Ильич! К нам Оля пришла, радость-то какая!

Потом долго сидели в столовой, чаевничали. Много по-доброму, беспорядочно говорили о Гришеньке. Петр Ильич поднялся из-за стола пораньше, был еще не совсем здоров. Уходя в свою комнату, сказал Оле:

– Вы, Оля, не вздумайте уходить на ночь глядя. Оставайтесь ночевать. Места у нас достаточно.

Ольга и Раиса Григорьевна остались одни. Молчание нарушила женщина:

– Говори, дочка, что у тебя? Сумка с вещами в коридоре недаром стоит?

Ольга рассказала все, вплоть до сегодняшнего дня. И даже то, что ее сегодня утром рвало. Родной матери Ольга так бы не доверилась никогда.

– Если бы вы, Раиса Григорьевна, помогли найти врача, чтобы он провел эту… операцию. (Ольга стеснялась употреблять слово «аборт».) Я думала, что вы давно живете в этом городе и у вас есть знакомые врачи…

Ольга вконец запуталась и замолчала, боясь поднять глаза. Раиса Григорьевна, казалось, задумалась о чем-то своем, потом, очнувшись, произнесла:

– Да, конечно, у меня есть знакомые врачи.

Ольга, подняв голову, приободрилась. Женщина продолжала:

– И мы выберем самого лучшего, самого опытного врача к тому времени, когда тебе придет срок рожать. Пойдем, я покажу тебе твою комнату.

Комнату, где раньше жил Гришенька, оборудовали под детскую. Купили кроватку, повесили игрушки. Раиса Григорьевна ворчала на Петра Ильича:

– Петя, ну разве это игрушки для новорожденного? Зачем ему этот огромный экскаватор? Это же детская комната, а не твой стройтрест!

Петр Ильич улыбался, отшучиваясь:

– Пусть парень сразу определяется с профессией. Будет как и дед – строителем.

Пришло время регистрировать ребенка. Раиса Григорьевна спросила Ольгу:

– Мамочка, ты с именем для парня определилась? Что же он у нас безымянный?

– Ну конечно, Раиса Григорьевна! А разве я еще не сказала? Это наш Григорий. А отчество возьму как у меня, будет Андреевич.

В это время Андреевич требовательно заревел, перечеркнув все сантименты еще более сентиментальным образом, требуя сменить пеленки.

Жизнь у Ольги наладилась. В деканате ей оформили академический отпуск. В деревне мама и сестры считали, что Ольга работает и учится заочно.

Со своими подругами она так ни разу и не встретилась.

Когда было необходимо идти в институт, старалась это сделать в такое время, чтобы не встретить знакомых. Хотя сейчас можно было и объявиться. Тем не менее что-то Ольгу сдерживало. И она знала что: боялась услышать что-либо о Юре. Ей все еще было больно. Да что там больно! Глядя на маленького Гришку и угадывая или придумывая в нем черты Юры, она все еще надеялась! А надеяться легче, когда находишься в неведении.

Ольга, сколько могла, старалась быть полезной в доме, где жила. Однажды они с Раисой Григорьевной решили съездить на городской рынок. Был конец октября, но дни стояли на удивление сухие и солнечные. Гришку посадили в коляску и взяли с собой.

Не спеша сделав все покупки, они направились к выходу. Раиса Григорьевна катила коляску, а Ольга несла сумки. Вдруг послышался громкий возглас: «Это же наша Ольга!» И Оля оказалась с двух сторон зажата в объятиях Ани и Лариски. Они ее тискали, целовали, Лариска даже щупала руками за щеки! Говорили одновременно, не слушая друг друга. Не сразу остановил их голос Раисы Григорьевны:

– Оля, Гришенька хочет кушать! А нам еще долго домой добираться!

Аня и Лариска затихли и удивленно уставились на коляску с ребенком.

Первой очнулась Лариса, игриво спросив:

– Так это и есть твоя работа, Ольга? Я слышала, что няни неплохо получают. Наши институтские многие подрабатывают нянями. Но почему до сих пор не дала о себе знать? Ты хоть знаешь, как мы с Нюркой переживали! Бессовестная ты, Олька!

– Считайте, что объявилась сейчас! – виноватым голосом проговорила Ольга. – Аня, Лариса, я так рада вас видеть! А ребенок мой, Гриша, ему шесть месяцев. А живу я у Раисы Григорьевны, вы ее знаете.

Раиса Григорьевна с коляской подошла ближе, и девушки начали восторженно агукать Грише. Потом Лариса резонно спросила:

– Так ты вышла замуж, Ольга? Где папа этого бутуза?

Оля не знала, что ответить. Выручила Раиса Григорьевна, сказав:

– Главное, что у нас есть Гришенька! И, слава богу, здоровенький! Оля, нам пора!

Ольга написала на клочке бумаги номер телефона и отдала Ларисе:

– Девочки, этот телефон у Петра Ильича в кабинете. Я его даю на самый крайний случай. Но я думаю, что скоро смогу прийти к вам в гости.

Они расстались.

А на второй день с утра раздался телефонный звонок. Трубку взяла Раиса Григорьевна, потом позвала Олю:

– Оля, тебя к телефону мужской голос, довольно приятный.

Ольгу как будто пронзило током. Раиса Григорьевна деликатно вышла за дверь. Ольга одеревеневшей рукой поднесла трубку к уху и сказала:

– Алло, я слушаю!

– Оля, здравствуй! Тебя Юра беспокоит. Помнишь такого?

«Еще бы не помнить!» А вслух сказала:

– Здравствуй, Юра! Да, я тебя помню. Откуда ты узнал телефон?

– Мне его дала Лариса. Вчера вечером я пошел к ним в общежитие. Я давно хотел тебя найти! Лариса не хотела давать телефон, говорила про какой-то крайний случай. Пришлось убедить ее, что это и есть тот самый крайний! Оля, нам надо встретиться и очень серьезно поговорить. Может, сегодня, а? Зачем откладывать? Давай в нашем студенческом кафе в парке, хорошо? В три часа. Ну, до встречи, Оля!

– До встречи, – еле слышно прошептала Ольга и крикнула коротким гудкам: – Я его дождалась!

Потом стала вспоминать сказанные Юрой фразы: «я тебя давно хотел найти», «нам надо серьезно поговорить», «зачем откладывать встречу?» За такие слова все прощают! И Ольга стала собираться на свое настоящее первое свидание. Она лихорадочно вытаскивала из шкафа платья, блузки – свои, чужие, заталкивала их обратно. Одновременно просила Раису Григорьевну посидеть с Гришкой, пока сама будет отсутствовать… Вспомнив поучения Лариски, расчесала волосы, и они пышными локонами легли ей на плечи. Надела Ольга костюм, который ей подарили Раиса Григорьевна и Петр Ильич к рождению Гришки. Костюм удивительно шел к ее волосам и изящно обрисовывал фигуру. Раиса Григорьевна оглядела Олю со всех сторон и добродушно сказала:

– Молодому человеку, к которому идет на встречу такая девушка, позавидуют многие! Ты же, надеюсь, недолго, Оля? Я, конечно, покормлю Гришеньку сама, но мы с Петей будем волноваться за тебя. И, кстати, сегодня приезжает Илюша, племянник Петра Ильича. После учебы его направили в наш город на работу, я еще с утра хотела тебе об этом сказать. Вечером приготовим с тобой праздничный ужин.

Ольга, не вникая в смысл услышанного, рассеянно отвечала:

– Я постараюсь очень быстро вернуться. Не волнуйтесь, Раиса Григорьевна, спасибо вам за все!

У Ольги блестели глаза, губы сами растягивались в улыбку – ей хотелось обнять весь мир. Раиса Григорьевна, вздохнув, тихо сказала:

– Иди уж, да побыстрее возвращайся!

В кафе Ольга увидела Юру сразу. Он кивнул ей и махнул рукой, приглашая за столик в углу.

«Он пришел первый и ждал меня! – сладостью разлилосъ в душе Ольги. – Но я должна держать марку – немного потянуть время. А значит, сегодня он еще не узнает, что прощен».

Между тем Юра поднялся, поцеловал ей руку, предложив садиться. Он был несколько возбужден и заметно нервничал:

– Ты кушать что-нибудь будешь?

Оля ответила, что не голодная, а Юра вдруг воскликнул:

– Я же забыл цветы купить! Я сейчас!

Он побежал к стойке бара и вернулся с плиткой шоколада, положил ее перед Ольгой со словами:

– Это тебе! Ну, рассказывай, как жила это время?

Не дожидаясь ответа, Юра вдруг с неким удивлением оглядел Олю и воскликнул:

– Слушай, а ты классно выглядишь! Вот это да! Я даже не ожидал! Ну, рассказывай!

– Нормально, – это все, что смогла произнести Ольга. Она ждала главных слов от Юры.

– У меня тоже все в порядке. Работаю начальником отдела на заводе. Я женился, ты, наверное, слышала?

Ольга молча кивнула головой. Юра продолжал:

– Было бы все хорошо, если бы, как всегда, не одна проблема. У нас с Катей нет детей… Вернее, у Кати нет детей. И не будет.

Ольга ждала, ее душа пела. Про себя подумала: «Может, сегодня его простить? Он же, наверное, захочет сразу Гришку увидеть? Хватит нам мучить друг друга!»

Юра говорил дальше:

– Катя сейчас в расстроенных чувствах. У нее сильнейшая депрессия… Понимаешь, Оля, мы с Катей безумно любим друг друга, я советовался с врачами, обсуждали эту тему с родителями и решили взять ребенка из детдома. Я уже ходил в детский дом. Ты слышишь меня, Оля?

– Да, – прошелестело в ответ. Потом Ольга сдавленным голосом, скорее для себя, чем для него, повторила:

– Да, я слушаю!

– Извини, мне показалось, что ты думаешь о чем-то другом. Так вот, когда я увидел детишек в детдоме, мне стало как-то жутковато. Дети ведь могут быть от алкоголиков, наркоманов! Вначале-то не поймешь! А для моей Катюши опять лишнее потрясение. И тут я вспомнил: у тебя была проблема, тебе отказались делать аборт. И Лариска вчера сказала, что видела тебя с ребенком. Вот я и подумал, что это будет замечательным решением проблемы для всех. Только Катя не должна знать, не хочу ее лишний раз травмировать. Мне все равно надо брать ребенка, так какая разница – возьму у тебя. А оформим его официально через детдом. Он будет считаться детдомовским. Сделаем это быстро, я уже почти договорился. Конечно, отец поможет. Естественно, если у тебя будут какие материальные затруднения – я помогу, обещаю!

Юра закончил свою непростую речь и с облегчением в голосе спросил:

– Ну как, Оля, согласна? – И добавил: – Хорошо я придумал?

Ольга боялась одного – не расхохотаться, потому как заполнявшая ее ранее сладость превратилась в горечь и подошла к горлу клубком истерического смеха. Смех клокотал и грозился вырваться на волю. В голове Ольги появилась какая-то идиотская мысль – она ощутила себя бутылкой с газированной водой. Вот все пузырьки устремились вверх, под крышку. Сейчас сорвет (или снесет?) крышку, и все вокруг зальет водой… Снесет крышку или крышу? Впрочем, разницы нет. Она закрыла ладонью рот, подавив уже вырвавшийся наружу смешок:

– Извини, Юра! Иногда в самое неподходящее время в голову лезет смешное.

Юра, не обратив внимания на смешливость Ольги, ждал ответа.

– Я тогда ошиблась, Юра! Не было никакого ребенка.

– Но Лариска видела тебя с ребенком! – оскорбленно воскликнул Юрий.

– Я няней подрабатываю. Вот и вожусь с детишками. Стипендия, сам знаешь…

Несколько обалдевший от неожиданного ответа Юра недоверчиво глядел на Ольгу. Тем временем она поднялась из-за стола. Ее все еще душил смех. Под руку ей попалась шоколадка. Ольга подвинула ее к Юре и уже без истерики, улыбаясь, посоветовала:

– Это отнеси Кате. Я слышала, шоколад помогает – может, родит тебе кого-нибудь!

Потом повернулась и вышла на улицу. Она давно не ощущала такой легкости! Не было ни Юры, ни боли, а был чистый прозрачный воздух и легкий, освежающий ветерок, добродушно касающийся волос на ее плечах… Еще был маленький Гришка, который ее ждал.

Ольга шла домой. Перед глазами вдруг возник почему-то образ ее бабушки. Классная у нее была бабка! Царство ей Небесное. Много Ольге мудрых вещей говорила. Например, бабка часто любила повторять: «Олюшка, если Господь в одном месте что-нибудь отбирает, то в другом обязательно воздаст сторицей! Запомни это и никогда ни о чем не жалей!»

Запомнить Олюшка запомнила, а вот жалеть перестала лишь час назад. Ольга зашла в дом, разделась и, вымыв руки, направилась в детскую комнату, откуда слышался Гришкин лепет. «Раиса Григорьевна удивится, что я вернулась так быстро», – удовлетворенно подумала Ольга, будучи уверенной, что Гришка играет с бабушкой.

Зайдя в детскую, она остолбенела от неожиданности. Какой-то высокого роста парень в очках держал на руках ее Гришку. Ребенок одной ручкой держался за ухо мужчины, а другой пытался стащить с него очки. Одну половину ему уже удалось сдернуть, что он отмечал победным агуканьем.

– Вы кто? – придя в себя, спросила Ольга.

– Илья, – ответил тот, закидывая голову и стараясь, чтобы его очки остались на месте.

Потом попросил Ольгу:

– Пожалуйста, возьмите на минутку от меня этого разбойника, пока я поправлю очки.

«Мне же Раиса Григорьевна говорила о каком-то племяннике», – подумала Ольга, отдирая Гришку от парня. Малыш категорически не желал менять свое местоположение и басовито ревел. В это время Раиса Григорьевна зашла в комнату:

– Ты, Оленька, уже пришла? Вот и славно! А вы, я вижу, познакомились! Так кто все-таки Гришеньку держит – ты или Илья? Ну-ка, давайте его мне!

Женщина решительно оторвала от Ильи ребенка, тот сразу успокоился и засопел. Илья запоздало подал Ольге руку со словами:

– Будем знакомы! Мне тетя Рая о вас говорила.

Ольга подала Илье руку и, посмотрев на него, воскликнула:

– Гришка погнул дужку на ваших очках!

Илья, смущенно пробормотав: «Ничего, у меня есть запасные», переминался с ноги на ногу перед Ольгой, пока Раиса Григорьевна не крикнула им из ванной:

– Оля, идите с Илюшей в столовую, подготавливайте все к ужину! Скоро Петр Ильич придет со своего шахматного клуба… Помню, Илюшка мне всегда помогал на стол накрывать, когда все наши собирались. А я пока Гришеньку уложу, ему спать пора…

День ангела Роман Петровича

Каждое утро Роман Петрович продолжал исправно ходить на работу, хотя к тому времени был пенсионером. Новый начальник конструкторского бюро, парень с деловой хваткой, мудро решил попридержать опытного работника, экономя при этом на зарплате. Как пенсионер Роман Петрович получал «минималку».

Надо было отобрать старые разработки для занесения в компьютер, авось пригодятся. Каталог технической библиотеки с появлением компьютера также подлежал обновлению, поэтому Петрович, так его звали коллеги, пока что был востребован. Из бывших сотрудников, кроме него, никого не осталось. Пришли новые – молодые, бойкие… Их было много, и Петрович их боялся. В свой угол, где стоял, весь в царапинах, обшарпанный стол, он протискивался робко, с виноватым видом, боясь кого-либо задеть. Старый стол, а заодно и Петровича шеф охотно демонстрировал состоятельным, в пестрых пиджаках, заказчикам как образчик прошлой, упадочной эпохи.

По утрам Роман Петрович благополучно добирался до рабочего места, касался руками многострадального стола, как будто здоровался со старым боевым товарищем, и обретал уверенность в себе. Робость его исчезала, он не вздрагивал от звонкого голоса молодых и погружался в работу. Отвлечь Петровича не могло ничто. Перед ним открывался другой, только ему ведомый мир, куда посторонним вход был воспрещен. В таком состоянии он мог выпить чужой кофе, прихватив и надкушенную кем-то булочку… Тогда Светка Лялина, ближайшая соседка по столу и владелица булочки, риторически вопрошала:

– Интересно, Петрович выпивает мой кофе от пофигизма или это маразм?

Вопрос повисал в воздухе, иногда коллеги шутливо советовали Лялиной написать жалобу начальству, а они подпишутся, как свидетели.

Кроме работы, другого дела у Петровича не было. Жил один. Двухкомнатная «хрущевка» осталась ему от родителей. Они погибли в аварии, когда Роман только окончил институт. Почему так сложилось, что один, наверное, никто бы не ответил. Себе Петрович никогда этот вопрос не задавал.

Когда-то, в начале взрослой жизни, он был женат, правда, совсем недолго. То далекое время изредка всплывало в памяти ярко-розовым беретом на голове его жены в день их знакомства. Еще он помнил, что звали ее Светланой… Роман до сих пор недоумевал, почему она от него ушла. Притом спокойно, без сцен, как будто в магазин за булкой. Сейчас ему и лица ее не вспомнить.

Периодически на его мужском веку появлялись женщины. Но, как только очередная дама сердца бралась всерьез окрутить непьющего завидного жениха, Романа охватывала такая паника, что даже самые решительные отпускали его с миром.

Жизнь его текла по своему усмотрению. Запись в трудовой книжке была единственной после получения диплома инженера-конструктора. Карьерная лестница не интересовала Петровича, он не пытался встать даже на первую ее ступеньку, потому как не любил в жизни перемен – они его пугали. Начальство это поняло и не беспокоило Петровича.

В свое время Роман подумывал завести собаку. Даже начал читать литературу по собаководству. Имя придумал, взяв его из своего детства. Родители отвозили его маленьким в деревню к бабушке на все лето. Пожалуй, этот кусочек его жизни остался самым ярким в его сознании. Помнится, они с ребятишками играли с утра до позднего вечера в разбойников. Их всегда сопровождал ничейный одноглазый пес, откликающийся на все клички, в том числе и на Пиратку.

Хорошо бы и у него появился Пират… Но, подумав, Петрович понял, что животное не сможет быть целый день в квартире без хозяина, и отложил мечту на потом. С кошкой – то же самое. Долгое время, когда во дворах было много кошек, брал с собой еду и по утрам кормил животных. Со временем кошки к нему привыкли и провожали до самой работы. Вместо зарядки он ходил на работу пешком. Потом его питомцы исчезли. Несколько раз приезжал фургон и отлавливал бездомных животных. Остались голуби, их не отловишь. Они повадились садиться на подоконник к Роману, требовательно стучали клювами, пока он не открывал окно и не сыпал пшено или хлебные крошки…

Тоже появились знакомые. Особенно один, белый, с хохолком на голове. Совсем не боялся, кушал с руки. А потом прокатился слух о птичьем гриппе, и соседка сделала замечание Петровичу, мол, нечего приваживать разносчиков болезни. Роман задернул занавеску наглухо и старался к окну не подходить. Белый с хохолком еще долго стучался по утрам, сейчас перестал… Но занавеску Петрович до сих пор не отдергивал.

Все это вихрем пронеслось в голове Петровича, и очнулся он, когда застучали стулья – рабочий день закончился. Петрович, собрав бумаги в аккуратную стопочку, положил их в ящик стола и направился домой. Его квартира находилась на третьем этаже. Подымаясь по лестнице, мужчина вдруг остро ощутил отсутствие лифта в доме, даже остановился между пролетами передохнуть. На площадке его этажа появилась новая, вся в вензелях, металлическая дверь. Написанная золотом табличка гласила «Доктор Нерастаев», и ниже совсем крохотными буковками – «экстрасенс». Рядом с вензелями и золотыми буквами дверь Петровича смотрелась совсем убого. Напротив сверкал дверной глазок Карины Семеновны, круглосуточно нацеленный на его квартиру. К слову сказать, Семеновна была не Кариной, а Катькой, бывшей одноклассницей Романа. Но после просмотра некоторых сериалов Семеновна вдруг стала именовать себя Кариной. И когда позвонила в дверь к доктору Нерастаеву, так и представилась:

– Я ваша соседка – Карина Семеновна. Хочу, доктор, проконсультироваться с вами насчет моей нервной системы.

После Семеновна возмущенно жаловалась, что сосед содрал с нее денег будь здоров, а оказалось, что он и не доктор вовсе!

Семеновна так же, как и Петрович, жила одиноко. Мужа схоронила давно, сын и дочь жили своими семьями. Одну комнату сдавала студенткам – все добавка к пенсии. Лелеяла мечту насчет соседа Петровича. Долго называла его Ромой, как в школе… Казалось бы, и Бог велел им сойтись: с детства знают друг друга, квартиры на одной площадке… Но увы – надежда оставила Карину Семеновну, и, если необходимость вынуждала обратиться к соседу, она, поджав губы, называла его: «Вы, Роман Петрович…» А Роман Петрович проворно шмыгал в свою квартиру и спешил повернуть ключ в замке…

А когда-то, в юношеском возрасте, они дружили. И родители их все дни рождения отмечали вместе. Семеновна до сих пор помнила десятое октября, Ромкин день рождения. Ежегодно в этот день она опускала в его почтовый ящик открытку. Поначалу в поздравлении еще чего-то писала: чего, мол, бирюком живешь? Потом увидела бесполезность усилий и ограничилась текстом: «Роман Петрович, с днем рождения!» Жалела она Ромку до сих пор. Он ведь стал таким нелюдимом после гибели родителей, когда остался один, а родственников – никого. Иногда Семеновна про себя злилась и называла соседа тупицей, дуралеем именно за то, что «как перст, один»…

* * *

Когда после больших перемен в стране Романа оставили на работе в его родном бюро, он порадовался, что его размеренной жизни не коснулись изменения. Как и раньше, он находил удовольствие в том, чем занимался. Во время работы Роман Петровичу часто попадались чертежи, созданные когда-то им самим. В такие минуты его охватывала тихая радость, которую старался скрыть. Посеревший от времени лист ватмана он нес, как хрупкую вазу, двумя руками к столу Светки Лялиной. Клал перед ней чертеж, напоминая, что этот документ следует занести в компьютер и сохранить. Лялина, пребывавшая последнее время постоянно в плохом настроении, пренебрежительно хмыкала, недовольно глядя на внушительную стопку принесенных Петровичем бумаг. Он же в это время смущенно переминался с ноги на ногу около стола девушки, пока та не спрашивала:

– Что-нибудь еще, Роман Петрович?

– Я бы просил вас, Светлана Андреевна, отдать мне этот чертеж после занесения в компьютер. – И уж совсем засмущавшись, добавил: – Это я его когда-то чертил… Помнится, мне за него премию выдали.

– Да берите хоть все, мне-то они зачем? Все равно на уничтожение идут, – ответила девица и заинтересованно спросила: – А премия большая была или уже не помните?

– Семнадцать рублей восемьдесят копеек, – без запинки ответил Петрович.

Лялина, озадаченная обращением «Светлана Андреевна» (ее никто так не называл), стала машинально переводить премию Петровича в нынешнюю валюту, предусмотрительно придвинув к себе булочку и чашку с кофе.

Мысли же Роман Петровича устремились в прошлое. Перед глазами ожила картинка: коллеги поздравляют его с получением премии, практиканта Юрку посылают в магазин за вином… Тогда после работы Петрович успел до закрытия магазина купить себе часы марки «Заря». Они и сейчас есть. И что удивительно, исправно ходят до сих пор! Роман любил по вечерам рассматривать их в лупу, читать надписи. Вот ниже слова «Заря» мелкими буквами написано: 17 камней, а еще ниже – сделано в СССР… Бережет их Роман, надевает под настроение. На каждый день у него другие, электронные.

* * *

Петрович сидел на рабочем месте и невидящими глазами смотрел в бумаги. Его думы медленно вращались вокруг прошедшей жизни. Он вдруг физически ощутил бег времени – как будто его что-то незримое зажало в тиски и не давало шевельнуться, а жизнь стремительно мчалась, забыв о Романе… За окном мощный каштан вот-вот лишится последних листьев. Они, потемневшие, с завидным упорством держались длинными черенками за ветки… «Так человек держится за жизнь», – мелькнуло в его мозгу. Петрович вдруг ощутил влажный осенний воздух, пропитанный прелым запахом листьев. Вокруг него сидели коллеги. Ближе всех – Светлана Лялина, совсем молодая еще девчушка. Кажется, она ждала ребенка. Она недолюбливала Петровича, он знал об этом и догадывался почему: грядет сокращение в конце года, девица без диплома, хотя работает много и добросовестно. Как-то Роман Петрович случайно услышал Светкину реплику: «Пенсионеры могли бы освободить рабочие места для молодых! А то, ишь ты, получают и пенсию и зарплату!» Он не стал тогда расстраиваться из-за услышанного, а работать решил, пока не уволят.

Углубившись в свои мысли и одновременно пересматривая чертежи, Петрович пропустил начало горячей дискуссии, в которую, оказывается, были вовлечены все, кроме него. Речь шла о современном питании. Наташка Гурина, красноречиво окинув располневшую в последнее время фигуру Лялиной, старалась доказать: «Нам, Лялька, только на пользу меньше кушать, стройнее будем», милостиво употребив множественное «нам».

Щеки Лялиной стали пунцовыми, она вздернула вверх подбородок, попыталась было принять независимый вид, но… неожиданно для всех и себя расплакалась.

Плакала Светка взахлеб, с подвываниями, как будто долго ждала этого момента. Бумажные салфетки быстро намокали, потом и совсем закончились. Слезы капали на стол, попадали на бумаги, оставляя вздувшиеся мокрые пятна. Когда потекло из носа, Лялина скомкала шелковый шарфик, предмет зависти Наташки, и с облегчением в него высморкалась.

Коллеги в растерянности замолчали, глядя во все глаза на девушку. Все одновременно увидели Светкин живот, явно выпирающий из свободной туники. Роман Петрович подошел к Лялиной, с потерянным видом держа в руке наполненный водой стакан. На лицах коллег застыл вопрос. Наташка, стараясь превратить все в шутку, спросила:

– Лялька, да ты никак ожидаешь прибавления? Но это же здорово! Почему до сих пор скрывала? Так вы с Денисом поженились или это еще впереди?

Наконец вопросы иссякли. Наташка и многие сотрудники знали, что Лялина живет с молодым человеком в гражданском браке на съемной квартире. Между тем Светка взяла себя в руки, рыдать перестала, лишь изредка всхлипывала. Шарфиком пыталась вытереть мокрые от слез пятна на документах. Потом, ни на кого не глядя, взяла из рук Петровича стакан и, выбивая зубами о его краешек мелкую дробь, залпом выпила всю воду. Она как-то вдруг на глазах раздалась вширь, даже отодвинула стул, на котором сидела, чтобы не касаться животом стола.

Вопросительные лица коллег все еще были устремлены в сторону Лялиной, и она, чтобы закрыть тему, бросила:

– Впереди, кроме ребенка, ничего не будет!

Потом, помолчав, жестко добавила:

– Моего ребенка!

После этих слов стала водить мышкой по экрану компьютера. Наташка, надеясь выяснить вопрос до конца, нарочито будничным тоном спросила:

– Лялька, а в декрет когда ты уходишь? Я к тому, что тебя в новый проект вписывать или как?..

– Или как, – ответила Лялина, горестно усмехнувшись, приводя в порядок бумаги.

Петрович между тем, сидя на рабочем месте, удивлялся про себя, как это его вездесущие коллеги не видели до сих пор, что девица в положении. Лично он давно это приметил, хотя Светка искусно маскировала свою фигуру.

Рабочее время подошло к концу, и все заспешили по домам.

Необычный день выдался сегодня для Петровича. С самого утра его преследовал будоражащий запах весны, хотя за окном было начало октября. Удивительно, но инцидент с Лялиной внес еще больше смятения в его настроение. Впервые за долгие годы он почувствовал, что жаждет перемен.

В квартиру Петрович заходил с твердым намерением хоть что-то изменить в своей жизни. Что именно менять, пока не обозначил, потому как мысли были сумбурными, противоречащими друг другу. Самым настойчивым был вопрос: что будет завтра и ощутит ли он, Роман, это завтра? И если не ощутит, как тогда жить? Да, листья в конце концов упадут… Ему стало неуютно, и он забеспокоился. Пройденный путь показался никчемным, и Петрович вынужден был согласиться: его жизненный сюжет крайне убогий.

Зайдя в квартиру, Петрович для начала решительно отдернул занавеску в спальне, которой в свое время трусливо закрылся от белого с хохолком голубя. В комнату стремительно, как будто поджидая этого момента, ворвался уличный свет. Подоконник снаружи был пустой, чему Петрович втайне обрадовался и, вздохнув с облегчением, боевито прошелся по квартире… Отдернутой занавески было явно недостаточно для крутого поворота в жизни. Впервые перед ним – и совершенно некстати (так казалось Петровичу) – чуть ли не наяву прозвучал вопрос: «А почему я один?..» Нет, то, что нету родителей, это понятно. Ну а дальше? Где внуки?.. Вон у его бывшего однокурсника Аркадия, который приглашает Романа летом к себе на дачу, целых пятеро внуков!.. Погоди-ка, сначала дети, внуки потом. У него нету ни тех, ни других.

Сейчас Петрович вынужден был признаться себе, что в его голове давно поселился некий прожект. Он развивался сам по себе, потому как Петрович делал вид, что не имеет к нему никакого отношения. Если же он иногда углублялся в эти мысли, в его воображении почему-то появлялся маленький мальчик, лет эдак четырех, держащий пухленькими пальчиками игрушечную Бабу-ягу. Ребенок удивленно смотрел на злобное выражение лица Яги, и его губы начинали обиженно дрожать, а расширенные глазки наполнялись слезами… Роман Петрович спешил к мальчику, брал Бабу-ягу в руки и произносил некую фразу-абракадабру, после чего Яга превращалась в добрую фею… Дальше в своих фантазиях он не продвигался, не хватало действующих лиц, а именно – мальчика.

Передачи по телевизору о брошенных детях Петрович старался не смотреть. Ему, одинокому, в возрасте мужчине, ребенка не дадут. Да и что бы он с ним делал, положа руку на сердце?..

Петрович еще раз залихватски прошелся по комнате, его душа жаждала хоть каких-то действий… Почему-то на ум пришла тема, горячо обсуждаемая сотрудниками последние дни у него на работе. Касалась она Светланы Лялиной.

«Надо будет дать несколько дельных советов девице», – уже засыпая, подумал Петрович. В свое время он окончил юридические курсы и даже получил диплом.

* * *

Начальник конструкторского бюро Юрий Генрихович в последние дни был недоволен своими работниками. Слишком много рабочего времени уходило на посторонние разговоры. Все коллеги считали своим долгом высказать мнение о «бедственном положении» Светки. Сама же Лялина сидела за столом, ощетинившись на все и вся, даже забыв прятать чашку с кофе от Петровича. Хотя он последнее время почти не выходил из-за стола. Это самое «бедственное положение» Светланы нарисовалось на ее фигуре буквально в последние дни.

– Наверное, Лялька втягивала живот, ведь до сих пор ничего не было видно! Ну, разве что поправилась немножко, – жарко шептались сотрудницы.

– Это же нельзя делать, ребенку можно навредить, – авторитетно заявляли женщины постарше.

К столу Светки подошла Наташка. Уселась и голосом, претендующим на задушевность, решительно потребовала:

– Говори, что там у тебя? Где Денис?

Лялина отвернулась в сторону, но там ее подстерегал взгляд Петровича. Поэтому, обреченно выпрямившись, посмотрела Наташке прямо в глаза и, как в омут, выпалила:

– Бросил он меня, как только узнал, что беременна! Поначалу популярно объяснял, что рождение ребенка – это очень ответственно. А кто спорит? И они, то бишь Светка и он, совершенно не готовы к появлению малыша. И самое верное решение для Светы – это пойти на аборт.

От его правильных слов Лялиной становилось жутко. Ей хотелось услышать что-нибудь другое, неправильное… Хотя Светка, в конце концов, с ним бы согласилась.

А потом Денис вдруг исчез, ушел по-английски. После его ухода Лялина кое-как наскребла денег внести квартплату за два месяца (была задолженность). На аборт денег не осталось. А когда получила зарплату, для аборта был большой срок. И живет сейчас Светка по принципу: пусть будет, что будет.

Квартирная хозяйка опытным глазом давно определила Светкино интересное положение и честно предупредила, что с детьми квартирантов не берет. И чем раньше девушка найдет квартиру, тем лучше будет для нее самой. На днях Лялина встретила их с Денисом общего знакомого и узнала, что ее возлюбленный уехал из города.

Наташка с расширенными глазами слушала, даже не пытаясь ее утешать. Лишь в одном месте, не выдержав, употребила выражение, которое интеллигентным девушкам не пристало говорить вслух. Все это с начала до конца выслушал и Петрович. Светка говорила обычным тоном, уже не стараясь что-либо скрывать. В это время выглянул из кабинета Юрий Генрихович и громко позвал:

– Лялина, зайди ко мне!

Светка вздрогнула – она теперь от всего вздрагивала, – стремительно, насколько это возможно в ее положении, поднялась, намереваясь бежать к начальнику. Животом задела лежавшие в стопочке чертежи Роман Петровича, и они парашютами посыпались на пол. Лялина растерялась: то ли бежать к начальнику, то ли собирать с пола бумаги? Но возник Петрович со словами:

– Идите, Светлана Андреевна, я все подберу!

Начальнику бюро стало совестно от полноты своей власти, и, решив снять напряжение, он добавил:

– Возьми, Светлана, пожалуйста, список сотрудников с их датой рождения. У меня чего-то компьютер завис.

Теперь вздрогнули все сотрудники – сокращение по возрасту?! Но Юрий Генрихович продолжал:

– Там, кажется, несколько юбилеев в этом году, надо продумать, может, объединим.

Все заулыбались, Лялина трясущимися руками прижала папку к груди и пошла в кабинет.

– Садись, Лялина! – предложил шеф, старательно отводя взгляд от подчиненной. Светка села, стараясь держать папку так, чтобы прикрыть живот.

– Ну вот что, Светлана… – Помолчав, добавил: – Андреевна! Я не могу тебе платить декретные больше четырех месяцев. И рабочее место тоже не могу сохранить… Я и так делаю для тебя исключение. Ты же знаешь, что оформлена временно, впрочем, как и большинство работников. Понимаешь, мы только начали вставать на ноги… Хотя все равно перед Новым годом придется несколько человек сократить. Тебя я бы оставил, ты работник отличный, несмотря на отсутствие диплома. Но при возникшей ситуации… сама понимаешь…

Потом Юрий Генрихович, решив, что должен быть жестче, закончил:

– Ты, Лялина, вообще в последнее время к общественности спиной повернулась.

Шеф смело окинул взором Светкину фигуру. Взгляд споткнулся о ее выпирающий живот, и он, смутившись, вполголоса закончил:

– Хотя в твоем положении уж лучше спиной… Ладно, Света, иди. А юбилеи сама посмотри, если их несколько, объедини на один день. Меньше потеряем времени!

И уже вдогонку добавил:

– Предупреди накануне, с какого числа не выйдешь на работу!

Лялина вышла от начальника с мокрыми глазами: расчувствовалась, когда Юрий Генрихович назвал ее отличным работником. На ее рабочем столе царил образцовый порядок. Петрович со своего места услужливо подсказал:

– Светлана Андреевна, ваш кофе я поставил в углу стола, чтобы случайно не залить бумаги.

Лялина машинально произнесла «спасибо» и, думая о чем-то своем, стала медленно пить из чашки. Все потихоньку собирались домой, рабочий день подходил к концу. Петрович замешкался, не мог решить, стоит ли предупреждать начальство о его, Петровича, уходе на больничный? Через два дня у него был день рождения, и последние несколько лет он в этот день всегда был дома один. Потом, когда выходил на работу, сотрудники (если вспоминали) поздравляли его задним числом, но его больше устраивало, чтобы не вспоминали. Петрович не усматривал в этом событии никакой радости, скорее наоборот.

Не стал он сейчас ничего говорить шефу, позвонит завтра и сообщит. Тем более в нем как в работнике теперь не особенно нуждались. Видимо, начальник вот-вот поставит его об этом в известность.

* * *

День десятого октября неожиданно заявил о себе выпавшим с утра снегом. Такое выдавалось редко. Еще и слабый морозец прихватил, хотя никто не верил, что это долго продержится.

Сегодня у Лялиной был последний день работы. Могла бы еще поработать, все веселее, чем дома выслушивать воркотню хозяйки, напоминающей ежедневно, что с детьми она квартирантов не держит. Но Светка боялась, что начнет рожать на работе, время уже подпирало. Она никому не признавалась о действительном сроке. Справку решила отдать после родов.

Вчера отправила домой письмо, где сообщила, что у них с Денисом все в порядке. Она включена в новый проект, будет много работы, поэтому писать пока не будет. Номер в мобильном сменила. Матери написала, что потеряла телефон, когда купит новый – сообщит. Мать с отчимом знали, что она живет с парнем, поэтому на всякий случай написала, что Денис уехал за границу на заработки…

Лялина пыталась все предусмотреть, за исключением, как ей жить и быть дальше? Мысль о возвращении домой приводила ее в панику – никогда не забыть систематические скандалы, устраиваемые отчимом. Если она по кому и скучает из домашних, так это по двум маленьким братишкам – Никитке и Артему. Маленькие они еще, пять и семь лет. Но скоро будет не до скуки.

Вообще-то страшно: с сегодняшнего дня она остается наедине с собой. Ну, разве еще Ежик… Почему-то она назвала его Ежиком, просто так, с ходу. Он застучал ножками в живот, а она ему:

– Ежик, успокойся, не мешай работать!

Сказала мысленно, даже рукой его не потрогала. Потому как сидела за столом, на работе. Но он – умница, успокоился.

Лялина строго приказала себе не заглядывать в будущее. Жизнь знает, куда вести, вот пусть и ведет. Пословица «Даст Бог день, даст и пищу» полюбилась ей в последнее время особенно.

Светка попила кофе, отметив, что стол Петровича пустует, и, поправив на себе одежду, пошла в кабинет шефа. Юрий Генрихович сразу догадался, о чем будет речь.

– Ну что, Лялина, скажем друг другу до свидания? Честно признаюсь, будет тебя не хватать. Даже сейчас и не придумаю, кем тебя заменить. Так что, как только малыша устроишь в садик, приходи. По старой памяти возьму. Деньги получишь, как принесешь справку из роддома. А сейчас зайди в бухгалтерию, там тебе кассир выдаст зарплату за десять дней, я позвоню.

Начальник бодрился, старался быть оживленным, потом, что-то вспомнив, воскликнул:

– Да, Света, напоследок еще попрошу об одной услуге. У нас истек срок рабочего договора с Петровичем. Бухгалтер сделал ему расчет, вот в конверте его деньги. Но дело в том, что, оказывается, у него сегодня день рождения…

Лялина вставила:

– Я знаю, Юрий Генрихович. Хотела вам об этом напомнить. Деньги для цветов лежат у меня в столе, в конверте. Может, теперь Наташка будет поздравлять именинников? Там и список есть.

Начальник возразил:

– Да пойми, некрасиво получилось. У человека день рождения, а я подписал этим числом приказ об увольнении. Не по-человечески как-то, и уже назад не переиграешь… Мы вот что сделаем. Ты сейчас уходи, не жди конца рабочего дня. Зайди по пути купи Петровичу цветы и возьми конверт с расчетом. Я там записку написал, поблагодарил. Ну, и как-то надо подсластить…

Шеф достал бумажник, вытащил оттуда купюру со словами:

– Вот, Лялина, купи какой-нибудь тортик. Мол, от сотрудников, к чаю, на день рождения… Я думаю, так будет нормально.

На столе шефа зазвонил телефон. Светка взяла конверт с деньгами Петровича, в другой руке зажала денежку для торта и пошла собираться домой. Коллеги не обратили внимания на уход Лялиной – она довольно часто уходила по поручениям начальства. Только Наташка крикнула:

– Лялька, ты еще вернешься?

Но та была уже за дверью, и ответа не последовало.

По дороге Света зашла в цветочный магазин. Поздравления всегда обходились пятью гвоздиками. Но сегодня Лялиной почему-то не хотелось покупать дежурные гвоздики, которые, признаться, она не любила. Думая, на чем остановиться, она забыла о Петровиче, а помнила только о себе. Ей давно не дарили цветы…

Когда сказала Денису, что ждет ребенка, втайне ожидала большой букет синих ирисов. Это была ее давнишняя мечта: подержать в руках охапку именно этих цветов. Потому как для Светки более красивого цветка, чем ирис, не существует! Денис об этом знал (много раз ему говорила).

В магазине рядом со стандартными красными гвоздиками в большом ведре стояли синие ирисы. Цветки были крупными, на концах лепестков сверкали капельки воды. Очарованная Лялина глядела на красоту, затем, не отрывая глаз от цветов, достала из сумки свой кошелек и попросила:

– Мне семь ирисов, пожалуйста. Только хорошо упакуйте, чтобы не замерзли.

По дороге Света зашла в кондитерский отдел и купила фруктовый торт. Предусмотрительно достала из сумочки бумажку с домашним адресом Петровича, почитав, обрадовалась – тот жил совсем недалеко.

Никуда не сворачивая, Лялина живо припустила в конец улицы – там находился нужный ей дом. Решила быстрее выполнить поручение и использовать оставшиеся полдня на поиски квартиры. У нее был целый список телефонов, может, сегодня повезет. Не хотят квартирные хозяева связываться с маленькими детьми. Поспешая, Светка подвернула ногу, слава богу, незначительно. Зато обратила внимание на скользкую дорогу – надо поосторожнее. Только успела подумать, как одна нога почему-то поехала на пятке вперед. Лялина машинально прижала одной рукой к груди ирисы, а вторую с тортом, как щит, выставила перед собой. Затем пару раз качнулась взад-вперед, все еще сопротивляясь падению, но увы… Ее отяжелевшая фигура не удержалась на ногах, и Лялина со всего маху шмякнулась задом на мерзлый тротуар. Она не завалилась на бок – сидела прямо, в одной руке был торт, а другой она бережно прижимала к груди цветы. И вдруг, как вспышка, перед глазами возникло сморщенное от плача личико младенца… Ежика. От страха Светка зажмурилась и, прислушиваясь к себе, стала медленно подниматься. Кажется, все было цело, по крайней мере ничего не болело. Ее видение исчезло.

За неимением свободной руки Лялина прижала к выпирающемуся животу торт, мол, все в порядке, волноваться нечего. Потом, поставив торт на чистый снежок, отряхнула одежду и, уже осторожничая, продолжила путь.

Лялина долго не представляла всей глубины своего положения. Боялась она в эту самую глубину заглядывать. Иногда ей казалось, что все происходит не с ней, и только когда младенец в последнее время начал стучаться ножками в живот, она окончательно уразумела: это ее ребенок. Но что удивительно, вместо чувства безысходности Светка обрела уверенность в себе: она не одна! Оказывается, это такое восхитительное чувство – быть не одной! Лялина даже впервые почувствовала некую защищенность от всех и вся и, поглаживая живот, шептала:

– Ничего, Ежик, прорвемся! Мы же вдвоем!

Обходя замерзшие лужи, Светлана бодро шагала к дому Петровича успокоенная: ее падение, слава богу, обошлось благополучно.

* * *

В свой день рождения Петрович, как правило, был дома. Иногда только к вечеру вспоминал об этой дате, когда просматривал почту. Сегодня к почтовым ящикам он спустился с утра. Недавно подписался на местную газету. Подписка была бесплатной, и ему не терпелось узнать, о чем там за бесплатно можно написать. Вместе с газетой вынул почтовую карточку, напомнившую о сегодняшнем дне – десятое октября. Исписанная мелким чертежным почерком, она была от бывшего однокурсника и коллеги Аркадия. Вот уж молодец, никогда не забывает поздравить Романа! Открытку Петрович отложил в сторонку – почитает за чаем. Вынимая почту, Роман пошарил рукой по пустому ящику, надеясь обнаружить еще одно поздравление от соседки Семеновны, его бывшей одноклассницы. Она поздравляла его ежегодно. Стопка одинаковых открыток с букетом ромашек на лицевой стороне хранилась у него в столе. Видимо, у Катерины Семеновны был большой запас этих самых почтовых карточек с ромашками. Текст поздравления в последние годы был более чем кратким: «Ув. Р. П., с днем рождения!», и даже подписи не было. Но Петрович и без подписи угадывал Катькины открытки, несколько поблекшие от времени.

Второй открытки в ящике не оказалось, и Роман Петрович неожиданно для себя, уже зайдя в квартиру, огорчился, но в это время позвонили в дверь.

Удивленный, он хотел было проигнорировать звонок (вдруг соседка)… Но вспомнил, что Катька последнее время его, кроме как открыткой, не тревожила, и открыл дверь. Перед ним стояла Лялина. На какое-то время Петрович оторопел, потом спохватился и суетливо, то ли здороваясь, то ли приглашая зайти, зачастил:

– Проходите, Светлана Андреевна! Здравствуйте! Признаться, не ожидал, поэтому у меня не убрано. Но все равно… – хотел сказать «приятно», но в это время щелкнул дверной замок соседки Семеновны, и он, стремительно шагнув в сторону, сказал:

– Проходите, пожалуйста!

После чего ловко захлопнул за Лялиной дверь.

Светка намеревалась здесь же, в коридоре, вручить все имениннику и побыстрее уйти. Кажется, по одному адресу ей пообещали подумать насчет сдачи квартиры для матери с ребенком. Лялина очень на это надеялась. Задержала конверт с деньгами для Петровича. Он был в сумочке, висевшей на плече Светки, а руки ее были заняты.

Все еще пребывающий в изумлении именинник машинально взял из рук Светки торт, протянул было руку за бумажным свертком, но Лялина сама стала его разворачивать. На свет появился букет синих ирисов. Все это время Петрович что-то говорил, но, увидев цветы, прервался на полуслове, как будто застыл не в состоянии отвести от них взгляд. Светка, довольная, что донесла букет в сохранности, протянула его Петровичу со словами:

– С днем рождения вас, Роман Петрович! Все наши вас поздравляют. Вот и торт передали…

Петрович, не глядя, положил торт на стул, двумя руками взял цветы и по-женски прикоснулся к ним щекой. Потом застеснялся и объяснил:

– Точно такие цветы у моей бабушки росли под окном, в палисаднике. Помнится, их называли петушками. С тех пор я подобных нигде не встречал… И вот вы, Светлана Андреевна, сегодня мне их принесли… Как будто в детство меня вернули… Сейчас поставлю их быстрее в воду, чтобы не завяли. А вы проходите, пожалуйста.

Разговаривая, он пошел с букетом на кухню, а Лялина, подумав, взяла торт и направилась вслед за ним.

Тяжелую, старого образца вазу Петрович поставил на середину журнального столика. Стебли ирисов, увеличенные толстым стеклом, зеленели в воде, придавая всему букету фантастическую сказочность. Светка поставила торт на стол рядом с букетом и, почувствовав усталость, не дожидаясь приглашения, грузно опустилась на стул. Петрович суетливо бросил на ходу:

– Вы отдыхайте, Светлана Андреевна, а я поставлю чайник на огонь.

И уже с кухни предупредительно спросил:

– Вы что будете пить, чай или кофе?

Ответа не последовало. Петрович зажигал газ, гремел чайником и, управившись с делами, вышел в комнату. Лялина сидела на стуле, согнувшись пополам, голову опустив на колени, прикрыв ее сверху двумя руками. Она покачивалась взад-вперед, сдерживая стон за стиснутыми зубами. От неожиданности Роман Петрович застыл на месте, растерянно хлопая глазами. Опомнившись, подошел к Светлане, наклонился, пытаясь заглянуть в ее лицо. Но в это время Лялина вскочила со стула, повела безумными глазами по комнате и с жутким воем, припадая на обе ноги, поплелась к дивану. Петрович, с полными ужаса глазами, метнулся на кухню, что-то уронил, хлопнул дверцей шкафа, в конце концов вышел, держа в одной руке чашку с водой, в другой – пакетик с какими-то таблетками. Скрючившаяся Лялина, похожая на бесформенную кучу, протяжно завывала. Петрович протянул к ней воду и лекарство, издавая при этом непонятные звуки, потому как слова не получались – во рту пересохло. Он догадался хлебнуть из чашки воды и выговорил:

– Светлана Андреевна, выпейте ибупрофен, это болеутоляющее. Мне так сразу в пояснице боль снимает…

Ответом ему было протяжное завывание. Лялина металась от боли по дивану, нечаянно задела чашку с водой в руке Петровича. Вода брызнула ей в лицо, и Светка на минуту пришла в себя. Побледневший Петрович пытался взять себя в руки: он поставил чашку на стол, рядом положил таблетки и наконец догадливо молвил:

– Извините меня, Светлана Андреевна, но кажется… вы только не обижайтесь… – он замялся, потом, смущаясь, закончил: – Вы будете рожать ребеночка…

На это время у Лялиной боль прекратилась, как будто ничего и не было. Она настолько пришла в себя, что ей стало совестно. Она сначала села, потом засуетилась и стала собираться уходить. Роман Петрович также окончательно пришел в себя, настолько, чтобы понять всю серьезность положения. Тоном, не допускающим возражений, такого Лялина никогда от него не слышала ранее, сказал:

– Лежите спокойно! Сейчас вы никуда не пойдете. Вызовем врача, пусть он определит, как поступать дальше.

Петрович позвонил в «Скорую помощь», указал свой адрес, попросив приехать быстрее, потому как, похоже, женщина рожает.

– Да не рожаю я, Роман Петрович! Еще рано. Мне сегодня срочно надо уладить вопрос с квартирой. Хозяйка предупредила, чтобы я с ребенком искала себе новое жилье.

Лялина, открыв сумочку, вытащила клочок бумажки с номером и глазами стала искать телефонный аппарат. Боялась Светка упустить время. Не так уж много квартир, где согласны принять с ребенком. «Скорую» все равно придется подождать, раз уж Петрович вызвал. Только успела это подумать, как уже знакомая боль опять пронзила ее насквозь! Но в этот раз было по-другому: Светка вдруг уразумела, что умирает, минуты ее жизни сочтены. Она так и крикнула:

– Мамочка, родненькая! Я умира-а-ю!

Роман Петрович встрепенулся и с затравленным видом уставился на входную дверь, ожидая оттуда помощи. Крик Лялиной стал пронзительным, соседи застучали по батарее. Ничего не смыслящий в женских делах, Петрович вдруг вспомнил мужские разговоры в курилках: женщины при родах, как правило, кричат «умираю». Слава богу, это не так, никто не умирает. Он несколько успокоился и только хотел утешить орущую Лялину, как в дверь позвонили – приехали врачи.

К этой минуте боль Светку отпустила, и она, вытянувшись, тяжело дыша, лежала на диване. Врач, молодая женщина, пощупав вздувшийся живот пациентки, обеспокоенно скомандовала:

– Готовьте быстро носилки! Она рожает. Успеть бы доехать до больницы.

И обратилась к потерянному Петровичу, стоявшему посреди комнаты, с вопросом:

– Вы отец роженицы?

Не дожидаясь ответа, добавила:

– Поедете с нами. Возьмите ее паспорт.

Петрович согласно кивал головой, суетливо застегивал сумочку Лялиной, взяв ее себе под мышку. Потом посторонился, пропуская двух санитаров с носилками, на которых лежала стонущая Светка. Подумав, несмело спросил врача, надо ли взять верхнюю одежду роженицы, на что доктор ответила, что все, что надо, пусть приносят потом, при выписке. Петрович заикнулся было объяснить, что, мол, роженица случайно оказалась у него в квартире, но, видя озабоченное лицо врачихи, засовестился. Он поспешно оделся, закрыл квартиру и пошел вниз к машине.

Дверной глазок соседки зафиксировал происшествие во всех нюансах – Семеновна все это время от двери не отходила. И только когда площадка перед дверью опустела, она поспешила накапать себе валерьяновых капель для спокойствия. От волнения вместо капель получилась струйка, и вылилась треть бутылочки. Семеновна добавила побольше воды, разболтала и выпила – не пропадать же добру!

* * *

К роддому подъехали довольно быстро.

– Успели, – с облегчением произнесла врач, не отнимающая руки с живота роженицы, как будто удерживая младенца от поспешного шага.

Лялина приспособилась к периодичности схваток и, как только боль утихла, повернула голову в конец автобуса, где в уголочке сидел потерянный Петрович, со словами:

– Роман Петрович, у вас на столе осталась бумажка с номером телефона. Я вас очень прошу, пожалуйста, позвоните сегодня же и скажите, чтобы хозяева ни с кем больше не договаривались. Я согласна на все их условия и, как выйду из больницы, деньги отдам вперед.

Хотела Светка еще что-то сказать, но не успела… Истошным голосом опять возвестила, что умирает… Кричащую роженицу переложили на подоспевшую каталку и повезли вдоль коридора.

* * *

Петрович, весь красный, держал ответ перед дежурной медсестрой. Трясущимися руками он копошился в сумочке Лялиной, выуживая оттуда какие-то бумажки. Потом, найдя паспорт, обрадованно положил его на стол. Суровым голосом дежурная коротко спросила:

– Вы кем доводитесь роженице?

Видя заполошное состояние мужчины, не дожидаясь, утвердительно сама же себе и ответила:

– Отец, наверное. Звонить будете после девяти вечера. Данные будут только к тому времени. Раньше нечего трезвонить!

Совершенно ошалевший, непривычный к подобным потрясениям, Роман Петрович покорно кивал головой, со всем соглашаясь. И когда дежурная подвинула к нему бланк для заполнения его данных, он с готовностью указал свой домашний адрес и номер телефона. После чего был отпущен грозной дежурной. Вышел из больницы, вытирая весь в испарине лоб.

По дороге домой Петрович зашел в магазин, купил хлеб и картошку. Потом неожиданно для себя, вспомнив про день рождения, поставил в тележку бутылку шампанского, хотя никогда его и не пил. Покупки отвлекли от сегодняшних событий, и в квартиру Петрович зашел с мыслью сварить суп и приготовить что-нибудь на второе. Еду он готовил сам. Как правило, этот процесс отвлекал от тревожных ситуаций, например, как сегодня.

Пока Петрович раздевался в коридоре, на глаза ему попалась Светкина куртка, напомнившая о просьбе позвонить насчет квартиры. Он быстро набрал телефонный номер, оставленный Лялиной на столе, дождавшись ответа, вежливо поздоровался и в любезной форме передал просьбу Светки. Чувствуя удовлетворение от выполненной миссии, он со спокойной душой ожидал ответа. Совсем неожиданно для него в трубке прозвучало вежливо и не менее любезно:

– К сожалению, у нас поменялись обстоятельства. Приезжает на всю зиму дочка с детьми. Так что приносим свои извинения.

Послышались короткие гудки. Растерянный Роман Петрович задал вопрос гудкам:

– А как же теперь?..

Положив трубку, безнадежно задал вопрос в пространство, не надеясь на ответ:

– А мне что делать?

Он машинально вышел в коридор и с укором уставился на Светкину куртку, надеясь получить ответ на вопрос: что ему делать? Аморфно висевшая куртка безмолвствовала. Мужчина опустился на табуретку в прихожей и заставил себя думать. Через какое-то время решение нашлось. Оно было настолько простым, что Петрович широко улыбнулся – соседка Семеновна сдает комнату студентам! Уже несколько лет. Кажется, она еще на этот год не успела никого взять, по крайней мере студенток не видно. И он по-быстрому засобирался к ней. Из серванта достал коробку конфет, приготовленную для визита к врачу. Впервые за последнее время критически осмотрел свою внешность в зеркале. Увиденным остался недоволен, хмыкнул и пригладил рукой поредевшие на макушке волосы. Отметив, что рубашка на нем свежая (в честь дня рождения утром поменял), Петрович, зажав под мышкой конфеты, закрыл квартиру и позвонил Семеновне.

* * *

Катерина в это время металась по квартире, ожидая соседку Татьяну с первого этажа. Не терпелось узнать, что произошло сегодня у соседа Роман Петровича. Виденное в глазок не давало ясной картины: какая-то деваха звонила соседу в дверь, потом врачи в белых халатах несли кого-то на носилках, но точно не Петровича, потому как он потом вышел, закрыл квартиру и спустился вниз.

Окна Татьяны выходили на парадный подъезд, и она всегда была в курсе всех происшествий. Несколько раз Семеновна звонила ей по телефону, но той, видимо, не было дома. И вот наконец-то звонок в дверь – сама пришла! Семеновна стремительно ринулась в коридор, не глядя в глазок, энергично дернула за ручку и открыла дверь… Если бы перед ней появился какой-нибудь дон Педро из последнего сериала, женщина была бы менее поражена, чем сейчас.

Перед дверью стоял Роман Петрович. Одной рукой он поддерживал коробку под мышкой, а второй вытирал вспотевший лоб.

Оторопевшая поначалу Семеновна судорожно запахнула халат, который перед Танькой упорно именовала пеньюаром, и растопыренными пальцами попыталась закрыть бигуди на голове. Первую минуту они молча глядели друг на друга. Роман Петровичу пришло в голову, что надо бы поздороваться, и он произнес:

– Здравствуй…

Запнувшись, добавил:

– …те, Катерина Семеновна! Вот пришел поговорить по делу.

Семеновна, забыв о бигудях, вцепилась руками в полы халата-пеньюара, как в последний оплот, и суетливо зачастила:

– Конечно, конечно, Роман Петрович! Проходите, пожалуйста! – никак не догадываясь при этом отойти в сторону, чтобы пропустить соседа. Тот с трудом протиснулся мимо нее, после чего и сама Катерина спохватилась и быстро захлопнула дверь, подумав про себя: «Танька будет звонить, не открою!»

И совсем уже взяв себя в руки, с улыбкой вошла вслед за Петровичем в комнату со словами:

– Садись, сосед, гостем будешь.

Мужчина сел на диван, придерживая двумя руками коробку с конфетами. Семеновна, не зная, что ей дальше делать и как себя вести, пыталась угадать, по какому делу пришел сосед. Угадывая в его руках конфеты, она решила, что дело это приятное, и манерно подняла руку поправить локон на голове… Нащупав бигуди, юркнула в другую комнату, откуда крикнула:

– Роман Петрович, одну минутку посидите, я приведу себя в порядок!

Выдергивая одной рукой бигуди с волос, а другой вытаскивая из шкафа блузку, Катерина вспомнила сегодняшнюю сцену, подсмотренную в глазок.

«У него что-то произошло, и он действительно пришел по делу. А я-то, святая простота, подумала, что наконец-то дождалась…»

Пыл Семеновны поугас, но и от внезапно настигнувшего счастья решила не отказываться, уж коли оно приплыло прямо в руки! Дело в любом случае разрешится, а неуловимый сосед вот он, в ее квартире! Лишь бы Танька не приперлась да не спугнула.

Петрович так и сидел на диване с конфетами. Катерина вышла в нарядной блузке и юбке, волосы на голове были аккуратно причесаны. Улыбаясь, предложила:

– Ну давай по чайку, что ли? Тогда и о деле своем расскажешь.

И пошла на кухню греть чайник. Произошедшая за такое короткое время метаморфоза с соседкой поразила Петровича, но не настолько, чтобы забыть о своей нелегкой миссии. Поэтому он, догадавшись положить конфеты на стол, поплелся за Семеновной на кухню, спрашивая на ходу:

– Катя, ты комнату сдаешь квартирантам?

Не ожидавшая подобного вопроса, Семеновна легко ответила:

– Нет. Больше не буду сдавать. Дочка хочет к Новому году с Юленькой приехать в гости. Правда, всего лишь на недельку, но комната должна быть свободна.

Катерина поставила на стол ярко разрисованные чашки – держала их для особых случаев, – налила заварки и достала из холодильника сыр. Петрович сел за стол, но выражение его лица было настолько растерянное, что соседка испуганно спросила:

– Что-нибудь не так, Роман Петрович? Ну, говори, что у тебя?

– Ох, Семеновна, я так был уверен, что именно ты поможешь мне с этой проблемой, но теперь не знаю, что делать?

Оробевшая поначалу Катерина окончательно поняла, что сосед точно не будет к ней свататься, по крайней мере в этот раз, поэтому без политесов потребовала:

– Рассказывай!

После паузы добавила:

– И подробнее!

Петрович, как будто используя последний патрон, выпалил:

– Мне нужно снять комнату для женщины с ребенком! Притом срочно, ее с роддома выпишут быстро, сейчас долго не держат!

Катерина ожидала все, что угодно, но не этого. Она даже на какую-то минуту онемела, бессмысленно глядя на соседа. Очнувшись, спросила:

– Это ее сегодня на «Скорой» увозили?

– Да, – подтвердил Петрович, с надеждой глядя на соседку.

Катерина, не скрывая любопытства, жарко спросила:

– Кто она тебе?.. Только говори правду!

Роман Петрович растерянно молчал. Он боялся сказать, что это его сотрудница. Во-первых, Семеновна не поверит, а если и поверит, то все поймет превратно и, конечно же, не поможет. Надо срочно что-то придумывать, но Петрович был совершенно не искушен в этом деле насчет придумать и продолжал молчать, глядя мимо Катерины, в стенку.

Видя, что сосед совсем одеревенел, Семеновна решила, что без наводящих вопросов не обойтись, и скорее констатировала, чем спросила:

– Ну, надеюсь, рожать она не от тебя будет?

Петрович, в прямом смысле подпрыгнув на стуле, воскликнул:

– Катя, ты что, с ума сошла?! Нет конечно.

Облегченно вздохнув, Семеновна продолжала:

– Тогда кто эта женщина, которую ты отвез в роддом?

Но Петрович, так ничего и не придумав, молчал. Ерзал на стуле, меняя положение, зацепил рукавом чашку с чаем, опрокинул ее… Хорошо не пролил себе на брюки. Катерина кинулась вытирать, продолжая задавать наводящие вопросы, как учитель на экзамене:

– Понятно. Это твоя дочка. Помнится, ты в пятьдесят лет зачастил в Крым на курорт. Седина в бороду, бес в ребро. Я всегда говорила: в тихом омуте всем известно, кто водится!

Семеновна задавала вопросы, сама же на них отвечая. Петровичу ничего не оставалось, как кивать головой. Если Катерина хочет думать так, пусть думает, лишь бы помогла.

Продолжая развивать тему, Катерина вдруг спохватилась:

– Погоди, Роман! А где ее муж, отец ребенка?

Наконец Петрович дождался вопроса, на который мог отвечать смело, ничего не придумывая:

– Представляешь, Катерина, он, как только узнал о ребенке, бросил ее! И даже из города уехал.

– Да, дела, – молвила Семеновна, намереваясь пытать соседа дальше: – Ну хорошо, а почему тогда к себе не берешь? Чего проще-то?

Роман опять замолчал, как будто неожиданно споткнулся. Не объяснить ей, что не может он жить с совершенно чужим человеком в одной квартире. Да и комнаты у него смежные. Он опять запаниковал и, чтобы взбодриться, взял чашку с чаем и стал пить. Вдруг вспомнил, что еще ничего не ел, и стал жевать бутерброд с сыром. Бутербродом Петрович не утешился и втайне тосковал по квашеной капусте, которая была в его холодильнике. Пойти бы домой и чего поплотнее поесть, но проблема так и не решена, а в его коридоре немым укором висит куртка Лялиной…

Соседка как будто прочла его мысли, достала из холодильника котлеты и поставила подогревать. На кухне сразу уютно заблагоухало, и Роман Петрович повеселел. Катерина молчала, но часто хмурилась, перебирая в уме всевозможные предположения. Поначалу кушали молча, потом Семеновна, как будто вдруг решившись, молвила:

– Есть выход из положения. Не знаю, как ты к нему отнесешься?

Роман Петрович от неожиданности поперхнулся, прокашлялся и просительно вымолвил:

– Говори, Катя! Ты всегда была рассудительна. И спасибо тебе!

– Погоди благодарить, сначала выслушай… Ты переходишь жить ко мне, в мою квартиру. Комнаты у меня раздельные. Надеюсь, не подеремся. А дочка твоя с дитем пусть у тебя будет. Только послушай меня: не вздумай ее прописать. А то останешься на старости лет без крова над головой! Сейчас никому нельзя верить. Вон по телику показывают: старика-отца из-за жилья убили!

Роман Петрович, видя, что не успевает переваривать информацию Катерины, махнул на все рукой и продолжал есть котлеты. Но на последнее замечание у него непроизвольно вырвалось:

– Катя, да нету речи ни о каком отце!

Потом, спохватившись, поправился:

– Она ничего не знает.

И чтобы окончательно не запутаться, добавил:

– Обещаю, я тебе все расскажу позже. И прописывать ее я, конечно же, не буду, с какой стати?

Запив чаем такую длинную речь, расчувствовавшийся Петрович обратил свой взор на Семеновну:

– Катя, я верил, что ты мне поможешь! И перейти к тебе – чудесная мысль! Ты только, если что, мне подсказывай, а то я привык один да один… А знаешь что? У меня же стоит бутылка шампанского дома, пойдем ко мне!

А Катерина размышляла вслух:

– Значит, ты сам ее разыскал… Ну, хорошо! Ты мне потом все-все расскажешь, только подробно. Ладно, ты сейчас иди, а я соберу что-нибудь к обеду и приду. Дверь только не запирай, я быстро!

Оставшись одна, Семеновна кинулась искать поздравительную открытку. У Романа сегодня день рождения, о чем он деликатно умолчал, а может, и забыл. Она должна была еще с утра опустить в почтовый ящик Петровича карточку с поздравлением, как делала это ежегодно. Но последние события отвлекли Катерину от всего. В ящике трюмо, в уголке, лежали конверты, почтовые карточки с разными надписями. Она искала открытку с привычными ромашками, но увы – карточки закончились. Да и пора уже, она даже не помнит, сколько лет назад закупила их. Расстроенная, Семеновна достала из тумбочки потертую сумку со старыми документами и без всякой надежды стала их перебирать. Под руки попалась глянцевая карточка, пожелтевшая от времени, с нарисованным ангелом. Сколько Катерина себя помнит, эта открытка все время была в маминых бумагах. Даже и не определить, сколько же ей лет. На рисунке ангел держал двумя пальчиками грамотку с надписью: «С днем Ангела!» На обороте карточка была чистая, без надписи, что и требовалось Семеновне. Она поспешно, как будто кто-то мог ее опередить, взяла ручку и стала писать привычное: «Ув. Р. П.! С днем рождения!» Потом достала из глубины шкафа прозрачный пакет с мужской рубашкой и аккуратно подложила туда подписанную открытку… Даже не помнит, в каком году купила рубашку. Давно. Помнится только, звонила соседу, хотела поздравить, и пирог тогда испекла… Не пустил. Так и стояла перед закрытой дверью с подарками.

Именно с тех пор на открытках с ромашками она писала: «Ув. Р. П.!..» Сегодня рубашка дождалась своего часа. Кто бы мог подумать?

Катерина поставила в сумку кастрюльку с оставшимися котлетами, сверху положила подарок с открыткой. Перед выходом посмотрелась в зеркало и не узнала себя. Сверкающие глаза как будто подмигивали ей, куда-то приглашая. Она улыбнулась отражению, положив ключи в карман, захлопнула дверь и направилась к соседу. Впервые за много лет вошла в его квартиру со словами:

– Роман Петрович, извини, я без букета. Но сам знаешь, какой день был, не до цветов. С днем рождения тебя!

Семеновна прошла в комнату, достала открытку и прислонила ее к вазе с цветами. Пакет с рубашкой положила рядом. Роман в это время тоже не сидел сложа руки. На столе стояло шампанское, рядом два фужера. В отдалении стыдливо примостилась плошка с квашеной капустой, щедро политая растительным маслом. Внимание притягивали к себе ирисы, и Катерина ревностно спросила:

– Это от кого же такие цветы? Неужто от дочери?

Петрович, не привыкший к слову «дочь», отрицательно качнул головой, глядя на цветы, коротко ответил:

– Сотрудники передали.

Его взгляд переместился с букета на прислоненного к вазе ангела, и Петрович удивленно воскликнул:

– А это откуда?

– Мое поздравление.

Семеновна, как бы оправдываясь, объясняла:

– Открытки с ромашками закончились, так что сегодня тебя поздравляет ангел.

Роман Петрович не мог оторвать взгляд от карточки. Крепенький ангел с румяными щечками и пухленькими пальчиками кого-то ему напоминал. Но, хоть убей, не мог вспомнить кого. Так и не вспомнив, Петрович хотел было посмотреть подарок, но в это время зазвонил телефон. Звонок был так пронзителен, что Семеновна вздрогнула, тихонько воскликнув: «ой!», а Роман Петрович уставился с недоумением на телефон, как будто не зная, что с ним делать. Потом поспешно снял трубку. Аппарат у Петровича был старого образца, поэтому сидящая рядом Семеновна все слышала:

– Алло, Полушкин Роман Петрович? Лялина Светлана Андреевна ваша роженица? Внук у вас родился, 3700 вес, 57 сантиметров рост. Ребенок и мамаша чувствуют себя нормально. Звоню сейчас, чтобы вы вечером не звонили. У нас не хватает работников, некогда отвечать, напряженка с медперсоналом. Что? Когда выпишут? Если все нормально, через пять дней. Приносить ничего не надо, посещения запрещены – у нас карантин. Разве что под окно… Что? Передать на словах? Ну говорите, передам.

Взмокший Петрович, стараясь говорить членораздельно, попросил в трубку:

– Передайте, пожалуйста, Светлане Андреевне, что с квартирой все улажено, пусть не беспокоится. И в день выписки мы за нею приедем.

Дежурная, хмыкнув, проговорила:

– А куда же вы денетесь, конечно, приедете!

И отключилась.

Петрович, растерянно глядя на Семеновну, еще какое-то время послушал короткие гудки и аккуратно положил трубку. Возбужденная Катерина догадалась поздравить Петровича с внуком, предложив:

– В самый раз по бокалу шампанского!

Роман Петрович, уже взявший себя в руки, налил шампанского, галантно подал Семеновне фужер и с чувством произнес:

– Катя, мы сейчас выпьем за тебя! Сегодня ты принесла в мой дом радость.

Катерина, никак не ожидая подобного, засмущалась и, не зная, что ответить, выпила полный фужер шампанского. Потом, придя в себя, начала руководить процессом:

– Рома, на чердаке стоит детская кроватка. Это еще моей Валюшки. Она в хорошем состоянии. Помоем ее, приведем в порядок, и будет ребенку спальное место! И этим надо уже сейчас заниматься. Пять дней промелькнут, не успеешь оглянуться.

Семеновна спохватилась и с пионерским задором ринулась к двери, бросив на ходу:

– Я возьму ключ от чердака!

* * *

Вечером ужинали у Катерины. Некоторые вещи Петровича были перенесены в якобы его комнату. Хотя в мыслях Семеновна уже к Новому году дошла с Петровичем до ЗАГСа. Все-таки на склоне лет вдвоем легче. И дочка к тому времени подъедет…

Ваза с ирисами стояла на прикроватной тумбочке Петровича. С поздравительной открытки лукаво улыбался крепенький ангел…

Довесок

Варвара с матерью в спешном порядке мыли, скоблили, чистили – в доме ожидались гости. Шестилетняя дочь Вари Даша бегала по комнате в погоне за одноглазым котом Клепой, намереваясь повязать ему на шею пышный бант. В последний момент, когда, казалось, Даша вот-вот поймает кота, тот прыгнул на подоконник и шуганул в открытое окно. Приземлился Клепа на цветущий под окном куст розы, известив всех об этом глухим, утробным мяуканьем. Погрозив пальцем в окно, девочка с досадой воскликнула:

– Так тебе и надо! Я же хотела сделать тебя красивше, дурак, закрыть бантом твой слепой глаз! К нам гости приезжают.

И, подойдя к бабушке Ане, уже в который раз спросила:

– Бабуля, скажи, кто сегодня к нам приедет? Про дядю Артема я знаю, а еще кто?

Мать Варвары, Анна Даниловна, поджав губы, скупо ответила:

– Я и сама толком не знаю, приедут – увидим.

Отжав тряпку, добавила:

– Спроси маму, может, она знает.

Артем, младший брат Вари, позвонил утром сестре, предупредив, что приедет вечером с Иван Андреичем, шурином. Варвара, хорошо зная брата, чуяла, что тот чего-то не договаривает. Особенно ее настораживало радужное настроение в голосе Артема. Когда тот позвонил днем еще раз, она поспешно сняла трубку, решив все выведать. А он и не думал скрывать:

– Варька, везу тебе жениха! Это моей Нинки брат, Иван. Нормальный мужик, не хуже других. Вернулся с заработков, денег привез… Что? Слышала, что старый? Ему и сорока нету, тридцать восемь… Подожди, сеструха! Во-первых, ты у меня тоже не Джульетта, а во-вторых, подумай о Дашке. Ее надо учить! Ты видишь, как она поет? Может, на артистку ее выучим. Сейчас знаешь сколько денег надо, чтобы стать артисткой?! Тебе с твоей библиотечной зарплатой не снились такие деньги!.. Что? Врачом? Ну, пусть будет врачом, но это тоже не бесплатно. Короче, вечером приезжаем. Кстати, про Дашку я ему сказал, но он уже знал и сам. Ну, пока, Варь, до вечера! Привет маме и Дашутке!

Все это Артем выдал скороговоркой, не оставляя паузы, чтобы не услышать отказа.

А Варвара на этот раз и не откажется! Выйдет в конце концов замуж, а дальше как жизнь поведет. Особенно после того, как вчера на работе случайно узнала, что жена завотделом культуры Андрея Юрьевича «наконец-то разрешилась в роддоме мальчиком!».

Полтора года Варя встречалась с Андреем. Роман у них был. Со слов самого Андрей Юрьевича, его жена тяжело болела, а в последнее время вообще из больницы не выходила… Как теперь оказалось – лежала на сохранении…

За всю жизнь Варваре не было так стыдно перед собой, как сейчас!

Единственное утешение – их роман остался тайной для всех. Даже для Артема, который ревностно опекал сестру.

Красавица Варя в тридцать лет оставалась одна.

Шесть лет назад неожиданно для всех у Варвары родилась девочка с прочерком в графе «отец». Приняв ребенка за дар Божий (а что еще оставалось делать?), девочку назвали Дарьей.

Росла Дашка легко, как бы между прочим, совершенно необременительным ребенком. Детское личико живописали мелкие веснушки. На лоб постоянно падали вьющиеся медного цвета волосики.

Веснушки и рыжая головка поневоле закрыли животрепещущую тему для пересудов: «Кто же отец?» Потому как не было в поселке никого, кто бы соответствовал этому портрету. Только синие глаза были точь-в-точь как у Варвары. Один Артем, Варин младший брат, догадался, кто отец племянницы. Но вслух с сестрой об этом не заговаривал. По мере взросления Дашки перед его глазами все четче вырисовывался портрет кудрявого красавца солиста из эстрадного ансамбля, семь лет назад приезжавшего в их поселок. Варвара, как и сейчас, работала в библиотеке при Доме культуры.

К шести годам Дарья была бойкой, самостоятельной девочкой, во дворе умела постоять за себя. Выучила большинство песен из репертуара дяди Артема и распевала их иногда вместе с ним.

Артем отслужил в армии, и жили они вчетвером: он, мать Анна Даниловна и Варвара с маленькой дочкой. Их отец десять лет назад погиб во время несчастного случая на кирпичном заводе, где работал мастером. После смерти отца заводская администрация помогла семье, и теперь они занимали половину небольшого дома на тихой улице на окраине поселка.

Как-то само собой получилось, что младший Артем стал вдруг ответственным за всю их маленькую семью. Особенно после рождения Вариного ребенка. В двадцать шесть лет он был соблазнительно красив, пел под гитару, девушки вокруг него вились роем, но замуж почему-то выходили за других. Полгода назад Артем женился и переехал жить на другой конец поселка в дом молодой жены.

Молодая жена Нинка была уже не молодой, старше Артема на четыре года, к тому же туговатой на одно ухо. Но приданое, которое ей выделил старший брат Иван, впечатляло. Хозяйничай, живи и радуйся – новый добротный дом с хозяйственными постройками. В просторном гараже стояла хоть и подержанная, но еще в хорошем состоянии «Хонда» – мечта Артема. Придя из армии и не имея специальности, он работал шофером. Иногда уезжал в дальние командировки на большегрузах сменным водителем.

Однажды Дашка, принимая подарки из очередной поездки, неожиданно по-взрослому сказала:

– Дядя Тема! Ты мне больше подарков не покупай… Лучше привези мне из командировки хоть какого-нибудь папу. А то Юлька во дворе дразнится, что у меня нет папы, а своим задается. Я говорю ей, что мой папа в командировке и скоро приедет, а она, дура такая, смеется!.. Я даже плюнула в нее! Ты только не говори маме, что я плевалась, ладно?

Артем опешил и на какое-то время замолчал. Потом, воровато оглянувшись, прошептал Даше на ухо:

– Хорошо, если встречу – привезу. Ты только ни с кем об этом не говори! Это будет наша с тобой тайна.

Девочка, прикрыв ладошкой рот, согласно закивала головой. После этого разговора Артем, искренне привязанный к Варе и Дашке, решительно взялся за устройство судьбы сестры. Его меркантильная женитьба стала первым шагом в этом решении. После свадьбы Артем полушутя намекнул жене Нинке, что неплохо бы породниться вдвойне. Пусть, мол, их Иван, к тому времени все еще не женатый, женится на Варьке. Он вскоре должен возвратиться c Севера, куда ездил на заработки.

Нинка горячо ухватилась за эту идею, решив таким способом крепче привязать к себе молодого красавца мужа, на которого заглядывались все бабы даже постбальзаковского возраста.

И вот наконец день знакомства с женихом наступил.

Убирая в доме, Анна Даниловна время от времени в задумчивости останавливалась и как бы в пространство рассуждала:

– Конечно, устраивать жизнь когда-то надо. Век вековать, Варька, одной тяжело. И так засиделась. Но ничего не поделаешь, – и скорбно поглядев на Дашку, добавила: – Ты с довеском, не всякий согласится… Попробуй, дочка, может, что и получится. Их род зажиточный. Да и Артем будет приглядывать – в обиду не даст!.. Только говорю сразу: Дашка останется со мной! Пойдешь замуж, как положено.

Варвара поспешила решительно ответить:

– Ну что ты, мама?! Дарка только со мной! Иначе никакого замужа не будет!

Хотела продолжать дальше, но к ней подбежала Даша и, обхватив мать двумя руками за колени, горячо воскликнула:

– Не пущу! Замуж идем вместе!

И совершенно неожиданно громко расплакалась. Варвара с матерью растерялись, потом стали успокаивать Дашу, вытирая ее мокрое от слез лицо.

Даша не была плаксой. Но вот уже в который раз она опять услышала от бабушки это противное слово «довесок», и слезы потекли сами собой! Долгое время Даша не знала, что это имеет отношение к ней. Она помнит, когда незаметно для всех ощупывала маму, надеясь обнаружить «довесок», о котором говорила бабушка… Конечно же, она ничего не находила. Но слово это ей так не нравилось, что она даже во дворе попыталась обозвать им извечного противника – Юльку. Но та торжествующе ответила, что у нее есть папа и маленький братик, а у кого их нету, тех называют «довесками». Ей так говорила ее мама.

Дашка тогда долго не выходила во двор. Ждала, чтобы противное прозвище забылось. Оно, к счастью, забылось, но бабушка время от времени обзывалась. Наверное, думала, что Даша ничего не понимала!

* * *

Пока девочка, горестно всхлипывая, размышляла об огорчениях, во дворе послышался шум подъезжающей машины. На полувсхлипе девочка прекратила плач и деловито спросила бабушку:

– Бабуля, где мой голубой бант? Быстро приколи мне его к волосам!.. Ну быстрее, бабуля, сейчас жених зайдет!

В дом вошли Артем с шурином Иваном. Иван был солидный, уважаемый в поселке человек. Обращались к нему не иначе как по имени-отчеству – Иван Андреевич. Не так давно они схоронили отца, и теперь он был за главу семьи. Занимался Иван ремонтом машин. В последнее время расширил свое дело и даже нанял двух работников. Ко вновь приобретенным родственникам относился благосклонно: сестру Нинку любил.

Иван знал, зачем Артем ведет его в гости, и, поразмыслив немного, решил, что двойное родство не помешает. Время сейчас тревожное, а чем больше семья, тем легче выжить. Жениться уже пора, нужно думать о наследнике. Варвару он близко не знал, в библиотеку не ходил. Когда играли свадьбу Артема и Нинки, Иван был в отъезде. Слышал только, что у Варвары был ребенок, которого она родила без мужа. Тогда об этом весь поселок гудел. Сейчас уже все забылось, никто и не вспомнит.

Войдя в дом, Иван, конечно же, первый взгляд бросил на Варвару. И поразился. Оказывается, она была красивой!

От такой неожиданности его даже в жар бросило. «Этого еще мне не хватало! Не нужна мне никакая красота», – встревожился Иван Андреевич. Ведь в его представлении эти два понятия – жена и красивая – были взаимоисключающими.

В голове мелькнула спасительная мысль, что, скорее всего, Варвара глупа. От этого предположения он почувствовал себя увереннее и постарался отвести взгляд от будущей невесты. Но глаза, к его неудовольствию, время от времени устремлялись в сторону Варвары.

Варя также бросала любопытные взгляды на Иван Андреича.

«Ничего особенного, он – никакой, – подумала женщина, – а если еще и глуп – тогда и совсем неважнецки!..»

Еще напомнила себе, что в любом случае она решила выйти замуж. А глуп или умен Иван Андреевич – ей без разницы. Подумав так, Варвара успокоилась и приготовилась воспринимать события как они есть.

Артем, представив всем гостя, искал глазами племянницу.

Девочка в это время стояла в углу, прикрытая длинной оконной шторой. Ее жадный взгляд был прикован к незнакомому мужчине. Впопыхах приколотый пышный бант сползал ей на лоб, и она то и дело с досадой отводила его рукой. Лицо Дашки было озабоченно, ее тревожили важные вопросы. Во-первых, будет ли считаться, что у нее есть папа, если они с мамой выйдут за него замуж? И еще, согласится ли этот жених взять себе в дом кота Клепу? Без Клепы Даша не пойдет и маму не пустит.

Кота Артем назвал Циклопом. Как-то приехал из рейса и при разгрузке фургона нашел между ящиками грязного дрожащего котенка. Не смог бросить – принес домой. Обнаружили, что у животного не было одного глаза. Дашке тогда три годика было. Она не все слова выговаривала. Так Циклоп стал Клепой.

Клепа вырос в крупного, уважающего себя кота. Для него не существовало авторитетов, терпел он только маленькую Дашку. И когда она в очередной раз рассказывала Клепе, как во дворе эта противная Юлька дразнится, кот уже мирно похрапывал, вздрагивая во сне. Дашке же казалось, что он ей сочувствует, и она поверяла ему все тайны.

Все это пронеслось перед глазами у стоявшей в углу девочки, и она в конце концов вынырнула из-под шторы. Потом подбежала к маме и, взяв ее за руку, категорически заявила:

– Мама пойдет замуж только со мной!

Потом, посмотрев на бабушку, мстительно добавила:

– И никакого довеска мы с собой не возьмем!

В комнате повисла неловкая пауза. На лицах присутствующих отразилось смятение – ведь предложения руки и сердца еще никто никому не делал. Варины щеки стали пунцовыми, и она бросила отчаянный взгляд на Артема. Тот поспешил спасти положение, шутливо обратившись к гостю:

– Повезло тебе, Андреич, сразу двоих невест получишь!

Сам же Андреич, к этому времени уже не отводивший взгляда от Варвары, ничего лучше не придумав, подошел к девочке и стал поправлять бант, который нависал ей на глаза. Даша, приняв это за должное, громким шепотом доверительно спросила:

– А у тебя есть дома кот?

Ей хотелось услышать, что кота нету, и она даже затаила дыхание. Но Иван Андреевич утвердительно кивнул головой, уверенный, что доставляет девочке удовольствие:

– Есть, конечно! Будешь с ним играть!

Но Даша непонятно почему насупилась и буркнула:

– Не буду я с ним играть!

Обстановка разрядилась, и Анна Даниловна пригласила всех к столу. Оживление за столом, конечно же, поддерживал Артем, не забывая в мыслях отмечать: «Андреич, видимо, втюрился. Глаз с Варьки не спускает!»

Анна Даниловна, подкладывая на тарелки еду, шарила глазами по столу, пытаясь определить, с каким же гостинцем пришел будущий зять. Большой торт вроде как заносил Артем… Вон в конце стола скромно притулилась какая-то коробочка, видимо, с конфетами… Ради знакомства мог бы и посущественнее что принести!

Потом Артем взял в руки старую, оставшуюся здесь гитару. Дашка оживилась и стала пробираться ближе к дяде – она решила спеть жениху песню, перебирая в уме репертуар. Артем запел, все повеселели.

Варвара ушла на кухню подогреть чайник и вдруг услышала, как дочка высоким детским голоском выводила:

– «О чем дева плачет…»

Но гостям за столом не довелось узнать, о чем плакала дева, потому что Варвара, подбежав к Даше, стащила ее с табуретки со словами:

– Я сколько раз говорила, чтобы ты не пела взрослые песни!

Варвара боялась услышать что-либо непристойное. Брат с племянницей часто распевали частушки, над которыми все потешались, но при гостях это было неприлично.

Дашка зашмыгала носом и с обидой в голосе ответила:

– Это красивая песня, а детские мне петь не нравится!

Артем, отложив гитару, примирительно сказал:

– Ладно, Даша, в следующий раз мы с тобой дадим целый концерт. А сегодня у нас важные разговоры.

А про себя подумал: «Успеть бы до командировки сыграть свадьбу, иначе накроется моя выгодная поездка!»

«А торт все-таки будущий зять купил!» – решила для себя в это самое время Анна Даниловна.

«Интересно, он таращит на меня глаза от глупости или я ему нравлюсь?» – пыталась угадать Варвара.

«И совсем не видно у Клепы слепого глаза, когда повязать бант!» – неизвестно кого мысленно уверяла Дашка, а уже совсем сонная вспомнила: «У кого есть папа – тот не «довесок»!

И только солидный, уважаемый человек Иван Андреевич ни о чем не беспокоился, ничего не решал, а бессовестно пялился во все глаза на Варвару. Ему было никак не отвести от нее глаз! Он враз забыл лица тех женщин, с которыми встречался до сих пор. Время от времени некое беспокойство поселялось в его мыслях: скоро вечер закончится и перед уходом надо что-то сказать. А вот что? Не отрывая взгляда от Варвары, Иван Андреевич неожиданно встал и совершенно будничным тоном скорее уточнил, чем предложил:

– Варя, мы завтра сходим, зарегистрируемся? А свадьбу, если хочешь, потом сыграем.

И главное, никто не удивился! Артем облегченно вздохнул: его выгодной поездке ничто не угрожает. Дашка, начавшая к тому времени клевать носом, оживилась и подбежала к Ивану с вопросом:

– Так ты теперь будешь мой папа?

– Буду, – согласился Иван Андреевич.

– И пойдешь со мной во двор? Пусть Юлька увидит!

– Пусть увидит, – со всем соглашался Иван.

Анна Даниловна, поджав губы, молча убирала со стола. Слегка очумевшая невеста Варвара еще пыталась направить мысли в критическое русло, но у нее ничего не получалось. Пришлось признаться себе, что, как она ни старалась, глупым его не нашла. А сейчас он ждет от нее ответа, и Варвара почти что непроизвольно таким же будничным тоном ответила:

– Завтра с утра не смогу – конференция для всех библиотекарей, а я выступаю с докладом.

Потом после паузы рассудительно добавила:

– Разве что после обеда.

– Значит, после обеда, – с готовностью подхватил Иван.

* * *

На второй день после обеда они зарегистрировали брак, став законными супругами. Правда, с утра там побывал Артем, уверив пышнотелую секретаршу ЗАГСа, что, зарегистрировав сегодня без очереди брак его сестры Вари с Иваном, работники этой благородной службы тем самым повышают прирост населения государства. И вручил ей увесистый пакет со свадебного стола.

Вечером за праздничным ужином решили, что пышную свадьбу делать не стоит. Правильней будет обойтись торжественной вечеринкой – на этом решении настояла Варвара.

Вечеринка (на ней присутствовали только самые близкие родственники и две Варины коллеги с работы) прошла в доме жениха. Даша сидела за столом рядом с мамой и то и дело бросала просительные взгляды на дядю Артема – ей хотелось спеть перед гостями. Иван Андреич поднялся из-за стола и, попросив внимания, торжественно объявил, что сейчас его дочь Даша будет петь… Он так и сказал: «Моя дочь Даша…» Дашку это так поразило, что она даже на какое-то время забыла о выступлении. Ей эта фраза понравилась, хотелось ее слушать еще и еще. Но, когда дядя Артем стал наигрывать на гитаре, она вспомнила, что надо петь. После того как прозвучала песня «Тонкая рябина», гости единодушно вынесли приговор: быть Даше артисткой.

После вечеринки Варя с дочкой остались жить в доме Ивана. Свекровь отнеслась к женитьбе сына сдержанно. На высказывание соседки, какая, мол, у Ивана красивая жена, Наталья Петровна, поджав губы, скупо бросила:

– Да толку с того, что красивая, когда вон довесок конопатый бегает!

И кивнула в сторону Дашки. «Довесок» в это время стоял рядом, прижав к груди вырывающуюся из рук кошку и пытаясь что-то ей сказать. Девочка услышала разговор и умолкла на полуслове, как будто подавилась… Опять это слово! Ей хотелось крикнуть, что теперь у нее есть папа и обзывать ее так нельзя! Но ничего этого не сделала, а лишь отпустила с рук животное, потеряв к нему всякий интерес, и, понурив голову, села на скамейку у дома. Озабоченно нахмурив лоб, Даша решала, кому ей пожаловаться на бабушку Наташу – маме или папе Ивану.

Наталья Петровна увидела, что девочка болезненно восприняла ее разговор с соседкой, и забеспокоилась. Ей не хотелось обострять отношения с сыном, который в рот заглядывал новоиспеченной жене, угождая ей во всем.

«Надо поосторожней с девчушкой, – подумала про себя, – видишь, как на лету все хватает, а казалось, совсем разговор не слушала! Чем бы ее отвлечь, чтобы не пожаловалась?»

В это время пришли с работы сын и невестка. Иван теперь каждый вечер заезжал за женой в библиотеку. Зачастую потом опять возвращался на работу, за что Варвара его ругала, говоря, что преспокойно доберется с работы на общественном транспорте, как это делала много лет. На что Иван резонно заметил, что она тогда не была его женой.

Даша это слышала и, конечно же, была на стороне папы Ивана. Она решила не жаловаться на бабушку Наташу. Показалось Даше, что тогда папа Иван и мама не будут такие радостные и у них испортится настроение… У нее-то самой вон как испортилось! Она даже втихомолку поплакала. Иван заметил покрасневшие глаза и нос у Дашки и спросил: в чем дело? Ответить поспешила баба Наташа и, просительно посмотрев на Дашку, сказала:

– Наверное, с кошкой что-то не поделили, я видела, как они играли.

Девочка с недоумением слушала про кошку, потом, вспомнив, что она решила не жаловаться, с наигранным оживлением включилась в игру бабы Наташи:

– Эта кошка такая глупая – всю меня исцарапала! – и с готовностью показала давнюю царапину на руке.

На второй день, в обеденный перерыв, Иван Андреевич привез Дашке ее кота Клепу. Кот сидел в мешке, завязанном веревкой. Когда Иван заносил его в дом, Клепа трепыхался в мешке и орал благим матом. В комнате мешок развязали, и кот сразу шуганул под кровать, забился в самый дальний угол, откуда воинственно сверкал его единственный глаз. В этот же мешок поместили кошку Мусю, которая жила до сих пор в доме, и Иван повез ее сестре. Нинка давно хотела забрать свою любимицу к себе. Дашка выманила Клепу из-под кровати и положила в его мисочку (предусмотрительно привезенную Иваном) свежую салаку. Кот милостиво, как будто нехотя, стал жевать, зорко поглядывая глазом во все стороны. Все это время Даша старалась завязать бант на шее кота так, чтобы скрыть слепоту от бабы Наташи. Но Клепа постоянно выворачивался из-под ее руки, и Наталья Петровна, увидев нового жильца, всплеснула руками:

– Это же какое-то чучело одноглазое, а не кот! И из-за этого страшилища нашей Мусе отказали от дома?! Ну, хоть соседям будет над чем потешаться! Уже и так справлялись, какое приданое привезла невестка!

В этом месте Наталья Петровна «ухватила себя за язык», вспомнив, что на этот раз девчушка все может передать сыну. Интересно, почему она в прошлый раз промолчала? И даже поддержала ее?

Наталья Петровна взглянула на Дашку, которая безуспешно пыталась «причепурить» одноглазого кота, и примирительно сказала:

– Ладно, хватит его тормошить. Все равно останется одноглазым, сколько бантов ему ни навяжи. – Потом, помолчав, добавила: – Может, хоть мышь когда-нибудь поймает. – И милостиво предложила: – Поставь ему водички в блюдце, он после рыбы пить захочет.

Дашка радостно кинулась набирать воду, на ходу говоря бабе Наташе, что она все уберет после Клепы! Он чистенький котик и умный. Например, цыплят во дворе Клепа никогда не трогает, ну разве что соседских. Но дядя Артем его за это строго наказал, и теперь он совсем никаких цыплят не ловит…

От такого излишества информации Наталья Петровна безнадежно махнула рукой и повернулась, чтобы идти в дом, но в калитку вошла соседка, и женщины сели на скамейку у дома – поговорить. Дашка, вспомнив, что именно при этой тете баба Наташа обозвала ее «тем» словом, расстроилась и отошла в дальний угол двора. Там папа Иван сделал для нее маленькую песочницу, пообещав, что со временем привезет больше песка.

Соседка, намереваясь посудачить, проводила взглядом девочку и со жгучим любопытством в глазах начала:

– Надо же, такая рыжая девка! Интересно, в кого она такая пошла?

Но Наталья Петровна, к ее удивлению (возможно, и к своему тоже), повела себя довольно неожиданно, сказав:

– Да ведь дети могут и в пятое поколение пойти, о котором уже никто и не помнит. Я, например, еще помню своего двоюродного дядю Тимофея. Так он был, как Дашка, рыжий и конопатый.

Сбитая с панталыку соседка озадаченно смотрела на Наталью Петровну, не зная, в каком направлении вести разговор. Потом с опаской спросила:

– Так ты, Наталья, хочешь сказать, что… этот ребенок… даже не знаю, как и спросить!.. Он что – ваш?! Твоего Ивана?

Наталья Петровна, напустив таинственности в глаза, глубокомысленно, как будто куда-то мимо, проговорила:

– В этой жизни все может быть… Мы с тобой, Антонина, темные люди, мало чего знаем. Да и не наше это дело!

И уже убеждая больше себя, чем соседку, продолжила:

– Пусть молодые живут да рожают детей!.. Рыженьких, черненьких, какая разница?

Потом, решительно встав со скамьи, обратилась к стоявшей недалеко Дашке:

– Айда, Дарка, в дом! Мыть руки и кушать! А потом будем готовить ужин на вечер. Мама с папой с работы придут. Да зови этого своего Копу, или как там его? Тоже покормить надо, а то еще пойдет цыплят воровать к соседям.

Оторопевшая соседка Антонина, так ничего и не поняв, направилась к выходу. Девочка подошла к бабе Наташе и, глядя ей в глаза, серьезно спросила:

– Хочешь, я тебе спою?

Наталья Петровна, не ожидавшая ничего подобного, машинально кивнула головой, соглашаясь. Дашка тихонько запела любимую песню, петь которую ее научил дядя Артем.

– «По Дону гуляет козак молодой…» – пела девочка с чувством, жестикулируя в особо патетических местах. Когда дошла до слов «О чем дева плачет…», Даша горестно приложила ладошку к щеке, показывая, как именно плачет дева…

Баба Наташа вдруг не выдержала и воскликнула:

– Точно так рукой в этом месте и мой дядя Тимофей делал! Это была его любимая песня!

Дашка замолчала, потом спросила:

– А где этот твой дядя?

– Он уже давно умер. Мне тогда было немногим больше годков, чем тебе сейчас… Только и помню, что был он такой же рыжий, как ты, и пел так, что дух захватывало!

Девочка замолчала, задумавшись. Наталья Петровна ставила на стол тарелки с едой себе и Дашке и недовольно ворчала:

– Что сейчас поют? Противно слушать! Как будто нету хороших песен!

Дашка, уже уплетая кашу, озабоченно спросила:

– Бабушка, а я какие песни пою – хорошие?

– Пока что хорошие. А как дальше будет – поглядим.

Мотькина гастроль

Казимир Иванович, выйдя на пенсию, мог дать себе поблажку и поваляться утром в постели. Но увы: приходилось подниматься точно по часам, выходить во двор и всячески ублажать и развлекать своего козла Мотьку. И все это делалось затем, чтобы в это время сосед Петр Николаевич мог безбоязненно пройти мимо их двора на работу.

Почему Петр Николаевич с Мотькой стали врагами, непонятно. Один только раз, года два назад, Петр с Казимиром повздорили из-за какого-то пустяка. Козел Мотька почему-то очень агрессивно реагировал на матерщину. А Петр Николаевич в нецензурной брани был виртуозом. Когда через забор слышались матерные слова, Мотька набычивал рога и басисто блеял «бэ-э».

Казимир Иванович подозревал, что на Мотькином языке это был «мат». Потому что обычно козел издавал голосом более мягкое «мэ-э». Сам Казимир был полной противоположностью соседу. Он органически не переносил нецензурных слов. Возможно, потому что когда-то решил для себя (по всей видимости, из-за своего имени), что он потомок польских шляхтичей, и старался вести себя соответственно. Правда, его жена Евдокия Сидоровна (в миру – Дуня), особенно когда была не в духе, напоминала Казимиру о залитом чернилами метрическом свидетельстве, где при желании можно было прочесть имя «Корней». Казимир Иванович обиженно замолкал, тем более если был выпивши, и с супругой не спорил.

Выпить Казимир любил, но пьяницей себя не считал, потому как знал свою меру. Мера его не была величиной постоянной, поскольку зависела от обстоятельств. Иногда эти самые обстоятельства заставляли Казимира Ивановича меру завысить, и тогда уж брала слово его супруга, обзывая мужа пьяницей, который якобы погубил ее жизнь. И если бы не он, жила бы Евдокия Сидоровна припеваючи замужем за каким-нибудь военным и не в этом задрипанном поселке! А того глупая баба не понимала, что тогда не было бы их сына Андрея, а самое главное – их любимого внука Саньки… Пять лет уже не виделись с ним. Андрей с женой и Санечкой живет далеко на Севере. Погоди, сколько же лет сейчас Саньке? Последний раз, когда его оставили на все лето деду с бабкой (радость-то какая была!), внуку было семь лет, значит, сейчас ему двенадцать.

Козел Мотька был напоминанием о той счастливой поре. Правда, пять лет назад было бы нелепо назвать его козлом. Казимир Иванович принес тогда на руках и пустил на травку во дворе нежнейшее пушистое создание с трогательными, еле пробившимися рожками, именуемое козленочком из сказки. Восторгу Саньки не было предела! Козленку дали имя Мотя. Внук уехал, а Мотька так и живет у них до сих пор.

Называть его сейчас нежным созданием язык не поворачивается, хотя бы потому, что голову его венчают мощные, грозного вида рога. К этому времени Мотька стал, как любой уважающий себя козел, строгих правил – не допускал фамильярности и, как сказано выше, приходил в ярость от нецензурной брани. Поблажки козел допускал только по отношению к своим хозяевам Казимиру и Дуне. Всех остальных соседей Мотька строил по стойке «смирно», особенно по утрам, когда те шли на работу. Правда, к большинству соседей козел относился снисходительно, всякий раз поджидая своего главного врага – Петра Николаевича. И если к тому времени не успели выйти во двор Евдокия или Казимир, Мотька непостижимым образом умудрялся открыть рогами все запоры на калитке и выходил на «тропу войны». В разговорах между супругами, особенно после очередной жалобы соседа, затрагивался вопрос дальнейшего устройства Мотьки… Но сразу же перед глазами возникала трогательная картина приезда их детей, и умиленный взор их останавливался на Мотьке.

Опять же, когда Казимир бывал в подпитии и Дуня в гневе отправляла его на улицу «освежиться», Казимир Иванович заходил в сарай, где обитал Мотька, садился на кучу сена, и начиналась беседа. Посторонний человек подумал бы, что козел дремлет. Ничего подобного! Он внимательно слушал хозяина. Иначе зачем бы он издавал звуки типа «мэ-э» в особо патетических местах?

А Казимир Иванович продолжал:

– Вот ты, Митрофан, животная душа. Умом я это понимаю. Но хитрости и смекалки в тебе, пожалуй, больше, чем, допустим, у того же Петра Николаевича!

Услышав ненавистное имя, козел громко заблеял «бэ-э», на что Казимир укоризненно заметил:

– Вот видишь, ругаешься… Ты от меня когда-нибудь слышал бранные слова? То-то же!

Козел, фыркнув пару раз, успокоился. Потом, полуприкрыв глаза, задремал. Но хозяин желал общения и продолжал:

– Вот зачем ты, Митрофан, вчера разгреб сено около сарая и выбросил наружу мою припрятанную бутылку? А нашла ее Евдокия Сидоровна… Да и соседи продолжают жаловаться на тебя. Хотя я забор уже по всей длине укрепил, ты все равно как-то выскакиваешь на прохожую часть… Нехорошо, Митрофан!

Козел начал всхрапывать во сне, и Казимир Иванович ушел в дом.

* * *

Утром Дуня собралась в соседний поселок съездить в гости к сестре. Долго гостить не собиралась, завтра же приедет обратно. Казимир Иванович помог супруге собрать сумки и, закрыв Мотьку в сарае и закрутив толстой проволокой калитку у ворот, пошел проводить Дуню до автобуса. Отправив жену, Казимир не спеша возвращался домой. Дорога шла мимо Дома культуры, и он, от нечего делать, остановился почитать афишу. Оказывается, приехал цирк и сегодня вечером будет представление.

Вот уже несколько лет подряд в начале лета в поселок приезжал цирк. Для местной публики артисты были привычны, как и цирковая программа, которая все эти годы не обновлялась. Зрители наизусть знали все цирковые номера. Всякий раз рядом с цирковой афишей висело объявление с текстом: «Принимаем и покупаем перспективных животных – будущих артистов цирка». Так в цирковой труппе появилась коза Фрося. И вот уже два года как Фрося пользуется бешеным успехом у зрителей. Говорят, что коза Фрося родом из соседнего поселка, и директор цирка Почуйкин отвалил за нее целых сто рублей! Еще ходили слухи, что приносили в цирк кур, петухов, кроликов. Якобы хозяева этих животных считали их выдающимися и даже не брали за них денег, лишь бы увидеть своих любимцев на сцене. Но, кроме козы Фроси, другой живности на сцене почему-то не появлялось. Обеспокоенным хозяевам Почуйкин отвечал, что их питомцы оказались слишком перспективными и их передали областному цирку на обучение. Казимир Иванович посмотрел афишу и стал читать уже привычное объявление о приеме или покупке (на усмотрение директора) перспективных животных. Прочитав, снисходительно хмыкнул и подумал: «Интересно, Мотька наш – перспективный? А если да, то сколько за него дадут в цирке?» На какое-то время Казимиру стало совестно за такую меркантильность, и он постарался направить мысли в другое русло.

В это время к нему подошел мужчина и спросил:

– Интересуетесь объявлением? Может, что-нибудь предложите для цирковой сцены?

Казимир Иванович обернулся и, смущенно ответив: «Нет, нет! Извините», поспешил уйти. Но убогая мыслишка все-таки засела где-то глубоко и нет-нет да и напоминала о себе. Он старался ее отогнать: сейчас придет домой, приготовит Мотьке пойло с отрубями, а потом будет отдыхать. Есть у него чем расслабиться. За домом сложены пустые ящики, вот в одном из них Казимир и припрятал бутылочку! Дуня только завтра приедет, мешать никто не будет.

В приподнятом настроении Казимир, раскрутив толстую проволоку на калитке, открыл ее и вошел во двор. Первое, что бросилось в его глаза, – разбросанные ящики на углу дома. Один ящик зацепился за рога Мотьки, и тот никак не мог от него освободиться. Козел молотил ящиком по забору, издавал матерные звуки «бэ-э», а его недруг Петр Николаевич из-за ограды злорадно подзуживал козла непечатными словами. Мотька, привыкший в общении со своим хозяином к высокому штилю, принимал матерщину Петра Николаевича за прямое оскорбление и явно намерился пробить ящиком забор.

В одну минуту Казимир Иванович оценил ситуацию и, как всегда, хотел было занять позицию арбитра, но вдруг под его ботинком что-то со звоном хрустнуло. Он наклонился, в нос ударил знакомый аромат, а его глазам предстали осколки припрятанной им бутылки. И вот здесь Казимир Иванович решился! Он не стал слушать пламенных речей Петра Николаевича. Приложив усилия, освободил Мотькины рога от ящика и позвал его в сарай. Привычно приготовил пойло, попоил его, а потом, достав припрятанную щетку, стал начесывать бока Мотьки.

Делал это Казимир Иванович в редких случаях во время доверительных бесед, что нравилось Мотьке чрезвычайно. Вот и сейчас козел умильно жмурил глаза, от избытка чувств произносил звуки «мэ-э» и был доволен жизнью. Чтобы не расчувствоваться самому, Казимир быстро закончил приготовления, взял праздничный ошейник с веревкой, на котором иногда выгуливал Мотьку, и повел козла к Дому культуры.

Сделка проходила туго. Сначала Почуйкин не соглашался брать Мотьку. Как он выразился, цирку выгоднее животные с малыми габаритами. Но потом, вспомнив, что билетов продано всего на треть зала, решился. Но требуемые сто рублей платить категорически отказался, ограничившись двадцатью. Дабы не поддаться сомнениям насчет необходимости сделки, Казимир Иванович решительно взял свои двадцать рублей и ушел. По дороге он купил две бутылки, на что ушли все деньги. Одной бутылкой он решил отметить событие, а другую – припрятать «на потом».

Казимир зашел во двор, хотел по привычке укрепить запоры на калитке, потом, вспомнив, махнул рукой и оставил калитку как есть.

Не помнил Казимир Иванович, сколько времени отмечал это событие. Только осознал, что меру он превысил, если не сказать, зашкалил, потому что обстоятельства того требовали, они даже кричали!.. В какое-то время он отключился и уснул. Ближе к утру приснился Казимиру сон. Будто на травке перед домом пасется маленький пушистый козленочек. На его головке торчат еще не затвердевшие отросточки – будущие рожки. Вот он поднимает голову и внимательно глядит в лицо Казимиру Ивановичу почему-то Мотькиными глазами. И вдруг откуда ни возьмись появляется в руках Казимира соседское ружье, которым тот всегда хвастался.

«Зачем мне ружье? Я и стрелять-то не умею!» – в панике думает Казимир Иванович, но его руки в это время живут как бы своей жизнью. Вот он прицеливается, а его палец нажимает на курок, и ровно посредине, между маленькими отростками на голове козленочка, появляется круглое отверстие. Мотькины глаза, все еще устремленные в лицо Казимиру, застывают в вечном изумлении…

В холодном поту Казимир проснулся. Действительность была не слаще сновидений. Он четко вспомнил: вчера он отвел своими руками Мотьку в цирк и продал за две бутылки! Утреннее солнце вовсю светило сквозь занавеску. Казимир вышел во двор, зачерпнул кружкой холодной воды. Ко рту поднести не успел, так как на него уставились Мотькины глаза. «Перебрал! Надо завязывать! Права моя Дунька!» – подумал Казимир Иванович, зная, что Мотьки во дворе быть не может. Он, Казимир, продал его вчера за две бутылки. Потерев глаза, Казимир хотел было шагнуть вперед, и вдруг его руки ощутили что-то влажное, волосатое. А потом послышалось мягкое козлиное блеяние: «мэ-э». Казимир ошалел… Он гладил Мотьке бока, ощупывал голову, рога, как бы проверяя, все ли на месте. Поймал себя на том, что назвал Мотьку «Солнышком»…

На Мотькином ошейнике с одной стороны болтался обрывок веревки, а с другой был привязан помятый бумажный цветок – то ли пион, то ли роза ярко-красного цвета. Казимир аккуратно снял цветок и повел Мотьку в сарай покормить. Затем, закрыв козла в сарае, достал припрятанную бутылку (все, что осталось от продажи Мотьки), сложил в пакет и ее, и бумажный цветок. Потом, подумав, положил туда Мотькин праздничный ошейник и быстро направился в центр поселка, к Дому культуры.

По дороге Казимир Иванович взволнованно неизвестно к кому взывал: «Лишь бы директор согласился взять бутылку вместо денег! А за вторую повинюсь – выпил! Пусть возьмет вместо нее ошейник, он совсем новый».

Казимир Иванович издали увидел, как артисты загружают в автобус реквизит. Вот директор несет большой картонный ящик, обхватив его обеими руками. Он увидел Казимира, остановился и с облегчением опустил ящик на землю. Вытирая платком потную лысину, сказал:

– Удрал твой козел, дед. Искать его нам некогда, уезжаем.

Директор хотел еще что-то сказать, но Казимир Иванович сунул ему в руки пакет и просительно промолвил:

– Вот, возьмите! Здесь одной бутылки не хватает, но вместо нее – ошейник, он новый. А цветок немножко помялся, но его можно поправить…

Директор Почуйкин держал в руке пакет и растерянно смотрел на Казимира:

– Ничего не понимаю! Что ты мне даешь, дед, и зачем?

– Ну как же, – отвечал Казимир, – вчера вы дали мне двадцать рублей за моего Мотьку. Но Мотя пришел домой, и я его больше не продаю. А это я возвращаю вам за Мотю. На двадцать рублей я купил две бутылки. Но, я извиняюсь, одну выпил…

Директор Почуйкин, наконец поняв, в чем дело, с облегчением воскликнул:

– Так козел вернулся домой? Сам? Во молодец!

Потом Почуйкин заглянул в пакет, расхохотался и, протягивая его обратно Казимиру, промолвил:

– Возьми, дед! Это тебе. Твой козел нам вчера такую выручку дал – с трех поселков не собрать. Вся публика шла на Мотькину гастроль. Правда, немного накуролесил… Вон наш конферансье хромает до сих пор! Но козел, дед, у тебя перспективный. Приедем на следующий сезон – я тебе за него все сто рублей отвалю!

Казимир Иванович испуганно отшатнулся и, машинально взяв пакет из рук директора, воскликнул:

– Нет, Мотьку никогда больше не продам!

Потом развернулся и пошел домой.

Он опять шел мимо висящей цирковой афиши, которую еще не успели убрать. Содержание афиши было несколько иным, чем вчера. Бросались в глаза выделенные крупным шрифтом слова: «Коронный номер представления – танцевальная пара животных в составе восхитительной козы Фроси и ее несравненного партнера Мотьки».

Пока Казимир Иванович изумленно вчитывался в афишу, подошел парень с ведерком клея и кистью – наклеивать свежие объявления. Он содрал цирковую афишу и хотел было сунуть ее в мусорный мешок, но Казимир вдруг поспешно попросил:

– Пожалуйста, дайте это мне, вам ведь все равно выбрасывать.

Парень, равнодушно хмыкнув, протянул афишу Казимиру. Тот аккуратно скатал ее в рулончик и бережно положил в пакет рядом с красным бумажным пионом и бутылкой.

Казимир Иванович пришел домой. Там уже вовсю хлопотала супруга – она успела приехать от сестры. Козел Мотька почему-то стоял в глубине двора, далеко от калитки, и спокойно жевал жвачку, никак не прореагировав на хозяина. Дуня, бросив взгляд на пакет, сразу определила его содержимое и начала было распекать Казимира, но тот тихим голосом произнес:

– Не ругайся, мать! Я не покупал эту бутылку. У нашего Моти вчера гастроль была на сцене Дома культуры. И это директор цирка дал нам в благодарность.

Евдокия Сидоровна с удивлением взяла из пакета бумажный цветок, машинально примерив его к своей груди, потом, хмыкнув, положила обратно. Казимир Иванович расстелил на столе перед супругой афишу, чем сразил ее окончательно. Через какое-то время, придя в себя, Дуня воскликнула:

– Я же тебе главного не сказала! Вот, читай телеграмму! Андрюшенька с семьей приезжает. Потом сами уедут, а Саню нам на все лето оставят!

Казимир Иванович от избытка чувств ничего связного выразить не мог. В конце концов пошел во двор. Дуня крикнула ему вдогонку:

– Казик! Возьми сухариков для Моти! Он их любит.

Наследство

Они случайно оказались рядом. Подошли одновременно к почерневшей от старости скамейке, приютившейся в конце сквера и скрытой от прохожих густыми кустами. Старик знал об этом уединенном уголке и шел сюда передохнуть – в последнее время часто стало прихватывать сердце.

Пес о скамейке ничего не знал. Его сюда привел запах покрытой жирными пятнами бумаги. Она лежала под скамейкой, свернутая обещающе большим комом. Часто дыша, старик тяжело опустился на скамью, а пес опасливо присел поодаль, с вожделением глядя на бумажный сверток. Мужчина носком ботинка подвинул бумагу к собаке со словами:

– Вряд ли что-нибудь там найдешь!

Пес сначала попытался развернуть сверток лапой, потом, увлекшись, помог себе зубами. Его усилия вознаградились кусочком чего-то, что было когда-то пирожком. Он проглотил добычу и стал вылизывать прилипшие к бумаге крошки, все еще настороженно поглядывая на человека. Окончив, видимо, единственную за этот день трапезу, собака улеглась рядом, положив голову на лапы. Мужчина порылся в кармане, вытащил завернутые в бумагу два кусочка батона и положил перед собакой.

– Ешь, мяса предложить не могу – сам не помню, когда его ел.

Пес деликатно, один за другим сжевал куски булки и умиротворенно прищурил глаза.

Старик отдыхал, глядел на собаку, и ему вдруг захотелось поговорить, не важно о чем. Кроме пса, говорить было не с кем.

– Ты, псина, наверное, тоже знавал лучшие времена. Но жизнь, она такая… Глупости говорят, что человек своими руками творит свою жизнь. Неправда. Уж я-то хорошо знаю. И знаешь, Петька, что самое плохое в этой жизни? Одиночество. А отсюда и бесполезность твоего существования… Погоди, пес! А почему я тебя Петькой назвал? Он ведь погиб в какой-то горячей точке… Ну, тем более, значит, не обидится. В детстве мы с ним дружили. Иногда дрались, но только между собой, а если поодиночке на кого нападут – так мы друг за друга горой! Но мы с ним не только дрались. Говорили по душам, планы на будущее строили… Хреновые строители из нас оказались… Вот ты, Петька, тоже один. Наверное, хозяева когда-то выгнали?

Пес поводил разодранными ушами и, казалось, внимательно слушал. Мужчина продолжал:

– Ладно, не будем о грустном. Меня никто не выгонял, а вот оказался выброшенным из этой жизни. Я тебе, Петя, признаюсь: официально я не существую вовсе, нету меня. Погиб в пожаре вместе с остальными жильцами.

После паузы старик вновь заговорил:

– Давно это было. Надо было сразу заявить о себе, что живой… Да что теперь говорить, время утеряно. На том месте теперь особняк вон какой стоит! Поговаривали, что и пожар был не случайный… Тогда, после пожара, что смогли собрать – схоронили в общей могиле. Я стоял в сторонке, грязный, заросший щетиной. Очнулся, только когда в руку мне положили деньги. По тем временам достаточно крупные – десять рублей. И услышал слова. Навсегда их запомнил: «Возьмите, дедушка, на помин души раба Божьего Андрея!» Андрей – это я. А от денег шел такой родной запах, что я умер вторично и уже навсегда… Я своей доченьке Наде, она у нас с покойной женой единственная была, покупал всегда одни и те же духи. Они ландышами пахли. Не помню теперь их названия. Да и тогда я их узнавал по коробочке…

А может, и не она тогда была. Я в таком состоянии мог ошибиться. Жизнь – она как змея подколодная. Ладно, Петька, на сегодня хватит бесед. Мне вечером надо успеть на ночлег, иначе могут захватить койку.

Пес откровенно храпел, иногда поскуливая во сне. Услышав слово «Петька», поднялся и с готовностью подошел к старику. Мужчина положил ладонь на покрытый шрамами лоб собаки и с сожалением произнес:

– Я не могу тебя взять с собой, ты уж извини. Сам на птичьих правах. Мужики в ночлежке пытались приводить собак, но выгоняли и собак, и их самих. Там строгие порядки! Но потом мы что-нибудь придумаем, а пока, дружок, иди! Да, Петька, а сердце-то у меня сейчас в норме, как будто и не болело!

Мужчина направился к выходу из парка. Собака припустилась за ним. Несколько раз старик увещевал пса, но только после вынужденно грубого окрика собака свернула в кусты и спряталась из виду.

На следующий день старик подошел к скамейке и, никого не увидев, разочарованно осмотрелся вокруг. Потом присел. Ему было грустно. Он с удивлением осознал в себе это ощущение, потому что в последнее время подобные чувства, кроме физической боли, его не посещали. В отдалении за кустами послышалось тоненькое собачье повизгивание – подошло время собачьих прогулок. Вот раздался женский визгливый голос:

– Жоржетта, фу! Иди ко мне!

Потом послышались какая-то возня и опять возмущенный голос:

– Откуда столько развелось этих бездомных псов? Скоро из-за них невозможно будет выгулять порядочную собаку! Жоржетта, уйди от этой образины, блох наберешься. Ух, уродина, пошел вон отсюда!

Послышалось грозное рычание. У старика застучало в груди, он поднялся и как-то затравленно вскрикнул:

– Петька, ко мне!

Захрустели ветки, и, как будто из средины куста, выскочил взлохмаченный пес Петька. На его носу краснела царапина, а кончик длинного уса украшал дрожащий розовый лоскуток. За кустами все еще возмущались:

– Жоржетта, пойдем отсюда! Этот урод изорвал твой бантик!

Между тем пес подошел к старику и виновато уткнулся лбом в его колени.

– Да, Петька, амурные дела у тебя не на высоте. Ну ничего. Я знаю один пруд, туда редко кто ходит. Мы с тобой, пока тепло, пойдем помоемся. Приведем себя в порядок. А потом к зиме я договорюсь с заведующей, чтобы разрешила тебе быть во дворе. Там, кстати, и старая будка стоит, ее только починить надо. Я починю, сколько тех делов-то! У меня хорошие отношения с Татьяной Владимировной, она непьющих уважает… Заживем мы с тобой, Петька!

Старик положил на землю перед собакой бумажку с кусочками хлеба.

– На, ешь! Я сегодня хлеб помакал в суп. Все вкуснее будет.

Пес быстро расправился с едой и уже привычно улегся рядом с мужчиной. Тот поглаживал левую сторону груди и делился с Петькой дневными новостями:

– Сегодня медсестра сделала мне укол. Как она сказала, для поддержки сердца. А еще велела целый день лежать. Хотя днем там не разрешают никому находиться. Не стал я лежать. Надо было тебе кушать принести. Знаешь, Петька, как хорошо, когда тебя ждут! Ты же меня ждал, правда?

Пес с преданностью в глазах внимал старику, а сам между тем устраивался поудобнее, надеясь подремать. Но мужчина поднялся и, держась левой рукой за грудь, произнес:

– Я сегодня, Петька, раньше пойду. Что-то сердце зачастило. Полежу немного, мне ведь разрешили. Может, Лиза еще укол сделает. А завтра приду, ты меня жди.

Старик не пришел ни завтра, ни через неделю. Заведующая социальной ночлежки сокрушалась:

– Если бы этого деда Андрея вовремя отправили в больницу, он бы еще пожил!

– Татьяна Владимировна, я пыталась! Но у них всегда один ответ: «У ваших бомжей нет никаких документов, как мы их оформим?» – со слезами в голосе оправдывалась молоденькая медсестра.

Женщины прошли в комнату, где лежало тело умершего. Заведующая приоткрыла простыню. На груди покойного лежал тряпичный узелок, перевязанный тесемкой, обвитой вокруг шеи.

– Сейчас посмотрим, что в этом узелке. Милиция велит все проверять. Вдруг узнаем что-то о родственниках.

С этими словами Татьяна Владимировна с трудом развязала тряпицу и вынула оттуда десятирублевую купюру. Деньги были старого образца и давно изъяты из обращения. Немного поколебавшись, женщина завязала деньги опять в узелок и положила на грудь покойнику. Хмыкнув про себя, вслух промолвила:

– Наверное, его наследство.

– Татьяна Владимировна, у него еще под подушкой лежал какой-то сверток в пакете. Вот, я его на столик положила.

Заведующая озабоченно ответила:

– Посмотрим, что в пакете, тогда станет ясно, что с ним делать.

Лиза осторожно вынула из пакета бумажный сверток. На нем крупными буквами было написано: «для Петьки». Девушка развернула бумагу: там лежали засохшие куски хлеба и булки. Непонимающе глядя друг на друга, женщины машинально, не сговариваясь, стали крошить хлеб, надеясь что-то обнаружить. Кроме крошек там ничего не было…

– Вынеси, Лиза, эти крошки птицам. Кто такой этот Петька? Из ночующих у нас нет ни одного с таким именем… Да прогони заодно этого пса. Вчера приезжали собачники, я думала, его отловили, а он опять сидит как ни в чем не бывало! Вот уж хитрющее животное! А вон и машина с морга приехала. Лиза! Открой обе створки двери – у них носилки широкие, в одну не проходят.

Манька-принцесса

Анютка дождалась паузы, когда бабушка перестала ворчать, и подбежала к ней. Для убедительности взялась за конец ее фартука и, просительно заглядывая в глаза, стала канючить:

– Бабушка Лена! Дай нам с Маней шарф, что на верхней полке в шкафу. Мы его не испортим… Манька в нем замуж выйдет, и я тебе его сразу верну!

Баба Лена, выдернув фартук из рук девочки, сердито ответила:

– Не дам! Ишь чего еще придумала! Шарф ей подавай! Ты же знаешь, я рассказывала: это для меня память. За сорок лет труда моего добросовестного сотрудники подарили.

Потом, помолчав, грустно добавила:

– И на пенсию отправили. А я могла бы еще поработать.

Женщина, вымыв последнюю тарелку и вытерев о фартук руки, присела на табуретку. Еще пару лет назад могла целый день крутиться по хозяйству, и ничего. А в последнее время стала уставать, и это вызывало у нее тревогу. Ей надо быть в форме еще долго. На ее руках – пятилетняя внучка. Ребенка надо растить, на ноги ставить. На мать надежды нет. Не так давно заявилась в дом с красными волосами на голове и в юбке (прости господи, если это юбка!), почти не прикрывающей срамное место. Анютка тогда не узнала маму, приняла ее за чужую тетю. Сама же Елена Антоновна сначала остолбенела, а потом, горестно вздохнув, окончательно поняла, что растить Анютку придется одной.

Во время этих печальных раздумий в прихожей послышалась какая-то возня. Анюта, оставив свои игрушки, бросилась к двери и попала в расставленные руки своей мамы Жени. Бабушка Лена, всплеснув руками, воскликнула:

– Батюшки-светы! Вот уж не знаешь, что ожидать от этой непутевой! Ну, хорошо, что приехала, все ребенку радость. Она же тебя постоянно ждет.

Елена Антоновна заворчала, как всегда, но и сама была рада приезду дочери. Тем более на этот раз вид у Женьки был вполне приличный: волосы естественного цвета, одета в брюки и кофту. Она бросила на детскую кроватку какое-то чудище ядовитого цвета – то ли крокодила, то ли жабу. Баба Лена, оправившись от неожиданности, опять начала ворчать:

– Женька, тебе уже тридцатник стукнул, а ума никак не набралась. Какую-то каракатицу ребенку привезла! Только деньги истратила, она ею не будет играть. У ребенка кукла с отбитой головой. Я пришила голову из тряпок. Вот она ею и играет. Лучше бы ей новую купила.

Но Анюткина мама этого не слушала: она бухнулась в кровать и почти сразу уснула. Оно бы ничего, с дороги надо поспать, но не целый же день. А Анютка так и просидела все это время около кровати. Отломала от вербы веточку и отгоняла мух от маминого лица. Ей хотелось погладить маму, но она боялась ее разбудить.

Тогда стала раскладывать около нее свое богатство: куклу Маню, какой-то потемневший от времени деревянный чурбачок – его Анюта всегда ставила напротив куклы и уверяла ее, что это принц. Принц не удержался и свалился на руку спящей мамы. От испуга девочка замерла, потом невольно выронила из руки ветку, она упала на маму, и та окончательно проснулась.

Можно бы еще поспать, но разве дадут? Устает она, работает за двоих, хотя получает одну ставку. И ничего не поделаешь, хочешь зацепиться в городе – на все согласишься. Поэтому и домой наведывается редко – жизнь надо устраивать. Но, кажется, у нее появился шанс – мужчина. Может, на этот раз повезет. Ничего, что разведенный, а то, что старше ее, так даже лучше. Сам он хочет жениться на молодой. Вроде бы ему Женька понравилась.

Пока она так размышляла, в комнату зашла бабушка Лена. Женька поднялась и села в кровати, отшвырнув на пол оказавшуюся на кровати деревяшку. Анюта коршуном бросилась поднимать с пола чурбачок, потом прижала его к себе двумя руками, объясняя маме:

– Мама, это – принц. За него моя Маня замуж пойдет.

Женька озадаченно переспросила:

– Что еще за принц?

Бабушка Лена решила вмешаться:

– Сказки ребенку на ночь читаю, вот и принц оттуда! Пусть хоть сказки послушает, если родителей нету… Как у тебя, Женька, сердце не болит – не понимаю.

К этому времени Женька уже поднялась и озабоченно обратилась к матери:

– Мам, ты меня не называй Женькой, я теперь Анджела, и не забудь, что мне двадцать три года.

Мать замахала руками:

– Совсем баба рехнулась! Какие двадцать три года? Когда это было? Тогда еще и Анютка не родилась! И что за Андела такая?!

– Мама, перестань издеваться, ты прекрасно выговариваешь слово «Анджела»! Ну что тебе, жалко? Я через неделю приеду с мужчиной. Возможно, выйду за него замуж.

Баба Лена, присев на диван, произнесла:

– Да приезжала ты уже с мужчинами… А толку с того? – И, скорбно вздохнув, махнула рукой: – Делай, что хочешь!

Женька с воодушевлением стала наводить порядок в доме. Все свелось к тому, что она набросала кучу, на ее взгляд, ненужного хлама. Под руку опять попалась злополучная деревянная чурка-принц… Женька стала объяснять дочери, что это только чурбак, им толкли картошку. Он когда-то треснул пополам, а этот кусок остался – вот тебе и принц. Она бросила деревяшку в общую кучу, туда же полетела и кукла с тряпичной головой. Анютке мама пообещала сегодня же купить настоящую куклу – ее не стыдно будет показать приличным людям!

Девочка молча вытирала время от времени набегавшие слезы и старалась из последних сил улыбаться. Баба Лена ходила по пятам за дочерью, поочередно отбирая то старый фартук, то тряпку – она еще пригодится в хозяйстве. Потом рассудительно, с надеждой в голосе, проговорила:

– Вышла бы ты замуж за Петьку, пока его не подобрала умная девка. Вон Тоська Иванихина каждый раз его матери сумку из магазина несет! А Петька все тебя ждет… Но это до поры до времени ждет!

Женька перебила мать:

– Пусть забирает Тоська этого тюфяка. Мне он даром не нужен. С ним я буду всю жизнь в этом захолустье прозябать. А я хочу свет повидать и жить не так, как вы все!

Она вынесла собранное в сарай и затолкала в жестяный бак, куда мать высыпала золу из печки. Анюта провожала маму в сарай и обратно, каждый раз стараясь обнять ее, словно случайно. Ей жалко было куклу Маню и принца, но если мама их выбросила – значит, так надо…

На второй день, когда Анютка проснулась, в углу ее кроватки сидела большая пластмассовая кукла с синими глазами и хлопающими ресницами. Кукла была в розовом воздушном платье с бантом – глаза девочки загорелись. Ей теперь не надо выпрашивать у бабушки шарф для свадьбы. Но тут Анюта вспомнила, что Мани больше нету, замуж выдавать некого, и ее радость потускнела. В это время зашла бабушка Лена, привычно бранясь на непутевую дочь. На вопрос внучки: «А где мама?», ответила:

– Укатила рано утром. Все ей некогда. Пообещала, что скоро приедет. Но мы уже слышали про это «скоро». Вон, для тебя куклу вчера купила – велела отдать сегодня.

Сложив Анюткину кофточку, бабушка спросила:

– Нравится кукла-то? Вишь, как глазами лупает, не то что твоя тряпичная Манька! Ну поиграй, я пойду завтрак готовить.

Анютка глядела на сверкающую красотой куклу, потом опасливо притронулась к ней пальцами. Взять ее целиком в руки не рискнула – слишком та была красивой. Девочка вышла во двор, потом машинально зашла в сарай, где в углу стоял бачок (в него мама вчера выбросила весь хлам). Анютка подошла к нему ближе, сверху все было засыпано золой. Бабушка утром выгребла ее из печки. Мани видно не было. Девочка совершенно неожиданно запустила руки по локотки в золу, перебирая пальцами все, что ей попадалось. От золы поднялась пыль, она попадала в нос, глаза. По чумазому лицу Анютки клейкими дорожками потекли слезы. Вдруг ее пальцы нащупали что-то похожее на игрушечную ногу, и она что есть силы дернула за нее. В руке оказалась ее старая кукла. Хотя понять это могла только Анюта. Ранее нарисованные бабой Леной брови, рот, нос превратились в сплошное грязное пятно. Девочка присела на корточки, положила куклу на землю и стала пальцами тереть там, где раньше было нарисовано лицо ее Мани. Грязное пятно стало еще грязнее. Во дворе послышался голос бабушки Лены, она звала завтракать, и Анютка, сунув старую куклу в угол под сломанный табурет, побежала в дом. По дороге она зачерпнула ладонями из ведра воды, сполоснув руки и лицо. Бабушка Лена, подозрительно поглядев на внучку, спросила:

– Ты куда бегала? Вся красная, запыхалась.

Анютка, замявшись, вышла из положения, сказав, что очень хочет есть…

* * *

Это был целый ритуал – завтрак. На одном конце стола Анюта сажала куклу Маню, рядом с нею принца (чтобы он не упал, его подпирала высокая кружка). Перед ними девочка ставила блюдечко, куда клала еду. Но сегодня ничего этого не было. Бабушка Лена, по привычке взглянув на конец стола, хотела было спросить, но умолкла на полуслове. Анютка сидела перед тарелкой, потупив глаза, молча ковыряла ложкой. Не выдержав, бабушка решительно поднялась и прошла в комнату, где спала внучка. Оттуда она вынесла новую куклу и водрузила ее на то место, где раньше была Маня. Затем поставила блюдце и предложила Анюте положить туда кушанье. Девочка подняла глаза от тарелки и буркнула:

– Не буду я ее кормить!

Потом, уронив голову на руки, откровенно заревела. Елена Антоновна подошла к ней, прижав девочку к груди, стала сокрушаться:

– Ну вот что мне с тобой делать, а? Здесь мать нужна, чтобы тебя воспитывать! А я старая, не знаю, что к чему!.. Теперь все новомодное.

Она посадила Анютку на колени, одновременно укачивая ее и жалуясь на неудавшуюся жизнь. Затем, увидев, что после переживаний и горьких слез девочка уснула, отнесла ее в кроватку.

Проснулась Анюта нескоро, в окна светило солнце. В углу на верхней полке этажерки с застывшими глазами сидела новая кукла – вся в розовом. Девочка, равнодушно хмыкнув, отвела от нее взгляд. И вдруг замерла: рядом с кроваткой на столике сидела ее Маня. У Анюты захватило дух – на Мане было платье и бант из бабушкиного светло-зеленого шарфа, что всегда лежал на верхней полке в шкафу! Напротив Мани, опираясь о высокую кружку, стоял деревянный чурбачок, подпоясанный вишневого цвета тесемкой, – принц. На лице Мани неумелой бабушкиной рукой химическим карандашом были нарисованы брови, глаза, нос. От восторга девочка онемела. В комнату зашла бабушка Лена. Ее губы были синими от карандаша. Она, как всегда, ворчала:

– Куда мне такой длинный шарф? Не думали, когда дарили, лишь бы быстрее отделаться да отправить на отдых! Вот обрезала, теперь будет в самый раз!

Внучка повернулась к бабушке и, обретя голос, восторженно захлебываясь, выпалила:

– Бабочка Леночка, я тебя люблю! – Больше ничего не смогла выговорить, хотя сказать хотела многое. Ведь ее Манька наконец-то стала принцессой! Анютка ее сегодня же выдаст замуж. Раньше не могла – не было платья… А эта новая кукла, Андела, пусть пока посидит. Может, позже еще один принц найдется…

Content

Мария Садловская
Манька-принцесса

Иванова любовь

Гансиха

С легкой руки

Брошка

Что было, что будет

Не чужие

Талисман

День ангела Роман Петровича

Довесок

Мотькина гастроль

Наследство

Манька-принцесса