Вячеслав Иванович Пальман

Два шага маятника

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЭКСПЕРИМЕНТ КАРЕЛА ДОЛЛИ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Рассказ о происшествиях одного дня, которые приводят Карела Долли к важному решению

Трам-та-ра-рам! Трам-та-ра-рам! - все утро гремели за окном барабаны, да так громко и празднично, что в конце концов они разбудили младшего Долли и заставили подняться раньше обычного.

Он подошел к окну и поднял штору. Эге, да там целая манифестация! Тысячи людей на улице. В чем дело? Праздник святой Девы Марии? Торжество по случаю хорошего урожая маслины? Или с площади Петра и Павла в городе запустили космический корабль? Люди отмечали какое-то событие, в этом можно было не сомневаться.

Все шли со знаменами, каких он еще не видел: бело-голубые и даже золотисто-розовые. Шесть ликующих граждан несли огромный герб, вырезанный из фанеры. Карелу удалось разглядеть на нем геральдического льва на задних лапах с мечом и веткой маслины. Сзади льва были еще лучи солнца и лавровые и дубовые листья.

Люди, взявшись за руки, громко и весело пели, заглушая звуки оркестра. Торжественному шествию не было конца.

Карел, все еще недоумевая, стал поспешно одеваться. Что это такое? Праздников как будто не предвиделось.

Он уже хотел позвонить брату, но кто-то опередил его. Подождав, пока кончился настойчивый звонок, Карел взял трубку.

Смешливый оживленный голос его знакомой произнес скороговоркой:

- Боже мой, неужели вы спите, Карел! В такой день!..

Он поздоровался как можно учтивее. Сказал:

- Я ничего не понимаю, Мария. Еще так рано! Откуда?..

- Нет, вы просто не от мира сего! У вас радио есть?

- А что случилось?

- Так включите и слушайте! Или лучше выходите сюда, мы собрались на улице, я звоню вам из автомата.

- Значит, вы все должны знать, Мария. И я не положу трубку, пока не услышу от вас…

- Вы в самом деле ничего не знаете? Бедняжка! Тогда слушайте. Ночью произошел переворот, революция или еще что-то… Мы отделились, понимаете, все южные провинции сговорились и создали свое государство или республику, я в этом неважно разбираюсь, но, в общем, у нас теперь свой флаг, и с сегодняшнего дня самые модные цвета в Санта-Роке - это голубые с золотистым или бело-розовые. Так вот, силурийцы страшно рады, сейчас на площади выступал наш новый премьер-министр, такой энергичный, молодой, но уже заслуженный генерал с массой орденов. Он объявил, что мы теперь подданные республики Силурии, разволновался, прослезился и сказал, что верные нам войска готовы стрелять. Но я забыла, в кого… Вы слушаете меня?

- Да, да, спасибо, я уже все понял.

- Мы сейчас будем проходить мимо вас, собирайтесь скорей, Карел!

- Вы меня не ждите, - сказал Долли очень серьезно и, поблагодарив собеседницу, положил трубку.

Так вот оно что!..

Карел не занимался политикой. Достаточно с него науки. Но и он понимал всю важность происшедшего. Ведь если Силурия отделилась от Браварии и у нее возникло свое правительство, то он, Карел Долли, сможет надеяться на какое-то внимание со стороны этого правительства. Хотя бы на первых порах. Республика Силурия… Ну что ж, это, должно быть, к лучшему. Расцвет нации и все такое. Возможно, у них появится своя академия, и его брат не будет больше зависеть от чопорного Урдона и напыщенных браварских чиновников. Все это прекрасно.

Тут он вспомнил голосок Марии и усмехнулся. Ей ведь ни в чем нельзя верить! Легкомысленная, увлекающаяся девушка. Для нее музыка, генералы и цветы - главное даже в революции.

Карел включил наконец радио, прислушался. Музыка, музыка… Марши, какой-то гимн. Нет, надо звонить брату. Он, конечно, знает.

Ласкар оказался на месте.

- Слушай, - спросил младший Долли, - это правда насчет Силурии? Я только что встал и еще ничего не знаю… Как ты расцениваешь события?

Ласкар Долли, как всегда, помолчал, подумал и сказал:

- Все это правда. Силурия отделилась, силурийцы обрели самостоятельность. И очень хорошо, без крови, арестов и даже без комендантского часа. Для нас с тобой событие вдвойне приятное, Карел. Дело в том, что новый силурийский кабинет министров уже принял решение о нейтралитете и неприсоединении к блокам. А мои друзья по Академии и физическому институту только что вынесли единогласное решение отказаться от военных тем при ядерных исследованиях. Только в мирных целях…

- Отлично, старина! Это ведь твоя давняя мечта. Еще что хорошего?

- Мы готовим обращение к ученым мира. Если ты не против…

- Считай, что вы получили и мою подпись.

- Вероятно, ты сможешь теперь спокойно поехать в Москву п в Бухарест. Разве это не подарок?..

От неожиданности Карел чуть не выронил трубку. В самом деле! Как это он не догадался сразу? Раз Силурия отделилась и браварские власти, известные своим антикоммунизмом, больше здесь не командуют, то можно рассчитывать на добрый прием в странах, где его коллеги-биологи достигли за последнее время огромных успехов. У них есть что посмотреть и чему поучиться. Ура революции! Трижды ура, если она способствует развитию науки и помогает ученым встречаться друг с другом.

- Спасибо, Ласкар, - сказал он взволнованно. - Впервые в жизни я не стану шутить над словом «политика». Несомненно, есть какая-то связь между политикой и наукой. Мы встретимся сегодня?

- Я подъеду к тебе вечером.

- Буду ждать.

Вот гак дела! Отличные дела!

Карел быстро позавтракал, насвистывая веселую мелодию, повязал галстук и, улыбаясь своим мыслям, уже с удовольствием слушал радиоконцерт. Прекрасное начало для нового дня!

Он позвонил в гараж. Машины не оказалось, и он пошел пешком, пробираясь сквозь людскую толпу. Его соотечественники веселились вовсю. Силурийцы танцевали, пели, смеялись, как на карнавальном празднике. В одном месте Карела подхватили девушки. и он, заражаясь их весельем, несколько минут потанцевал с ними. В лабораторию он попал уже за полдень. Ничего! Для такого дня!..

Не все сотрудники оказались на месте. А те, кто пришел, сгрудились у стола и колдовали над картой, обводя красным карандашом границы только что родившегося государства.

Карел заглянул в карту. Силурия получилась не такая уж маленькая. Куда больше герцогства Лихтенштейн и Андорры! Она чуть ли не с Бельгию. А если вспомнить, что в Санта-Рок - в их городе! - находится атомный центр и хорошо оборудованные физические лаборатории, то и в области науки новой государство будет не в последних рядах. Как хорошо, что они с Ласкаром в свое время не поддались уговорам и не остались в Урдоне! Прощай, Бравария! Братья Долли никогда не любили тебя, это уж точно!

Он все-таки вспомнил, что идет рабочий день, и никакие события не могут заслонить от них насущные дела.

- Будьте добры, халат, - сказал он секретарше. - Пора, друзья мои, за работу.

Карел Долли был молод, но преуспевал.

В нору нашего знакомства он представлял собой отличный образец современного ученого даже с внешней стороны. Лицо у него было несколько худощавое, ироническое, бледное более чем нужно в его возрасте; бледность подчеркивалась темными, почти черными волосами, которые он зачесывал назад. Надо сказать, что лежали они вполне прилично: чуть волнисто и вольно, отливая живым природным блеском. Девушки называли Карела, за глаза, конечно, довольно симпатичным и улыбались, вспоминая его мягкую, тихую речь. Он любил шутку и охотно отзывался на нее, смеялся тоже тихо, но как-то всем лицом сразу - и глазами, и губами, и даже бровями. Добавим, что девушки вообще не говорили о Кареле ничего плохого. Такая снисходительность станет понятной, если мы добавим, что Карел был все еще холост.

Когда у человека кабинетный образ жизни, а годы идут своим чередом, он, естественно, начинает полнеть. Карел Долли - приятное исключение из этого правила. У него завидная фигура. Он подтянут, даже, пожалуй, жилист. Любимая его игра - теннис, тут он, можно сказать, мастер. Что же касается силы и выносливости, то Карел, несомненно, мог постоять за себя. Читатель еще будет иметь возможность оценить силу Карела и его спортивную форму. Но главное качество нашего героя все-таки не внешность и даже не обаяние характера, а ум.

Поверьте пока на слово, это умный человек!

В двадцать лет он занимал должность, на которую обычно назначают умудренного опытом доктора наук. В двадцать девять Карел Долли был уже членом Национальной Академии Наук, с ним считались ученые с мировым именем. Для биологии, где каждая тема часто требует многолетнего исследования, молодые ученые просто находка: у них все впереди. А если учесть, что Карел занимался геронтологией - наукой о старении организма, то его молодость и его успехи были находкой вдвойне. Все считали, что от младшего Долли можно ждать много интересного. Он руководил лабораторией. Ходили слухи, что специалисты по гериатрии считают Карела Долли одним из самых способных учителей. Во всяком случае, они выслушивали его лекции с завидным вниманием, а посетив лабораторию Долли, проникались к нему еще большим уважением.

Молодость не мешала биологу Долли быть трезвым и строгим судьей своих коллег. Ученые собеседники даже побаивались его. Во время спора он буквально впивался в оппонента своими темными глазами, лицо его становилось напряженным, он жадно ловил каждое слово. Но если он уличал собеседника в подтасовке фактов или в нелепой гипотезе, куда исчезала его тактичность и доброжелательность! С убийственным сарказмом он развенчивал лжеученого, его глаза гневно блестели. Никакого компромисса в науке Карел не признавал. Более того, он считал, что если человек посвятил себя служению науке, то он должен забыть обо всем остальном.

Спустившись в лабораторию, Карел всецело погрузился в заботы, какими он жил последнее время Спросил у лаборантки:

- Как Эдит?

- Плохо, доктор. Уже три раза давали кислород. Расстройство дыхания, перебои сердца. Я вам звонила домой…

Крольчиха Эдит вот уже много дней задавала ему загадку за загадкой. Старушка очень хорошо вела себя после нескольких инъекций, повеселела, глаза у нее покраснели. Ее взлохмаченная, как и у всех старых животных, шерсть улеглась ровно, и ученый уже подумывал об успехе хемотерапии, но после нескольких обнадеживающих дней крольчиха сдала. Произошли какие-то непонятные изменения в деятельности ее организма, и надежды рухнули. Омоложения, на которое рассчитывал ученый, явно не получилось. А временный подъем сил… Это было не ново для врачебной практики и почти всегда сменялось опаснейшей депрессией.

Карел стоял и разглядывал бедную Эдит. Обидно и непонятно. Еще и еще раз он подумал о том, что биолог имеет дело не с машиной, а с теплокровным животным, чей сложнейший организм недостаточно изучен. Двадцать тысяч миллиардов клеток! Все они сцеплены между собой, взаимозависимы, не могут жить одна без другой. Даже легкое нарушение одного процесса неминуемо вызывает цепь последствий во многих других. Запутанный клубок явлений и следствий, над которым еще придется поработать.

Крольчиха лежала в углу клетки с закрытыми глазами и тяжело дышала. Казалось, она обречена.

Горячечное состояние неминуемо приведет животное к смерти. И тогда придется зачеркнуть весь длительный опыт, начать все сначала. А время не ждет… Что, если немедленно и решительно затормозить все процессы в организме, ослабить их, пригасить нервную деятельность? Кажется, это единственно верный ход. Иного нет.

Карел отдал распоряжение.

Пока лаборанты готовили ванну со льдом, биолог набросал на листе бумаги схему действия, подобрал медикаменты. Опыт продолжался. Теперь он шел по иному пути. Ученый отступал, но не сдавался.

- Наблюдайте за Эдит непрерывно. - распорядился Карел. - Если состояние животного хоть немного ухудшится, звоните мне сразу. Я буду наверху.

В кабинете он долго ходил из угла в угол, потом сел к столу и придвинул к себе несколько книг. Книги окружали его, сотни, много сотен умных, пытливых толстых и тонких книг, но больше всего книг без ответа на главный вопрос. Всё гипотезы, гипотезы и гипотезы, ни одного четкого вывода, ни одного конкретного решения во всем, что касается жизни и смерти организма. Неужели эта тайна непостижима для человеческого ума? Неужели никогда не проникнет разум в эту манящую область бытия, в святая святых природы?

Он читал долго, увлеченно. Затем придвинул стопку бумаги и стал писать. Телефон молчал. Значит там, внизу, ничего страшного не случилось. Пришлось отступить, ничего не поделаешь. Когда-то каждое такое отступление выводило его из равновесия и он готов был забросить все к черту. Но теперь… Сегодня он еще раз убедился, что омоложение организма методами хемотерапии невозможно. Но есть другие методы!

Домой он шел тоже пешком. Город Санта-Рок сиял разноцветными огнями.

Люди веселились, а у Карела настроение упало. Экая все же досада! Бесцельно потеряны долгие недели. Подвела Эдит, самая большая надежда… Ведь и до нее были сотни таких же попыток. Они принесли мелкие успехи, выяснили какие-то частности, даже позволили ввести в практику лечения несколько новых приемов. Конечно, и это польза, но если идти к цели столь медленными шагами, то не хватит и всей жизни… Видимо, лечение старости такими средствами, как химия, многого не даст. А что же даст?

Когда он пришел домой, уже стемнело. В маленькой гостиной стояла покойная тишина. Свет зажигать не хотелось. Карел уселся в кресло, забросил руки за голову и задумался.

Неудача. Неудача… Избран, видимо, не тот путь. А какой же нужен? Мысль его отчаянно искала выхода. Что делают другие ученые? Он стал перебирать в памяти все, что знал о биологах, работающих в близкой для него области. Мелькали имена, высказывания, разноречивые взгляды. Было много попыток проникнуть в сущность дела, были объяснения тех или иных явлений и даже смелые гипотезы, но Карел кое-что и сам знал, а во многое просто не верил, потому что но раз проверял, убеждаясь на опыте, что люди часто выдают желаемое за действительность и вводят себя и других в заблуждение, из которого потом не так легко выбраться. Потом появилась радостная мысль о возможной поездке, о встрече с Астауровым, Кнунянцем, с румынскими учеными. Что нового у них, как складываются исследования? Француз Бурльер, например, не очень-то признает доводы Пархона, но и сам не может сказать веского слова в гериатрии. А впрочем… Именно так, от каждого по капле и создастся новое. Если ему удастся опыт с крольчихой Эдит, если она выдержит, то он подвергнет ее еще одному испытанию, которое может принести успех.

Карел вызвал лабораторию. Подошел его помощник Дани.

Меля беспокоит Эдит, сказал Карел.

Она в полусне. Функции ослаблены, но без опасного упадка. - Дани подождал, не будет ли вопросов еще, затем спросил: - Может быть, немного повысить температуру?

- Я потому и позвонил. Только будьте осторожны, Данц. Крольчиха нам очень нужна.

Я тоже так считаю, шеф, повеселевшим голосом ответил он. - Она выдержит, можете быть спокойны.

Карел положил трубку, подумал, что Данц в общем хороший малый и смышленый медик, но очень осторожен. Так и полагается. Одни осторожен, второй любит рисковать. Риск - необходимый элемент творчества.

Если Эдит останется жива, они еще возьмутся за нее! Кое-что имеется в арсенале!

Карел опять уселся в кресло. В темноте так славно думается.

В это время в передней раздался короткий звонок. Кто это на ночь глядя?

Карел прошел через темный коридор, спустился по ступенькам и открыл дверь. С улицы скользнула полоска бледного света. У двери стоял Ласкар. Лицо его было озабочено. Он выглядел старше своих лет.

- Что-нибудь случилось?

Ласкар вошел, не ответив. Споткнулся о ступеньку, крякнул.

- Зажги свет, - сказал он недовольно.

Карел повернул выключатель. Ласкар сощурился. Да, выглядел он неважно. Карел обнял его за плечи. Старший брат только вздохнул и тяжело опустился в кресло.

- Неприятности?

- Нет, годы, Карел.

- Много об этом не следует думать.

- Хотелось бы забыть. Да не получается. Сегодня у меня был трудный день. Слишком много событий.

- Хорошие события. - Карел произнес эти слова настолько печально, что Ласкар улыбнулся.

- Вижу, дела в лаборатории не очень блестящи.

- Угадал. Топчемся на месте.

Они помолчали.

Ласкар Долли имел неосторожность родиться на восемнадцать лет раньше Карела - и отсюда берут начало некоторые стороны характера, отличающие Ласкара от брата. Все самое скверное, что случилось с народами мира в первую половину двадцатого века, в той или иной степени затронуло старшего Долли и, конечно, оставило на нем свои суровые отметины. Младший Долли не помнил первой мировой войны по вполне понятной причине: его еще не было. Зато Ласкар Долли может рассказать нам, с каким ужасом смотрел он, маленький мальчик, на пожары в родном городе, на чужих солдат, слушал грохот пушек и как ему хотелось есть… Карел не знал тяжестей послевоенных лет. Юный Ласкар испытал и это. Наконец, фашизм для Карела - только черное пятно в прошлом, известное по книгам, фильмам и смутным воспоминаниям детства, а для Ласкара фашизм обернулся и предательством его бывших друзей, и унижениями, и даже концлагерем. Вторая мировая война оставила на теле старшего Долли рубцы от осколков бомб, в мыслях - ненависть к войне и ко всякой диктатуре, а в характере некоторую долю цинизма и удрученности, очень мешавших ему чувствовать себя счастливым даже в хорошие минуты жизни. Война отняла у него и семью, сделала одиноким, а долгое одиночество породило замкнутость. Он стал угрюмым и сосредоточенным. На самую остроумную шутку Ласкар отвечал лишь скупой улыбкой. Он разучился радоваться.

- Ты действуешь на нервы, - сказал как-то Карел. - Купи себе сборник анекдотов, юморесок, ходи в оперетту, научись улыбаться, наконец!

- К дьяволу! - беззлобно огрызнулся Ласкар и больше не говорил на эту тему.

А Карел смотрел тогда на него и с невольным страхом думал: «Неужели и я буду таким?»

Здесь не стоит описывать внешность Ласкара. Для этого достаточно полистать газеты и журналы. Там довольно часто мелькал его портрет. Вот он сфотографирован вместе с Нильсом Бором, известным датским физиком. Мрачно насупившийся, чуть сгорбленный, грузноватый, оп внимательно наклонился к своему другу и слушает его, приподняв бровь. Вот другой снимок, он сидит с академиком Курчатовым, на груди у обоих большие полоски светлого картона с именами. Идет международный симпозиум по атомной энергии и термоядерным реакциям в Женеве. Ласкар Долли выглядит здесь моложе, его широкое лицо освещено улыбкой.

Вообще говоря, Ласкара знали в мире как виднейшего физика-атомщика и совсем не знали как человека.

А он был очень несчастен. Несомненно, что род занятий играл в этом какую-то роль. Но главным несчастьем была, конечно, старость, настигшая его очень рано после тяжелых лет жизни и после многих болезней, одна из которых прочно оседлала физика и уже не выпускала из своих лап. Это стенокардия. Невозможно настроиться на мажорный топ, когда ежеминутно ожидаешь острую боль в сердце. Ведь она может возникнуть по любому поводу и в любое время. Не до улыбок.

…Физик откинулся на спинку кресла и сидел, закрыв глаза. Карел смотрел на него и думал о том, как быстро сдает старший брат. Крупное, когда-то волевое лицо Ласкара заметно осунулось, под глазами набухли мешки. И эта постоянная бледность. От былой привлекательности у него не осталось и следа. А что ждать в будущем?

Ласкар словно угадал, о чем думает брат. Он внезапно открыл глаза и перехватил взгляд Карела.

- Жалеешь?

- Да, конечно… Хочу тебе помочь, но не знаю, как. Давай лучше поговорим.

- Подожди-ка… - Ласкар вытащил из кармана стеклянную баночку и, загадочно улыбаясь, открыл пробку. - Утешительное средство.

- Что это?

Новое средство. Нитроакопентон. Лекарство, если угодно, превосходное. Но это лекарство - утешитель. Оно не вылечивает, хотя и помогает. Как и твои средства против старения.

Он положил таблетку под язык. Карел промолчал.

Не обижайся. Ты еще найдешь путь к успеху.

Но Карел не поддержал этого разговора. Он сказал о другом:

- Вы сегодня сделали доброе дело, Ласкар. Если Академия решила… Ты говорил мне по телефону насчет ваших планов…

- О да! Разрыв с Браварией и новая политика Силурии позволили там отказаться от военных аспектов работы над ядерными реакциями. Никакой бомбы. Атом для мира. Именно в этой области у нас огромные возможности. Пора бросить играть с огнем. Дальше идти некуда.

- А что вам ответили?

- Пока ничего. Но страна отказалась присоединиться к военным блокам. Это для всех хорошо. Для тебя особенно.

- Я понимаю. Буду готовиться к поездке.

- И не грусти по поводу своих неудач. Временное явление, поверь мне.

- Можно подумать, что тебе поручено сгладить неприятности на моей дороге.

- Ошибаешься. Как раз я хочу сказать обратное: нора тебе бросить занятие бесполезной хемотерапией и подняться выше.

- Выше? Куда выше, Ласкар?

- Боже мой, да ты сам говорил мне!

- Имеется в виду физика?

- Ну конечно! Разве не ты твердил о своем желании сблизить биологию и физику. Отличная мысль, мой мальчик!

Карел сидел, задумчиво глядя перед собой. Вдруг он сказал:

- Утверждают, что ликвидировать старость и смерть можно, только уничтожив самую жизнь.

- И ты согласен с этим утверждением?

- Уже много лет я стараюсь опровергнуть подобный взгляд, но, к сожалению, пока не преуспел.

- Несколько неудач не могут отбить у тебя стремление к поискам. Или не так?

- Я не сдаюсь, но уж очень высоки барьеры! Боюсь, что у меня не хватит сил. И знаний, конечно.

- А если тебе помогут?

- Кто?

- Ну, скажем, наш институт, я, мои друзья. У нас теперь станет больше возможностей.

Карел встал, прошелся по комнате. Щеки у него порозовели.

- Мысль хорошая, - сказал он. - Просто отличная! Я думал об этом, Ласкар. И мне остается только поблагодарить тебя.

Несколько мгновений Ласкар просидел молча. Потом сказал:

- Видишь ли, если действовать по-старому, пытаясь только изменить ход обмена в организме, то предел мечтаний очень близок: уничтожение вредных продуктов обмена, холестерина, подхлестывание отдельных процессов. Все это, как ты сам говорил, может отодвинуть немного смерть и старение - и только. Но сейчас появился и другой путь для перемен.. Это глубокое изучение жизни внутри молекулы, даже внутри атома в молекуле.

- Сфера физиков…

- Не только. Биологи, мне думается, найдут на этом пути бесчисленные клады. Вспомни, почти пятьдесят лет назад Резефорд сумел превратить один элемент в другой, облучая азот альфа-лучами полония. После этого опыта была целая серия превращений. Биологам следует повнимательнее отнестись к работам физиков.

- Ты полагаешь… - медленно начал Карел, заранее зная, что брат перебьет его. - Ты полагаешь…

Тот понял нехитрую затею, но развивать мысль не захотел. Вместо этого сказал:

- Ты сам прекрасно знаешь, о чем я… Ты работаешь и в этой области, только, мне кажется, еще робко. Поезжай в Москву. Кажется, там есть очевидные успехи. Молекулы живой клетки, если их хорошенько поворошить изнутри, не раз заставят биологов ликовать и радоваться. Может быть, ты и найдешь ответ на главный вопрос о жизни и смерти. Физики уже знают, чем можно расшатать самые крепкие молекулы. А вот биологи… Попросту говоря, вы отстаете.

Ласкар осекся, болезненно сморщился и полез в карман за своим драгоценным лекарством. Карел выругал себя. Брат нуждается в покое, устал и пришел отдохнуть, а он затеял бесконечный разговор на тему, которая не может не волновать его.

- Будем спать, - сказал он. - И прекратим пока разговор. Если хочешь, утром обменяемся мнениями на этот счет. Ужин тебе давать?

- Спасибо, не хочу.

- Может быть, чай?

- Вот разве кефир…

Карел виновато развел руками:

- Кофе, чай, даже коньяк… А кефира нет. Не люблю и не держу.

- Ну, для тебя это будущее.

Ласкар осторожно поднялся и, сгорбившись, стал стелить себе на диване. Он быстро улегся, повернулся на спину и закинул руки за голоду. Карел не спешил. Понимал, что все равно не уснет. Слишком много тем для размышлений.

- Вот оправится твоя Эдит, с нее ты и начни, - сказал вдруг Ласкар. - Ее организм основательно расшатан. Самый удобный момент для эксперимента уже из другой области.

Карел сразу понял его, но все-таки переспросил:

- Ты что имеешь в виду? Из какой области?

- Излучение… В пределах толерантной дозы, разумеется.

- Да, пожалуй. Впрочем, это уже было, Ласкар. Я пробовал.

- Ну и что?

- Ничего обнадеживающего.

- Не верю! - твердо сказал Ласкар. И повторил: - Не верю.

В комнате установилась тишина. Карел все еще не уходил. Ласкар лежал с закрытыми глазами. Уснул? Но он вдруг сказал, не открывая глаз:

- Надо быть счастливчиком, вундеркиндом, чтобы добиться успеха с первого раза. Не рассчитывай на это, Карел. Тысяча неудач, а в тысячу первый раз… Хватит ли у тебя сил и упорства?

- То, что я сделал… - начал Карел, но старший брат с какой-то несвойственной ему жестокостью перебил его:

- То, что ты сделал в этой области, страшно мало, недостаточно, это только начало. Пойми, Карел, ты только подошел к границе обширного и пустого поля. Тебе предстоит засеять его и собрать жатву!..

В кабинете коротко звякнул телефон. У Карела дрогнуло сердце. Неужели что с Эдит? Незнакомый голос в трубке сказал:

- Есть телеграмма на имя вашего брата…

- Он здесь, - ответил Карел.

- Тогда я прочту вам, - предложила телефонистка.

- Я слушаю. - Карел смотрел на брата, как бы спрашивая у него разрешения. - Да, да, слушаю. Из Урдона? Так, так. Подпись? А, от Хеллера! Спасибо. Сейчас же передам.

Положив трубку, Карел сказал:

- Ганс Хеллер поздравляет тебя с днем нашей революции, желает успехов и новых достижений.

Ласкар улыбнулся.

- Весьма польщен. Ганс вообще очень внимательный друг. Никогда не забывает своего университетского товарища. Кстати, вот это лекарство прислал тоже он. Собственное производство.

- Насколько я знаю, фирма Хеллера до сих пор производила лишь препараты для престарелых. Именно на этом поприще мы с ним познакомились. Если Хеллер занялся нитроакопентоном, значит фирма расширяет свою деятельность.

- Все может быть. У вас с ним разные дороги, Карел. И пусть будет так. Как ученый, Хеллер уже в тупике. А ты… - Он вдруг замолчал. Часы показывали половину второго. - Пора спать, - сказал он и отвернулся к стенке.

Карел ушел в кабинет, потоптался у телефона, затем набрал номер лаборатории и вполголоса спросил:

- Что нового?

Дежурная лаборантка сонным голосом ответила, что все в порядке, крольчиха успокоилась, она в забытье.

- Где Данц?

- Спит. Домой он не ушел.

- Отлично! - сказал себе Карел и тоже стал укладываться.

Утром он снова связался с лабораторией. Данц весело ответил:

- Ожила Эдит. О удовольствием ест морковь.

- Дадим ей немного отдохнуть, Данц. Я сегодня приду немного позже, пожалуйста, распорядитесь сами.

- Какие планы, шеф? - не удержался Данц.

- О, планы широкие! - Карел засмеялся. - Вот о них-то я и думаю сейчас.

Желаю вам успеха.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Помощь физика. Поездка младшего Долли. Приезд и деятельность Памелы Гривс. Письма из Москвы

Перемены в общественном устройстве жителей города Санта-Рок и вообще всех граждан Силурии не очень долго тревожили ум и сердце Карела Долли. Оп был слишком занят своим делом.

Пожалуй, только близкие люди заметили вспышку энергии у молодого биолога. Ласкар Долли с великим удовольствием отмечал повышенный интерес биологической лаборатории к проблемам физики. Карел сделал заявки на приборы, сам выбор которых говорил о явном повороте исследований в другую сторону. Редкая встреча братьев не заканчивалась теперь подробным разговором об излучениях, о способах изменения вещества и роли мельчайших частиц в жизни белковых тел.

Свободные от занятий в лаборатории часы Карел посвятил изучению русского языка. В Советском посольстве, куда обратился Карел, его встретили учтиво, нет, вернее, дружески. О нем знали в Советской России. Конечно, его желание познакомиться с достижениями русских биологов было принято как естественное, и он быстро получил визу.

- Ты когда едешь? - спросил у него Ласкар.

- Как закончу новые опыты с крольчихой. На это уйдет несколько месяцев. Всего два-три месяца.

По довольному виду Карела, по живому блеску в глазах Ласкар догадывался, что «новые опыты» у него идут успешно. Карел работал увлеченно. Кажется, он и сам понял, что нащупал твердую почву. Но от более подробного рассказа о делах в лаборатории он уклонялся. Причиной тому была не скрытность характера, а особая ответственность перед собой и перед наукой, свойственная всем настоящим ученым. Он не мог и не хотел делать выводов, пока они не станут на прочную основу фактов.

Ласкар не торопил брата. Даже лучше, если Карел поедет за границу с хорошо устоявшимся собственным мнением. То, что было сделано им до сих пор, являлось только прелюдией к настоящей работе. Отрешившись от надежд на простое лечение старости, как средство продления жизни, Карел весь отдался новому увлечению. Его опыт и знания быстро помогли найти иной путь. Первые же эксперименты с животными были обнадеживающими. Если еще Карелу удастся познакомиться с работами других биологов за рубежом, то его продвижение к вершинам науки, несомненно, ускорится.

Ласкар считал, что мировая наука, как и культура, и вообще общественная жизнь развивается тем успешнее, чем больше ученые встречаются друг с другом, делятся своими познаниями. Если его спрашивали, когда начался быстрый подъем современной физики, то он отвечал без задержки: со времени первой встречи физиков в Женеве. Там он впервые пожал руку Блохинцеву и Векслеру, этим необычайно талантливым и энергичным ученым. Их доклады вызвали в среде физиков изумление. Ведь русские первыми начали заниматься управляемыми термоядерными реакциями. Ответственные биологи России внесли немалый вклад и в науку о развитии живых организмов, они уже вторглись в тайну клетки, вплотную занимались теорией наследственности. У них было чему поучиться.

Незадолго до отъезда Карел попросил брата зайти в лабораторию. Ласкар прибыл без задержки. Его удивил торжественный вид биолога.

Усмехнувшись, физик сказал:

- На твоем челе я вижу печать значительности. В чем дело? Уж не получил ля ты Нобелевскую премию?

- Я просто доволен ходом опытов. Я хочу поблагодарить тебя, Ласкар, за ценные советы.

- Пожалуйста, без церемоний. Лучше покажи, чем богат.

Они прошли в лабораторию.

Это была уже не та лаборатория, какую видел Ласкар несколько месяцев назад. Тогда она походила на лечебное учреждение средней руки, на клинику. Сейчас главное место в четырех комнатах и в зале занимали электрические приборы, словно тут работали над проблемами атомной физики, а не медицины.

- Чувствую, куда ты повернул дело, - сказал Ласкар.

- С твоей помощью.

- Ну и как?

- Очень доволен, дорогой брат. Не могу тебе сказать всего, потому что еще не обрел полной уверенности, но если и дальше дело пойдет именно так, то мы нащупаем серьезные пути к бессмертию.

- К бессмертию? - в тоне Ласкара послышалась едва уловимая насмешка. - Не много ли для простых смертных?

- Может быть, я не совсем точно выразился… - Карел смешался, но тут же тряхнул головой и добавил: - Но что-то в этом роде.

- А точнее?

Биолог уклонился от прямого ответа. Сказал:

- Знаешь, крольчиха Эдит жива и здорова. Более здорова, чем была три месяца назад.

- Лекарства?

- Нет. Совсем иные воздействия.

Ласкар догадался, о каких воздействиях идет речь, но не стал уточнять, только удивленно поднял брови.

- Совсем иные методы, чем у твоего Ганса Хеллера, - сказал Карел.

- Он тоже делает доброе дело. Его фирма, насколько мне известно из писем, процветает. Кстати, уж коль мы заговорили о нем… Ты знаешь, он предложил мне свою помощь.

- Лечить стенокардию?

- И ее тоже. Я поколебался, а затем ответил положительно.

- Опрометчивое решение, Ласкар.

- Ты думаешь? А что я теряю? Ничего.

- Обычно после курса хемотерапии наступает короткий подъем сил, а затем депрессия. Тебе она вовсе ни к чему. Откажись.

- Нет, я попробую. Вдруг поможет? В моем положении не приходится выбирать.

Карел подумал секунды две, сощурился, словно увидел что-то вдали, и вдруг сказал:

- Несколько позже и я предложу тебе помощь.

- Вот как?

- Да, когда вернусь. А сейчас хочу просить тебя кое о чем… Видишь ли, мои сотрудники недостаточно подготовлены для вторжения в область радиологии. И все эти приборы… Не возьмешься ли ты за консультацию?

Они проговорили почти час. Карел вышел из кабинета взволнованный, раскрасневшийся. Ласкар, как обычно, хмурился, но глаза его блестели, видимо, разговор заинтересовал и его.

- Когда едешь? - спросил он.

- Послезавтра. У меня все готово.

- Переводчик?

- Обойдусь. А если увижу, что плохо, попрошу на месте.

- Ты все продумал?

- О да! Если бы только найти подтверждение своим мыслям!

- Я уверен, ты найдешь.

- Дай бог, как говорили в старину верующие люди.

- Ты тоже верующий.

- Во что? Или в кого?

- В науку, друг мой. Прекрасная вера! Чудес в науке так много, что никакая религия не сможет соревноваться. Разница в том, что научные чудеса делают человеческие руки. Вот такие, как эта рука.

Он взял руку Карела и с чувством пожал ее.

- Спасибо, - сказал Карел сдержанно.

В тот день Ласкар получил письмо от своего друга Ганса Хеллера из Урдона. Хеллер писал:

«Итак, я берусь за тебя, старина. Берусь серьезно и надеюсь, что мне удастся отстранить от тебя опасность. И сам я, и мои сотрудники синтезировали в последнее время чудесные препараты, испытали их и готовы предложить людям. Нас с тобой связывает многолетняя дружба. Кому же первому оказать помощь, как не тебе? Ты так нужен науке, прогрессу, человечеству…

На днях я .направляю к тебе одну очень способную даму, биолога Памелу Гривс, и вручаю ей твое бренное тело, твои болезни и твою судьбу. Отнесись к ней, как бы ты отнесся к доброй сестре…»

Первое письмо от брата Ласкар Долли получил через сорок дней. Он писал о том, что… Впрочем, не лучше ли познакомить читателя с этим письмом и отказаться от пересказа его?

«Москва, июль, 29.

Дорогой Ласкар!

Просты за долгое молчание. Увлеченный переменами, новизной и всем, что вижу и слышу, я не находил и минуты времени, чтобы посидеть за письменным столом и обстоятельно изложить тебе свои взгляды на интересующие меня и тебя проблемы.

Сегодня выдался свободный день. Мои новые друзья-биологи, сославшись на срочное задание, куда-то уехали. Милая Полина (о ней я расскажу тебе несколько позже) сказала мне под большим секретом, что работники института уехали на один из космодромов, где примут животных, побывавших в космосе. Обижаться на скрытность друзей мне не приходится: я человек новый для советских ученых, а новичка не всегда уместно посвящать во все тайны. Завтра они будут на работе, мое одиночество кончится, и мы возобновим беседы и встречи.

Знаешь, что мне больше всего понравилось здесь? Широта взгляда советских биологов по вопросам жизни и смерти. Один известный ученый создал, например, очень смелую гипотезу о возникновении жизни на земле, и пока что я не знаю сколько-нибудь серьезных критических работ по этой гипотезе. Молодой, малоизвестный пока биолог Коля Шустов, рядовой сотрудник головного института, куда меня прикрепили (у русских это довольно ходкое слово «прикрепить - открепить»), разрабатывает сейчас интереснейшую тему о структуре наследственности и успешно доказывает ошибочность взглядов некоторых советских и виднейших английских генетиков. Подобная смелость в разработке тем очень завидна, здесь как-то легко спорить, дух вольности наполняет все огромное здание института.

Вместе со мной работают ученые Венгрии и Австрии, Румынии и Америки. Полина приехала, например, из Польши, она доцент Варшавского университета и здесь уже второй год. Если я скажу тебе, что Полина хорошо знает силурийский язык (ее мать силурийка) и в то же время довольно сносно говорит по-русски, то ты поймешь, как полезно наше знакомство и сотрудничество. Она отличный переводчик и товарищ. В общем, я очень доволен своей работой и решил пробыть в Москве больше, чем предполагал раньше.

Твою точку зрения на биофизику здесь разделяют очень многие. Кажется, ты в этих взглядах не одинок. Ласкар. Пришло время раскачать изнутри молекулу живого организма и заставить ее работать в нужном для нас направлении. Это предпосылка. Средства и способы есть. Именно на этой основе я и продолжаю свою работу, начатую в Санта-Роке.

Посылаю тебе предварительные наброски новой схемы. Я сочинил ее за несколько дней сразу после дискуссии о расшатанной наследственности и нарушенном обмене веществ. Познакомься, подумай, не сможешь ли ты развить и углубить схему, призвав на помощь свои познания в области микромира.

Данцу я написал отдельное письмо, думаю, что он сообщит мне, как обстоит дело с программой в лаборатории. Больше всего меня беспокоит наш текущий счет; замыслов страшно много, а денег мало. Что будем делать?

Пожалуйста, сообщи о своем здоровье. Занялся ли Хеллер лечением твоей болезни? Или ограничился красным словцом? Будь осторожен, дорогой Ласкар.

Твой Карел.

Р. 3. Ну вот, все мои друзья вернулись. Сейчас звонила Полина, я с удовольствием жду ее приезда. Она знает что-то очень интересное. Как жаль, что у меня нет ее фотографии. Ты должен видеть эту красивейшую из девушек. Будь здоров, скорей пиши мне…»

Не успел Ласкар дочитать письмо, как тут же подумал о возможной перемене в жизни брата. Он никогда не уделял столько внимания девушкам. А на этот раз… Рано или поздно надо же ему жениться. Почему не теперь, если Полина так понравилась ему? Лишь бы такого рода событие не отвлекло Карела от задуманного!

Ласкар подвинул к себе лист бумаги и приготовился писать ответ. Легкая улыбка тронула его губы. У Карела много новостей. Но и здесь их не меньше. Карел еще не знает, что тут случилось вскоре после его отъезда.

Ганс Хеллер обещал прислать в Санта-Рок свою сотрудницу, биолога и медика Памелу Гривс, хотел приехать сам, чтобы, как он выражался, «присутствовать лично при начале исцеления Ласкара от недугов и выразить ему свое почтение». Но полностью выполнить это любезное обещание Хеллер не смог: сам он не приехал. Звонок, раздавшийся в квартире Ласкара Долли, известил физика о прибытии мадам Гривс. Она находилась в одном из отелей Санта-Рока.

Ласкар жил в уютном особняке недалеко от центра города. Он тотчас же пригласил гостью к себе.

Через несколько минут прислуга пропустила мадам Гривс в кабинет старшего Долли.

Он увидел перед собой молодую высокую даму, очень строго одетую, со строгим и умным лицом, в то же время очень миловидную и, кажется, деловую. Во всяком случае, она не стала тратить время на светскую болтовню. Извинившись за Хеллера, которого задержали неожиданные дела, Памела Гривс попросила ознакомить ее со всеми материалами и выводами врача, лечившего Ласкара Долли. Получив требуемое и адрес врача, она откланялась, так и не улыбнувшись ни разу.

Ласкар после ее ухода долго ходил по кабинету, покачивал головой и хмыкал. Бывают же женщины! Миловидна, даже хороша собой, - и такая воля, строгость, можно сказать, монашеская суровость в глазах. Сколько ей лет? Ведь не более тридцати, ну, может быть, тридцать два, а ведет себя, как настоятельница монастыря.

Они снова встретились через день. Памела Гривс не изменила себе ни на йоту. Только за столом, когда был подан завтрак, гостья разрешила немного полюбопытствовать. Она спросила:

- Ваш брат в отъезде?

- Он в Москве.

- Очень жаль. Я хотела познакомиться с ним. Работы Карела Долли крайне интересны.

Ласкар сказал после некоторого колебания:

- Он занят сейчас проблемами биофизики.

Она подняла брови. Серые, вдумчивые глаза Памелы спрашивали.

- Биофизика в применении к геронтологии…

- Вот как! - гостья была еще более удивлена.

Ласкар пояснил:

- Коренное изменение процессов старения возможно лишь путем изменений в самой клетке, путем перестройки молекул. А на такое вторжение в жизнь способна только физика. Насколько я понял из письма Карела, московские его коллеги разделяют такую точку зрения. Карел надеется углубить свои познания в этой области и применить теорию практически.

Она вздохнула.

- Лаборатория Хеллера далека от столь трудных проблем. Мы рассчитывали помочь людям простыми лекарствами.

- Карел тоже не отказывается от химии. Но он применяет хемотерапию как дополнительный фактор.

Памела согласилась, что это умно. Матово-бледное лицо ее немного порозовело. Ласкар смотрел на нее через стол и думал, как бы похорошела и расцвела его гостья, если бы вместо строгого костюма на ней было веселое, открытое платье, а на лице - беспечная улыбка. Она перехватила взгляд и чуть свела брови, словно поняла, о чем думает Ласкар.

Но во время осмотра больного Памела вдруг сказала:

- Выглядите вы мужчиной, Долли. Я ожидала худшего. А вы…

Это был отличный комплимент! И сказано было строго, безапелляционно, так что не верить медику он не мог. Как мало надо подчас человеку, чтобы приподнять его, укрепить дух и тело! Ласкар повеселел. Он даже позволил себе проводить Памелу до ее отеля, шутил, но Гривс оставалась монументально-строгой. И эта ее строгость действовала на Ласкара гораздо сильнее, чем милый щебет женщин, которые откровенно хотят нравиться.

Скоро Памела Гривс начала курс лечения.

- Долгое, трудное дело, - пояснила она, приступая к уколам. - Два-три месяца, не меньше. Правда, с перерывами.

- Можно мне знать, чем вы лечите? - довольно робко спросил Долли.

- Разумеется, - охотно ответила она и в течение нескольких минут произнесла два-три десятка латинских названий, половина из которых ему ничего не говорила. Ласкар только кивал. А не все ли равно чем! Лишь бы польза.

Через пять дней он предложил доктору, удобства ради, перейти из отеля в его дом.

- Для вас найдется комната, здесь небольшой сад и вообще удобнее.

Она сразу согласилась и вскоре он услышал, как Памела по-хозяйски, строго и веско, разговаривала с его прислугой. Уж, видно, такое у нее было обаяние власти, что прислуга ничуть не обиделась и с готовностью делала все, что ни приказывала мадам Гривс.

В письме к Хеллеру физик не пожалел благодарностей. Ганс ответил, что Памела - его лучшая помощница, что он, безусловно, верит ей и что его друг тоже может вполне на нее положиться.

Так в доме старого и больного физика появилась женщина, и как-то незаметно все в этом доме скоро изменилось. Перемены хозяин дома чувствовал и в себе. Он стал тщательнее бриться и одеваться, в его голове, до того целиком занятой рабочими проблемами, теперь нет-нет да и мелькали мысли о строгой хозяйке, о режиме. Он старался делать доктору что-нибудь приятное, и она принимала это как должное.

Но не улыбалась.

Никак не улыбалась.

Прекрасно выточенная глыба льда. Не больше!

Между тем в Санта-Рок пришло второе письмо от Карела, которое мы и приводим здесь целиком.

«Москва, 17 августа.

Дорогой Ласкар!

В первом письме я, кажется, только упоминал о животных, побывавших в космосе. Теперь об этом знают все, и даже есть сообщение в газетах. В нашем институте появилось семь прелестнейших собачек, маленьких, понятливых и очень забавных с виду. Но они герои, они действительно побывали в космосе, - одни в ракете на огромной высоте, другие в гондоле стратостата в верхних слоях атмосферы.

Где и как это происходило, я не знаю, но Полина утверждает, что бело-черная Злючка (имя ей дано явно не по характеру!) поднялась на тысячу километров, а флегматичная Зорька обследовала стратосферу на высоте двадцать-шестьдесят километров. Полина в курсе всех этих событий, она работает сейчас как раз в той группе, где ведут наблюдения за животными.

Первые сведения очень интересны. Путешествие в космос не прошло для животных бесследно. Вот что было замечено.

Через неделю у Злючки появились первые признаки лучевой болезни. Ракета пронесла животное через

два пояса радиации. Было бы странным, если бы Злючка осталась невредимой. Когда я пишу тебе это письмо, собачка лежит на столе, ей делают очень серьезную операцию, пытаясь сохранить жизнь и проверить новые методы лечения из области космической медицины.

В то же время вторая собачка, Зорька, «понюхавшая пороху» в стратосфере, весела и здорова, словно и не была на огромной высоте, а играла на зеленом дворике. В своем смешном комбинезончике Зорька бегает по комнате, как по арене цирка. Полина ведет за ней наблюдение, но до сих пор у собачки не обнаружено никаких признаков заболевания или расстройства функций. Более того, появились совершенно неожиданные симптомы, которые меня, например, страшно обрадовали, потому что они, эти симптомы, лишний раз подтверждают мнение, высказанное тобой во время нашего разговора в лаборатории.

Сейчас я занялся книгами, о которых слышал не раз. Читать на русском языке мне еще трудно, но постепенно, с помощью Полины, я осваиваю главу за главой. Последние дни провел за трудами академика Богомольца, основательно познакомился с работой института гериатрии. Убежден, что Бурльер был не прав, когда он отвергал предложение румынских биологов. Новокаин, как его рекомендуют румынские ученые, все-таки очень благотворно влияет на организм престарелых людей. Я увидел это своими глазами. Препарат способен дать старикам облегчение. Но в то же время я убедился, что лечение новокаином - полумера, даже четвертьмера, если угодно. На этом пути крупного успеха ждать не приходится. Другое дело, если использовать новокаин в качестве дополнительной меры при глубоком вмешательстве…

Но я еще раз хочу вернуться к истории с собаками.

Вчера Полина предложила мне познакомиться с составом крови у Зорьки. Анализ был сделан в лаборатории института очень тщательно и добросовестно.

Я углубился в колонки цифр, сравнил данные первого анализа (перед полетом) и второго (после полета) и был несказанно удивлен. Произошел несомненный и серьезный сдвиг в сторону увеличения в крови белков, уменьшения холестерина и улучшения кислородного обмена.

- Похоже, что Зорька молодеет, - сказал я Полине не очень уверенно.

- Ты угадал, - ответила она. - Зорька хорошо ест, оживлена, понятлива. Мы проверяли ее на кислородный обмен, так он возрос, артериальное давление уменьшилось. Во всяком случае, путешествие в небо ей на пользу.

Я попросил Полину сделать еще два-три анализа на радиоактивный йод, мозговой кровоток и емкость легких. Интересно до конца выяснить, случайны все эти перемены или тут кроется что-то серьезное.

Полина поняла мой замысел.

- Ты полагаешь, - спросила она, - что короткое пребывание в стратосфере может как-то влиять на ход жизненных процессов?

- А почему бы и нет, - ответил я. - Условия там необычные, они могли вызвать большие изменения Злючке досталось больше, она умирает. А Зорька как бы прошла по острому лезвию и удачно избежала опасности.

- Злючка прошла через два пояса радиации Земли, тогда как Зорька не достигла их. Где же тут необычное? Разве только давление и состав атмосферы могли повлиять на нее?

Я не нашелся, что ответить. К сожалению, мы у себя не занимались подробным изучением верхних слоев атмосферы. А ты, Ласкар, как-то не нашел времени поделиться со мной своими знаниями на этот счет.

Анализы сделали. Знаешь, что они показали? Щитовидная железа Зорьки поглощает сейчас значительно больше йода, чем перед полетом. Увеличилось общее количество воды в организме, увеличился мозговой кровоток. Удивительное дело! Материалы второго анализа становятся в один ряд с первыми и создают общую картину быстрого улучшения деятельности организма. Я затрудняюсь пока делать выводы, но факты очень интересны. Что ты на это скажешь, дорогой физик?

Разговор о Зорьке недавно зашел в кругу видных советских биологов. Некоторые из ученых склонны приписать изменения в организме простой случайности. Другие отнеслись к результатам анализов с большей серьезностью. Институт решил повторить опыт еще с несколькими животными. Загадка должна быть и будет расшифрована.

Вспомни, Ласкар, ведь мы с тобой не раз говорили, что только расшатанный организм способен воспринимать новое. Может быть, это и случилось с Зорькой? Если так, то последующие опыты должны дать идентичный материал. Постараюсь прояснить историю до конца.

А теперь немного о личном. Не буду кружить вокруг и около, скажу тебе прямо о том, что думаю.

Кажется, я люблю Полину. Тебе-то я могу открыться. Все, что случалось со мной до сих пор, не идет ни в какое сравнение с моим чувством к этой девушке. Мне без нее уже трудно пробыть даже час, даже несколько минут. Она все понимает. Есть надежда, что и для Полины я не безразличен.

Она изумительна, Ласкар. Не найду иного слова, но боюсь, что и это слово не способно выразить всю правду о Полине. Изумительна!

Случай, о котором я сейчас расскажу тебе, сблизил нас еще больше…

Как-то я увидел в ее руках письмо с родины, из Варшавы. На конверте стояло: Полине Сокальской (это ее фамилия). Полина была задумчива. Г лаза ее грустно смотрели на меня.

- Из дома? - спросил я, не в силах преодолеть вполне понятное любопытство.

Они покачала головой: нет. И вдруг сказала:

- От жениха.

У меня потемнело в глазах. У Полины - жених?! Жених! Вид у меня, вероятно, был отчаянный, потому что она испуганно дотронулась до моей руки и спросила:

- Ты что, Карел?

- У тебя жених?! - переспросил я, на что-то надеясь.

- Да, - тихо сказала она.

- И ты любишь его?

Она покачала головой.

- Я люблю другого, - сказала она и опустила голову.

Разговор происходил в ее комнате. Я стоял у дверей, ноги у меня стали совсем каменные. Полина положила руки на мои плечи, я видел, как она закусила губы, чтобы не расплакаться. Мгновение, и я понял, кого она любит. Это мое счастье, Ласкар! Впервые я поцеловал Полину.

Что ты скажешь на это? Усмехнешься, размяк твой братец, оплошал? Вспомнишь, как я похвалялся своей твердостью, как давал клятву остаться холостяком? Да, теперь ты можешь вволю посмеяться надо мной. Я не выдержал. Но ведь я люблю ее, понимаешь? Она для меня дороже всех на свете.

Я сделал Полине предложение, она приняла его. И знаешь, что мы решили? Мы обвенчаемся здесь, в Москве. Пойдем в наше посольство, потом в польское, оформим документы и приедем в Санта-Рок вдвоем. Карел и Полина Долли! Как, звучит, а?..

До чего же я счастлив! Ты даже не можешь себе представить, дорогой Ласкар!..»

Прочитав это письмо, Ласкар задумался.

Он сидел в своем кабинете. На письменном столе горела неяркая настольная лампа. Она освещала лишь часть стола, бумаги на нем, грустно-задумчивое лицо физика.

Воистину, не знает человек, что потеряет, что найдет. Думал ли Карел, что научная поездка в Москву принесет ему не только удовлетворение постоянной жажды к знаниям, но и личное счастье? Конечно, нет! Младший брат всегда при случае бравировал своей независимостью. Он и не помышлял о семье. И вот… Как хочется, чтобы он был счастлив!

Чуть слышно скрипнула дверь. Ласкар не обернулся, не услышал этого звука.

- Можно к вам? - Памела уже стояла в дверях.

Он очнулся, оживился.

- Да, пожалуйста. Я сейчас зажгу свет…

Ласкар встал, но она уже щелкнула выключателем.

- Вы заняты?

- Размышляю над письмом Карела. Он женится. Мой брат приедет сюда с женой. Подумайте только, мадам Памела!.. С женой!

- Можно лишь радоваться… Счастливых людей так мало. Еще меньше счастливых семей.

Она села на кончик стула, строгая, собранная, холодная. Лишь в серых, немного увлажнившихся глазах ее можно было заметить тепло.

- Будем надеяться, что это событие не помешает биологу Долли, - сказала она.

- О, нет. Письмо не только о Полине.

- Ее звать Полина?

- Она из Варшавы. Тоже биолог. Они работают вместе.

- Ну, тогда… - Памела не договорила. Но Ласкар понял, что она хотела сказать. - Что нового в Москве, он не пишет?

- Если хотите… - Ласкар протянул ей письмо.

- Удобно ли? - она колебалась, стоит ли брать.

- Прочтите.

- Спасибо. Я пойду к себе. А через час у нас укол. Вы не забыли?

Памела вышла с письмом, а Ласкар посидел минуты две в задумчивости, хотел писать, но передумал, встал и, заложив руки за спину, принялся ходить по кабинету.

Карел многого еще не знает. К сожалению, подавляющее число биологов пока что плохо осведомлены обо всем, что касается космического излучения. Сейчас только рождается, возникает целое созвездие новых, необычайно интересных наук: космическая медицина, космическая биология, даже космическая геология. Что сулят человечеству новые науки, трудно даже представить. Твердо известно одно: разуму тесно на планете, он устремился к далеким мирам, он обрел крылья. Лишь бы на пользу людям!

Да, Карел многого не знает. Он, видимо, убежден, что Зорьку не затронули активные космические лучи.

Из научных сообщении известно, что первый пояс радиации находится где-то на высоте 300-400 километров от Земли. Но физики лишь недавно открыли и другое. Они узнали, что на высоте 18-50 километров тоже наблюдается интенсивное космическое излучение. К частицам высокой энергии, приходящим из космоса, здесь присоединяются вторичные космические излучения, здесь царство мезона - элементарной частицы, возникающей при взаимодействии первичных частиц с молекулами воздуха.

Еще мало изучено действие вторичного излучения на живой организм. Но что такое действие имеет место - спорить не приходится. Мезон резко и активно вторгается в живой организм. Зорька побывала в стратосфере. Ее организм как-то отозвался на излучение. Благотворное это действие или нет? Вполне возможно, что - да. Малые дозы излучения действуют на живые клетки стимулирующе, средние дозы - тормозяще, сильные - разрушающе. Правило Арндта-Шульца. Совпадение случайностей - и вот Зорька получает как раз столько, сколько надо для хорошей встряски организма. Анализ свидетельствует о каком-то обновлении, может быть, временном, а может быть, и длительном.

Из письма видно, что поездка Карела в Советский Союз и встречи с коллегами разбудили в нем новую страсть к широчайшим экспериментам. Ласкар хорошо знал брата. Карел теперь готов перевернуть горы, лишь бы пробиться к загадке жизни и смерти. Ну что ж, остается только помочь ему в этом благородном стремлении.

Если что и беспокоило Ласкара Долли, так это деньги. Карелу придется расширить объем работы, увеличить лабораторию. Хватит ли у них средств? Дело в том, что до сих пор Карел содержал лабораторию за свой счет. Академия наук страны не могла оказать ему денежную поддержку, и он, наряду с исследованиями, вынужден был заниматься медицинской практикой, даже изготовлением лекарств, чтобы иметь средства хотя бы для оплаты специалистов и содержания лаборатории. Стоит ли говорить, что Ласкар Долли постоянно помогал брату. Пока Им везло: три года назад вместе с группой физиков старший Долли был удостоен Нобелевской премии. Эта премия в значительной части была истрачена на расширение биологических опытов Карела.

Вошла прислуга, сказала:

- Мадам Гривс ожидает вас.

Памела Гривс очень пунктуально выполняла схему лечения больного. Кажется, ничто не могло поколебать ее в этом. И сейчас, едва Ласкар Долли вошел, она взяла в руки шприц.

Покончив с делом,сказала:

- Теперь я поняла замысел Карела Долли. Действие сильных физических реагентов на ослабленную клетку, изменение хода процессов в ней. Это дерзкий и, я бы сказала, опасный путь!

- В науке нет путей проторенных, мадам Памела.

Она вдруг улыбнулась.

- Как все это не похоже на Хеллера!

И тотчас, словно испугавшись своей смелости, погасила эту первую, насмешливую улыбку.

- Передайте от меня вашему брату самое дружеское пожелание счастья и успеха, - сказала она уходившему Ласкару.

Он кивнул.

Через две недели Ласкар Долли получил от брата третье - и последнее письмо. Он извещал о своем скором приезде вместе с женой.

Полина Долли почти одновременно с замужеством защитила в одном из советских университетов диссертацию на звание кандидата медицинских наук и с полным правом утвердилась в качестве помощника Карела Долли. Все у них стало общее.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Встреча на аэродроме. Обмен посланиями между Хеллером и Гривс

Когда принесли телеграмму, Ласкара не было дома.

Телеграмму взяла Памела. Она повертела ее в

руках, ко не распечатала, а подумав, позвонила физику на работу. Но Ласкара не оказалось и там. Тогда она решительно раскрыла бланк.

«Будем дома семнадцать тридцать рейс 565 Карел, Полина».

Мадам Гривс глянула на часы: до приезда Карела с женой оставался час с небольшим.

Она вызвала такси.

Ласкара Долли удалось разыскать в атомном центре. Он вышел к Памеле в белом халате и академической шапочке, строгий и недовольный. Еще не хватает, чтобы его отрывали от работы. Увидев своего доктора, он крайне удивился. Неужели она и здесь не оставит его в покое со своими уколами?

Памела протянула бланк.

- Я прочитала телеграмму, - без тени смущения сказала она, как будто чтение личной корреспонденции входило в ее обязанности.

Ласкар коротко глянул в спокойные глаза Памелы и принял ото сообщение как должное. Она поступила хорошо. Иначе бы он не сумел встретить брата с женой.

- Такси у ворот, - все так же коротко, по-деловому сказала Памела. - Я велела ждать.

Ласкар заторопился. Он снял халат, быстро надел плащ. Памела стояла рядом и строго, спокойно наблюдала за ним. Мимо проходили люди, редкий из мужчин не оборачивался, чтобы еще раз не взглянуть на стройную красивую женщину, ожидавшую физика. Ласкар вдруг почувствовал, что это ему неприятно.

- Поехали,-сказал он и пропустил Памелу вперед.

Возле машины замешкался.

- А как же вы?..

Памела едва заметно повела плечом.

- Пойду домой.

- Нет уж, пожалуйста… - он рывком открыл дверцу, приглашая ее. - Поедемте вместе со мной.

- Удобно ли? - Она еще колебалась.

Ласкар пропустил ее вперед, сел рядом и улыбнулся, довольный содеянным. Вот удивится Карел! Ну что ж, не все ему быть одному.

Памела вдруг спросила:

- Как вы себя чувствуете?

Он Засмеялся.

- Вспомнили о своем долге?

Немного помешкав, она сказала:

- Вы считаете меня неспособной к простому человеческому участию? Я спрашиваю не как врач…

Она, кажется, обиделась. Ласкар положил свою руку на ее. Узкая ладонь Памелы была теплой. Она не отняла руки, только незаметно вздохнула.

Машина подошла как раз вовремя. Огромный лайнер уже шел на посадку.

Ласкар бросился вперед. Плащ у него развевался. Памела осталась у машины. Отбежав шагов десять, Ласкар словно споткнулся. Обернувшись, он крикнул:

- Пойдемте же!

Тогда Памела не спеша подошла к нему и, взяв под руку, сказала:

- Не надо бегать. И не волнуйтесь. Вот так, спокойно…

Ему вдруг сделалось весело. Рука Памелы легонько, дружески сжимала его локоть, он чувствовал себя с этой женщиной уверенней. А почему бы и нет?..

Чудесный сегодня денек! Солнце, свежий ветер, еще не увядшая зелень каштанов, едва тронутая желтизной осени, воздух прозрачный и гулкий, а вон там, сбоку, в глубокой впадине гор, проглядывает синее око морского залива. Давно он не видел всего этого, просто не замечал!

- Вот они! - взволнованно крикнул Ласкар.

Памела осторожно высвободила руку и остановилась у решетки. А Долли, не удержавшись, порывисто пошел вперед, уже издалека расставив руки для объятий.

Карел шел рядом с высокой улыбающейся женщиной. Он увидел брата, что-то сказал ей, и они, взявшись за руки, побежали навстречу Ласкару.

- Как я рад! Как я рад! - сказал старший Долли, обнимая Полину. Лицо у него подергивалось. - Ну и Карел, ну и молодец! Молодец! - еще раз произнес он с чувством, обнимая теперь уже брата.

Полина смотрела на них с живым и веселым интересом. Какие они разные! И как рады встрече! Едва ли не с таким же любопытством она огляделась по сторонам. Силурия… Совсем иная страна, иная природа, не похожая ни на русскую, ни на польскую. Юг…

Люди шли мимо них, смеялись, толкали, потом сутолока ушла в сторону, и они трое остались среди поля, все говорили и говорили, забыв, что нм тоже надо идти, что их ждут.

В какое-то мгновение взгляд Ласкара поймал вдали, у решетки, одинокую фигуру в черном костюме. Он смущенно замолчал. Взяв под руки Карела и Полипу, Ласкар повел их прямо к забытой и одинокой фигуре в черном.

- Знакомьтесь, - заметно смутившись, сказал он. - Карел, Полина, это доктор Гривс, Памела Гривс, добрый посланец Ганса Хеллера, так сказать, доверенное лицо, взявшее на себя заботу о моем здоровье.

Карел с интересом поглядел в спокойные, независимые глаза Памелы и с одного взгляда оценил ее строгую красоту. Рядом с раскрасневшейся, светловолосой, пышущей здоровьем Полиной особенно отчетливо была заметна белизна ее кожи, нежность лица и какая-то глубокая грусть, ставшая, видимо, уже непременной наклонностью и особенностью ее натуры.

Она так и не улыбнулась, но глаза Памелы стали теплей, счастье молодых взволновало ее.

- Теперь я спокоен за тебя, Ласкар, - шутливо сказал биолог.

- Не преувеличивай, дорогой друг.

- Вы хорошо выглядите, Ласкар, - сказала Полина с чуть заметным акцептом. - Не правда ли, мадам Памела?

- Побольше радости, и все будет хорошо, - сдержанно произнесла Гривс. - Счастье никогда еще не вредило здоровью.

- Отлично сказано! - подхватил Карел.

- Идемте же, - Ласкар не хотел, чтобы говорили о нем. Он пропустил вперед женщин и, полуобняв брата, двинулся за ними.

- Что нового? - спросил он вполголоса. - Я писал тебе о мезонном излучении…

- Спасибо, твое письмо было очень кстати. Но после этого произошли многие, весьма странные события.

- Что такое?

- Повторение опыта не дало ожидаемых результатов.

- А высота?

- Все в точности, как и в первый раз.

- Значит, с Зорькой - случайность?

- Увы!

- И ты веришь, что случайность?

- Приходится, Ласкар. Сочетание условий, при которых организм выигрывает, а не проигрывает, попадается не так-то часто.

- Ну и что из того?

- Надо искать, искать. И снова искать.

- Этим и займешься теперь?

- Конечно! Важно было обрести уверенность, что ты на главной дороге.

- Убедился?

- Ив этом мне помогла жена.

- Нашего полку прибыло, - улыбнулся Ласкар.

- Еще как! - Карел помолчал, ревниво наблюдая за женой, которая шла впереди под руку с Памелой, и вдруг спросил: - Где живет твой доктор?

- У меня. - Ласкар почувствовал, что краснеет, и с вызовом спросил:

- А что?

- Ничего. Раз ей удобно…

- Очень строгая женщина, - пояснил зачем-то Ласкар.

- И очень обаятельная. Ты не находишь?

Ласкар ответил не сразу.

- А кто она? Откуда? Ее прошлое? Отношение к Хеллеру, к его работе? Наконец, к нашей работе? Этого ты тоже пока не знаешь?

- Зачем мне знать? Сделает свое дело и уедет…

- В самом деле… - Тон Карела стал мягче. - Как твое здоровье, ты так и не сказал мне…

- Не жалуюсь пока. Приступов не было.

- Лекарства?

- Вероятно. А может быть, и обретенный покой. Ведь мы добились своего, больше не работаем на войну. А это немалая победа, Карел.

Они помолчали.

- Ко мне поедем? - спросил Ласкар, когда все подошли к машине.

- Как ты, Полина? - спросил Карел.

- Я очень устала, - виновато ответила она.

- Тогда домой! - скомандовал Карел, и как ни уговаривал их брат заехать к нему, переодеться и отметить знаменательный день хорошим обедом, молодые решительно отказались. Тогда Ласкар высказался примирительно:

- Знаете что? Отложим обед до завтра. Отдыхайте, а уж потом…

Карел и Полина вышли у своего дома. Ласкар и Памела поехали дальше.

- Ваш брат произвел на меня приятное впечатление, - сказала Памела. - Умен и энергичен.

- Спасибо. Вы не ошиблись.

- А его жена просто очаровательна. Она ведь биолог?

- Да. И медик.

- Значит, будут работать вместе. Намерения Карела не изменились?

- Скорее окрепли.

- Мне остается только пожелать им обоим удачи. Если еще вы им поможете…

- Непременно!

Она промолчала, а когда приехали домой, так же молча ушла к себе, даже не напомнив, как обычно, о времени очередного укола.

Ласкар оставался дома всего полчаса, полежал с закрытыми глазами у себя в кабинете и снова уехал на какой-то симпозиум. В доме стало тихо-тихо.

Только в комнате Памелы Гривс горел свет и скрипело перо. Она писала очередное письмо своему шефу.

«Дорогой друг, я стараюсь как можно подробнее рассказать о деятельности Карела Долли, которая, на мой взгляд, не может идти ни в какое сравнение с работой нашей лаборатории, хотя цели в обоих случаях, кажется, и совпадают.

Биолог Долли все меньше и меньше употребляет такие слова, как «лечение старости». Судя по его отношению к различного рода химическим реактивам, вакцинам и вытяжкам, он не видит возможности использовать их против необратимого и неминуемого старения организма. Он не верит в такую возможность, - так по крайней мере Карел заявлял своему брату, с чьих слов я пишу эти строки. Поэтому я прошу Вас верить, что лаборатория Карела Долли не является и никогда не явится конкурентом нашей лаборатории.

В письмах Карела к своему брату, с которыми я имела возможность познакомиться, эта мысль высказывалась не раз и с предельной откровенностью. Ласкар Долли, видимо, придерживается такого же мнения. Он сам снисходительно-насмешливо говорит о «своем друге Гансе Хеллере, который взялся за дело абсолютно бесперспективное», и если Ласкар Долли принимает наше лечение и дао/се благодарит Вас за помощь, он рассматривает это, как поддерживающую акцию - и только.

Все сказанное выше ничуть не умаляет опасности, которую представляет для вас деятельность младшего Долли. Ведь он задумал - не без помощи брата и своей талантливой жены - привлечь достижения современной физики и биологии для коренного продления жизни животных, в том числе и жизни человека! Предприятие, мне кажется, очень дерзкое, фантастическое и вряд ли осуществимое. Но личное знакомство с биологом Долли подсказывает мне, что этот человек незаурядного ума, большого упорства и целеустремленности, а путь, избранный им для достижения успеха, хоть и тяжел, и труден, но перспективен, несомненно.

Представляете, что Случится, если лаборатория Долли достигнет успеха!

Преданния Вам

Памела Гривс».

Письмо было закончено в десятом часу вечера. Памела запечатала его, положила в сумочку. Потом позвонила и сказала вошедшей прислуге, что вернется через час, точно ко времени последней инъекции больному.

Она вышла из особняка Долли, посмотрела на темные окна кабинета Ласкара и пошла к центру уже засыпающего города.

Памела без труда нашла нужный ей дом, позвонила. Ее проводили к пастору - маленькому человечку с круглой, уже желтеющей от старости совершенно голой головой. Это был друг Хеллера, его наставник, преподобный Ликор.

- Чем обязан, дитя мое? - без особого интереса спросил пастор, подымаясь.

- Письмо Хеллеру, отец мой, - сказала Памела.

- Очень хорошо. Я сегодня же перешлю его. Так это вы Памела Гривс? - он с интересом осмотрел гостью.

- Да, это я.

- Всегда буду рад видеть вас здесь. - Он наклонил блеснувшую в свете лампы бритую голову, и Памела поняла, что пастор больше не задерживает ее.

Ответ она получила очень скоро.

По телефону Памелу Гривс пригласили зайти к пастору Ликору. Но видеть святого отца ей ие удалось. Учтивый молодой человек сказал, что пастор Ликор очень сожалеет, он болен и просит передать своей дочери во Христе вместе с письмом от Хеллера его пасторское благословение и пожелание добра.

Ганс Хеллер писал:

«Меня тронуло ваше бесхитростное и умное письмо, дорогая Памела. Оно вселило уверенность в благополучном исходе Вашей докторской миссии. Если моему другу Ласкару Долли уже лучше, то это не столько действие наших новых препаратов, сколько благотворное влияние Вашей всегдашней доброты и сердечности. Именно в этом и ощущает насущную потребность наш пациент.

Все остальное, о чем Вы сообщаете, интересно. Я полагаю, что в ближайшее время сам приеду в Силурию и засвидетельствую свое почтение как Ласкару Долли, так и его достойным родственникам».

Прочитав письмо, Памела коротко усмехнулась. Боже, как это похоже на шефа! Дела и события, меньше всего интересующие Хеллера, выдвинуты на передний план. А то, ради чего устроена миссия Памелы, ему только «интересно». Только интересно! Скажите, какая святая простота! Если бы она не знала Хеллера, ну тогда… Но она-то знает! И тем не менее он лицемерит перед ней так, словно имеет дело с деревенской дурочкой. Какая глупость!

Письмо она порвала и выбросила в мусорный ящик. Послание достойно урны…

У нее испортилось настроение.

Роль, навязанная шефом, Памеле явно не нравилась.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Освещенные окна лаборатории. Ганс Хеллер - гость из Урдона. Испытание

Когда братья остались одни, Ласкар спросил:

- Итак, что ты собираешься делать?

- Продолжать свою работу.

- Цель?

- Все та же. Отодвинуть старость.

- Средства для этого?

- Вторжение в живую клетку. Изменение структуры молекул, воздействие на ход жизненных процессов, на их направление.

- Очень серьезный замысел, Карел. Хватит ли у тебя знании, энергии?

- Ты хочешь сказать - у нас? Уж не собираешься ли ты бросить меня и Полину? Если говорить начистоту, мы не мыслим этой ответственной работы без твоей самой энергичной помощи.

- Если я не сдам…

Карел засмеялся.

- У тебя такой целитель!

Ласкар строго посмотрел на него.

- Это тот редкий случай, когда шутка явно неуместна.

- Прости, пожалуйста. Я не думал, что так серьезно. Будем надеяться, что ты не сдашь.

- Будем надеяться. Хотя, по правде говоря, надежда - это отличительное свойство молодости, а не старости. Убежденность в собственном бессмертии, оптимизм, бездумный и веселый взгляд в будущее - все это для молодых. Что же касается меня… Знаешь, Карел, временами я не могу равнодушно смотреть на часы. Секундная стрелка бежит, бежит, а мне кажется, что это бесповоротно уходит жизнь, как сухой песок между пальцев. Хочется прижать стрелку, остановить. Смешно, не правда ли? Ход времени не остановишь.

- Ты уверен? Как же тогда расценить фразу Бине, который заявил, что мы можем «добавить жизни к годам»?

- Добавить жизни? Это совсем другое понятие, Карел. Бине имеет в виду отодвинуть старость, чтобы люди и в семьдесят, и в восемьдесят лет не ощущали груза прожитого, не страдали от старческих болезней, не портили себе и другим настроение, как это делаю сейчас я. Но он вовсе не собирается остановить ход времени. А профессор Сорбонны Бурльер, труды которого ты знаешь, выражается еще откровеннее. Он утверждает, что «надежду на то, что мы научимся останавливать старение, надо считать иллюзией, а мысль найти лекарство, которое позволило бы противостоять действию времени, - фантазией».

Ласкар говорил эти слова печально. Глаза у него потухли. Он произносил фразы с улыбкой обреченности. Что заупокойный тон! Неужели болезнь снова подкрадывается к нему и готова уже вывести его из состояния неустойчивого равновесия? А эта женщина? Или она не в силах помочь больному? Тогда к чему вся затея с лечением?

Карел сказал как можно веселей:

- Ты расстроен, Ласкар, ходишь туча тучей. В чем дело? Читай Фильдинга, Гашека, Свифта и оставь в покое Бурльера, Бине и прочих унылых авторов. Предоставь их мне. Мы еще поспорим с этими авторитетами.

- Они как раз под мое настроение.

- К черту пессимизм! Все-таки мы будем действовать, не оглядываясь на законников в науке. Мы не станем опровергать Бине и спорить с Бурльером. Нет! Нам надо работать, добиваться удлинения жизни человека, доказывать делом свое право. Не только добавлять жизни к годам, но и сами годы…

- Что ты придумал?

- Я уже сказал.

- Замедлять старение?

- Нет.

- Отодвигать смерть?

- Тоже нет.

- Тогда что же?

- Вот этого я тебе пока не хочу говорить. До норы до времени. Потерпи, дай мне обдумать все еще раз.

Ласкар недоверчиво посмотрел на брата и вздохнул.

- Карел, - сказал он, вставая. - Ты просто хочешь подбодрить меня. У тебя нет никакой загадки.

Физик посмотрел на часы.

- Ухожу. Время укола. Мелкая поправка, а все же реальный факт. И в него веришь.

Он ушел, а Карел так и остался стоять посреди комнаты и думать, так ли он прав, обнадеживая брата и себя. В самом деле, задуманное им было пока еще туманным и неопределенным. Биолог шел ощупью, ›как в сумерках. Но он уже знал, куда идти, и не топтался на месте. Все, что было сделано им до сих пор, требовало продолжения. Поездка в Москву тоже не прошла даром, он еще раз убедился, что прав в своих взглядах. История с космическим опытом была отличным подтверждением его опытов. Правда, потом наступило разочарование. Сколько ни поднимали животных в стратосферу, их организм никак не реагировал на полет или свидетельствовал лишь о слабом поражении. У самой Зорьки месячная встряска сменилась болезненным состоянием, а потом здоровье (и старение!) вошло в норму. Факты очевидные, ясные. Но они не заставили его отказаться от намерения вести опыты именно в этом направлении. Так что пока была лишь гипотеза. И острое желание работы. Ведь можно считать, что существуют факторы, сочетание которых способно круто повернуть ход жизненных процессов в организме.

Карел не собирался предавать забвению слова своего брата насчет того, чтобы использовать в биологии достижения современной физики. Но как это сделать, что конкретно предпринять, он еще не знал или знал весьма смутно.

Как только Карел с женой приехали в Санта-Рок, они в тот же день начали опыты на животных, у которых были искусственно ослаблены главнейшие жизненные функции. В подобном состоянии организм как бы дремлет и теряет способность активно сопротивляться резким изменениям. Воздействия были разные и сильные. Мир малых величин, энергия во всех ее видах врывалась в живые клетки, изменяя процессы развития и наследственность. Опыт в сотне вариантов уже шел. Даже в этот вечер, пока он и Ласкар упражнялись в споре, Полина безвыходно находилась в лаборатории. Искусственное облучение, сверхглубокая гипотермия, литическне коктейли, анестезия, огромные дозы наркотиков, - весь арсенал лаборатории пришел в движение и поверг подопытных кроликов и предшоковое состояние, сбросил их на грань жизни и смерти.

Резкий звонок вывел Карела из раздумий. Он вздрогнул и бросился к телефону.

- Карел? Мы ждем тебя.

Говорила Полина.

- Разве пора? - он вскинул руку, посмотрел на часы.

- Мы подготовили раньше.

- Прекрасно, я сейчас выезжаю.

- А Ласкар?

Карел вспомнил усталое лицо брата, его потухшие глаза.

- Ему нужен отдых. Сами справимся.

Через несколько минут он уже мчался в лабораторию.

Все окна большого одноэтажного дома, где находилась лаборатория, ярко светились. За матовым стеклом двигались тени. Карел кивнул привратнику, надел халат и спустился в зал физических машин.

Дани, Полина и еще три сотрудника регулировали пучок электронов, который выбрасывала небольшая машина. Серые стены ее, сделанные в виде подковы, тускло светились. Равномерно, как заведенный автомат, щелкала стальная заслонка. Гудели выпрямители тока. Шепеляво, вкусно причмокивали резиновые губы компрессоров, создавая в аппаратах вакуум.

Под мертвым светом неоновых ламп на столах, обитых цинком, лежали распластанные кролики. Для них лабораторные столы были Голгофой. Животные мигали красными глазками, шевелили усами, дергались.

Полина обернулась, кивнула мужу.

- Никак не можем подобрать схему, - виновато сказала она. - Вычислительная машина мудрит. Сюда бы Ласкара…

- Попробую, - сказал Карел и прошел к узкому шкафу с десятками глазков и кнопок. Из щелевого отверстия машины выползала лента с пробитыми отверстиями.

Он подвинул себе винтовой стул, одним движением руки вывернул сиденье повыше и сел перед упрямой машиной. Вторая профессия, без которой биологу не обойтись…

Часы отщелкивали время. Шла ночь. И до самого утра не гасли окна в лаборатории, где делалась большая наука.

За час до рассвета Карел и Полина возвращались к себе домой.

Возбуждение долгого, тяжелого и напряженного труда уже прошло, усталость владела ими, хотелось только одного - ни о чем не думать, идти и молчать.

Полина шла, опустив голову. Временами она тяжело повисала на руке мужа. Она не выходила из лаборатории больше двух суток.

- Знаешь, Карел, - вдруг сказала она, - я все равно не усну теперь. Давай выйдем к морю, посидим на берегу. Скоро утро, мы встретим его у моря.

Карел посмотрел на сереющее небо, прислушался. Тихо. Город спал глубоким сном. Ни один лист на деревьях не шелохнулся.

Они свернули к пляжу, прошли мимо темных, непривычно пустых соляриев и углубились в редкий сосновый лес. Через лес добрались до самой воды, выбрали плоский камень и уселись на него.

Береговой ветер не достигал сюда. Море, уставшее за день, лениво набегало на камни, бормотало что-то свое, непонятное людям. На темной, по-ночному страшной, поверхности воды играли неяркие звездные блики, от только что народившегося месяца до самого берега шла робкая, вся в морщинах оранжево-зеленая таинственная дорожка. Затаенной силой дышало море. В нем было что-то от дремлющего зверя: скрытая ярость и уверенная сила. Море навевало мысли о вечности, жизнь со всеми ее радостями и огорчениями казалась здесь, рядом с огромным бесконечным мором, ничтожно малой, до смешного крохотной. Она пройдет, теперешнее поколение состарится, умрет. Вырастут дети, тоже состарятся и уйдут, на смену будут приходить все новые и новые поколения. А море все так же будет набегать на берег, бормотать вечные свои мысли, свирепеть и яриться в штормах, тихо убаюкивать в теплые, летние ночи, - и нет природе конца, море, как и жизнь, бессмертно и вечно. А вот люди…

Полина и Карел сидели долго, тихо. Она дремала, положив голову на плечо мужа, иногда вздыхала. И он, видимо, уснул ненадолго, а когда открыл глаза, то увидел посветлевшее небо, зеленую воду и услышал шум прилетевшего ветра. Мышцы тела отдохнули, в голове прояснилось.

Карел встал и безотчетно засмеялся. Полина улыбнулась. Все на месте. Все хорошо. Вот берег, камни, сосны на твердой спокойной земле и зыбкое море до горизонта, а там за горизонтом опять земля, снова люди, много-много людей, чей здравый смысл и неистощимая энергия уже покорили и землю, и море, а теперь упрямо стремятся в небо, к звездам.

Людям недостает лишь одного - долгой жизни.

- Большой жизни! - сказал Карел громко.

Полина испуганно посмотрела на него. И он о том же думал! Она подняла голову и сказала берегу и морю:

- Вечности людям!

- Видишь, как хорошо, - немного погодя сказала Полина. - Море, как волшебник. Убаюкало, сняло усталость.

- Наша детская колыбель. Все живое вшило из моря.

Они пошли берегом. Полина расшалилась, подпрыгивала, напевала, дурачилась, дергала его за рукава, за волосы. Все-таки хорошо быть молодыми!

- Стой! - скомандовала вдруг она и внимательно посмотрела в глаза Карелу.-Ты, кажется, думаешь о завтрашнем дне? Тобой владеет та самая мысль?..

- Да. А ты разве не об этом думаешь?

Она кивнула и пророческим шепотом произнесла:

- В лаборатории нас ожидает чудо, вот увидишь…

Они, не сговариваясь, повернули назад и пошли по тихим, еще не проснувшимся улицам города опять к своей лаборатории, откуда ушли всего два или три часа назад.

Привратник дремал в широком деревянном кресле. Он открыл глаза, поморгал и, ничего не сказав, опять погрузился в блаженное ничегоневедение.

- Пусть его, - прошептала Полина.

Комнаты лаборатории были затемнены. Лишь в одной горел свет. Данц спал на узком диване. Возле животных сидела лаборантка, она непрерывно измеряла температуру, давала кроликам кислород.

Вскочил Данц, коротко потянулся, кивнул.

Все четверо наклонились над распятыми телами животных. Наступила тишина…

Часов около трех у дверей лаборатории остановилась машина, и шофер передал записку.

- Карелу Долли, - сказал он. - Я буду ждать.

Ласкар писал:

«Понимаю ваше увлечение делом. И тем не менее прошу приехать ко мне. Очень нужны. У меня гость из Урдона».

- Я останусь здесь, - сказал Данц.

Карел Долли знал своего коллегу из Браварии со слов брата, по научным статьям и отзывам других биологов. Так получилось, что они до сих пор не встречались. Но он сразу догадался, кто этот плотный, широкоплечий господин, который сидел в кабинете Ласкара по правую руку от хозяина и увлеченно курил, посмеиваясь и болтая всякий легкий вздор: Долли и Хеллер были товарищами еще по университету.

- Ганс Хеллер, - чуть картавя, сказал гость, живо вскочивший со своего кресла. Он протянул Карелу крепкую, такую же розовую, как и лицо, руку. - Очень рад, коллега, - добавил биолог и улыбнулся еще шире. Повернувшись к Полине, Хеллер сделал глубокий поклон.

Памела Гривс сидела чуть в стороне. Не белое, фарфоровое лицо было напряженным.

- Много читал о вас, Долли, всегда восхищался вами, но как-то вот не приходилось встречаться, хотя мы давно работаем в смежных областях знания, пожалуй, даже над близкими проблемами, а?

Карел с интересом разглядывал его. Он почему-то не представлял его таким. Думал, старик, съевший зубы на фармации. Его суждения в биологии, в частности в гериатрии, вызывали всегда удивление: статьи Хеллера были наивными, даже спорить не хотелось.

И тем не менее Хеллер постепенно стал одним из богов, на которого буквально молились старые люди во всей Браварии. Он был владельцем и научным руководителем фирмы, производящей лекарства главным образом для лечения старости. Говорили, что Хеллер очень богат. Понятно: надежда богатых стариков, которые ни перед чем не остановятся, лишь бы остаться «в форме». Имя Хеллера благодаря идеальной рекламе стало широко известно в Браварии и в других странах. Что же касается патентованных средств фирмы… Но об этом Карел не хотел говорить сейчас. Ведь Хеллер был гостем, а хозяевам при всех обстоятельствах следует быть тактичными и вежливыми.

- Очень рад знакомству, Хеллер, я тоже хорошо знаю и вас, и ваши труды. Сожалею, что визит не случился раньше. Вы сейчас из Урдона?

- Да, из-за границы. Но она, к счастью, более иллюзорна, чем реальна. И, конечно, не помешает научным связям, если они наладятся. Л я этого очень хочу, Долли. Я и в Санта-Рок приехал не только к Ласкару, но .и лично к вам, чтобы ознакомиться с достижениями вашей лаборатории.

- Какие там достижения, Хеллер!

- О, не говорите… Я читаю журналы и, кроме того, достаточно осведомлен. Когда вы только начали операции на хромосомах, я понял, что в биологию пришел незаурядный ученый. А.опыты по выращиванию готовых органов из одной клетки?

- Ни один из этих экспериментов пока что неприменим практически… - Карел старался быть объективным.

- Но все мы знаем, что и это не за горами. Когда-нибудь, возможно в самом скором времени, вы, Карел, вместе с вашей очаровательной супругой предложите человечеству целый набор готовых запасных частей взамен износившихся.

Все засмеялись.

- Кроме головы, да-да, кроме головы! - сквозь смех проговорил Хеллер. - Тут никакой ученый не поможет.

Он умел создавать атмосферу непринужденности, этот Ганс Хеллер. Крупное, покрасневшее лицо его лоснилось от удовольствия. Он говорил, шутил и смеялся больше всех, но знал меру воздействия на общество и потому не казался назойливым. Веселый, умный человек, открытая душа! Лишь одна Памела Гривс сидела как бы в стороне от всего этого. Ее белое лицо было непроницаемым. Только когда Хеллер бросал на нее мимолетный, изучающий взгляд, Памела опускала глаза, словно не хотела, чтобы шеф проник в ее мысли.

Разговор все время вертелся вокруг проблемы борьбы со старостью и старением. Хеллер рассказал о работах своей лаборатории. Да, они синтезировали препараты, удаляющие из организма токсины старения. Да, в его клинике успешно лечат новокаином. Они нашли новые средства против склеротических изменений, одно из которых применяется сейчас «а его лучшем друге и нашем любезном хозяине.

- Но все это частности, мы так же далеки от серьезного вмешательства в организм, как и пять, и десять лет назад, - с горечью говорил Хеллер и вздыхал, с надеждой поглядывая на Карела Долли, призывая его разговориться, начать свой рассказ.

Однако биолог Долли не спешил. Он вежливо улыбался, кивал головой, поддакивал Хеллеру, в чем-то соглашался, спорил с ним, но ни словом не обмолвился о своей теперешней работе. Встречаясь с замкнутостью Долли, Хеллер все чаще и чаще замолкал, словно спотыкался.

Памела прекрасно понимала всю эту игру своего шефа,, иногда она затаенно улыбалась, но так и не вступила в разговор. Карел перехватил два-три раза ее взгляд, брошенный в сторону Ласкара, и в сердце его возникло беспокойство. Что-то должно случиться… Она слишком обаятельна, и брат, при всей его скромности, не устоит перед этой женщиной. Будет ли это к лучшему для него?..

Наконец Ласкар догадался прекратить ученые разговоры.

- Не знаю, как ты, Ганс, но все мы порядком проголодались, - сказал он. - Не пора ли за стол? Как говорят, баснями соловья не кормят. Прошу, мой друг…

- Но сначала вы пройдете со мной, - сказала вдруг Памела и довольно энергично взяла Ласкара под руку.

- Да, да, мы сейчас… - Ласкар вдруг растерялся. - Обязанность врача мадам Памела исполняет всегда с удивительной пунктуальностью!

Они возвратились в столовую через несколько минут.

Все славно посидели за столом, потанцевали, а потом произошло то, что всегда происходит на званых вечерах: Полина и Памела уединились и оживленно заговорили обо всем, что их касается и не касается, а мужчины, сбившись в группу, завели разговор о знакомых, о делах, которые их интересовали больше всего на свете.

Без всякой дипломатии Карел вдруг спросил своего браварского коллегу:

- Что интересует вас в моей лаборатории?

Ганс Хеллер улыбнулся своей обескураживающей улыбкой и, подавшись к биологу, доверительно, как близкому другу, сказал:

- Сейчас говорят о ваших опытах в связи с поездкой в Москву. Национальная Академия Браварии, членом которой вы, дорогой мой друг, все еще состоите, несмотря на разделение страны, считает вашу прошлую работу в области геронтологии выдающейся. А новую - тем более интересной для всех. И, пожалуйста, без протестов. Это так, Я буду очень рад, если мне удастся познакомиться с постановкой дела. Может быть, вы сумеете сделать то, что никак не удается сделать с применением лекарств.

Мы сами не знаем, - сказал Карел не очень уверенно. - Понимаете, я еще не разобрался в проблеме, мы еще в поиске…

- Позвольте и мне присоединиться к вашим поискам.

- Это не так просто, Хеллер. У нас разные точки зрения на проблему в целом.

- Не думаю. Ведь вы хотите коренного изменения процессов…

Карел поморщился. Что он знает? И откуда?

- А вы?

- Я тоже.

- Будем работать параллельно. Хорошо?

- Но лучше, если вместе. - Хеллер настойчиво шел по избранному пути.

- У нас пока нет успехов, Хеллер.

- Успехов в чем? - спросил Хеллер, улыбаясь, как деревенский простачок.

- В познании сил природы.

- И только?

- Разве этого мало? - вопросом на вопрос ответил Ласкар, все время напряженно слушавший разговор.

- Да, мало. Нужно овладеть силами природы, - сказал Хеллер, убежденно пристукнув ладонями по ручкам кресла.

Его жест, его улыбка и тон разговора - все свидетельствовало о страстном желании опять завязать большой и откровенный спор. Как раз этого и не хотелось Карелу. Выдавать свои еще не устоявшиеся взгляды, видимо, рано. Да и не к чему. Он промолчал, а Ласкар сдержанно поправил Хеллера:

- Овладение силами природы, дорогой Ганс, не мыслится без познания этих сил. Сперва знать, потом направлять.

- Насколько мне известно, Карел Долли уже сейчас ставит дело на практические рельсы. Ведь он же…

Хеллер оборвал фразу и выжидающе посмотрел на Карела. Он нарочно не договорил, в этом Карел был готов поклясться. Хитрец!.. Ласкар быстро глянул на брата.

Но Карел так и не досказал за Хеллера фразу. Она повисла в воздухе. Незачем ему знать подробности.

- Я покажу вам лабораторию, и вы убедитесь, что наше дело пока что не вышло из области теорети-ческой, - миролюбиво сказал Карел. - Разве что в будущем…

Хеллер вздохнул. Войти в доверие к молодому биологу на этот раз не удалось. А что касается лаборатории… Разве он покажет?

После ужина Хеллер стал прощаться.

- Ты в гостинице? - спросил Ласкар.

- Я не хотел тебя стеснять. Тем более, что Памела… - Он посмотрел на нее, спросил: - Вы проводите меня, доктор?

- Хорошо, - сказала она, не подымая головы.

Ласкар нахмурился. Это ему не понравилось. Но он сдержался. Хеллер подал физику руку, шепнул:

- Я хочу поговорить с Памелой о тебе. Ведь и я отвечаю за твое здоровье, раз взялся, правда?

- Понимаю. Когда ты приедешь?

- Завтра же… Нам есть о чем поговорить и что вспомнить. Верно?

Когда они вышли, Карел засмеялся.

- Ну и хитрец! Он всегда был таким?

- Он всегда делал бизнес, - без улыбки ответил Ласкар. - Это его стезя. Удачливый малый. Ведь он уже сейчас миллионер. Знаешь, что он предложил? Уговорить тебя объединить лаборатории - не больше и не меньше.

- Вот как! - Карел и Полина переглянулись.

- Да, так. Его деньги, ваши труды.

- Но он ничего не знает о наших трудах! - воскликнул Карел.

Видимо, чувствует. У него обоняние бизнесмена.

- Что ты ему ответил?

- Отказал.

- Спасибо. Это правильно. Мы ничего не покажем ему, верно, Полина?

- Ужасно настойчивый человек, - сказала она.- Напорист, но весь на виду. Что у них общего с милой мадам Гривс? Они ведь очень разные люди! Правда, Карел?

Ласкар вдруг замкнулся. Напоминание о Памеле расстроило его. Где она там? И правда, что у них общего?

- Мы пойдем, - сказал Карел.

Хлопнула дверь. Быстро вошла Памела. Ласкар облегченно вздохнул.

- Вам пора отдыхать, Ласкар, - заметила она.- Вид ваш мне не нравится. Румянец, глаза блестят. Волнуетесь? Надо лечь.

В ее словах была необычайная для врача нежность

Когда Ласкар лег в постель, в дверь постучали.

- Вы? - сказал он, приподымаясь.

- Лежите, пожалуйста, я на минуту. - Памела протянула лекарство. - Возьмите.

Он покорно выпил. Памела не уходила.

- Что вам сказал шеф? - спросил он.

- Ничего нового. Обычные расспросы. Он беспокоится о вашем здоровье так же, как п я.

- Спасибо. - Ласкар поколебался мгновение, спросил: - А кто беспокоится о вашем здоровье, Памела?

Она посмотрела ему в глаза.

- Сама. Только сама. Почему вы спросили?

- Слушайте, Памела, - он оперся на локоть. - Позвольте мне узнать: что у вас общего с Гансом?

- Отвечу: ничего. Ни-че-го! Но я ему обязана. Когда-то он избавил меня от беды. С тех пор я работаю у Хеллера. И он не может на меня жаловаться.

- Вы одиноки?

- Да, - тихо сказала она.

- Как и я…

- Спокойной ночи, Ласкар. - Она повернулась и вышла.

Ласкар Долли пролежал с открытыми глазами почти до утра. Не мог уснуть.

…Резкий звонок поднял Карела в пять утра. Сильно застучало сердце. Полина открыла глаза.

- Тебя? - тревожно спросила она.

- Ты спи, я сейчас…

Говорили из лаборатории. Голос был взволнованный, хотя сотрудница и пыталась сдержаться.

- Повторите, пожалуйста, - попросил Карел, облизывая сразу пересохшие губы.

- Номер семь, девять, одиннадцать, тринадцать в состоянии агонии. Признаки паралича дыхания. Еще у четырех положение лучше, но я боюсь, что и они..

- Машину выслали за мной?

- Только что.

- Где Данц?

- Он ушел четыре часа назад.

- Пошлите за ним. Пока я приеду, подготовьте кислород.

Когда Карел вернулся в спальню, Полина уже одевалась.

Он ничего не объяснил, она все поняла по его лицу. Ну что ж, в их работе бывает всякое. Тревоге и даже беде не запретишь появляться в лаборатории. Нехоженые дороги - самые трудные дороги, это давно известно.

В машине, мчавшейся по пустынным улицам сонного города, она сказала, пытаясь отвлечь мужа от трудных дум:

- Наверное, до чуда еще далеко, правда? Придется потрудиться.

- Пожалуй, что так. Боюсь, увидим катастрофу… - Он говорил спокойно, но она знала, чего ему стоило это спокойствие.

Данц опоздал на полминуты. Карел и Полипа входили в лабораторию, а он только выскакивал из машины. Он догнал их, озабоченно кивнул и исчез в своем кабинете. А через минуту, уже в халате, стоял возле клеток вивария и ждал указаний.

Седьмой лежал вытянувшись: погиб. Остальные, старые, едва живые кролики, подвергшиеся жестокому опыту, агонизировали. Ну, нет! Маленький коллектив лаборатории явился бороться со смертью, они не могли стоять сложа руки. Все пошло в ход, вплоть до аппаратов искусственного дыхания. Доктор Данц никогда еще не был так безупречно точен, так скор в движениях, так понятлив, как в этот раз… А Полина… Она словно читала мысли Карела. В первые же минуты удалось вытащить из объятий смерти одно животное, потом другое, третье. Девятый был уже вне опасности, он хлопал красными веками и почему-то отчаянно чихал.

- За этого я спокойна, - сказала Полина и переключила все свое внимание на одиннадцатого. Смерть подкралась к нему вплотную, он судорожно вытягивался. Но они спасли и его. Шесть из семи возможных!

Это были отчаянные, страшные для Карела часы. Но он вышел победителем.

В окна уже заглядывал тусклый утренний свет, но и и кто не замечал его, все были еще заняты работой. Лаборатория напоминала полевой госпиталь в часы сражения. Большие электрические лампы заливали комнату ослепительным светом. Где-то наверху хлопали двери, раздавались голоса. Лаборатория работала, и только посеревшие от усталости и напряжения лица биологов и врачей говорили о страшном напряжении, которое они выдержали за ночные часы.

Наконец Карел помог жене снять халат, усадил ее в кресло и сам тяжело упал на соседний стул. Данц все еще прохаживался возле успокоившихся питомцев.

Полина сидела с закрытыми глазами. От напряжения у нее дрожали пальцы.

- Задали они нам хлопот, - сказал Карел охрипшим от волнения голосом.

- Этого надо было ожидать. Пожалуй, мы слишком понадеялись на выносливость организма. А ведь они старые, Карел. Старые, много пожившие кролики. И все-таки… - Полина улыбнулась.

Смерть животных, на которых биологи уже давно возлагали свои надежды, отбросила бы их далеко назад. Этого не случилось, они выиграли схватку со смертью.

- Животные еще покажут себя, - продолжала Полина. - Вот увидишь. Думаю, что сейчас как раз миновала первая половина задуманного нами: цепь изменений организма от начала процесса до порога смерти. Теперь мы знаем, как сложна эта цепь, сколько искусства требуется для того, чтобы затушить процесс у самого порога! Ну что ж, Карел. Начнем вторую половину: теперь пойдем как бы назад, до первичного акта. Помнишь, мы говорили о чуде. Вот когда оно подступает, это настоящее чудо!..

Он не ответил жене. Он думал сейчас о другом.

Химики всегда имеют дело с замкнутыми системами, где существует равновесие в процессах. Мертвые схемы. Спокойные реакции.

Совсем иная сфера у биологов. Они ведут работу с организмом, с безусловно открытой системой, компоненты которой все время подводятся и отводятся, с жизнью, вечно движущейся, взаимосвязанной, где никогда не знаешь, что начнется после твоего опыта и куда может привести цепь связанных явлений. Ученые называют такие опыты нестационарным равновесием. Биологов почти всегда поджидают сюрпризы, неудачи, потери. Где же выход? Уж не в том ли, чтобы попытаться перевести живой организм на время опытов в состояние закрытой системы, то есть подвести его к черте, где кончается жизнь? Именно это только что случилось с кроликами. Но какой ценой досталась победа? И можно ли подобными приемами экспериментировать дальше, думать об опыте над человеком? Нет и нет! Впереди долгий и трудный поиск. Помочь им может только физика с ее сложными машинами.

- Я знаю, о чем ты думаешь, - сказала Полина. - То, что можно было сделать с кроликами, нельзя повторять с…

- Нельзя. Ты угадала. Риск очень велик. Не оправдан, если угодно.

- Выход?

Переложить тончайшие расчеты на плечи машин.

- Кибернетика?

- Да. Успех решается часто в доли секунды, один упущенный момент - и все рушится. Человеческий мозг не в силах ухватить необъятное. Нам нужны машины. Но уж коль мы начали, не остановимся, не сдадимся.

Они еще раз осмотрели животных, сделали запись для дежурного медика и только тогда вышли из лаборатории.

И первым, кого увидели Карел и Полина, был Ганс Хеллер. Он бросился к ним, заулыбался, крепко пожал руку биологу и его жене.

- Я так долго искал вас, друзья!

- А мы искали вас, господин Хеллер, - живо и весело ответила Полина. - Как раз думали показать вам лабораторию и уделить час - другой обмену опытом.

- Тогда - за дело! - крикнул он.

- Увы! - произнес Карел. - Свободные часы окончились. Нас ждут. Очень неладно получилось, Хеллер. В другой раз нам надо договариваться о времени более точно. И заранее, конечно.

Хеллер растерялся.

- Может быть, несколько минут, Карел?..

Долли развел руками.

- У меня нет ни минуты свободной. Впрочем, вы можете поговорить с моим помощником. Он вам кое-что покажет. Данц, будьте добры… А вечером мы к вашим услугам, Хеллер. Верно, Полина?

- Будем рады увидеть вас, - сказала она с улыбкой.

Хеллер поклонился.

Когда гость вместе с помощником ушли, Полина спросила:

- Он предупрежден?

- Данц покажет только старые помещения, где мы занимались изучением гормонов. Пусть не думает, что мы скрываем от него… Главного он не узнает.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Размышления Ласкара Долли. Врач рядом с больным и в своей комнате

Когда Ласкар внезапно занемог, у него появилось достаточно времени, чтобы подумать о своем положении. о замысле брата и пофилософствовать на эту тему.

Память услужливо подсказывала факты, они складывались в целые картины, но все эти картины выходили почему-то печальными.

На его жизни природа совершала одно за другим множество бессмысленных преступлений. Она раз за разом отнимала у человечества лучших людей, которые были способны снять с загадочного лица мироздания самые жгучие тайны.

Взять хотя бы известие о смерти Игоря Курчатова, выдающегося физика и великого человека. С того времени прошло немало лет, но Ласкар не переставал вспоминать об этом. Курчатов скончался неожиданно, на ходу. Говорят, он шел по зимнему парку в Подмосковье, встретил знакомого, сел с ним на скамейку и умер. Ужасное событие!

Сколько бессмысленных кончин за последнее время! Не успеет человек развернуть свое дарование, как смерть списывает его со счета. Ведь Курчатову было немногим больше пятидесяти лет. Самый расцвет творчества. Проживи он еще десять-пятнадцать лет, и был бы найден способ регулировать термоядерные реакции. Люди отказались бы от угля, нефти, газа, от громоздких энергетических станций, они стали бы черпать энергию из воды морей и океанов. Курчатов стоял очень близко к решению важнейшей проблемы. Смерть его затормозила прогресс человечества.

А что сказать об Альберте Эйнштейне? Не оборвись его жизнь, может быть, вслед за теорией относительности последовал бы ряд таких открытий и таких возможностей, после которых человечество могло бы сделать огромный скачок вперед.

Преждевременно ушли из жизни многие великие медики и физики, химики и писатели, непревзойденные артисты и музыканты, философы и скульпторы - сотни и тысячи людей, чье творчество и ум являлись гордостью человечества и двигателем прогресса. Хоть и называют смерть великим обновителем жизни, но все же слишком часто она нелепа! Слепая ярость смерти косит без разбора и правого и виноватого. Ласкар Долли считал, что в этой слепоте смерти заложено сдерживающее начало для прогресса. С подобным явлением нужно бороться.

Но как бороться? Как остановить руку безглазой старухи, слепо занесенную над человечеством?

Парадоксов хоть отбавляй.

На его памяти преждевременная смерть вырвала из рядов человечества очень много незаменимых философов, поборников мира и великих ученых. В то же время продолжают влачить существование никчемные старцы, виновники гибели миллионов людей, творцы войны и расовой ненависти. Гибнут в расцвете творчества гении. Несоразмерно долго живут дельцы, слуги золота и отравители правды.

Может ли хоть когда-нибудь человечество исправить эту несправедливость?

Несколько лет назад Ласкар получил письмо из Дании. Он бережет его до сих пор. В этом письме Нильс Бор писал другу, что ослаб и чувствует приближение конца. Ему было, кажется, семьдесят. И вот он умер. Еще один светлый ум угас навсегда.

Перед Ласкаром возникли страшные цифры: средняя продолжительность жизни человека колебалась в разных странах от двадцати шести до шестидесяти восьми лег. В Индии только три с небольшим процента доживает до шестидесяти и выше. А ведь медики с большой достоверностью подсчитали, что организм человека способен без каких-либо ухищрений со стороны нормально функционировать до ста двенадцати лет, что он вдвое выносливее организма такого могучего млекопитающего, как слон, и втрое выносливее, чем организм кита!

Самые разные ученые - Фишер и Биррен, Шок и Ван дер Вельде, Пако и Филдс, Андерсон и Равен, Мечников и Джон, Кимби и Богомолец установили еще одну интересную особенность в человеческой жизни: наиболее стабильной и продуктивной жизнь становится в возрасте от двадцати до шестидесяти пяти лет. Самые выдающиеся открытия химики делали в возрасте двадцати шести - тридцати лет, по не меньше они дали человечеству и в возрасте сорока пяти - шестидесяти пяти лет. Вспомним хотя бы Менделеева и Ломоносова, Пристли и Лавуазье. Писатели не теряют способности творчески работать до глубокой старости. Лев Толстой и Гете создали свои философские произведения уже на закате жизни, а Эдиссон изобретал и продуктивно работал, когда ему было далеко за семьдесят.

Вот почему многим думающим людям хочется остановить старение. Пусть люди, достигнув сорока - пятидесяти лет, замедляют свое движение к концу. Пусть будет меньше стариков, но больше зрелых мужей. Пусть, наконец, найдется путь не только вперед, но и назад, нечто вроде обратного процесса, как это робко наметилось в опыте с космической собакой Зорькой! И разве нет иных, надежных путей к продлению жизни, не говоря уже о бессмертии? Наверное, все-таки есть!

Нет только человека, который нашел бы силу и знания и сорвал маску с лица Великой Тайны!

Ласкар думал о том, что давно пора решать проблему жизни и смерти, чтобы в первую очередь исправить зло, причиняемое ранней смертью. Сделано в этой области много. Вспомним, сколько работ написано биологами и медиками-геронтологами по изучению старости и старения! В библиографии Шока числится тридцать пять тысяч названий книг по этому вопросу. И ни одной книги с решительным «да»!

Конечно, люди немало сделали для сокрушения болезней и продления жизни. Но смерть не хочет уступать своих позиций, она находит себе помощников, изобретает новые способы покончить с жизнью.

Смерть молодых дарований - только один из безрассудных выпадов смерти против разума. И он ещё раз заставляет ученых думать и думать о нерешенной задаче.

Не будь рядом брата, который заронил в голову физика надежду на разрешение одной из великих тайн природы, Ласкар, наверное, и не стал бы бередить свою душу мыслями, в которых пока что было куда больше фантастики, чем реального. По натуре своей он является человеком рассудительным, скорее скептиком, чем фантазером, но и он хотел верить в чудо. Впрочем, почему чудо? Разве в той области знаний, где работает он сам, не было открытий, граничащих с чудом? И почему этого не дано биологам? Вдруг надежды и замыслы Карела осуществятся? О, как это нужно людям - всем вместе и каждому в отдельности! Тем более, что впереди у человечества так много отличных надежд. Тот же социализм…

Быть может, в его рассуждениях о благе жизни и несправедливости смерти было нечто личное, в чем старый и больной человек особенно заинтересован. Может быть, это и так. Вернее всего, так. Право же, корысть простительная, ее нетрудно понять, тем более, что Ласкар Долли все больше и больше чувствовал старческое недомогание, усталость от жизни, впадал временами в апатию. Ведь ему еще рано думать о смерти. Расцвет творчества. И вот…

Да, жизнь с ним обошлась сурово. Очень трудная жизнь. Потом эта постоянная работа ума. Она, видимо, и привела его к .стенокардии. Все это не могло не сократить годы. Конец где-то близко. Но как же тогда быть с незавершенным трудом? Ласкар только начал его, едва нащупал путь, с которого так не вовремя сошел советский физик Курчатов. Эстафета продолжалась, эстафета может снова оборваться. И личная жизнь… Какая там жизнь! Право же, думать обо всем этом очень обидно. Уходить, когда у тебя нет ни малейшего желания… Уходить, когда каждый последующий день во сто крат интересней, содержательней предыдущего, а открытия во всех областях науки следуют одно за другим, когда со дня на день можно ждать раскрытия самых глубоких тайн природы… Ведь будет же, наконец, человек избавлен от физических страданий, недугов, старости! Разве у Карела не наметилось нечто обнадеживающее?..

Ласкар глубоко вздыхал и снова погружался в размышления.

Он должен помочь Карелу и Полине развить успех. Им как раз недостает тех знаний, которые есть у него. Он сам займется кибернетическим устройством и поможет биологам создать аппараты, надежность которых позволит избежать досадных срывов. Вот только здоровье…

И доктор Гривс, и сам Хеллер все время говорят, что он на пути к выздоровлению. Хочется верить, что это действительно так. Хеллер, кажется, всерьез намерен доказать свое дружеское отношение к нему. Он отказался от всякого вознаграждения, взял на себя все расходы, связанные с командировкой Памелы Гривс, он настолько заботлив, что приехал лично, чтобы убедиться в результатах. Молодчина, если, конечно, все это он делает, так сказать, от чистого сердца. Возможно, что Хеллер преследует при этом и какие-то другие цели. Ну, например, рекламу. Ведь речь идет о новых препаратах его фирмы. Если Ласкар Долли будет поставлен на ноги, то уж Хеллер побеспокоится, чтобы об этом узнали повсюду. Как же! Физик Долли избавился от тяжелой болезни! Сенсация! Кому после этого не захочется купить волшебное средство и стать здоровым! Ганс - хитрец, бизнес у Хеллера прямо в крови, он не упустит ни одной возможности. Ну и что? Пусть себе… Иначе ему не прожить. Теперь конкурентов хоть отбавляй. Так что не будем судить его строго. Лишь бы получить возможность работать и работать…

Его размышления оборвала Намела Гривс. Она вошла в комнату, сдержанно поздоровалась и сразу приступила к делу.

- Вы сегодня бледнее обычного, Долли, - сказала она серьезно и взяла его руку. - Что вас беспокоит? А, вот…

Пульс у Ласкара был плохой, редко, но улавливались перебои. Памела держала руку больного, ее холодноватые пальцы крепко обжимали запястье. Ласкар не сводил глаз с фарфорового лица доктора. Белый халат и белая шапочка очень шли к ней. Памела в этой одежде была еще строже, еще отчуждение, чем всегда.

- Как видно, я плохо поддаюсь усилиям медицины, - сказал он несколько раздраженно.

- Вы хотите, чтобы болезнь исчезла через неделю? Это было бы чудом, а мы чудес не делаем. Не то время.

- Я хочу работать.

- Понимаю вас. Но нужно уметь ждать. Обычная в таких случаях волна депрессии. Все пройдет, Ласкар. Все пройдет.

Последние слова она произнесла теплее. И лицо ее похорошело от доброты, вдруг проглянувшей сквозь всегдашнюю серьезность.

- Спасибо, Памела, - сказал он и поймал ее короткий, дружеский взгляд.

- А работать подождите, - сказала Памела и легонько отодвинула столик, заваленный бумагами. - Или это очень срочно?..

- Очень…

- Вы торопитесь скорее разрушить мир. Сила атома… Ядерная энергия… Зачем все это, Долли? - Она с нескрываемым раздражением смотрела на исписанные листки, на книжные страницы с рядами формул и графиков.

- Есть атом мирный, он ведь не только разрушитель, но и строитель. Вы знаете об этом?

- Нет, - жестко сказала она. - Несравнимые понятия. Атом для мирных целей - капля в океане зла, который уже сделан для человечества.

- Но в данном случае вы как раз имеете дело с этой каплей.

Она промолчала, и Ласкар вынужден был подкрепить свои слова фактами.

- Я занялся устройством, которое поможет Карелу в его трудной работе…

- Не понимаю, - сказала она.

- Карел и Полина пришли к интересному выводу. Они утверждают, что где-то на рубеже жизни и смерти есть краткое мгновение, когда организм разлажен. Именно в это мгновение можно повернуть развитие процесса в любую сторону. Но человеческий мозг не в состоянии уловить нужное время. Я хочу построить машину для них. Это очень сложное устройство.

Памела улыбнулась.

- Утопия. Или я просто безнадежно отстала.

- Физика придет на помощь биологам. Это не утопия. Скорее, настоятельная необходимость нашего века, единение наук.

- Хорошо, хорошо. Но, ради бога, не сейчас. Вам надо отдыхать. И все. Читайте Джерома, Свифта, но не ученые труды…

Доктор Гривс поднялась и вышла.

Ласкар тихонько выругался. Не тот разговор получился. Атомы, конструкции, болезни… А ему хотелось расспросить Памелу о ее жизни, рассказать ей о своих тревогах. Неужели они так и останутся чужими - пациент и лечащий врач?..

Памела Гривс закрыла дверь своей комнаты, сняла халат и, вымыв руки, уселась к столу.

С минуту она сидела недвижимо, приложив ладони к вискам. Взгляд ее блуждал по столу, по стене напротив. Она словно собиралась с мыслями.

То, что она услышала от Ласкара, было очень важно. Значит, лаборатория младшего Долли избрала путь, о котором ее шеф, при всей своей осведомленности, даже не подозревает. Дело идет не о создании лечебных препаратов, как у Хеллера, и даже не о пересадке органов, чем ее шеф и она сама занимались несколько лет подряд без всякого успеха. Дело касается кардинального изменения всего хода развития живого организма. Ласкар Долли ошибался, думая, что доктор Гривс далека от проблем физики. Нет, она достаточно разбиралась во всем, что касается вмешательства в молекулы живого, знала современную радиологию и ее воздействие на организм. Врач, если он хочет успеха, не может не знать всего этого, он просто обязан быть физиком хотя бы потому, что ему каждый день приходится прибегать к помощи десятков приборов и аппаратов.

Сообщить Хеллеру?

Памела вытащила ил ящика стола тетрадь и обстоятельно, по памяти, записала весь разговор с Ласкаром Долли.

Сказать Хеллеру она еще успеет.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Заманчивые перспективы. Признание Ласкара Долли. Вечернее свидание со старым другом

Между тем у Карела дело серьезно продвинулось вперед.

Пока его брат болел и не выходил из дома, Карел и Полина каждый день приходили к нему, но ни о чем не рассказывали. И только когда Ласкар поднялся и пришел в лабораторию, биолог положил перед ним листы, исписанные множеством цифр.

- Это анализы, - сказал он. - В них я усматриваю повторение Зорькиных данных.

Он помог брату разобраться в цифрах. Действительно, там было много сходного. Карел стоял за спиной, победоносно улыбаясь.

- Не спеши с выводами, - сказал Ласкар. - Необходимо много раз проверить.

- Уже третий раз повторяем, дорогой мой. И все то же. Как видишь, мы не торопимся, но и не склонны долго засиживаться на месте. Теперь - только вперед и вперед!

- Куда это вперед?

- Вперед-назад… Понимаешь, - сказал он голосом, полным надежды, - белковые молекулы крови у подопытных животных повысили оптическую активность. Мы с Полиной попробовали уточнить атомный состав гемоглобина и даже сумели сделать макет этой сложной молекулы. И знаешь, что получилось? После длительного опыта с облучением все атомы на месте, в центре, как всегда, атом железа и вся огромная гроздь нигде не изменена, но в одном случае молекула выглядела совершенно иначе: она была как бы перевернута.

- Не понимаю, - чистосердечно признался Ласкар.

- Мы видели ее как бы отраженной в зеркале. Все на месте и все не так, все как раз наоборот.

- Это, конечно, интересно, но я не вижу ничего особенного.

- Зато я кое-что вижу, Ласкар. Да знаешь ли ты, что если созданная нами картина не случайность, если организм будет построен из перевернутых молекул, то и все процессы в нем неминуемо должны пойти в другом направлении.

- Ты шутишь? - сказал Ласкар, чувствуя, что все происходящее скатывается уже в область фантастики.

- Это не случайность, а результат задуманного.

- Уточни, Карел. Чего вы хотели?

- Помнишь, я томил тебя тайной, намекая на особую значимость проекта? Так вот, теперь уже ясно, что есть возможность повернуть жизнь вспять. Все, что ни делалось в организме до нашего вмешательства, должно произойти еще раз, только в обратном направлении.

- Рост, развитие?

- Все-все. От конца до начала.

Ласкар лишь на мгновение представил себе такую возможность. Непостижимо! Он предполагал многое, только не это.

- Что ты скажешь?

Ласкар поднялся и молча прошелся по кабинету.

- Что я скажу? Вы с Полиной просто сумасшедшие.

Карел снисходительно улыбнулся.

- Я понимаю тебя. Не сразу можно поверить.

- То, что я слышу, лежит за пределами материализма.

- Противоречие чисто внешнее. Вспомни антимир, его возможности. Наконец, законы микромира. Это вы, физики, открыли биологам таинственную область. Теперь самое время войти в нее нам, изучающим жизнь!

- Невероятно, Карел!

- Зато крайне заманчиво. Проблема доказывает безграничные возможности науки и человечества.

- А смерть?

- Мы ее не исключаем. По пусть человек управляет смертью. Его разум способен и на это.

Ласкар ушел от брата в состоянии крайней запутанности. Он не сразу пошел домой, а еще долго бродил по улицам города, сидел в одиночестве на глухой аллее парка, опять ходил и все пытался домыслить, понять, сделать идею приемлемой для ума.

Он отлично помнил странные недомолвки в разговоре с братом несколько месяцев назад. Карел уже тогда, наверное, обдумывал свой смелый шаг в науке - повернуть жизнь вспять. Не продлить, ибо продление жизни почти всегда достигается за счет ее последнего, самого печального этапа - за счет старости; не отодвинуть смерть на десяток-другой лет, а именно повернуть вспять, дать возможность организму пройти весь уже известный путь еще раз, вернуть зрелость, юность, детство. Две жизни вместо одной! Принести человеку радость возвращения к молодости, о которой люди всегда вспоминают, как о самой чудесной поре своей жизни. Ведь одно сознание, что ты движешься не к старости и смерти, а к молодости и счастью, - какое это, наверное, ни с чем не сравнимое, великолепное чувство!..

Надо только представить себе человека, который, дожив до шестидесяти или семидесяти лет, останавливается на вершине своей жизни и оглядывается назад! Отсюда хорошо видна пройденная дорога, неровности и ухабы на ней, все светлые и темные горизонты по сторонам, все прошлые опасности и взлеты, ошибки и достижения. Старый человек может только вспомнить перипетии своей жизни да с грустной улыбкой осознать, что тогда-то и тогда-то он допустил ошибку, а с тем-то и с тем-то обошелся не так, как должно, отчего и жизнь его прошла не столь умно и хорошо, как ему хотелось бы. От непоправимости содеянного в памяти остается только грусть и сожаление. Что может сделать человек, остановившись на пороге своей смерти? Вздыхать о несбывшемся?

Ну, а если человек обретет вдруг невозможное, если он остановится на вершине своего жизненного холма и посмотрит на пройденный путь для того, чтобы решить, как ему снова, еще раз идти по этому пути, - что возникнет тогда в его радостно ожившей душе, как поступит он?

Неужели, получив путевку еще на одну жизнь, он снова начнет повторять уже совершенные ошибки?

Неужели осмелится подстерегать неосторожных и доверчивых, разбивать чужое счастье и совершать вольные или невольные подлости, которые слишком часто входят в нашу жизнь, как репей в одежду прохожего? Если так, то незачем даровать человеку такое счастье, он просто не достоин его.

Но Ласкар, как и большинство людей, не верил в безысходность. Более того, он верил в человечность, в добрые наклонности людей, в их тягу к совершенству, которая характерна для мыслящих существ. А если это так, то вторая жизнь, уже осмысленная заранее, неизбежно должна оказаться во много раз красивее, лучше, умней, гуманней, чем однажды уже прожитая.

Кто захочет повторить нелепые ошибки, через которые прошел сам и пронес память о них до преклонного возраста? Кому придет в голову совершить второй раз несправедливый акт, воспоминание о котором потом всю жизнь гложет совесть? Что заставит человека снова пройти мимо друга, которому он в свое время не подал руки помощи? И чей государственный ум, переживший хотя бы одну войну, не восстанет против повторения всеобщей беды? Разве в самой возможности прожить жизнь еще раз не заложен призыв к совершенству, к возрождению чистоты отношений и гордость за то, что ты живешь, наслаждаешься возможностью дышать, петь песни и видеть зеленую планету нашу, освещенную великолепным солнцем?

Чем больше он думал обо всем этом, тем больше боялся, что это только утопия, только светлая надежда - не больше. И все-таки…

Неужели им суждено сбросить темное покрывало с лица Великой Тайны?..

Глубокой ночью Ласкар вернулся домой, совершенно расстроенный и уставший, словно отработав тяжелую неделю. Размышляя о словах Карела, обдумывая их и так, и этак, он, наконец, забрался в такие дебри философии и фантастики, что насилу выбрался из них. Но даже немного успокоившись, он все еще чувствовал, что смотрит на окружающее как бы со стороны и не участвует в суетной жизни, что шумела и грохотала вокруг него. И это состояние, совершенно новое для физика, было для него и приятным и страшным, словно ему уже дана была власть распоряжаться судьбой людей, государств и народов.

Через несколько минут вошла Памела.

- Что с вами? - спросила она озабоченно. - Вы расстроены?

- Я скорее подавлен.

- Вы были в лаборатории?

Он кивнул.

- У них неудача?

- Неудача только разжигает брата. А вот перспективы, которые открылись перед ним… Они пугают меня.

- Это интересно, - сказала она и, подвинув кресло ближе к Долли, уселась в ожидании. Она даже улыбнулась, а щеки ее зарозовели.

Физик колебался только секунду.

- Понимаете, Карел экспериментально доказал возможность повернуть жизненные процессы вспять… Ну, как бы это попроще выразиться… От старения организмов к их омоложению, что ли. И хотя подобный процесс на первый взгляд кажется фантастическим, его можно организовать.

Памела сидела тихо и слушала очень внимательно. Ее волнение выдавал лишь румянец да учащенное дыхание, которое она сдерживала. Ни словом, ни жестом не отозвалась она на сенсационное признание Ласкара. И эта твердость делала ей честь. Выскажи она удивление, любопытство, может быть, Ласкар и замкнулся бы, решив, что не следует посвящать в сокровенные дела лаборатории чужих. Но она так непосредственно, так просто слушала его, не спуская загоревшихся глаз с его лица, что он, начав рассказ, не мог остановиться.

И вдруг Памела сказала:

- Довольно, Ласкар Долли, обо всем этом не следует рассказывать. Нельзя!

Ласкар запнулся на полуслове. Подумав, сказал:

- Вы правы. Не следует. Но вам-то, Памела…

- Я чужой человек.

И тогда он сказал тихо, но внятно:

- Ошибаетесь. Вы не чужой человек. Для меня вы совсем не чужая. Разве вы этого не замечаете, Памела?

Он подошел к ней и взял за руку. Памела сидела, опустив голову. Он не видел ее лица, ее глаз. Он не знал, что делать, стоял, боясь каким-нибудь неловким словом или жестом спугнуть напряженную тишину или обидеть Памелу.

Она не отнимала своей руки. И вдруг подняла голову, посмотрела на Ласкара и прижала его теплую руку к своей щеке. В глазах ее заблестели слезы.

- Памела… - тихо сказал он.

- Не надо. - Она поднялась. - Не надо, Ласкар.

И обойдя его, быстро вышла из комнаты.

Это был первый случай за весь курс лечения, когда доктор Памела Гривс пропустила время процедуры для больного.

Она так и не появилась в этот день.

Но скучать Ласкару не пришлось.

Раздался звонок, хлопнула дверь, и приятный баритон известил хозяина о приходе Ганса Хеллера.

Хеллер заметил, что Долли рассеян, что его обязанность как гостя и друга расшевелить физика, и поэтому предложил прогуляться и поужинать в ресторане.

- Как ты на это смотришь, старина? Пригласим Памелу, позвоним Карелу и его супруге и устроим отличный ужин, а?

Ласкар кивнул довольно безразлично. Хеллер уселся поближе к телефону и позвонил Карелу. Биолог поблагодарил и… отказался: очень занят.

- Черт возьми! - Хеллер с сердцем бросил трубку. - Хорошо, тогда мы втроем…

Комната Памелы оказалась закрытой. На стук никто не ответил. Совсем обескураженный, Хеллер пробормотал:

- Это уж слишком!

Когда мужчины выходили из дома, служанка окликнула хозяина. Он извинился перед гостем и вернулся.

- Что такое?

Служанка показала на дверь Памелы. Половинка была чуть приоткрыта. Доктор Гривс стояла за дверью.

- Я не хочу идти, - тихо сказала она. - Пожалуйста, будьте осторожны с Хеллером, я вас прошу.

Когда Ласкар вернулся, Хеллер сразу заметил, что друг его повеселел. Он даже чуть-чуть улыбался.

- Что там? - довольно бесцеремонно на правах старого приятеля спросил Хеллер.

- Домашние дела, - безразлично ответил Долли.

В ресторане Хеллер развернулся. Он взял руководство в свои руки, заказал отличный ужин с вином. Когда Ласкар заметил, что Памела Гривс категорически запретила ему вино, Хеллер рассмеялся:

- Отменяю это запрещение на правах старшего. Рюмка-другая выдержанной мадеры бодрит, старина. Помнишь, как мы в Гейдельберге, а? Тогда никто из нас не думал о сердце. Горели. Жили. Мечтали. Вот было время! Было, было… Все было и прошло. И знаешь, как один день. Жизнь слишком коротка. Может быть, поэтому я и взялся за гериатрию. Да, пожалуй, только поэтому. Хочется помочь людям преодолеть старость. Благородное дело. Ты как находишь?

Довольно непринужденно и легко Хеллер перевел разговор в нужное русло. Ласкар слушал его с некоторой завистью. Ведь почти одногодок, а сколько в нем еще экспрессии, жажды к жизни. Он деятелен, подвижен и даже внешне выглядит значительно моложе своих лет. И помимо всего - завидная целеустремленность. Сразу - о том, что его интересует. Не мое здоровье, из-за которого он, якобы, приехал; и уж, конечно, не желание погулять по городу, который, оказывается, очень любезен сердцу Хеллера, а жгучее любопытство к работам Карела - вот что привело Хеллера в Санта-Рок, вот о чем он будет говорить весь вечер и пытаться выудить нужные факты и сведения!

Ласкар не ошибся.

Когда они выпили и поели, Хеллер отодвинул тарелки, облокотился на стол и громко начал жаловаться на Карела.

- Ты понимаешь, он словно боится меня, избегает встреч и совместной работы. Я до сих пор не знаю, чем он фактически занимается. Или у него какая-то дьявольская секретная цель, или он вообще ничего не делает и не хочет признаться в этом. Ты-то хоть в курсе событий, Ласкар?

- Преувеличиваешь, Ганс, - спокойно и ласково ответил Долли. - Мой брат никогда не отличался особой общительностью во всем, что касалось его работы. Если что и попадало в журналы и газеты, то скорее всего не благодаря ему, а вопреки. Переделать его характер нам не под силу. Но от меня он ничего не скрывает, я все знаю.

- Тогда скажи…

- Изволь. Он занят вопросами наследственности.

- А точнее?

- Пробует перестроить цепочки хромосом и добиться увеличения рождаемости. Опыты на кроликах.

- Это я уже слышал.

- От кого? - вдруг спросил Ласкар.

Хеллер замялся. Глаза его забегали.

- А, вспомнил! Мне говорил один коллега из журнала «Наука», Фрей Капала, ты его не знаешь. Очень осведомленный биолог.

Ласкар облегченно вздохнул. Памела тут ни при чем.

- Но какое отношение имеют опыты Карела к геронтологии? - Хеллер вспомнил при этом письмо Памелы Гривс. В нем ведь ясно говорилось, что лаборатория работает над проблемой борьбы со старостью.

- Это уж ты спроси у него самого, - засмеялся Ласкар. - В дебри биологии я не иду. Пас… Слишком сложно для физика.

- Однако твоя позиция не мешает Карелу пользоваться твоими же знаниями как физика…

- О, ты и это знаешь?

- Слышал.

- Уточни.

- Ты конструируешь машины для Карела.

- Ну, какой пустяк, дружище! Небольшое расчетное устройство-и все. Я сделаю его для кого угодно.

- Зачем Карелу кибернетическая машина?

- Подсчеты какие-то… - Ласкар снова насторожился.

Хеллер вдруг круто переменил разговор. Спросил с холодной расчетливостью финансиста:

- Откуда у Карела средства? Если он занимается теоретическими исследованиями и не дает никаких препаратов или рекомендаций для клиник - он неминуемо прогорит. Я знаю по собственному опыту, как трудно, почти невозможно вести исследования без дотаций со стороны.

- Я ему даю деньги.

- Ты так богат?

- А ты?

Хеллер колебался лишь одно мгновение. Откинувшись на спинку стула, сказал сытым, довольным голосом:

- С тех пор, как моя фирма начала выпускать препараты для лечения старости, и не ощущаю недостатка в средствах. Кроме того, вклад моей жены… Если помнишь, мадам Хеллер происходит из богатой и старой клерикальной семьи. Так что можешь считать меня миллионером. Недалеко от правды.

Ласкар с любопытством слушал друга. Он не знал за ним такого качества, как хвастовство. Это была новая, благоприобретенная черта характера.

А Хеллер продолжал:

- Боюсь, что и твоих средств Карелу хватит ненадолго. Ты согласен?

- Это правда. - Ласкар уже понял, куда опять приведет их разговор о богатых и бедных.

Хеллер быстро сказал, повторяя то, что уже было один раз:

- Вот что получается… Есть на свете две лаборатории, которые делают одну и ту же работу. Одна торгует и процветает. Другая занимается проблемами глубокого значения, так сказать, чистой теорией и остро нуждается в средствах, хотя руководит этой лабораторией в общем-то очень одаренный человек, Карел Долли, брат моего друга…

Он замолчал, налил полные бокалы.

- Что дальше? - спросил Ласкар.

- Давай выпьем, - просто и дружески предложил Хеллер.

- За что?

- За общность цели.

- Ты опять?

- Экий ты… коротко говоря, я предлагаю объединить наши лаборатории и создать единую фирму Хеллер-Долли. Нет, даже лучше так: Карел Долли - Ганс Хеллер. Деньги и талант. Общность теории и практики. Как ты на это смотришь?

Ласкар поставил свой бокал. Он улыбался. Он смотрел теперь на Хеллера, как учитель на проказливого ученика.

- Итак? - Хеллер все еще надеялся.

- Я уже говорил тебе. Пустое дело, Ганс. Зачем такие хлопоты?

- Я верю в Карела. Мои дела идут хорошо, но я в тупике. У меня нет перспективы, Ласкар. А настоящий ученый и бизнесмен должен смотреть в будущее и притом очень далеко вперед. Если мы будем вместе, то выиграем оба: я получу перспективу. Карел - деньги для широких опытов. Выиграет, конечно, и наука. Разве не так?

- Может быть, ты и прав.

- Тогда за чем дело стало?

- Карел не согласился, он знает.

- Почему?

- Он не переносит филантропии. Он слишком любит науку, чтобы отдать ее для коммерции. Он ученый, Хеллер, вот в чем дело.

- Я надеюсь, что с твоей помощью…

- В этом я не сумею помочь тебе. В чем другом…

- Жаль. Очень жаль. - Хеллер вздохнул и поник. Они так и не выпили за единение. Оно не состоялось.

После такого объяснения им обоим стало скучно. Вечер казался испорченным безнадежно. Но Хеллер не хотел признать себя побежденным. Он вспомнил о Памеле. В конце концов, троянский конь за воротами осажденного города, он уже действует. И Хеллер заговорил о Памеле.

Но едва он сказал о докторе несколько добрых слов, как Ласкар перебил его.

- Где ты нашел ее? - спросил он, оживившись.

- О, это давняя история! Памела работает у меня уже семь лет. Да. около того. Отличный доктор, эндокринолог. У нее по работе была когда-то крупная неприятность. Шеф клиники, где вела практику доктор Гривс, поручил ей испытание одного препарата. Памела не знала, что это за препарат, а он еще не прошел необходимые исследования, ну и… В общем, случилось непоправимое, доктору Гривс как исполнителю грозила тюрьма. Я тогда был председателем комиссии, разобрался в этой гнусной истории, пожалел молодого врача и дал заключение в ее пользу.

- А ее шеф?

- Он тоже отделался простым испугом. Торопился к славе… Памела Гривс, разумеется, не осталась в клинике, я пригласил ее к себе. Вот и все.

- Все?

- Абсолютно. Пожалуйста, избавь меня от подозрений на этот счет. Хеллер верен супружеской чести. Хотя тебе, - он засмеялся, - хотя тебе, как холостяку, и трудно понять, как это можно устоять перед обаянием молодости и красоты.

Они поговорили еще о новостях в науке, вспомнили некоторых своих товарищей и наконец поднялись. Ганс Хеллер больше не говорил о своем предложении. Не получилось - и не надо. Обидно, конечно. Такое заманчивое предложение!..

- Ты еще побудешь в Санта-Роке? - спросил Долли.

- Несколько дней. Хочу проехать вдоль берега моря, отдохнуть. А потом мы с тобой поговорим о курсе лечения, выясним результаты. Может быть, доктору Гривс и пора заканчивать. Ведь ее ждет своя работа в лаборатории.

Лицо Ласкара Долли потемнело.

Хеллер заметил и это.

Потом, когда он шел в свою гостиницу, хитрая улыбка то и дело возникала на его губах. Не все еще потеряно! Далеко не все.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

В лаборатории Карела. Сложные отношения врача и больного. Признание Памелы Гривс

Большие и гулкие комнаты лаборатории вдруг стали тесны. Вдоль стен установили огромные шкафы электронных приборов, от них протянулись толстые, гибкие кабели разных цветов. Тишина кабинетов часто нарушалась низким и протяжным гулом работающих машин.

Карел Долли и его сотрудники стали частыми гостями в атомном центре Силурии. Иногда они проводили возле большого синхрофазотрона целые сутки. Сеансы включения, когда в круглом помещении центра вспыхивают красные лампы и воют сирены, проводили специально для биологов. У выходного отверстия круглого магнита можно было видеть клетки с белыми морскими свинками и кроликами. Разогнанные до невероятных скоростей частицы - невидимые, бесшумные и активные-молнией выплескивались из-под заслонки магнита и пронзали живое тело подопытных животных. Их бережно везли в лабораторию, чтобы продолжать опыты, которые теперь шли один за другим. Испытывались сотни вариантов, изучались тысячи комбинаций с применением физических воздействий, химии и особых условий среды.

Потом, когда лаборатория приобрела излучатели, помощь из атомного центра стала требоваться реже. Свинцовые контейнеры огромного веса заняли еще одну комнату. В этих темных, неподъемных ящиках хранились источники жесткого излучения…

Полина Долли была душой и зачинателем всех опытов, связанных с сильным воздействием на организм. В ее задачу входило осуществление первого этапа эксперимента: подвести организм на грань жизни и смерти, удержать жизнь на остром, как лезвие бритвы, порожке, которым жизнь кончалась. На этом этане вступал в действие механизм сильной встряски. Карел Долли принимал от жены эстафету и умелой рукой вел опыт дальше.

Работа была очень напряженной, она требовала от биологов постоянного внимания. Они не могли уйти из лаборатории даже на час-другой. Квартира Карела и Полины пустовала, более двух недель биологи жили в маленьком кабинете Карела - рядом с главным залом. Карел распорядился ввести охрану. Когда Ганс Хеллер решил без приглашения явиться сюда, его встретил привратник и, решительно загородив дверь, сказал:

- Карантин по поводу чумы, сударь.

- Какой еще чумы?

- Неприятная история, сударь. Среди животных, купленных для вивария, попалась больная свинка. Вспыхнула эпидемия. Лаборатория закрыта по этому поводу на две недели.

- А люди? Карел Долли? - гость все-таки отошел от дверей.

- Они, конечно, здесь. Заперты без права общения. Если угодно, вы можете им позвонить, сударь. Телефон действует.

Но на звонки отвечал все тот же привратник. У него был только один ответ:

- Подойти не может. К сожалению, очень занят. Звоните позже.

Маленький коллектив в самом деле был заперт, но по своей воле. Всем хотелось довести эксперимент до конца. Биологи и лаборанты работали даже глубокой ночью. Зашторенные окна не пропускали света на улицу. Лишь в большой сад, прилегающий к дому с другой стороны, свет лился далеко за полночь. Сотрудники Карела Долли иногда выходили в этот зеленый уголок, чтобы подышать свежим воздухом, послушать шелест ночного ветра в живой листве каштанов и маслины.

Помощник Долли биолог Данц - молодой человек, очень похожий лицом и фигурой на своего руководителя, - работал над сборкой важнейшего элемента - большого прибора, который Полина шутя назвала как-то «человеческой купелью». Название всем понравилось. Купель еще не испытали, но с ее работой Полина и Карел связывали много своих надежд.

Белый массивный аппарат монтировался в отдельной комнате, совершенно еще пустой. По замыслу Карела, в этой комнате - сердце лаборатории - кроме купели, нужно было установить электронное устройство, над которым сейчас работал Ласкар Долли. Связанные воедино, эти два аппарата - творение изощренного человеческого ума - должны были осуществить главное воздействие на расстроенный, подведенный к грани жизни организм.

Работа над купелью контролировалась по часам п минутам. Данц не отступал от графика. Он был настойчив и энергичен.

Работа над электронным устройством шла намного медленнее.

В этом было повинно здоровье Ласкара.

Болезнь играла с ним, как кошка с мышкой.

Вспышки жизненной силы сменялись периодами упадка, от которых было рукой подать до опасных приступов сердечной слабости. Памела Гривс, стоящая между Ласкаром и его болезнью, часто не знала, что и делать дальше. Препараты Хеллера пока что не действовали, в лучшем случае они выводили больного на короткое время из опасности, но потом все начиналось сначала. Временами она была в отчаянии и плакала, запершись у себя в комнате.

К больному она выходила по-прежнему спокойной; на лице ее застывала уверенность в себе. Подавляя жалость, Памела говорила с больным спокойно, как будто ее ничего не волновало. Ей удавалось обмануть Ласкара. Но себя-то она обмануть не могла…

Все больше и больше привязывалась она к одинокому человеку. Вероятно, она полюбила его. Но такова уж сила характера у много переживших людей: ни Ласкар, ни Памела не выдавали своих чувств. Они оба боялись сказать нежные слова, которые рождались где-то в душе. Боялись быть непонятыми, смешными.

В поисках путей к улучшению здоровья Ласкара Памела решила запретить больному работу, умственный груд. Всякий раз, появляясь в кабинете физика, она придирчиво оглядывала письменный стол.

- Это что? - строго спрашивала, подымая пачку листов с расчетами.

Ласкар смущался.

- Так, некоторые мысли и взгляды физика.

- Но я вам запретила… - Она была готова заплакать.

- Знаете, доктор, не могу… Ну как лежать без дела?

- Читайте, пойте, смейтесь… У вас пианино, играйте, наконец.

Он виновато отводил глаза.

- Не могу. Не получается. Все это не может занять и отвлечь.

- Тогда я прикажу убрать стол.

Он пугался.

- Даю слово…

В другой раз она не находила листков на столе и требовала показать ей, что скрывается в ящиках. Ласкар протягивал ключи. Листки оказывались там. Новые. Со следами работы.

Он признался:

- Обязан сделать, понимаете? Это важное устройство для Карела. Без него станет работа - та самая работа, о которой я вам говорил. А ведь с ней связано многое, очень многое.

Памела недоверчиво смотрела на него.

- Не верите? Откройте левый ящик. Видите схему? И пояснения к ней? Это техническое изложение всего эксперимента, сделанное рукой Карела. И в нем сердцевина - купель и электроника. Моя обязанность. Не сумею сделать - вся работа Карела будет под угрозой. А ведь и для него, и для меня это стало целью жизни.

Так, сама того не желая, Памела получила доступ к тайне, которую с величайшей строгостью сохранял от чужих взоров Карел Долли.

Но это не обрадовало ее. Вот если бы эту схему увидел Ганс Хеллер! Но он ее не увидит, хотя посылая к Ласкару доктора Гривс, браварский биолог и говорил ей, что необходимо смотреть и видеть все, что делается у конкурентов. Поначалу Памела Гривс так и поступала: смотрела, узнавала, сообщала. Достаточно напомнить первое письмо, посланное через пастора Ликора. Об этом письме теперь не хотелось думать: стыдно. Роль доктора и роль шпионки. Стыдно и гадко!

Хеллер при недавней встрече с ней говорил не только о ходе лечения и о здоровье своего друга Ласкара. Он опять-таки пытался направить врача на разведку. Вздыхал, скорбно покачивал головой, туманно намекая на опасность конкуренции со стороны силурийских биологов, расспрашивал, что делают братья Долли, негодовал по поводу их скрытности. Она молчала. Тогда Хеллер спросил:

- Как относится к вам Ласкар?

Памела пожала плечами:

- Он внимателен, учтив.

- И все? - глаза Хеллера лукаво блеснули.

- Не забывайтесь, шеф! - гордо сказала она.- Это оскорбительно.

- Прошу прощения. Но будет лучше, Памела, если вы расположите его к себе.

Она порывисто встала. Хеллер тоже поднялся.

- Я не имею в виду дурное… Он так одинок, и это обстоятельство осложняет его болезнь. Друг ему нужен, просто друг, понимаете? Лучшее лекарство…

Хеллер и не подозревал, как близок к истине. Друг… И без рекомендации шефа она поняла, что Ласкару нужно. И что ей самой нужно. Об этом Хеллеру знать уж вовсе не положено, и он никогда не узнает. Памела чувствовала расположение Долли, она не знала, что ей делать с собой, вот в чем была сложность положения. И в такой обстановке она должна шпионить? Ласкар доверчив, он открыл ей все, что тщательно сокрыто от других и особенно от Хеллера. Так можно ли сделать подлое человеку, который дорог тебе?

Надо быть чудовищем…

В тот день, когда Памела узнала о существовании технической схемы опыта - описании всего обширного эксперимента, который давно уже проводится в биологической лаборатории Карела Долли, она сказала своему пациенту:

Знаете что, Ласкар. Идемте гулять.

Он сразу повеселел, произнес:

- Я покажу вам свой город, море…

Они гуляли сперва понемногу, потом целыми часами. Памела брала его под руку и слушала, слушала рассказ, который, казалось, не имеет конца. Сперва это был рассказ о городе, об улицах, по которым они шли, о домах и дворцах Санта-Рок - древнейшего города на континенте, - о море, ласково омывающем песчаную кромку бухты, о горах по ту сторону обширного города. Потом он заговорил о себе, и трудная жизнь его вызвала в сердце женщины и жалость, и гордость за него одновременно. Ведь и у нее жизнь была не сладкой, в чем-то она сходна с пережитым у Ласкара.

Не удержавшись, рассказала и она. Не все, но главное. И после этих прогулок они стали еще ближе друг другу, как будто впустили к себе в дом, куда долго никого не впускали.

В одну из прогулок они оказались недалеко от лаборатории, и Ласкар предложил Памеле зайти, посмотреть.

Привратник открыл дверь и задержал взгляд на Памеле. Но не пустить спутницу Ласкара он не решился.

- Ты?! - спросил Карел удивленно, и снова Памела поймала на себе настороженный, испытующий взгляд - совсем, как у сторожа при входе. Она поняла, что биолог не доверяет ей, а может быть, и боится. Если бы сказать ему, что она знает о схеме…

Карел провел их в кабинет, потом быстро, как очень занятый экскурсовод, - по лабораториям. Вид у него делался все более и более недовольным. Он явно сердился на брата - зачем привел чужого человека.

Памела успела заметить сложные приборы, массу клеток с животными. Она уловила ту атмосферу напряженной деловитости, которая царила здесь, и профессиональное любопытство уже загорелось в ней. Вот где поработать бы! Так все это непохоже на аптечную обстановку в лаборатории Хеллера, где нет ничего нового, и все известно до мельчайших подробностей.

У приборов работала Полина. Увидев гостей, она устало улыбнулась и тыльной стороной руки откинула со лба волосы.

Памела не видела ее с той поры, когда они встретились на аэродроме. Молодая женщина за это время похудела, показалась очень серьезной. Или это усталость, результат постоянного напряжения…

- Извините, я не могу оторваться, - сказала она. - Важная операция.

Под рукой у нее лежало распластанное тело кролика. К открытой груди, где виднелось вздрагивающее сердце, тянулись провода датчиков. На темном экране осциллографа бежали зеленые строчки импульсов.

- Вот, - сказал Карел, когда они остановились возле купели. Данц с засученными рукавами халата стоял перед снятой стенкой. Сотню сверкающих деталей опутывала паутина проводов. Ученый улыбнулся Ласкару, с интересом посмотрел на его спутницу. Гости здесь бывали не часто.

- Понимаю, - сказал Ласкар. - Данц, вы опередили меня. У вас почти все готово, а для моего устройства даже основы нет, один пустой угол. Сдаюсь.

- Нет, шеф, сдаваться не надо. Вы догоните, ведь мы знаем, как вы можете работать.

- Смотрите, Памела, - сказал Ласкар. - А вы еще ругали меня…

- Вижу и понимаю, - спокойно произнесла Памела. - Пусть меня простит Карел, но здоровье моего пациента…

- Мы не торопим его, - сказал Карел. - Он сам…

- Но и не хвалите, - подсказал Ласкар.

Все засмеялись.

В кабинете, куда пришла и Полина, физик спросил брата:

- Без электроники ты не рискнешь пустить купель?

- Работу не остановим. Начнем без устройства.

- А если сорвется?

- Будем продолжать. Хоть тысячу раз. Опыты на животных мы проведем. А вот дальше…

Карел обменялся быстрым взглядом с женой. Полина сказала:

- Пойдемте со мной, Памела, я вам покажу наш виварий.

Доктор Гривс устало улыбнулась: Карел не хочет, чтобы она слышала этот разговор.

Женщины вышли. Полина спросила:

- Как он?

И вместо того, чтобы сказать своему коллеге о здоровье Ласкара, о способах лечения и о своих наблюдениях, Памела вдруг тихо произнесла:

- Кажется, я люблю его.

Она успела заметить вспышку испуга в глазах Полины и закусила губы. Но Полина вдруг обняла ее и поцеловала в щеку.

- А он?

- Не знаю. Но я люблю, и это самое главное. Когда она с Ласкаром собралась уходить, Карел вдруг взял ее под руку и оказал:

- На минутку, если можно…

Они вышли, остановились в конце пустого коридора. Памела опять увидела настороженный, изучающий взгляд биолога.

- Я хочу просить вас, Памела, быть очень осторожной в своих высказываниях… Нам надо сохранить тайну. И если Ласкар ввел вас сюда… Вы понимаете?

- Да.

- Прошу вас. Тем более, что Хеллер, насколько я знаю, очень настойчиво охотится за новинками.

- Он ничего не узнает, - твердо сказала она.

- Спасибо, Памела, - Карел пожал ей руку. Ласкар устал. Пришлось вызвать машину. Карел

проводил гостей, усадил их, и когда они отъехали, печально вздохнул.

- Недоволен? - спросила Полина.

- Боюсь. Доктор Гривс - сотрудница Хеллера. Подозреваю, что она здесь неспроста.

- Все это более сложно, чем ты думаешь. Видишь ли… Памела любит Ласкара.

- Что?.. - Карел ошарашенно смотрел на жену.

- Она мне сказала.

- Боже мой! - он взялся за голову.-Долечился!..

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Драматические встречи. Поручение и требование Хеллера

Да, теперь у Памелы не осталось никаких сомнений. Она не только познакомилась со схемой опыта, но и своими глазами увидела лабораторию, где эта схема исполнялась. Карел Долли и его жена с помощью Ласкара уже проделали огромную подготовительную работу и скоро начнут эксперименты величайшего значения. Если их опыты над животными закончатся успешно, они перейдут к практическому осуществлению задуманного - повернут жизнь старых организмов в обратную сторону.

Как медик, она с трудом верила в такую возможность. Слишком уж неожиданно, фантастично. Но она не могла не верить в здравый смысл таких умных людей, как братья Долли и Полина. Кажется, никто из этих трех не склонен к пустому прожектерству и безудержной фантазии, наоборот, все они очень практичные, целеустремленные и сильные люди, которые знают, куда идти и что делать. Идея, однажды поразившая их, уже приобретает формы реального, в этом Памела убедилась собственными глазами. И все же… И все же…

При каждой встрече с Ласкаром она заводила разговор о работе лаборатории. В ней заговорил биолог.

- Скажите, - спросила она физика, - как удается ослабить все функции подопытного организма настолько, чтобы сделать его восприимчивым для сильных изменений?

- Это не так уж трудно. Понижение температуры, большие дозы наркотических средств, почти полный разлад в центральной нервной системе при помощи новейших литических коктейлей.

- Но это опасно!

- Разумеется. Балансирование на острие ножа. Вот почему Карелу нужна машина, которая может учитывать не секунды, а доли секунды и автоматически регулировать процесс. После этого вводятся сильные реагенты. Полина установила, что когда наступает латентный период - короткие минуты между воздействием активного луча и поражением тканей - в молекулах клетки и в ядре происходят коренные изменения. Для направленного изменения надо использовать именно этот очень короткий период - момент, не более. В лаборатории уже удалось замедлить все процессы на критическое время, чтобы помочь организму выбрать новый путь развития, но еще не научились прослеживать вторичные изменения, а они-то как раз и могут подвести экспериментатора…

- Как бы я хотела помочь вам! - мечтательно сказала Памела.

Ласкар промолчал. Он просто не знал, что ответить.

- Продолжайте, - попросила она.

- Так вот, при сильном воздействии в первую очередь разрушаются слабые химические связи в молекуле, откуда мы «вышибаем» намеченный атом. А это ведет к очень загадочным изменениям вообще. Загадочным… У нас, в области физики, проще. Такого рода эксперименты с веществом нередко приводят к созданию нового вещества, как это было в свое время у Резерфорда. А в биологии все это значительно сложнее. Живой, очень ранимый белок… Неудач больше, чем открытий.

- Цель слишком заманчива, Ласкар, чтобы считаться с неудачами. Бессмертие…

Он улыбнулся.

- Далеко не бессмертие. Его нет и быть не может. Бессмертие противоречит самой жизни, оно - антипод жизни. Смерть - это вечное обновление жизни, бороться с ней бесполезно и смешно. «Все люди смертны» - такими словами начинается один из самых знаменитых силлогизмов. Карел с женой далеки от этого. Они только хотят продлить жизнь, удвоить ее. Конечно, и такой шаг можно назвать бессмертием. Все-таки сто или сто двадцать лет жизни - это не пятьдесят. Цель действительно величественна. Но она еще не достигнута, Памела, вот в чем проблема.

- Я верю в Карела.

- Я тоже.

Памела хотела еще что-то добавить, но опустила голову.

- Смелей, - подзадорил ее Ласкар.

- Хорошо, скажу… Я подумала о том, что с открытием Карела вы должны связывать и личные надежды. Я не ошиблась?

- Нет, - просто ответил физик. - Именно так.

- Тогда мне вдвойне хочется быть полезной. Хочу, чтобы вы были здоровы. Хочу, чтобы жили долго и счастливо. Хочу этого…

Глаза у нее загорелись. Она выпрямилась в кресле, вся напряглась. Ласкар поднялся. Встала и Памела. И когда он подошел, она протянула руки навстречу и сжала в ладонях его лицо.

Это и было счастье.

Его счастье.

И ее.

Утром вернулся из туристической поездки Ганс Хеллер. Вечером он позвонил Памеле и попросил ее прийти в гостиницу.

Хеллер выглядел отлично. Отдохнул, набрался сил. Он пружинисто ходил по комнате, рассказывал какие-то смешные истории, сам над ними смеялся, размахивал руками. Но глаза у него оставались серьезными, изучающими.

Памела сидела на краешке стула, положив руки на колени, и вежливо, деланно улыбалась. Она прекрасно понимала, что шеф пригласил ее не для того, чтобы познакомить с новыми анекдотами. И, конечно, не для того, чтобы еще раз справиться о здоровье своего старого друга. Это он мог сделать и сам, не прибегая к посредничеству доктора Гривс. Напряжение накапливалось, и когда хитрить дальше стало невозможно, Хеллер без всякой подготовки спросил:

- Вы были в лаборатории?

Она медлила с ответом. Знает он или хочет поймать на слове?

- Мне это известно, Памела, - сказал Хеллер.

Она вскинула голову.

- Да, была.

- Отлично. Вы достигли многого. Расскажите, что там у них.

- Изучают аппарат наследственности в клетках животных.

Хеллер рассмеялся.

- Прелестная шутка, Памела. В другой раз я бы оценил ее очень высоко. Но сейчас мне не до шуток. Итак…

Она молчала, сжалась, словно в ожидании удара.

Хеллер подождал немного, вздохнул.

- Вы так хорошо начали… Вспомните свое первое письмо. Не всякий опытный разведчик сумеет…

Памела сидела бледная, убитая. Письмо, будь оно проклято!

- Итак…

- Хеллер, - сказала она умоляющим тоном. - Избавьте меня от этого. Вы послали меня лечить, а теперь требуете невозможного.

- Не только лечить, но и смотреть! Вот зачем я вас послал, доктор Гривс! Филантропом я никогда не был и не буду! Я человек дела и от своих служащих требую только дело. Меня беспокоит Карел Долли, я боюсь его, если угодно, я даже завидую ему и не хочу, - слышите, не хочу! - чтобы он одержал верх и подмял под себя мою фирму, развеял мое благополучие, мой научный авторитет. А для этого мне надо знать, чем он занимается, чего достиг и куда нацелился. В общих чертах мне это известно, а добыть факты, детали - это уж ваше дело, Гривс, и вы либо сделаете, либо мы с вами расстанемся.

- Вот как! - она встала, не спуская с него строгих, рассерженных глаз. - В таком случае вы можете с этого же часа не считать меня своим сотрудником, Хеллер.

Он остолбенел. Мысль его работала лихорадочно. Она с такой легкостью соглашается? Значит, у нее есть подготовленный, обеспеченный тыл? Значит… Ну, нет, его на слове не поймать!

Хеллер улыбнулся, потом рассмеялся - зло и жестоко.

- Понятно, сударыня. Курс лечения закончен. Он не прошел даром. Я так и знал. Поздравляю вас, Памела Гривс, от всего сердца… Но вместе с поздравленном я вынужден вас и огорчить. Вы не выполнили моего поручения, сделали мне неприятность. Я отплачу вам тем же.

- Хеллер! - крикнула она, уже догадываясь, и закрыла лицо руками.

- Дело прежде всего. Дело, а затем уже чувства, доктор Гривс. Если вы не достанете для меня убедительные документы о результатах работы Карела Долли, то я разрушу ваше счастье.

- Нет, нет! - крикнула она, уже вне себя.

- Я сделаю просто: передам своему другу Ласкару Долли ваше письмо и открою ему глаза. Пусть он знает, кому отдал сердце. Это жестоко, я понимаю, Гривс, но у меня нет иного выхода. Сожалею…

Она плакала, склонив голову.

Хеллер сделал паузу, строго рассчитанную по времени. Она ничего не говорила. Тем лучше. Он подскажет ей.

- Выход один, Памела. Вы найдете нужные документы и передадите их мне. Тогда мы расстанемся и больше я от вас ничего не потребую. Живите счастливо, раз вам так повезло.

Памела подняла голову. Ее покрасневшие от слез глаза выражали только ненависть. Хеллер даже отступил на шаг назад.

- Какой же вы мерзавец! - сказала она ровным и потому особенно страшным и убедительным голосом.

Он ничего не успел ответить. Памела Гривс вышла. Дверь за ней тихо закрылась.

Черт знает что! Хеллер остался в полном недоумении. Не сумел убедить. Или сумел? Пойми ее. Оскорбила-и ушла.

Ладно, он подождет. Пройдет день-другой, напомнит. Еще подождет. Снова напомнит. Ни один человек не выдержит подобной пытки. Если она расскажет сама Ласкару, тогда… Нет, не расскажет. Она слишком боится за свое счастье. А если так, то он ее сломит. Не устоит, отдаст. Тем более, что братья Долли, кажется, уже приняли ее в свою семью и секретов от нее не имеют.

Подождем!

Карел Долли не без основания просил Памелу держать в тайне секрет лаборатории. Они с Полиной боялись преждевременной огласки результатов, боялись соперников, всегда готовых использовать открытие в своих интересах. Столь важный для человечества эксперимент, получи он широкое освещение в печати, мог вызвать паломничество в Санта-Рок, ажиотаж в медицинских кругах, неистовое сопротивление богобоязненных фанатиков. А это все - помехи. Тогда неминуемо пострадает уже сделанная работа, во многом пока еще схематичная, спорная, незавершенная. Самое скверное, если вмешается католическая церковь. Она способна усмотреть в опытах Долли посягательство на христианские догмы, ей ничего не стоит объявить опыты чуждыми церкви, как это случилось недавно с итальянским физиологом Петруччо, пытавшимся в искусственных условиях воспитать человеческий эмбрион.

Ласкар Долли категорически высказывался против огласки работ своего брата и в научных кругах, потому что ни он, ни Карел с Полиной пока еще не могли дать гарантию в удачном завершении эксперимента. Как и всякий настоящий ученый, он был противником скороспелых выводов. Другое дело, когда они укрепятся в мысли о возможности использовать открытие на пользу человечеству, то есть достигнут своей цели. А пока…

Но взгляды и поступки у Ласкара разошлись, как ножницы. Он не выдержал и рассказал Памеле о сущности опытов. Минутой позже он уже раскаивался и страдал от сознания собственного безволия. Но потом, когда его отношения с Памелой выяснились, он забыл о своем поступке и не стал объясняться с Карелом. Впрочем, Карел догадывался, что Памела знает больше, чем ему хотелось бы. В лаборатории он счел все-таки нужным напомнить ей. Твердый ответ Памелы понравился биологу.

Не будь Хеллер человеком проницательным и, прямо скажем, бесчестным, он ничего бы не получил от своей сотрудницы. Он попросту потерял бы ее. Но Хеллер сразу сообразил, в чем дело, нащупал ахиллесову пяту доктора Гривс. Да, теперь уж он не отпустит ее, хотя методы шантажа, в общем-то, и не входили в планы Хеллера. Что поделаешь, лучших методов нет, а дело требует, приходится поступиться канонами христианина.

Хеллеру не удалась прямая атака братьев Долли. Судьба навела его на путь кружной. Он узнает самое главное о работе Карела Долли, о замыслах биолога, которые так тщательно скрывают от всех и особенно от него. А ведь он и приехал ради этого, только ради этого.

Прошло три дня.

При каждом звонке Памела бледнела, вскакивала. Ее трясло, как в лихорадке.

- Что с тобой? - спрашивал Ласкар, заглядывая ей в глаза.

- Сама не знаю, - отвечала Памела и едва сдерживала слезы. Чувствовала она себя разбитой, несчастной. Неминуемая беда висела над ней как тяжкий и острый Дамоклов меч.

Несколько раз она порывалась чистосердечно рассказать обо всем Ласкару, подсаживалась к нему, но поглядев на бледное отечное лицо и печальные глаза тяжелобольного, не рисковала. Такое нервное потрясение Ласкару пережить трудно, ей, как врачу, это было известно лучше, чем другим.

Только когда приходили Карел и Полина, она пересиливала страх, заставляла себя улыбаться и временами даже забывала о Хеллере.

Сборы у постели Ласкара обязательно порождали разговор о лаборатории. О чем бы ни зашла речь, всегда кто-нибудь сворачивал на излюбленную тему, и Памела день ото дня все больше вникала в существо эксперимента. Она знала почти все.

Карел потихоньку спросил у нее, кивнув в сторону брата:

- Он работает?

Памела грустно улыбнулась.

- Украдкой. Меня побаивается, но час-другой…

- Мы так нуждаемся в устройстве!

- Мне кажется, он уже много сделал. В столе я обнаружила целую стопку готовых расчетов. Спросите сами.

Карел отошел очень довольный.

Но спросить ему не удалось: Ласкар опередил.

Желая сделать приятный сюрприз брату и Полине, он вдруг сказал:

- Можно начинать сборку устройства.

Они переглянулись.

- Его надо сперва создать, - сказала Полина.

- Уже, - коротко обронил физик.

- Шутка? - спросил Карел.

- Нет, почему же. Памела, достань, пожалуйста, из правого ящика тетрадь.

Полина засмеялась.

- Ласкар, - сказала ома сквозь смех. - Да ты волшебник!

- Все это проще, чем вы думаете. Кое-что было неясно, но я написал друзьям, они помогли. В общем, готово, и будь я покрепче…

Он замолчал, наслаждаясь общим подъемом от этого сообщения. Еще раз спросил:

- Когда же начнем сборку?

Карел склонился к нему, спросил:

- Мне не совсем понятны вот эти два места в схеме. Вы, математики, мыслите иной раз так, что пока доберешься до истины… Что ты хочешь сказать вот этой фразой? Остальное понятно. Схема примерно такая же, как и у новейшей электронной машины для диагностики заболеваний сердца. Усложнение за счет вычислительной стороны. Ну и, конечно, вот эта часть…

- У тебя найдутся достаточно опытные механики для сборки? - спросил Ласкар.

- Буду просить твоих мастеров.

- Есть у нас один славный человек. Он стар, медлителен, но чертовски умен, обладает поистине виртуозным мышлением. Его зовут Сарджи, Антон Сарджи, он, кажется, хорват по национальности. Я его знаю уже лет двадцать. Безусловно подойдет. Поручим ему, а он подберет рабочих на месте.

- Хотелось бы обеспечить секретность, Ласкар.

- Скажем, что получили заказ. Ну, хотя бы из… Варшавы. Так, Полина?

- Да, можно. Из института грудной хирургии.

- Начнем сборку в атомном центре, к концу работы увезем устройство к тебе, Карел, и тогда уж обойдемся услугами только Сарджи и собственными средствами. Средствами… средствами… Где мы их возьмем?

- Можно использовать мои сбережения, - сказала Полина. - Их немного, но…

- Да, да, - откликнулся Карел. - Это решено.

Чуть поколебавшись, Ласкар сказал:

- Я не говорил тебе… Ганс Хеллер опять предлагал нам объединение.

Карел засмеялся, но как-то безрадостно.

- Что ты ответил ему?

- Категорическим «нет».

- Правильно сделал. - И после небольшой паузы: - Он так богат?

- Называет себя миллионером.

- Что вы скажете, Памела? - Карел не без умысла задал этот вопрос.

Она вспыхнула, сжала руки.

- Хеллер очень плохой человек. Будьте от него подальше. Он, конечно, богат. А все его помыслы низменны, мерзки. Вам, Карел, с ним не по пути.

- Спасибо, Памела. - Карел вдруг ребячливо улыбнулся. - И довольно об этой браварской бестии. Он все еще здесь?

- Да, - очень сухо сказала Памела.

- Ты сказала ему, что остаешься? - спросил ее Ласкар.

- Он догадался.

- И как он к этому относится?

- Ты еще поговоришь с ним, - как-то странно сказала Памела.

Наступило неловкое молчание. Все почувствовали за этими словами недоговоренность, что-то тяжелое и плохое.

Сели к столу, Памела разлила чай, подвинула столик к кровати Ласкара, сама повязала ему салфетку. Пили молча. Памела не отходила от больного. Карел задумался над своей чашкой, потом вдруг сказал:

- Я очень устал. Временами в голове такое начинается, хоть о стенку бейся. И чем дальше, тем больше препятствий и трудностей.

- Значит, цель близка, - отозвался Ласкар. - Всегда так.

- Цель! Она все время отодвигается. Как заманчивая полоска горизонта. Идешь, идешь к ней, а посмотришь вперед - так же далека.

- Вот установим расчетное устройство… - Ласкар встретил недоверчивый взгляд Карела и замолчал.

- И тогда мы начнем свой опыт на людях,-сказала Полина, проявив больше смелости, чем мужчины.

- Не загадывай, - откликнулся Карел.

- К тому идем, - отпарировала она. - Для чего же мы работаем?

Памела смотрела на нее во все глаза. Неужели все это произойдет так скоро?

- Лишь бы ты был здоров, сказал Карел и, нагнувшись, похлопал брата по плечу.

Ласкар сосредоточенно помешивал ложечкой свой чай. Полина нахмурилась. Стало слышно, как трудно дышит Ласкар.

- Ладно, друзья, - произнес Карел. - Сказано, так сказано. Все готово для серьезных опытов, это факт.

Когда гости собрались уходить, Карел сказал брату:

- Ты все-таки остерегайся Хеллера.

Он вспомнил, что Ласкару предстоит с ним встретиться.

- Знаю, что он охотится… Так, Памела?

Она не ответила, сделала вид, что не услышала.

- А тетрадь с расчетами спрячь все-таки подальше. Или мне ее взять с собой?

Ласкар заметил, как вздрогнула Памела. Она поняла, что Карел остерегается не столько Хеллера, сколько ее, сотрудницу Хеллера. Видимо, состояние Памелы не укрылось и от Карела.

- Впрочем, - сказал он, -и здесь тетрадь в безопасности. Завтра мы заглянем к тебе, я принесу фотографии кроликов. Очень интересные снимки, сам убедишься.

Когда он и Полина вышли из кабинета, Памела склонилась, закрыла лицо руками и заплакала.

- Ты что, милая? - спросил Ласкар. Он скинул одеяло, хотел встать.

- Нет, нет, лежи. - Она быстро поднялась. - Все уже прошло. Не обращай внимания, это так, минутная слабость. Лежи. Через семь минут сделаем инъекцию, уже время.

Он так и не понял, почему она заплакала.

На улице Карел снова почувствовал приступ недоверия. Что там ни говори, Памеле нельзя доверять. Сказал жене:

- Знаешь, Ласкар все-таки очень легкомыслен. Вот уж чего я не ожидал от своего сдержанного брата. Вести такой разговор при ней! Зачем? Или он хочет показать ей свое полное доверие? Или просто не понимает? Мне кажется, неизбежны осложнения. Не утерпит, скажет кому-нибудь из своих знакомых. Тому же Хеллеру. Мы ведь не знаем их отношений.

- Памела его ненавидит. Разве ты не почувствовал?

- Слова, слова… А на деле может быть другое. Чертовски неприятное положение - знать, что твоей тайной владеют люди, которым ты не доверяешь. На бочке с порохом. Как понимать ее слова по поводу встречи Ласкара и Хеллера? Еще какое-нибудь предложение сделает? Бескорыстно предложит свои миллионы?

- Он боится нас, - сказала Полина.

- А мы - его. Занятная ситуация. Памела… А вдруг это тоже происки Хеллера? Такой топкий ход… Ты понимаешь, как Хеллер может спекульнуть на открытии? У него же прекрасная лаборатория в Урдоне. Использует готовое и повторит. Впрочем, это не так легко, но все-таки…

Он с облегчением вспомнил, что, составляя техническую схему для Ласкара, опустил одно очень важное обстоятельство, без которого при всем желании опыт не получится. Вспомнил - и сразу повеселел. Предусмотрительность .к месту!

- Ты хотел сказать что-то, - напомнила Полина.

- Хеллер не глупый малый, - вот что я хотел сказать. Если он охотится за нашими секретами, значит, они ему нужны. Если предлагает деньги и раскрывает свои объятия, значит, он кое-что пронюхал и это кое-что беспокоит его, может толкнуть на любую пакость, лишь бы получить возможность использовать секреты в своей лаборатории, для своих целей.

- Каких целей?

- Он попытается повторить опыт у себя, чтобы раньше нас объявить о возможности долголетия.

- Не удастся. Вспомни, сколько мы положили труда и времени…

- Начав работу с конца, от последних наших выводов, он может опередить нас. Для Хеллера - это все. Если он теперь миллионер, то станет мультимиллионером, наконец, укрепит свое не очень устойчивое положение в науке. Да мало ли что! Любое открытие его устроит. Иначе, для чего бы ему предлагать сотрудничество? Хеллер как бизнесмен - на высоте. А Хеллер как ученый - неудачник. А неудачник в науке всегда опасен для самой науки. Если же он еще и честолюбив….

- Это заметно.

- Ну, вот. Ласкар просто не представляет всей серьезности положения.

- Может быть, ты поговоришь с ним еще? Выскажешь свои взгляды?

- Придется.

- Тогда зачем откладывать. Вернемся и сейчас же…

Карел остановился как вкопанный. Он нерешительно потоптался на месте и не нашелся, что сказать.

- Тем более, что у Ласкара схема и расчеты.

Карел подумал и, взяв жену под руку, пошел дальше.

- Нельзя, - сказал он. - Слишком наглядное недоверие. Подобный шаг может толкнуть Памелу на что угодно. До утра, надеюсь, ничего не произойдет. А утром я схожу, поговорю с Ласкаром.

Остальной путь они шли молча.

Как только рассвело и мокрый туман начал оседать на крыши, листья и камни города, Карел Долли быстрым шагом направился к дому брата. Тетрадь с расчетами и схема всю ночь не давали ему покоя. Еще не хватает, чтобы секреты попали в чужие руки.

В тот же час из гостиницы вышел Ганс Хеллер.

Он плохо спал в эту ночь, ворочался, лежал с открытыми глазами, строил один за другим планы военных действий и никак не мог выбрать самый лучший. Сумасбродное поведение Памелы перепутало все карты. Как хорошо было сначала и как скверно обернулось к концу!

Утром он решил: придется выполнить угрозу. Ничего, кроме явного шантажа, помочь уже не могло. Он явится к Ласкару и, если она не сдастся, расскажет своему другу о письме, принесет извинения и посоветует ему избавиться от женщины, которая ничем не отличается от заурядного шпиона. После этого и ему самому придется покинуть пределы Силурии, собственно говоря, ни с чем. Скверно. Но Хеллер все же рассчитывал на удачу в последний момент: Памела не выдержит, она сделает все, что ему надо.

Итак, неприятный визит к Ласкару Долли.

Посмотрев на себя в зеркало, Хеллер стал бриться. Всего десять минут.

Карел Долли опередил Хеллера. Он пришел раньше. Памела еще не выходила из своей комнаты. Карел прошел в кабинет. Брат уже сидел за письменным столом. Тетрадь лежала перед ним.

- Что так рано? - спросил Ласкар.

- Боялся за тетрадь.

- Боялся?

- Да, Хеллер…

- Ты с ума сошел!

- Надо быть осторожным, Ласкар. Я не хочу оскорблять тебя, но я боюсь Памелы.

- Хеллер и Памела… Что может быть у них?

- Он недаром увивается возле нас.

- Карел, тебе что-нибудь известно? - лицо Ласкара посерело.

- Не больше, чем тебе.

- Тогда в чем же дело?

- Осторожность никогда не помешает.

- Ты хочешь взять схему?

- Да. Займемся ею в лаборатории. Когда поправишься.

Ласкар подумал и молча протянул папку с бумагами.

Памела услышала за стенкой разговор, позвонила прислуге.

- Кто у мужа? - спросила она.

- Карел Долли.

Она стала поспешно одеваться.

В это время раздался еще звонок. Открывать дверь вышла сама Памела.

Перед нею стоял Ганс Хеллер.

Он вежливо приподнял шляпу.

- С добрым утром, сударыня.

- Вы?!

- Как видите.

- Что вам угодно?

- У меня разговор с Ласкаром Долли.

Она побледнела, но не отходила от двери, загораживая вход.

- Он болен. Он не примет вас.

- Но у меня очень важный разговор, сударыня. Дело касается вас.

Если бы взгляд мог жечь, от Хеллера в тот же миг осталась бы горстка пепла. И все же Памела не выдержала. Преодолевая слабость, она закрыла глаза. Ударить его? Но что будет дальше? Пустить? Боже мой, это невозможно! Уж лучше она… Только бы не беспокоить Ласкара, не волновать! Он не выдержит, она знает это.

Хеллер стоял, нагло улыбаясь.

- Уходите… Идите к себе, Хеллер. Я приду к вам. И все принесу.

Он с облегчением вздохнул, приподнял шляпу и стал спускаться вниз. Памела стояла в дверях, крепко ухватившись за ручки. Она испытывала такую слабость, что боялась упасть. Глаза ее были закрыты.

Что делать?

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

РЯДОМ С ФАНТАСТИКОЙ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Фотографии кроликов. Антон Сарджн берется за дело. Опасения и маневр Карела

На этот раз Ласкару Долли не повезло. Он продолжал прихварывать, не выходил из дома, больше лежал. Болезнь есть болезнь, ничего не поделаешь.

По утрам он чувствовал себя прекрасно. Сердце билось ровно и сильно, никаких болей. Ласкар вставал, потягивался.

вслушивался в глухое биение сердца. Все в порядке, а что касается небольшой слабости… Ну, это он просто залежался. Со всеми бывает.

Обманувшись, он садился к столу и начинал работать. Проходил час, другой, притаившаяся болезнь потихоньку начинала сжимать сердце. Ласкар бледнел и, виновато улыбаясь, пробирался к постели. Все. Никакой работы. Покой и лекарства. Дела и заботы снова отодвигались, он закрывал глаза и лежал, лежал, стараясь ни о чем не думать.

Стараться, конечно, можно. Например, если считать до тысячи и обратно. Но вот ни о чем не думать просто невозможно.

Чаще всего он думал о своей неладной судьбе и непременно связывал ее с судьбой открытия, сделанного в лаборатории брата.

Теперь уже можно было говорить об открытии: в этот последний месяц Карел и Полина поставили все точки над «и». Проблема решена. Дело за ее практическим выполнением, а если говорить точнее - за ним самим, за его электронным устройством.

Постельный режим никак не устраивал Ласкара. Впрочем, найдется ли хоть один человек, который добровольно согласится на такую вот домашнюю изоляцию? Все планы у него полетели к дьяволу. Уж на что Карел выдержанный человек, но и он едва скрывал досаду. Ведь они уже давно должны были начать сборку кибернетического устройства. Но как ее начнешь, когда главному конструктору и теоретику Ласкару Долли с трудом удается посидеть за письменным столом час-другой в день. Конечно, кое-что делается и за этот час-другой, но поначалу будто бы простой эксперимент разросся и стал настолько значительным, что потребовал новых длительных усилий. Работа урывками никого не устраивала. Вот если бы встать, поехать в лабораторию и с головой уйти в разрешение сложнейших задач! О своем институте он уже и не думал. Только бы помочь брату!..

Рано или поздно он все же встанет. А пока надо довольствоваться тем, что имеешь. Урезанная логика.

В передней раздался звонок. Ласкар оживился.

Это, конечно, Карел. Он обещал сегодня быть. Так и есть, его голос.

С завидной бодростью, розовощекий, улыбчивый, Карел вошел в комнату, пропахшую лекарствами и старыми книгами.

- О, ты выглядишь героем, Ласкар! - выкрикнул он прямо с порога. - Смотри-ка, и не стыдно тебе с такой свежей физиономией продавливать подушки! Куда только смотрит Памела? Тебя можно посылать колоть дрова…

Ласкар прекрасно понимал притворство брата, но ему было приятно слышать такие слова. Может, и впрямь дело идет на поправку. Однако здравый смысл тут же брал свое, Ласкар хмурился и смущенно покашливал.

- Будет, будет тебе. Я-то знаю. Садись, говори, что там у вас.

Карел начал рыться в своей разбухшей папке.

- Купель испытывали снова. Это уже в девятый раз. Все отлично. Мы закончили еще один опыт на кроликах. Помнишь, я тебе обещал? На, смотри. Ты поймешь без пояснений.

Он протянул пачку фотографий.

- Пожалуйста, по порядку. Дата на оборотной стороне.

Глаза Ласкара загорелись любопытством.

- Эдит? - спросил он, посмотрев на первую карточку.

- Она. Накануне эксперимента.

- А это когда? И кто?

- Тоже она. Ты ведь давно не видел се. Я нарочно не показывал. Эдит спустя три месяца после эксперимента.

- Черт возьми, Карел!

- Смотри дальше, - сказал Карел.

- Ну, а здесь тоже Эдит?

- Да.

Он отложил фотографии, закрыл глаза. Снова открыл их, сказал:

- Знаешь, трудно поверить. Молодой крольчонок. За восемь месяцев…

- Вот какая разительная перемена. К сожалению, подобное чудо нас уже не устраивает.

Ласкар не понял. Тогда Карел объяснил подробнее:

- Все дело в темпе жизни. Мы чего-то не доглядели, и жизнь в обратную сторону пошла быстрее, чем хотелось. Крольчиха Эдит за восемь месяцев успела проскочить около трех лет жизни в переводе на нормальную.

Ласкар смотрел на брата во все глаза. До сих пор он об этом не слышал.

- Значит, не только направление, но и темп жизни тоже в руках экспериментатора?

- Это так.

- Ты уверен?

- Почти. - Карел помолчал. - Почти. По скоро появится и полная уверенность.

Ласкар снова зашелестел фотографиями. Вот он, номер девятый. Взлохмаченный старец со слезящимися глазами и унылой мордочкой. Индивидуум па пороге смерти. Сколько ему оставалось жить? Полгода, год? А рядом другое фото. На нем гладкошерстный молодой кролик с живыми блестящими глазками; под его свежей шерстью угадывались тугие напряженные мышцы. Сбоку рукой Полины написано: «Номер девять. Через шесть месяцев после эксперимента».

- Мы его вытащили, можно сказать, с того света, - пояснил Карел, перехватив вопрошающий взгляд Ласкара. - Помнишь, когда случилась ночная тревога? У него уже наметился пикнозис ядер в клетках. А сейчас, как видишь, жив и здоров.

- А этот? - Ласкар взял из пачки новую фотографию.

- Одиннадцатый номер. Наш мучитель. Тогда, па пороге смерти, он прошел дальше своих собратьев, у него па какое-то время уже было парализовано деление клеток. А когда мы его вытащили, он начал жить в обратном направлении со скоростью примерно один к пяти.

На карточке был изображен кролик с глупой мордочкой малыша. Кажется, он только недавно вошел в жизнь. Тело крольчонка покрывал нежный красивый пух. Ласкар перевел взгляд на соседнее фото. Тот же одиннадцатый… Этот старый сморщенный экземпляр!

- Трудно поверить, - шепотом произнес он, сравнивая оба фото.

- Мне самому трудно, - сказал Карел. - И тем не менее…

- Куда приведет животных новая скоростная жизнь?

- Пока не знаю. Вероятно, все же к смерти. Нельзя без конца жить, это очевидно. Маятник качается в обе стороны. Но он остановится.

- Вероятно, много зависит от темпа жизни.

- Это так. Придется поработать. Именно здесь я вижу новую загадку. Она возникла перед нами совсем неожиданно, осложнив всю проблему.

Ласкар положил фотографии и устало лег на подушки. Слишком сильное впечатление. Будь рядом с ним не Карел, а кто-нибудь другой, он никогда бы не поверил. Уж очень все фантастично, неправдоподобно. Но он знал работу от начала до конца, он следил за перипетиями необычного эксперимента несколько лет. Более того, именно он, Ласкар Долли, предложил брату после московского опыта с Зорькой начать работу на ослабленных, подведенных к порогу смерти животных. И вот результат.

Карел и Полина проделали невероятно сложный и трудный эксперимент. Они разработали удивительную схему воздействия на организм, опробовали ее над сотнями животных, прошли через неудачи и срывы и в конце концов подобрались вплотную к главной загадке жизни. Живые кролики свидетельствовали о проникновении в глубь тайны. Исследователи перешагнули через неведомый порог н вошли в дверь, куда до сих пор не мог проникнуть Разум человека. Теперь мысль экспериментатора осветила самый загадочный уголок жизни. Заманчиво й страшно.

Карел собрал и спрятал фотографии. Он встал и, заложив руки за спину, принялся ходить по кабинету. Ласкар лежал в постели серьезный и сосредоточенный.

- Я сделал заказ на партию обезьян, - сказал Карел.

- А не рано?

- Пора. Не могу топтаться на месте.

- Я виноват в промедлении, - печально сказал физик.

Карел не ответил. Если бы у них действовала электронная машина! Последнюю загадку - темп второй жизни, так же как и преодоление рискованного порога между жизнью и смертью, невозможно решить без такой машины. Мозг человека не в силах подметить и зафиксировать мгновенные изменения в организме подопытного животного. А без этого нечего и думать перенести блестящий результат, который достигнут с кроликами, па человеческий организм. Слишком огромный риск!

Вероятно, об этом же думал и Ласкар, молчаливо переживавший свою беспомощность. Как побороть болезнь и преодолеть проклятую слабость, откуда найти силы, чтобы встать, поехать в лабораторию, с головой уйти в работу? Ведь наступает последний раунд. Если они соберут задуманный и теоретически уже решенный электронный вычислитель, впрягут его в работу, тогда… Что тогда, Ласкар не хотел и думать. Но с этим «тогда» он связывал очень много - и судьбу биологической науки, и свою собственную судьбу.

- Пожалуйста, позови сегодня ко мне Антона Сарджи, - попросил Ласкар.

Карел резко остановился.

- Этого я не сделаю.

- Тогда мне придется самому поехать к нему.

Карел подошел и присел на кровать.

- Слушай, ты и так обессилен, зачем еще одно напряжение? Посмотри на себя.

- Когда ты появился, то говорил что-то другое насчет моего вида.

- Прости меня, но я не хочу, чтобы из-за моей бестактности…

- Речь идет о более серьезном, - об открытии необыкновенной важности, о повороте в биологии, а не о нас с тобой.

- Я боюсь за тебя.

- Буду осторожен. Я сделаю самые необходимые указания, и Сарджи примется за сборку. Право же, это не так трудно. Зато мы выиграем время. И когда я подымусь окончательно, половина дела будет уже сделанной.

Карел кусал губы. Он не смотрел на Ласкара.

- Ну?

- Хорошо, я приглашу Сарджи. Если только не будет возражать Памела.

- Я сам поговорю с ней.

Карел положил свою руку на исхудавшую руку брата.

- А когда ты поговоришь с ней о главном?

Задавая этот вопрос, Карел выполнял просьбу

жены. Полина уже несколько раз напоминала ему… Она все время удивлялась, почему Ласкар и Памела не женятся? Ведь уже не было никаких препятствий к этому. Хеллер уехал, даже не попрощавшись, Памела получила от него уведомление о расчете, она осталась в Силурии рядом с любимым человеком. И тем не менее…

- Я говорил не раз.

- Что она?

- Странно, но Памела уходит от прямого ответа. Словно боится. Не знаю, что думать. Она очень изменилась, замкнулась, похудела. Часто отлучается, нервничает. А я не нахожу в себе воли, чтобы потребовать объяснения. Вот так и тянется.

- Она дома?

- Нет, ушла.

- Может быть, попросить Полину?

- Это лишнее.

- Как знаешь.

Памела Гривс сдержала слово, которое дала своему шефу. Уже через два дня после того, как младший Долли вернул Ласкару техническую схему, без которой физик не мог работать, она улучила момент, вытащила документ из стола и в течение нескольких часов переписала его. Положить папку на место было делом совсем уж легким.

Через некоторое время бумаги оказались у Хеллера.

О, как он обрадовался! Как благодарил Памелу! Еще раз поклялся, что не потребует от нее ничего больше, заверил в своей вечной дружбе и даже сказал, что теперь они в расчете: услуга за услугу.

Вскоре он уехал. А Памела мучилась: преступление, совершенное перед близкими ей людьми, не давало покоя. Состояние Памелы можно было определить одним словом: растерянность. Она не знала, как ей дальше жить.

Когда обрадованный Хеллер исчез, она сочла, что победила. Счастье ее осталось при ней. Здоровье Ласкара не пострадало. Не это ли главное, если говорить о жизни? Ведь техническая схема - всего лишь схема. Вряд ли Хеллер сумеет что-либо сделать, он не обладает даром гениальности, как Карел Долли. Задача эта превышает его возможности. Но она не додумала мысль до конца, и это была ее вторая ошибка.

Хеллер действительно скоро понял, что заполучил далеко не все для развития успеха. Конечно, и схемы достаточно, чтобы понять, насколько велики перспективы опыта, который проводит Карел Долли. Кое-что он мог сделать сразу - и не замедлил сделать, поставив у себя в лаборатории сложные эксперименты. Но Хеллеру не было дальше хода, а он хотел, непременно хотел идти по этому пути дальше - так далеко, чтобы оставить позади конкурентов. Для этого нужны были новые сведения. А получить их можно было только через Памелу Гривс.

Сказав «а», она должна была сказать и «б». Болото всегда засасывает. Очень скоро Памела узнала об этом не из теории, а на собственном опыте.

Пришло одно письмо, второе. Их приносили какие-то незнакомые люди. Хеллер сперва просил, а потом стал требовать от Памелы новых сведений, он хотел уточнить детали и уже без всяких уверток предлагал ей вытягивать данные, «нужные для проверки эксперимента», - как писал он в одном из писем.

Памела не ответила на письма. Тогда он пригрозил выслать на имя Ласкара копию украденной схемы. В бешенстве Памела отправила ему письмо с довольно длинным набором таких выражений, которые в литературе в общем-то встречаются очень редко. Хеллер проглотил их и снова вежливо, но твердо попросил «столь необходимые ему сведения».

Затем он начал действовать через своего приятеля пастора в городе Санта-Рок. Святой отец пригласил Памелу к себе.

- Я не хочу неволить вас, дочь моя, - сказал он со скрытой угрозой, - но позвольте мне на правах духовника сказать, что слишком уж часто допускаете вы поступки, порочащие христианина. Нет, нет, выслушайте меня, а уж потом будете возражать. Вы живете с человеком, чья мораль очень далека от христианской веры. Это уже большой грех. Ваше двусмысленное положение стало известным в городе. Не нора ли задуматься над этим?

- Что мне делать, отец? - спросила Памела.

- Может быть, вам лучше уехать. Порвать греховные связи и вернуться на прежнее место в Браварию.

- К кому я поеду? У меня никого там нет. Я лишилась работы…

- Могу заверить, что Ганс Хеллер примет вас с раскрытыми объятиями. Вы нужны ему. Особенно теперь, когда Хеллер налаживает очень серьезные исследования.

- Он ничего не говорил мне… - сказала Памела в полной растерянности.

- Зато беседовал со мной. Вернитесь, сбросьте с себя всю грязь ваших отношений с Долли, порвите любовные связи. И если вы приедете к Хеллеру не с пустыми руками, он сделает для вас все, что в его силах.

«Не с пустыми руками!» Разговор с пастором принес Памеле новые страдания. Она поняла, что духовник, как и Хеллер, требует совершить еще одну подлость и оправдывает ее по-своему.

Памела пыталась отмалчиваться, но скоро она получила еще одно письмо. Хеллер, уже не стесняясь, писал:

«Я жду вас к себе в самое ближайшее время. Все мы будем рады вашему приезду. Надеюсь, вы захватите с собой тщательно переписанные расчеты. Сделать это вам нетрудно. В первую очередь нам надо иметь данные об электронном вычислителе, который конструирует, если я не ошибаюсь, Ласкар Долли. Все материалы у него, то есть у вас под рукой. В случае отказа или задержки, я вынужден буду приехать за расчетами сам. Признаюсь, мне очень не хочется делать вам неприятность, но вы толкаете меня на это».

Никогда еще жизнь Памелы не была такой мучительной.

По утрам она молча перекладывала на столе у Ласкара книги, тетради, записи и никак не могла отделаться от неприятных, страшных мыслей. Бумаги, бумаги, бесконечные бумаги, исписанные формулами и цифрами… Наверное, те самые, что нужны Хеллеру. Без них он не сможет ничего сделать. А с ними? Да, конечно, он наладит работу. И она, Памела Гривс, против своей воли помогает подлецу, предает близких людей, которые приняли ее в свой круг, предает свою любовь. Как это ужасно! Но что делать, если попалась, как муха в паутину…

Ласкар лежал молча, не сводил печально изумленных глаз с Памелы. Ее замкнутость стала уже постоянной. Новое качество, вдруг завладевшее молодой женщиной. Сколько раз он пытался вызвать ее на откровенный разговор! Все напрасно.

Не удержавшись от соблазна, Памела попробовала прочитать листки. Ласкар видел это, ее любопытство было необъяснимым. Наконец он спросил:

- Что там, Памела?

Голос у него был мягкий, добрый.

- Попались па глаза твои записи. Это что за формулы?

- Ты не поймешь. Детали опыта.

Она вдруг повернулась и с каким-то отчаянием тряхнула головой.

- Я не пойму! А может быть, вы с Карелом не хотите, чтобы я поняла? Боитесь меня? Это отвратительно,

Ласкар! Неужели ты не понимаешь, какое оскорбительное чувство - недоверие!

- Что ты, Памела! Кто это не доверяет тебе? Ты все знаешь…

- Я ничего не знаю. Но я хочу, чтобы вы работали быстрей. Слишком уж медленно вы обдумываете свои гипотезы, настолько медленно, что невольно думаешь о дубле: какой-нибудь ловкач перехватит идею…

- Какой-нибудь? Кого ты имеешь в виду?

Она устало отмахнулась.

- Я никого не имею в виду. Я высказала свое мнение - и только.

Этот мимолетно вспыхнувший разговор имел свои последствия. Ласкар впервые почувствовал что-то вроде подозрения. Почему она торопит их? Уж не знает ли Памела что-нибудь о Хеллере? Может быть, он опередил братьев Долли? Но даже в этом Ласкар не видел ничего плохого - пусть окажется впереди Хеллер. Все равно выиграет наука, человечество. Впрочем, как и с каких позиций смотреть? Ведь Хеллер может использовать преимущество и в личных целях. Откуда, собственно, эти мысли о преимуществе? Сам Хеллер ничего не сделает, это он точно знает. Но если ему помогут…

Помогут… Помогут… Есть только один человек - Памела. Но как совместить ее любовь с самым низким предательством - вот этого Ласкар понять не мог хотя бы потому, что сам был глубоко порядочным человеком.

Памела вышла. А Ласкар подумал, что осторожность все-таки не помешает. Может быть, Карел и прав, не доверяя ей. Как скверно! А самое главное - это собственная медлительность. Болезнь, будь она проклята!

Он начал одеваться. К черту постельный режим! Сердце? Если оно не дает ему покоя и в кровати, то какой смысл?.. Все его упрекают - и Карел, и Памела. Они правы. Сейчас только за ним дело. Только за ним!

В соседней комнате послышался густой голос Сарджи. Ну вот, очень кстати.

Сарджи вошел без стука и удивленно остановился у двери.

- Сударь, рад видеть вас за рабочим столом, - прогудел он. - А мне сказали, что вы лежите. Значит, дело на поправку? Очень приятно. Очень рад за вас.

Ласкар пожал протянутую руку.

- У меня серьезное дело для вас, Сарджи.

- Я весь внимание, сударь.

Вошла Памела, с упреком поглядела на Ласкара и села в уголке кабинета. Она не участвовала в разговоре, но этот человек интересовал ее, и Памела стала разглядывать гостя.

Природа имела достаточно времени для того, чтобы отшлифовать мастера и, надо сказать, потрудилась над ним на совесть. Годы сделали с Антоном Сарджи примерно то же, что делают хозяйки с дичью, купленной к обеду: выщипали и соскоблили его старческую голову так, что на ней не осталось решительно ничего, даже пуха. Полированный череп Сарджи, казалось, мог звенеть от легкого прикосновения, а блестел он, словно начищенная каска воина. Время пощадило только одну деталь на лице - это брови. Они были целехоньки и выглядели достаточно свежо, напоминая скорее молодецкие усы. Хозяин их холил и даже красил. На выбритом лице Сарджи черные брови выглядели так же странно, как борода у женщины. Сарджи прекрасно научился командовать своими бровями. Они у него двигались как живые - вверх, вниз, становились под углом друг к другу, и в зависимости от их положения менялось выражение его лица. Брови являлись самой заметной деталью в облике старика.

Лицо Сарджи было несколько вытянуто вперед, оно удивляло своей худобой и поражало какой-то неистребимой энергией. Резец времени выцарапал из-под кожи все мясо до последней унции. Сухой пергамент плотно оклеил кости, вдавился на висках, углубил по сторонам тонкого рта синеватые впадины, заострил нос, который еще больше устремился вперед, придавая лицу человека удивительное сходство с птичьей головой. Во всем этом, если угодно, не было ничего удивительного: Антону Сарджи шел семьдесят восьмой год. Столь почтительный возраст неизбежно накладывает свою страшную печать на человека, и надо только удивляться, как в этом высоком, усохшем до карикатурности костлявом теле все еще сохранялась удивительная энергия и цепкий ум, позволяющие ему до сих пор работать над самыми сложными механизмами.

Глаза мастера по электронным установкам оставались зоркими, быстрыми, они почти скрывались под набрякшими веками, и только вглядевшись, можно было различить их цвет, напоминающий южное небо в жару, когда, опаленное зноем, оно утрачивает свою голубизну и выцветает почти до белизны.

Памела рассматривала старика с каким-то болезненным интересом, скорее как врач. Она удивилась, заметив в этом бренном теле так много энергии, но все еще не могла понять, что полезное способен сделать для Ласкара этот старец.

Ласкар начал разговор издалека, он вспомнил что-то такое о статье Понтекорво в новейшем физическом журнале и никак не мог заставить себя начать говорить о деле, ради которого явился мастер. Сарджи спокойно слушал его и ждал. Брови у него шевелились, глаза пытливо смотрели на собеседника. Карел предупреждал его, что нужно быть осторожным.

Выждав несколько минут, Сарджи сказал:

- Мы с вами преступники, сударь. Сидим в душной комнате, а за стенами дома бушует весна. Кислород буквально заливает весь город, но до пас - увы!- не доходит. Давайте-ка оставим на несколько минут наш деловой разговор, выйдем в сад, прихватим в свои легкие по парочке галлонов озона, а потом вернемся и начнем работать с новыми силами.

Ласкар посмотрел на Памелу. Она кивнула.

- Ты бледен. Раз уж встал, пройдись до беседки, посидите там.

- Вы умная женщина, - сказал Сарджи и приподнял концы бровей, изобразив на лице благородное восхищение.

Особняк старшего Долли с небольшим садиком позади заметно выделялся среди окружающих домов. Он стоял на краю террасы. У границы сада местность обрывалась круто вниз. Отсюда открывался прекрасный вид на море и горы.

Море лежало во всю ширину горизонта и радостно сияло, впитывая в свою бездонную голубизну солнечный свет. На него нельзя было долго смотреть - так ярко и нестерпимо светилось оно. Желтая полоска пляжа окаймляла полукружье бухты, зеленые берега с кружевными плоскими пиниями на утесах брали его в рамку, и вся картина казалась удивительно цветистой, будто была нарисована художником, постигшим тайну неповторимых по колориту красок.

По другую сторону, за зелеными, красными, белыми крышами городских кварталов, за круглыми мавританскими башенками особняков и островерхой готикой храмов очень близко и круто подымались горы. Солнце щедро заливало буковые и дубовые леса, по склонам гор лучи изумрудно светились на ярких полянках, покрытых молодой травой, скользили выше, туда, где в мрачных камнях и в крутобоких ущельях еще лежал грязно-серый снег, последний приют убежавшей зимы. Горы млели под солнцем, на их склонах дрожал синий теплый воздух.

Сквозь жаркое дыхание теплых берегов изредка прорывался влажный аромат моря. Свежая зелень близких кипарисов шелестела, где-то цвел миндаль, и его горьковатый запах щекотал ноздри.

Ласкар дышал глубоко и сильно. Щеки его зарумянились.

Солнце заигрывало даже с голым черепом Сарджи. Старик блаженно потирал сухими холодноватыми пальцами теплый затылок, жмурился и покряхтывал от удовольствия.

Они сели на скамью лицом к морю.

- Итак… - начал Сарджи.

- Нужно собрать сложную машину.

- Я готов.

- Вот начальная схема устройства. Она вам знакома.

Сарджи кивнул:

- Мы собирали примерно такую для главного щита фазотрона. Кажется, это было года три назад.

- Но здесь имеется и нечто новое. Искусственное сердце и легкие.

Сарджи долго разглядывал чертежи. Сказал:

- Без вашей помощи у меня не получится. Очень сложно.

- Начните пока с отдельных узлов. Монтировать окончательно будем вместе. Я очень тороплюсь, Сарджи. Мой брат не может дальше продолжать работу. Тупик.

- Машина для его опытов?

- Вам говорили?

- Карел рассказывал о проблеме вообще. - Сарджи изломал брови, лицо у него сразу приобрело игривое выражение, губы раздвинулись, и он улыбнулся. - Вот если удастся! Еще поживем на этом свете, а? Смотрите, сударь, как хороша наша земля, да еще весной! Чудо… Кому же хочется раньше времени покидать ее?

- Вы поняли меня? - переспросил Ласкар, слишком озабоченный предстоящей работой, чтобы разделять его радости. - Узлы номер два, тридцать три, сто восемь. Их можно начинать немедленно.

- Соберу без задержки, сударь. Когда вас ждать?

- Пока не знаю. Если вам будет непонятна та или иная схема, приходите ко мне, будем решать вместе. Я всегда…

Он осекся. По дорожке шла Памела. Сарджи вздохнул.

- Я принесла тебе накидку, - сказала Памела.- Господин Сарджи одет тепло, а ты… Ветер с моря. Надень, пожалуйста. Вот так.

Она заботливо укутала Долли и, отойдя в сторону, загляделась на далекое море.

Сарджи покачал головой.

- Вам повезло, Ласкар.

- Я тоже так думаю, Сарджи. Идемте. Иначе Памела уведет нас силой. Злоупотреблять кислородом тоже не следует.

Когда они все трое поднялись в дом п Сарджи откланялся, Памела спросила:

- Он согласился?

- Конечно. Завтра я передам ему все материалы.

А она подумала: что ей делать, когда явится Хеллер?..

Позже пришел Карел. Он долго сидел у брата. Памела не знала, о чем они говорили. Но когда биолог ушел, на столе все так же лежала коричневая папка с расчетами.

Ласкар Долли не заметил того, что сделал Карел. Биолог положил в свой портфель листки с расчетами из коричневой папки, а в нее вложил другие - очень похожие, но далеко не те. Необходимая предосторожность - и только. Карел сам передаст Антону Сарджи материал, столь нужный для сборки. А любопытным достаточно и других, фальшивых.

Карел и не подозревал, сколько событий в дальнейшем вызовет этот чисто детективный ход.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Рассказ о подлости, последствия которой принесут много осложнений для героев романа

Человеческий организм удивительно сложен.

Помимо известных органов, довольно хорошо изученных анатомами, физиологами и практическими деятелями медицины, полагающими, что они проникли в самую суть вещей, поскольку знают роль каждого органа и его функцию, - помимо всего этого, в живых организмах есть нечто такое, что до сих пор ускользает от всевидящего ока науки, и оно, это нечто, может совершенно неожиданно нарушить закономерный ход жизни и поставить в тупик самый светлый медицинский ум.

История врачевания полна подобными неожиданностями.

Относительно здоровый человек вдруг в одно мгновение может проститься с жизнью, и только патологоанатом обнаружит у него серьезное поражение, обычно задолго дающее о себе знать всяческими симптомами. Или наоборот, приговоренный к смерти, обреченный человек начинает, смущая врачей, поправляться и выходит из клиники, чтобы жить, на удивление всем, еще многие-многие годы. Между этими крайними полюсами лежит множество самых удивительных сюрпризов. Какое-нибудь потрясение, незаметное для окружающих, перечеркивает ожидаемый ход событий и заставляет потом говорить о чуде; даже средства вовсе противопоказанные иногда совершают с человеческим организмом казусы, результатом которых оказывается полное обновление.

Медики, обладающие аналитическим умом, заводят при этом речь о волевом импульсе, нервной системе, психофизиологии и о скрытых резервах организма. Помимо всего прочего, такие из ряда вон выходящие факты только подчеркивают скромность наших теперешних познаний в области живого.

Ласкар Долли поправился. Он поднялся с постели вопреки прогнозу таких знающих его врачей, как Полина Долли и Памела Гривс, которые в один голос говорили Карелу, что Ласкар очень и очень плох, что сердце и сосуды у него поражены и трудно рассчитывать на какое-либо серьезное улучшение. Тем более в этом возрасте…

Каким-то нечеловеческим усилием воли он связал в крепкий узел свои расшатанные нервы, словно бы поставил их по стойке «смирно», и организм его, расслабленный и подавленный болезнью, нашел в себе новые силы. Все сразу прошло бесследно - и боли, и слабость, и чувство обреченности, которое, хочешь не хочешь, а пригибает больного к земле.

После того, как Ласкар встал и беседовал в саду с Антоном Сарджи, он больше не ложился в постель. Напряженная работа в течение двух часов, потом разговор с Карелом тоже не помешали ему. Он еще раз, уже с Памелой, выходил в сад и долго сидел на свежем воздухе, чувствуя себя окрепшим и сильным.

А еще через день, уверовав в свои силы, Ласкар отправился в институт. Решительность, написанная на его лице, просто удивляла Памелу. Она сочла за лучшее не нарушать хода событий, только позвонила Полине и попросила ее последить за Ласкаром на работе.

Появление Ласкара Долли в мастерских института вызвало нескрываемую радость мастера и его помощников. Без своего шефа Антон Сарджи чувствовал себя не совсем уверенно. Теперь они могли взяться за сложное дело с полной уверенностью в успехе.

Маленький коллектив ученых и техников, подобранных для работы над электронной машиной, с веселым оживлением продолжал свою деятельность. Ласкар Долли ходил по мастерской, заложив руки за спину, давал точные указания, иногда сам становился на сборку или уходил в свой остекленный со всех сторон кабинет, где и проводил несколько минут в раздумье над решением тех или иных задач. Просветленное и очень довольное лицо шефа являлось лучшим документом о состоянии его здоровья. Он перестал хмуриться, на щеках у него иногда появлялся румянец. В эти дни он забыл вкус нитроглицерина.

Увидев его в институте деятельным и веселым, Карел восторженно поднял вверх руки: теперь дело пойдет!

- Сколько времени займет сборка? - спросил он, подавляя в то же время вполне понятное желание справиться о здоровье брата.

- Месяц. От силы сорок дней,-ответил Ласкар.- Так мы договорились. Если, конечно, я не подведу своих друзей.

Старый Антон Сарджи устало выпрямился. Прогудело его философическое изречение:

- Все зреет во времени, одно проистекает из другого. Прошлое забыто Ласкаром Долли. А от настоящего ниточка тянется в будущее. Мы уже там, сударь, в будущем…

Карел с нескрываемым интересом посмотрел на философа. Какой смысл вложил в эти слова старик с голым черепом?

- Я тебя тоже порадую, - сказал Карел брату.- Три обезьянки прошли через трудный порог довольно успешно. Пожалуй, даже лучше, чем кролики. Полина придумала одно хорошее средство. Ей удалось снять чрезмерную нагрузку с сердца подопытных животных.

Ласкар казался совершенно довольным. Все шло, как и было задумано. Он не задержит развитие опыта, Карел может не сомневаться.

Ближе к вечеру в институт позвонила Памела.

- Ты задерживаешься? - спросила она. - А как самочувствие? Пожалуйста, не уставай. Очень прошу тебя делать перерывы хоть на десять минут ежечасно.

Ласкар довольно бодро сказал:

- Не .напоминай об этом. И не скучай. Все хорошо.

- Когда ты будешь дома? - в голосе Памелы прозвенело странное напряжение. Вероятно, она все-таки нервничала, боялась за него.

Он подумал и ответил:

- Я, пожалуй, поеду ночевать к Карелу. Давно не был у них. Может быть, и ты подъедешь?

Нет, она не могла. Он ехать, конечно, может. Только она просила не утомлять себя. И слушать Полину.

Через минуту она вызвала Ласкара снова. И, запинаясь от волнения, сказала:

- Я отпущу прислугу. Если тебе никто не ответит на звонки, пожалуйста, не волнуйся. Быть может, я выйду погулять.

- Хорошо, хорошо, - растроганно ответил Ласкар. Он еще никак не мог привыкнуть к такой заботе о нем.

Положив трубку, Памела устало опустила руки и расслабленно склонилась на стул. Как трудно лгать! И кому?..

Весь этот разговор был связан с грядущими событиями. Хеллер мог нагрянуть с часу на час. Последнее его письмо было ужасающе дерзким. Он уже не просил, а грозил. Памела знала, что Хеллер способен явиться сюда и рассказать. Почему она сама не может открыться Ласкару? Почему? «Поздно теперь, - глотая слезы, думала она. - Зло непоправимо».

Памела не ошиблась. Хеллер приехал. Он позвонил ей домой и спросил:

- У вас все готово?

Она не ответила. Тогда он сказал:

- Я иду к вам, доктор Гривс.

Поздним вечером братья Долли вышли от Карела и не торопясь двинулись по улице. Дела остались позади. Можно было позволить себе небольшой отдых.

На улицах города цвели каштаны. Крупные белые соцветья, как фонарики, разукрасили кроны деревьев. Ветер набрасывал запах белой акации. Пряные цветы ее свисали из-за решеток ограды. Плоские кроны пиний и острые пики кипарисов не шевелились. Деревья спали. Земля, море, небо - все разнеженно молчало, отходя ко сну. Редкие прохожие шли медленно, беспричинно останавливались и улыбались своим мыслям. Весна…

Карел потихоньку насвистывал песенку. Ласкар шел молча, заложив руки за спину. Он всецело отдался отдыху, - тем немногочисленным минутам жизни, когда ни о чем не думается, а на губах блуждает улыбка.

Они подходили к дому Ласкара. Карел вдруг оборвал пение и спросил:

- Памела не ждет нас?

- Она хотела пойти погулять.

- Может, вернемся?

- Все равно мне надо зайти. Хоть ненадолго. Я забыл книгу, она нужна мне.

В это время дверь открылась и на ступеньках крыльца возникла фигура чужого человека. Под желтым светом фонаря стоял Хеллер.

Карел успел прислониться к забору и увлек за собой Ласкара. Тот еще ничего не заметил. Карел поднес палец к губам: ни звука. Ласкар нахмурился. Роль Пинкертона ему не нравилась.

Хеллер обернулся к дверям. В ту же секунду вышла Памела. У нее в руке был чемоданчик.

Памела прикрыла дверь, свободной рукой поправила шляпку.

- Возьмите, - произнесла она и протянула чемоданчик Хеллеру. - Я сейчас вернусь.

Он проворно принял поклажу и спустился на несколько ступенек вниз. Скоро появилась Памела, заперла двери, несколько секунд постояла в нерешительности.

Потом они быстро пошли по улице.

Ласкар рванулся за ними.

- Тише, - сказал Карел и удержал брата.

- Что происходит? - с плохо скрытым страхом спросил Ласкар и тяжело задышал.

- Она действует смело, - сказал Карел.

- Я не понимаю, что происходит, - повторил Ласкар.

- Немного терпения…

Братья продолжали идти, не теряя из виду Хеллера и Памелу. Они направлялись к вокзалу. Карел вспомнил: поезд в Урдон отправляется в четверть первого. Все ясно, Памела выполнила задание и теперь возвращается восвояси. Бедный Ласкар!

Хеллер не вошел в вокзал. Он остановился возле скамейки на привокзальном сквере. Ласкар и Карел тихо стали за широким кустом жимолости.

- Лучше, если вы сходите за билетами, - сказал Хеллер своей спутнице.

- Хорошо, - покорно согласилась она.

Карел колебался, он не знал, что делать. Обратиться к властям, задержать их? Самое простое… Но ведь тогда возникнет скандал и станут известными факты, которые они скрывают из самых лучших побуждений. И в то же время он понимал, что Памела покидает их не с пустыми руками. Впрочем… Он один знал, что находится в багаже Памелы. Не очень дорогое приобретение, если, конечно, она не опередила его.

В это время Хеллер подозрительно огляделся.

- Подождите, - сказал он Памеле.

Но он не успел сделать и двух шагов.

- Одну минуту, - произнес Карел и вышел из-за куста, отстраняя брата.

Памела стояла, окаменев. Она закрыла лицо. Хеллер отшатнулся, но Карел уже был рядом с ним. Последовал молниеносный удар в челюсть, и Хеллер повалился на подстриженный куст, не успев даже крикнуть. Он тут же вскочил и напрямик, через свежеразделанную клумбу, бросился к вокзалу. Шляпа его осталась лежать на дорожке.

- Мерзавец! - сказал, стиснув зубы, Карел.

Ласкар наступил на шляпу своего бывшего друга, и она сплющилась на сыром песке.

Памела стояла не шевелясь.

Карел резко спросил ее:

- Бежите, сударыня?

Она молчала.

- Вы обокрали нас?

Карел подошел к ней вплотную, но Памела смотрела не на него, а на Ласкара. Она, вероятно, и не слышала Карела, и не видела его.

- Отвечайте! - крикнул Карел.

- Ты шпионка, Памела, - скорее удивленно, чем рассерженно произнес Ласкар. Он еще не верил, не хотел верить. - Как могла ты… После всего…

В темноте никто не заметил, как судорожно дергались ее губы.

Только белело фарфоровое лицо и странно вспыхивали глаза.

- Ласкар… - с трогательной просьбой очень тихо сказала она сквозь слезы. - Ласкар!..

- Что вы украли? - все еще пытаясь вытянуть что-нибудь из Памелы, проговорил Карел. - Схему? Расчеты? Верните их немедленно!

Но он видел, что в руках у нее ничего не было. Чемоданчик исчез вместе с Хеллером.

- Ласкар, прости меня, - едва слышно шептала она. - Я не могла, я не хотела… Прости меня.

- К черту! - крикнул Карел. - Отправляйтесь за своим хозяином, мадам. Вы отработали свои деньги, Хеллер будет доволен вами. Ну!..

Карел едва не ударил ее. Весь дрожа от ярости, он повернулся, крепко взял под руку молчаливого, подавленного брата и пошел вместе с ним прочь.

Памела все стояла.

Карел почувствовал, как нервная дрожь бьет Ласкара. Он крепче сжал его руку.

- Спокойно, Ласкар, спокойно.

Рука брата медленно опустилась в карман, и первая за всю неделю таблетка нитроглицерина исчезла под языком.

- Ко мне? - спросил Карел таким тоном, словно ничего не произошло.

- Домой, - ответил он.

Они больше не говорили о Памеле. Только сейчас Ласкар понял, что она давно была сообщницей Хеллера. Удалось ли ей выкрасть самое существенное? )та мысль не давала ему покоя.

А Карел думал о том, как перенесет и перенесет ли Ласкар всю эту страшную историю.

Он остался у брата. Ласкар ходил по кабинету, заложив руки за спину. Лицо у него стало похоже на маску. Крупные морщины прорезали лоб, уголки рта опустились.

- Будешь спать? - спросил Карел.

Он покачал головой. Через минуту заговорил, отвечая, видимо, на свою собственную мысль:

- Хеллер, гнусная личность. И она… Как можно?

Тогда Карел пошел в другую комнату и позвонил жене.

- Я сейчас приеду, - сказала Полина, выслушав его.

Карел не знал, о чем говорить с братом, видел, как потрясен и растерян Ласкар, силился и не мог ни утешить, ни отвлечь его от тяжелых мыслей. Хоть бы скорее приехала Полина!

- Я очень виноват перед тобой, - сказал Ласкар, останавливаясь против брата. - Ты догадывался, предупреждал.

- Стоит ли говорить? Что сделано, того не вернешь.

- Но как не видел я? - не слушая брата, продолжал Ласкар. - Любопытство Памелы говорило о многом. Ослеплен, а теперь и унижен… Где предел человеческой подлости?

И через минуту новый вопрос:

Как ты думаешь, что взяла она, чем порадовала своего хозяина?

Схема. Твои расчеты. Все, что было у тебя. И все равно я убежден, что Хеллер не справится. Он просто не поймет, запутается.

- Зато он теперь точно знает о замысле. А это - многое. Если не справится с проблемой сам, то постарается помешать тебе. Такова логика подлецов: ни себе, ни людям.

- Есть и положительная сторона в сегодняшней истории, - сказал Карел. - Мы очистились, если можно так выразиться. Шпион исчез. Другого не будет.

Ласкар промолчал. Любовь тоже исчезла. Над ней надругались. Этого Карел не принимает в расчет.

Хлопнула дверь. Слава богу, Полина.

Она вошла с приветливой улыбкой доброй феи. Оглядев братьев, сказала:

- У вас злые и воинственные лица. Я знаю, что вы рассержены, угнетены и, конечно, голодны. Позвольте, я начну с последнего…

Полина побежала в кухню и через несколько минут вернулась с подносом.

- Давайте хоть кофе. Ласкар, берите. Карел… Я тоже за компанию с вами выпью чашечку. Вот эту, Ласкар. Сахар? Печенье надо? Ну, ладно, можно и так.

Ласкар механически глотал горячий кофе, смотрел куда-то в угол. Перед взором стояла растерянная, жалкая в своем падении, но все-таки близкая ему Памела. Несмотря ни на что, он ее любил.

Поставив чашку, Ласкар вздохнул. Через минуту он устало повесил голову.

- Пересядьте, пожалуйста, - сказала Полина и сделала знак мужу. Карел поднял обвисшее тело брата и усадил его на кровать. Он уже спал.

Они раздели его и уложили.

- Что с ним? - спросил Карел. - Сразу так…

- Я дала ему большую дозу снотворного. Вместе с кофе. Это единственное, чем можно помочь. Иначе он не уснул бы. В его теперешнем состоянии бессонная ночь способна породить самую нелепую логику и сделать ее убедительной, даже если она чудовищно страшна. Опасно для психики. Лучше спать вот так.

Утром он встанет посвежевшим и все, что сейчас кажется ужасным, при солнце будет выглядеть совсем не так.

- У меня очень умная жена, - почтительно, с оттенком гордости, произнес Карел.

- Я посижу и уйду. Ты останься с ним.

- Об этом я как раз думал.

- Вот и славно. А я поеду в лабораторию.

Полипа ушла. В комнатах стало тихо-тихо. Карел ходил из кабинета в спальню, выходил на террасу, спускался в сад.

Город спал, весь мир спал, шла глубокая ночь, а он все ходил и ходил, останавливался, думал. События минувших часов проносились перед ним, он переживал их еще и еще раз.

Как все это могло произойти? И что теперь будет, какими осложнениями грозит ему вмешательство Ганса Хеллера? Несомненно одно: он завидует им и стремится во что бы то ни стало перехватить инициативу. Ласкар прав. Если у Хеллера ничего не получится, - а Карел знал об этом лучше других, - то браварский биолог, озлобленный неудачей, пойдет на все, чтобы помешать Карелу решить великую загадку.

В большой и преступной игре, которую затеял Хеллер, судьба отдельных личностей ничего не значит. С необыкновенной легкостью Хеллер зачеркнул свою многолетнюю дружбу с Ласкаром, пошел на величайшую подлость, подсунув ему доктора Гривс, на чары которой он, несомненно, рассчитывал. Он поставил на карту и здоровье Ласкара, и его жизнь. Еще неизвестно, что станет с братом завтра и не сляжет ли он после нервного потрясения на долгие-долгие месяцы.

А судьба Памелы Гривс?

Карел холодно усмехнулся. Положение ее пела видное. Месяц-другой Хеллер будет носиться с пей, ублажать все прихоти молодой женщины, оплачивать вексель, выданный за украденные тайны. А потом? Едва он разберется в неполной схеме и фальшивом электронном устройстве, как сразу же поймет, что его обошли, обманули, что для успеха недостает очень существенных деталей, и, конечно, обвинит во всем свою сообщницу Памелу Гривс. Шпионка останется за бортом. Может быть, он снова пошлет ее в Санта-Рок, к физику Ласкару Долли? Или прямо к нему в лабораторию? Как бы там ни случилось, он. Карел Долли, не завидует ей. Ну что ж. Такова судьба многих исполнителей злого умысла. Пусть переживет все это, узнает, как выражаются москвичи, почем фунт лиха!

Карел не пожалеет ее.

Рассуждая таким образом, Карел прошел в кабинет брата и остановился у письменного стола. В глаза ему бросился лист бумаги. На нем крупно было написано несколько фраз.

Он взял лист, прочел:

«Дорогой друг. Я покидаю тебя. Не могу оставаться рядом с тобой, недостойна тебя. Я запуталась, я в паутине. Иного выхода нет, уезжаю. Прости меня, Ласкар! Люблю тебя, всегда люблю. Прости, если можешь. Памела».

Карел прочел раз, другой. Недоверчиво усмехнулся, перевернул лист, посмотрел с обратной стороны, словно надеясь найти там ответ на свои недоуменные вопросы. Положил письмо на место. Пусть прочитает. Может быть, это поможет Ласкару.

Что-то вроде жалости шевельнулось в ожесточившемся сердце. У нее не было иного выхода… Выбрала самый страшный, обокрала и уехала! Она запуталась, она в паутине… Смотрите-ка, запуталась! Впрочем… Карел вспомнил ее бледное лицо, судорожно сведенные губы. Это не лицо эгоистки, добившейся своего. Скорее, жалкое лицо несчастья. Запуталась… Возможно и так.

Памела Гривс действительно запуталась.

В вагоне поезда, уносившего ее из Силурии, от любимого человека, которому она принесла большие страдания, Памела поняла свое незавидное положение с полной силой.

Одинокая, оскорбленная и несчастная, она ехала к человеку, которого люто ненавидела. Слава богу, что его не было сейчас близко! Хеллер как исчез на при-вокзальной площади, так и не показывался больше. Но он, конечно, ехал этим же поездом, он просто нарочно скрывался от нее. Что ожидает Памелу? Вероятно, она снова будет служить Хеллеру, начнет прежнюю свою работу в лаборатории, может быть, он предложит ей сотрудничество в новом предприятии, которое развернет, опираясь на добытые ею документы. И ей останется только одно: работать и не ожидать никаких радостей. Жить, как и прежде, в одиночестве, без любимого человека, без надежды па лучшее. А дальше?

Не хотелось и думать, что станет дальше.

Все было бы не так, откройся она Ласкару сразу, когда Хеллер шантажировал ее письмом. Не хватило воли, испугалась. Ласкар простил бы ее, и доктор Гривс носила бы теперь фамилию Долли. Памела Долли… Об этом можно только мечтать.

Поезд резво рассекал черную ночь, подвигаясь к границам Браварии. Пассажиры дремали. Памела сидела, откинувшись на спинку дивана. Спать она не могла.

Дверь в купе оставалась открытой. Поэтому, когда Ганс Хеллер осторожно прошел по коридору, Памела сразу заметила его.

- Слушайте, Хеллер, - холодно сказала она ему в спину.

Он дернулся и остановился, не оборачиваясь. «Как преступник», - подумала она, отметив движение биолога, которым он прятал от нее чемоданчик.

- Я как раз ищу вас, - ответил Хеллер, оборачиваясь. - Успокоились?

- А вы? Где вы были?

- Эти молодчики способны на преступление, - сказал он и, понизив голос, добавил: - видели, как Долли ударил меня?

Хеллер потер распухший подбородок.

- Если бы это случилось не в чужом городе… - с угрозой произнес он.

- Потерпевшие не мы, - сказала она примирительно. - Поэтому они вправе…

- Не будем вспоминать, - по-хозяйски приказал он и устало привалился к спинке. - Что было, то прошло. Впереди у нас много работы, доктор Гривс..

- У нас?

- Я считаю вас своей ближайшей сотрудницей,- Хеллер говорил, не глядя на нее. Чемоданчик он крепко прижал к себе обеими руками.

- Спасибо, - чуть слышно сказала она.

Наступило долгое молчание. Не хотелось говорить.

Да и не было, собственно, о чем говорить. Сообщники - и только.

Громыхал на стрелках поезд, за окнами проносилась тьма, изредка прорезанная мгновенно исчезающими огнями. Кто-то тихо вздыхал во сне. Памела притихла и тоже закрыла глаза.

Хеллер мечтал.

Теперь он хотел во что бы то ни стало отделаться от Памелы. Она свою работу выполнила, свидетели неприглядной истории ему не нужны. Хеллер на верном пути и всю свою энергию уже направил на опыты, перехваченные у Карела Долли. Памелу надо удалить без шума, спокойно и чисто. Взять у нее последние материалы и помахать на прощанье ручкой. А чтобы не вздумала шантажировать и угрожать, пообещать ей что-нибудь в недалеком (а еще лучше в далеком) будущем. После этого, очистив поле деятельности, можно углубиться в работу и набирать темпы, темпы и темпы, обогнать Долли, вырвать у силурийцев приоритет и все связанные с ним блага, предстать перед миром в качестве первооткрывателя, прославив себя на веки вечные. Выигрыш во времени у него налицо. Братья Долли ломали себе голову над расчетами электронного устройства, а он получил эти расчеты готовенькими и опять выигрывает, опять опережает. Как только ему удастся провести первый практический опыт хотя бы с обезьяной, он не станет делать повторных, он сразу объявит миру об открытии и пусть кто-нибудь посмеет тогда оспаривать у него право исключительной заслуги перед человечеством.

Судьба до сих пор не улыбалась ему; кто-то из соотечественников даже назвал в свое время Хеллера завистливым неудачником. Действительно, он что-то слишком часто спотыкался на кочковатой дороге в науку. У него явно не получалось ничего путного в работе по задержке процесса старения; не вышли опыты и с космическими лучами. Говорят, что виновата поспешность в эксперименте, неопределенность цели. Спорить он не собирался, доля истины в таких обвинениях, конечно, была. Но надо же ему когда-то выбираться в высшее общество, чтобы греться в лучах славы и ворочать настоящими деньгами! Пора, очень пора.

Могут сказать, что он поступает нечестно, используя такие приемы, за которые бьют. Но кто об этом узнает? Памелу он не берет во внимание, он недолго подержит ее возле себя и постарается отправить подальше, нейтрализовать. А других свидетелей нет. И вообще, все средства хороши, когда перед тобой крупная цель. Пройдет год, от силы два года, и все удивленно ахнут, услышав, что сделал для человечества и для науки «неудачник» Хеллер. А что будет именно так, можно не сомневаться. Раз уж Хеллер взялся, он не отступит.

В полумраке Хеллеру вдруг показалось, что кто-то берет у него из рук чемоданчик. Он испуганно открыл глаза. Сердце забилось по-сумасшедшему. Страх… В купе все спали. Памела сидела с закрытыми глазами. Веки у нее были мокрые. Плакала. Глупая, слабая женщина. О чем плакать?.. Ласкар? Другой найдется.

Он покрепче прижал к себе добытые такой ценой документы, улыбнулся и опять задремал. Поезд подходил к его городу - столице Браварии - Урдону.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Подготовка к главному эксперименту. Самые серьезные дни в лаборатории. Болезнь Ласкара. Решение

Днем еще терпимо. Все время рядом с тобой люди, надо смотреть за работой, отвечать на бесчисленные вопросы, выслушивать замечания. Часы и минуты подчинены одному - целеустремленному труду. Хочешь или не хочешь, но в институте просто не остается времени для размышлений о себе.

А вот вечером, особенно ночью…

Ласкар Долли пережил много тяжелых ночей. Но особенно трудной для него была ночь на вторые сутки после отъезда Памелы. Ужасная ночь, повторения которой он не желает даже своему врагу.

Как раз перед вечером он нашел на столе и прочитал прощальное письмо Памелы. Если бы он узнал об этом письме раньше, ну, хотя бы до встречи у вокзала, он ни за что не отпустил бы Памелу Гривс, он вытащил бы ее из паутины, расставленной Хеллером. Но теперь, когда Памела уехала, оборвались последние нити, связывающие их. И от сознания бесповоротности событий становилось еще тяжелей.

Сон бежал от него. Ласкар лежал, закинув руки за голову, и не мигая смотрел в белый потолок. В комнате, во всем доме стояла какая-то особенная, звонкая тишина. Он слышал шелестящий звон в ушах; то пульсировала, с силой пробиваясь сквозь затвердевшие сосуды, кровь.

Пока с ним сидел Карел, пока он вслушивался в голос Полины, тишина таилась где-то в углах, ее не было слышно даже в паузах разговора. Они еще и еще раз обсудили план па ближайшие дни, в общих чертах представили себе всю будущую установку и закрытый, сложнейшего устройства экспериментальный шкаф, получивший теперь название «железного командира». Но когда они ушли, когда закрылась дверь за прислугой, уехавшей на ночь домой, Ласкара окружила страшная, звонкая тишина. Он почувствовал себя очень одиноким, заброшенным существом. Во всем доме, во всех комнатах он был один. Ни звука. Ни шороха вокруг.

Не выдержав, Ласкар встал и обошел весь дом, всюду зажег свет и пооткрывал двери, а в гостиной включил приемник. Тишина и темнота отступили, но тотчас же ему стало казаться, что все комнаты населены бесплотными жуткими тенями, они легко порхали с места на место, он даже чувствовал дуновение воздуха, вызванное этими движениями.

Ласкар выругал себя, закрыл глаза. И сейчас же перед ним возник образ Памелы. Почему-то вспоминалась только хорошая Памела. Он жалел ее, он очень хотел бы видеть ее здесь сейчас, сию минуту, он был готов простить ей все-все.

Тянулась бесконечная ночь, Ласкар мучился, ворочался с боку на бок, вставал, пил лекарства и с надеждой смотрел в окна, ожидая рассвета как избавления от нескончаемых мук.

К утру он полностью простил Памелу и был уже готов первым сделать шаг к примирению, поступившись и гордостью и честью. Одиночество старого человека страшнее многих тяжелых бед.

Ласкар забылся на час-другой, лишь когда совсем рассвело. Он не слышал, как пришла прислуга, не уловил и телефонного звонка, настойчиво трещавшего за стеной. Его разбудил Карел, примчавшийся после того, как не смог добиться ответа на свои звонки.

- Плохо спал? - спросил он брата.

- Только под утро. Мучительные мысли, одиночество. - Может ли Карел понять? Чем больше человеку лет, тем глубже переживания. Он еще не знает. И хорошо, что не знает.

- Не могу ли я перейти на время к вам? - спросил он Карела.

- Мы с Полиной сами хотели предложить тебе, - с готовностью откликнулся брат. - Все-таки веселей. В этом доме, как в склепе. И для дела будет лучше.

- Тогда решено.

- Вот и отлично. Как раз сегодня мы хотели опробовать первую секцию устройства. Эта секция возьмет на себя контроль за сердцем и сосудами животного. В «купели» у нас обезьяна Куле. Она сейчас под наблюдением Полины. Поедем сразу в лабораторию.

Ласкар кивнул:

- Я только заеду в институт, проверю расчеты и через час-полтора буду у тебя. Ужасно тяжелая голова.

Он взялся обеими руками за голову, потер виски.

- Пойдем пешком, подышим. Я провожу тебя немного, - предложил Карел.

Пока Ласкар одевался, биолог сел за его письменный стол, взял из портфеля книгу и начал просматривать. Он не упускал ни одной новинки по биологии, его критически настроенный ум безошибочно отделял нужное от словесной шелухи.

Приближение решающего момента в прежние годы приводило его в состояние какого-то восторженного беспокойства. Оно ощущалось во всем: в нервическом румянце на щеках, в беспорядочных движениях, в беспричинной смене горечи и веселья, в резком отношении к неловким людям, в спешке с выводами и даже в какой-то внутренней дрожи во всем теле и особенно в пальцах рук. Многие ошибки были связаны именно с этим состоянием духа, когда возможна и скоропалительность решений, и незрелость отдельных мыслей.

Перемена в характере произошла незаметно и сравнительно недавно, вероятно, когда он обрел себе таких помощников, как Полина и Ласкар. Как часто он остывал под укоризненным взглядом жены и успокаивался, едва услышав ее спокойный низкий голос, убедительность которого была выше всякой критики. Когда рядом с ним находился Ласкар, он начинал действовать и говорить с особой осторожностью. Он не раз имел возможность убедиться в правоте взглядов старшего брата, абсолютно не терпевшего вольности в обращении с фактами и выводами. Строгость опытного экспериментатора невольно передалась и Карелу, потеснив в его характере вспыльчивость и горячность суждений.

Теперь Карел обрел все качества вдумчивого ученого. Вероятно, такой триумвират, как братья Долли с Полиной, являлся самым приемлемым для столь серьезного эксперимента, какой они задумали и проводили, эксперимента, который возник на стыке очень разных наук - от медицины до математики, от космической физики до кибернетики.

В эти дни ученые готовились к новому, пожалуй, самому ответственному опыту. Карел отбросил свою горячность, стал более спокойным. Ни тени волнения и неуверенности не было заметно па его лице. Позади остались десятки и сотни опытов с животными. Большинство этих опытов прошло успешно. Он мог показать серию фотографий в альбомах, где были запечатлены все стадии жизни подопытных животных, которые уже прошли оба колебания маятника жизни - от юности к старости и - через опыт - от старости к новой вспышке жизненных сил. Лишь одно обстоятельство оставалось до сих пор неясным, одна проблема нерешенной: темп второй жизни. Он был ускоренный, и над его замедлением предстояло еще поработать.

Дальнейшие опыты над кроликами пролили свет и на это странное обстоятельство. Карел уже знал, что дозы облучения и другие методы воздействия па беспомощный, вконец разлаженный организм подопытного животного можно изменять, что от сочетания условий и зависит в конечном счете скорость хода второй жизни. Несколько обезьян, недавно подвергшихся опытам, жили второй жизнью более медленно, хотя не настолько, чтобы посчитать проблему решенной. Полина и сейчас работала над выделением катализаторов, способных регулировать скорость прохождения жизненных реакций. Сложность ее задачи состояла в том, что нельзя было найти универсальный катализатор, годный для всех организмов, столь отличных один от другого.

Большую надежду ученые возлагали на вычислительную установку. Включенная в схему опыта, соединившись с «купелью», где будет находиться подопытный организм, и с «железным командиром», машина должна с нечеловеческой быстротой рассчитать все возможности, учесть все особенности организма и тотчас же давать команду для автоматического изменения условий опыта. Только так можно было избежать риска гибели организма при прохождении им порога между жизнью и смертью этого непременного условия опыта.

Решающий день настал.

- Пойдем? - Ласкар вошел в кабинет, и Карел захлопнул книгу.

- Что-нибудь новое? - спросил физик, заглянув в название книги.

- Биологи всюду идут по вашему пути, Ласкар,- сказал Карел. - Физики не остановились на изучении молекулы вещества, они открыли слагающие ее части, исследовали атом, нашли его составные элементы и уже вторглись в мир мельчайших частиц, перед которыми атом выглядит просто великаном со сложнейшим организмом. Сейчас таким же делом занялись и биологи. Клетка организма - не конечная инстанция, как думали несколько десятилетий назад. Ее составные еще сложнее, чем молекула вещества из мира неживого. Ядро клетки - целая вселенная. Один механизм наследственности - это неисследованная гора из сплошных загадок. Биологи только еще входят в это темное царство, они едва начали освещать его отдельные уголки.

- В том числе и вы с Полиной… - заметил Ласкар.

Брат не ответил. Он только покачал головой, показывая этим жестом, что их работа тоже не обнимет необъятное.

Они простились на перекрестке улиц, и Ласкар сказал:

- Я буду очень скоро.

- Мы ждем.

Он свернул вправо и через несколько минут входил в здание лаборатории.

Обезьяна Куле, большая, меланхолически настроенная старуха, уже лежала в «купели», опутанная проводами и датчиками, готовая погрузиться в лед и воду и остановиться на грани смерти. Она прошла подготовку, ее организм был расшатан.

Незадолго до этого привезли и включили в систему механизмов первую секцию электронной машины. Щелкали переключатели, тихо гудели лампы. Кулс полулежала под ярким светом многочисленных ламп, и трудно было понять, жива она или мертва. Вокруг ходили и переговаривались люди в белых халатах. На обводах прозрачной «купели» блестел металл, но углам стояли аппараты контроля, рядом с машиной возвышался пульт со множеством кнопок, рычагов, мигающих глазков. Комната походила на операционную в современной больнице.

Ждали Ласкара Долли.

Карел сидел за столом; сморщив лоб и сурово насупившись. он еще и еще раз проверял расчеты, подготовленные и уже испытанные десятки раз.

Подошла Полипа, постояла около него, ласково подняла опущенную голову мужа. Он посмотрел на нее отсутствующим взглядом.

- Что-нибудь случилось? - спросил он.

- Звонил Ласкар. Будет через несколько минут.

- У тебя все готово?

Она улыбнулась.

- Ты спрашиваешь меня об этом в третий раз.

- Вот как!

- Нервничаешь?

- Стараюсь быть спокойным. Знаешь, мы не ошиблись, что взяли именно эту обезьяну.

- Почему?

Она ведь знала - почему, но хотела услышать от него еще раз.

- Аксиома: чем слабее организм, тем легче поддается он воздействиям извне.

- Да, да… Кстати, ты об этом говорил полгода назад, когда мы делали опыты над кроликами. Хочешь, я повторю твои слова? Сейчас… Да вот: «…старость неразрывно связана с ослаблением многих функций организма. Не значит ли это, что чем старше по возрасту объект опыта, тем легче перевести его жизнь на обратный ход?» Видишь, я помню, у меня даже где-то записано. Думаю, что если бы в «купели» находилось сейчас молодое животное, у нас возникло бы больше оснований для беспокойства.

- Не очень ли она стара - вот о чем надо спрашивать, - быстро сказал Карел, делая ударение на слове «очень». - Давай продолжим рассуждения. Означает ли это, что мы бессильны экспериментировать с молодыми?

- Безусловно так. Во всяком случае, будет много труднее.

- Закономерность вполне естественна. Скажем о другом: зачем молодым обратный ход жизни, если у них и впереди еще много хорошего?

Полина засмеялась.

- Уж тебя-то мы во всяком случае не подвергнем опыту! - сказал Карел и с нескрываемым удовольствием посмотрел на жену.

- Тебя, друг мой, тоже. Вот когда появится седина…

- И без нас есть нуждающиеся.

Сообщили о приезде старшего Долли. Карел пошел ему навстречу.

Ласкару что-то не нравилось. Или плохо себя чувствовал. Во всяком случае, выглядел он суровым и замкнутым. Крупное лицо его в глубоких шрамах времени ни на минуту не разглаживалось. Он скупо оглядел присутствующих, поздоровался и, не теряя времени, сел рядом с Карелом, чтобы еще раз пробежать глазами весь план. В лаборатории стало тихо, как на поле боя перед генеральным сражением.

Убедившись, что все правильно, Ласкар занялся электронным устройством. Ему помогал Антон Сарджи.

Рабочая секция этого устройства напоминала узкий книжный шкаф из серого металла, пробитый, как пулеметными очередями, сотней отверстий, в глубине которых вспыхивал свет. Сложная начинка его, видная при открытой стенке, внушала почтительный трепет. Сухие руки Антона Сарджи умело и быстро ориентировались среди ламп, миниатюрных полупроводников и паутины цветных проводов. Не прошло и получаса, как от перевитой проводами Куле к устройству протянулись десятки желтых, красных, зеленых нитей. Последовало быстрое опробование, в стороне загудел кардиограф, и Ласкар, уловив довольный взгляд Сарджи, сказал:

- Все на месте, Карел. Можете начинать.

Из комнаты вышли наладчики, лаборанты. Остались только братья Долли, Полина, Сарджи и Данц. Каждый занял свое место.

«Купель» закрыли стеклянным колпаком. Тотчас же зашумел вентилятор, подающий под крышку кисло-род. Обезьяна ничем не реагировала на изменение условий, только один раз тело ее дрогнуло. Это начался опыт.

Через несколько минут Карел едва заметно кивнул жене. Полина повернула створку «купели». Ледяная вода хлынула внутрь. Стеклянный колпак сразу запотел. В ногах обезьяны поплыли куски льда. «Купель» качнулась и опустилась. Куле теперь лежала горизонтально. Всю се по самый затылок накрывала вода со льдом. Мордочка едва возвышалась над поверхностью воды. Шум кислорода усилился. Ласкар не сводил глаз с пульта установки.

Почти два часа люди вокруг «купели» сидели в полной неподвижности. За них работали умные машины. Они мигали многочисленными глазками. Пальцы Ласкара проворно бегали по клавиатуре. Перед лицом Полины за голубым стеклом самописцы вычерчивали сразу несколько кривых. Она только два раза обменялась односложными фразами с Карелом.

- Черта опасности рядом, - сказала она, уловив стрелку на коротком слове «шок».

- Допустим, - ответил Карел, не отрываясь от экрана.

- Искусственное сердце работает, - произнесла Полина.

- Работает, - подтвердил Ласкар.

И опять наступило молчание. Шумела струя кислорода, в машине гудело, щелкало. Обезьяна лежала без движения. Жизнь в ней еле теплилась.

Мордочка животного заострилась, губы приобрели цвет тусклого олова.

- Катализаторы, - сказал Карел, - включай сразу оба.

Полина сделала быстрое движение рукой. Стрелка в аппарате остановилась и медленно пошла назад.

- Действует, - ответила она. Щеки Полины зарумянились от напряжения.

Снова стало тихо. Сарджи оторвал взгляд от окошка машины и впервые с нескрываемым любопытством стал разглядывать животное. Он даже вытер тряпочкой стекла колпака, чтобы лучше видеть Кулс. Едва не дотягиваясь до крышки блока, повисла беспомощная лапа обезьяны. Сморщенную ладонь придавил кусочек льда. Пальцы чуть дрожали, может быть, это циркулировала вода. Механик не спускал глаз с волосатой лапы животного.

- Сарджи, проверьте восьмой узел, - неожиданно сказал Ласкар.

Старик вздрогнул. Голос шефа вывел его из задумчивости. Он быстро тронул клемму.

- В порядке, сударь.

- Время, - неожиданно произнес Карел. - Выводим опыт. Не спешить. Все фазы, одна за другой…

В комнате зашевелились, перевели дух. Но никто не тронулся с места. Полина работала за своей стойкой. Из «купели» быстро уходила вода, лед шуршал по стенкам, осыпался вниз. Обезьяна не подавала никаких признаков жизни.

Прошли томительные сорок минут. Еще сорок.

- Температура? - спросил Карел.

Полина начала отсчитывать вслух:

- Двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять…

- Не торопись, - сказал Карел.

Защелкали выключатели. Ласкар разогнулся.

- Как бы я сейчас закурил! - вздохнул он.

Сарлжи засмеялся. Прогремел его бас:

- Каждое доброе дело мужчины заканчивают папироской. Не нами придумано…

Карел благодарно посмотрел на мастера. Доброе дело…

Куле все еще не подавала признаков жизни. Но приборы показывали, как бьется ее сердце и работают легкие. Нагревающийся металл тихо потрескивал.

- Тридцать четыре, тридцать пять, - продолжала отсчитывать Полина.

Карел впился в стекло. Он заметил, как поднялась и опустилась волосатая грудь обезьяны.

- Дышит! - воскликнул биолог голосом Колумба, увидевшего землю. - Сейчас она вернется в жизнь.

Словно услышав приказ, Куле медленно, с неохотой вздохнула еще раз. Мордочка ее обессиленно повернулась вправо, упала. Такое впечатление, что уснула.

Коротко, басовито засмеялся Сарджи. Брови его были высоко вздернуты. Он от души радовался благополучному завершению опыта.

С этой минуты организм обезьяны, пережившей встряску, начал вторую жизнь. День второго рождения. Путь к молодости.

- Тридцать шесть, - сказала Полина и отключила аппарат. - Норма, Карел!

- Подержи так, - ответил он. - Подержи как можно дольше. Не допускай, пожалуйста, ненужного повышения. Она еще очень слаба. Оставь ей кислород, выключи лишний свет. Куле скорее успокоится и отдохнет. Никаких раздражителей.

- Нам тоже не повредит, если мы успокоимся и отдохнем, - сказал Ласкар. - Не знаю, как вы, а я очень устал. Очень.

Он хотел встать, но не смог. Внезапная боль заставила его вскрикнуть. Он прижал руку к сердцу. Карел бросился к брату. Лицо Ласкара побелело.

- Что с тобой?

Ласкар уже не ответил. Он потерял сознание.

Тяжелые переживания последних недель и нервное напряжение на работе сделали свое дело. Ласкар держался изо всех сил, но не устоял. Сердце его сдало. Из лаборатории физика пришлось увезти в больницу.

Он слег и теперь уже надолго.

Полина, не отходившая от больного, сказала Карелу:

- Сарджи придется доканчивать устройство одному. Ласкар пролежит не меньше месяца.

А Карел подумал: успеет ли брат осуществить свою тайную надежду? Или… Не дай бог, не дай бог!Дни и ночи складывались в недели. Ласкару казалось, что ночей больше: они запоминались томительной тишиной и бешеной сменой воспаленной мысли. К сожалению, мысли эти не радовали. Проходя нескончаемой чередой, они словно острыми ножами резали больное сердце человека, вызывая новую боль и тоску. Он думал о Памеле, о своей короткой и в общем нескладной жизни, о человеческих страстях, осложняющих эту короткую жизнь и делающих ее еще короче. Становилось томительно грустно, а порой и страшно. Вот и конец. Пора подвести итог тому, что сделано, какой след на земле оставляет Ласкар Долли, уходя в неизбежность. Вспоминалось и хорошее. Все-таки он настоял на своем, отказавшись работать над военными проблемами атома, ему удалось избежать самого страшного - стать в один ряд с теми физиками, которые усиленно раздувают костер будущей гибели мира. Он отказался. Он нашел в себе силу. Несомненно, полезным был и его вклад в дело, задуманное Карелом. Что там ни говори, а сложное устройство почти готово, и Карел сможет теперь довольно скоро начать эксперименты над людьми без риска и без потерь. Гуманнейшая из проблем современности - борьба со старостью за продление жизни будет решена. Если Карел доведет дело до конца, он преподнесет человечеству величайший подарок. Дать каждому человеку еще одну, запасную жизнь,- это ли не чудо, не величайшее счастье для живущих теперь! Каждому… Впрочем, так ли нужно каждому? Нет, наверное, не каждому. Не всякий смертный достоин столь высокой награды. Надо хорошенько все это обдумать. Если они не потеряют власть над своим открытием, то в их руках сосредоточится право отбора достойных. Он бы лично никогда не дал второй жизни такому физику, как Эдвард Теллор. Если человек запятнал недостойными деяниями свою единственную жизнь, то как же можно разрешать ему вторую?..

Врачи не говорили ему, что случилось, по он-то знал: инфаркт, второй по счету, много опаснее, чем первый. Ласкар Долли понимал свое положение, но стоически боролся за жизнь. Он забывался только на время сна. Но сон не всегда приносил покой, чаще он прерывался то болью, то страстным желанием жить и работать над любимым делом, то щемящей тоской по Памеле. Опять он вспомнил, что она все знает… Что будет, какой сюрприз ожидает их? Ведь Хеллер не упустит столь удачную возможность. Как это неприятно!

Он поделился своими опасениями с Карелом. Но биолог не разделил его точки зрения. Он вообще отнесен к этой истории спокойно.

- Хеллер не из тех ученых, кто может сделать крупные открытия. Даже если Памела расскажет ему о наших работах, чем практически она вооружит его? Идеей? Хороших и даже прекрасных идей в нашем мире всегда хоть отбавляй. А вот деловое их осуществление… Не ломай себе голову, Ласкар, этот хорек не помешает нам.

Слова брата немного успокоили больного. Тогда он начал расспрашивать о том, что делается сейчас в лаборатории Карела, где и чем занят Сарджи. Карел с удовольствием делился своими планами, рассказывал о лаборатории, разговор помогал отточить собственную мысль. Но Ласкар однажды почувствовал в его словах скованность; казалось, что брат поверял ему далеко не все, что мог и должен был сказать. Или он стал чересчур подозрительным?

- Куле чувствует себя превосходно, - охотно сообщал Карел. - Эксперимент не оставил серьезных осложнений в ее организме, если не считать главного - она безусловно живет назад. Анализы подтверждают успех опыта. Куле молодеет. Слава богу, нам удалось и па этот раз замедлить слишком резвый темп второй жизни, но все-таки не настолько, чтобы подравнять его под нормальный. Кажется, один к трем или около того. За год она проскочит два или три года.

- Ты собираешься повторить эксперимент?

- Он повторен уже три раза с другими животными.

- А дальше?

Карел замялся. Сказал:

- Я хочу подождать твоего выздоровления.

- Почему?

- Видишь ли, пора включать в дело остальные секции устройства. А без тебя…

- Сарджи превосходно справится с задачей. У него на руках все расчеты, темных мест не осталось.

- И все же…

Тут, видимо, и начиналась обидная и странная недоговоренность.

Ласкар положил свою руку на колено брата.

- Карел, - сказал он. - Ты не все говоришь мне. Почему вы решили остановиться? Что ты задумал?

- У тебя разыгралось воображение, - буркнул Карел и отвел глаза в сторону.

- Я не удовлетворен этим ответом. Когда ты наметил провести очередной опыт?

- Через неделю. Сарджи обещал закончить установку к этому сроку.

- Кто на этот раз ляжет в «купель»?

Карел медлил с ответом. Он не хотел обманывать брата.

- Видишь ли, - осторожно начал он. - Мы с Полиной уже не раз говорили на эту тему. Но так и не пришли к единому мнению.

- Это будет опять обезьянка?

- Нет, - твердо сказал Карел.

- Кролик? Еще какое-нибудь четвероногое?

- Нет, Ласкар.

- Кто же тогда?

- Человек. Таково наше мнение. Подготовка проведена вполне достаточная.

Ласкар вздохнул. Чтобы принять подобное решение, надо очень серьезно подумать. Видно, Карел отдавал себе отчет в возможности задуманного. Он не хотел говорить ему об этом решении, но не выдержал. Уж не думает ли он, что Ласкар начнет отговаривать его? Для недоверия нет оснований. Позади десятки опытов с животными, почти все они окончились успешно. Затем обезьяны. И снова успех. Пора переходить к главному.

Но Ласкар не спешил высказать свое мнение. Вместо этого он спросил:

- Полина согласна?

- Она возражает.

- Почему?

- Не видит объекта. Кто?..

- А если бы нашелся такой человек?

- Тогда всякие возражения с ее стороны отпадают. Она совершенно уверена в успехе. Она готова хоть сейчас. Но она очень щепетильна в выборе. И не потому, что боится нести ответственность за возможные последствия, совсем не потому…

Он замолчал. Ласкар увидел, как порозовели щеки брата. Разговор волновал его.

- Почему ты замолчал?

- Я все сказал.

- Нет не все. Хочешь, чтобы я сам предложил?

Карел опять промолчал.

- Полина хочет, чтобы первым человеком в «купели» был я, не так ли? Ну, говори. Мой брат тоже этого хочет?

- А что скажешь ты сам? - вопросом на вопрос ответил Карел.

- Что скажу я?.. Мечтаю об этом с того дня, когда ты впервые сказал о своем замысле.

Карел радостно вспыхнул. Он нагнулся к больному, прижался лицом к его колючей щеке и взволнованно сказал:

- Вот увидишь, мы вытащим тебя, старина.

- У нее цепкие костлявые лапы, - пробормотал Ласкар.

- Все равно вытащим!

- Она еще никогда не отдавала своей жертвы. Никогда, ни при каких обстоятельствах.

- На этот раз возьмем! Она привыкла наступать, привыкла видеть людей только в обороне, а теперь все переменилось. Наступаем мы, люди! Пусть безглазая сама обороняется, еще посмотрим, удастся ли ей удержать свои позиции! Ласкар, я очень рад за тебя, честное слово! Вот увидишь, все будет хорошо. Ты избавишься от своего недуга, мы вернем тебе силу, молодость и здоровье. И тогда…

- Рано строить далекие планы. Жизнь сама определит, что будет тогда. Мне сначала надо подняться, окрепнуть.

- Вот потому мы и ждем. Полина согласна ждать сколько угодно, лишь бы…

- Я понимаю. Мне действительно надо поправиться, чтобы выдержать испытание.

Когда Карел ушел, Ласкар долго лежал с улыбкой на лице. Впервые за все последние дни он улыбнулся. Надежда осенила его. Впереди появился свет. Свет, а не мрак. Он смотрел в окно, видел, как по голубому небу плывут белые пышные облака, как покачивается на теплом ветерке вершина кипариса, и ему со страшной силой захотелось туда, в широкий и прекрасный мир, где светит солнце, поют и улыбаются люди, цветут розы и звенят голоса.

Совсем неожиданно он уснул.

Уснул, чтобы открыть глаза навстречу новому дню, который должен приблизить его к большой радости.

В палату клиники, где лежал старший Долли, они вошли все трое - Карел, Полина и Антон Сарджи. Посетители плотно закрыли за собой дверь и несколько торжественно уселись рядом с постелью больного. Ласкар смотрел на них весело и удивленно.

- Что за делегация?

Карел растерянно улыбался, Полина казалась взволнованной, а старый мастер, наоборот, олицетворял собой серьезную сдержанность.

Полина не успела открыть рот, как Сарджи свел брови и повелительным жестом остановил ее. Он кашлянул, прочищая горло, выпрямился, и густой его бас надолго заполнил белую, чистенькую палату.

- Сударь, -сказал ом строго и внушительно, обращаясь к Ласкару. - Я здесь старший по возрасту и позволю себе на этом основании первым взять слово. Отнеситесь к моей речи внимательно. Она, право же, достойна этого.

Ваш покорный слуга Антон Сарджи является одним из немногих, кто с самого начала удостоился чести быть посвященным в тайну удивительного открытия. Признаюсь, поначалу я очень скептически относился ко всему, что так или иначе связано с омоложением живого организма. А когда от вас, сударь, я впервые услышал фразу о второй молодости, о возможности повернуть жизнь назад, у меня невольно возникла мысль, а не вдаетесь ли вы в какую-нибудь чертовщину, вроде той, что описана в «Фаусте». Но я тактичен, сударь, я ничем не выдал тогда своих опасений. Я решил подождать и посмотреть. Позднее я понял, что поступил очень правильно. Вы с братом и с уважаемой Полиной Долли повели дело так, что хочешь - не хочешь, а пришлось поверить в невероятное чудо, равного которому, пожалуй, еще не случалось на земле. Последние эксперименты, особенно с обезьяной Кулс, проходили на моих глазах. Они освободили мою голову от всяких сомнений. Открытие Карела Долли - факт, но от этого оно не перестало быть чудом. Я мог бы еще долго говорить в таком хвалебном тоне, но уж лучше я остановлюсь; в недалеком будущем у человечества будет достаточно времени для выражения почестей, оно не раз еще выскажет свое восхищение вашей деятельностью. Лучше я перейду прямо к делу.

Сейчас настало время, когда и я захотел поставить перед собой главный вопрос: а что может сделать Антон Сарджи, волею судьбы поставленный так близко к величайшему открытию? Как поможет он эксперименту, в чем состоит его вклад в святое дело науки? Или, может быть, вполне достаточно его маленьких забот по сборке электронного устройства? Ведь на его месте любой механик сделал бы то же самое и даже больше. Короче говоря, его не устраивает столь малый вклад. Антон Сарджи может сделать больше. Я уже изложил свою мысль Карелу и Полине Долли. Они, насколько я понял, поражены словами старика, по до сих пор воздерживаются высказать свое мнение. Я тоже не сторонник быстрых решений. Они поступают правильно, дело слишком серьезное, чтобы решать его за две минуты. И главное, они хотят услышать ваше мнение, Ласкар Долли, потому что вы самый опытный и к тому же самый старший по возрасту. Вот почему мы и пришли к вам.

Так вот теперь, после вступления, речь пойдет о моем предложении, сударь.

Я предлагаю для первого опыта свое старое и бренное тело, я хочу, чтобы вы располагали им, как вам хочется. Я готов передать себя в ваше распоряжение, - и довольно баловаться кроликами и обезьянами, переходите к опытам на человеке, коль уж вы затеяли все это для человека! Я не очень удачно могу представлять собой человечество, но право же, пока я жив, я смею называть себя человеком и готов ко всему ради науки.

Простите меня, сударь, за такую длинную и, наверное, не очень складную речь, но как бы там ни было, я надеюсь, что вы поняли меня, и теперь хочу получить ответ: согласны вы начать эксперимент надо мной или отказываетесь от услуг Антона Сарджи?

Он замолчал и вытер большим платком покрасневшее лицо. Он очень разволновался. Глаза его блестели, брови ходили туда-сюда, руки слегка дрожали.

Ласкар, пораженный внезапным предложением, не мог собраться с мыслями. Наконец он сказал, тщательно подбирая слова:

- Дорогой друг, прежде всего я хочу выразить вам сердечную благодарность за благородный порыв и признание наших далеко не совершенных работ. Я очень рад, что такой вдумчивый и честный человек, как вы, поверил в паши замыслы и даже готов на серьезный шаг, который можно назвать самоотверженным шагом.

Сознаете ли вы, какому риску подвергаете жизнь, предлагая себя в качестве объекта для опыта?

- Смею вас заверить, полностью сознаю. Даже если я буду молодеть в пять раз быстрее, чем стариться, я все равно проживу много дольше. Я сделал все, чтобы уберечь вас от неожиданностей.

Он извлек из кармана бумагу и передал Ласкару.

«Находясь в здравом уме и полном сознании, - читал Ласкар, - я, нижеподписавшийся Антон Сарджи, сотрудник атомного центра в Санта-Рок, механик и мастер в возрасте семидесяти семи лет, полностью отдаю свою жизнь для известных мне биологических экспериментов и делаю этот шаг исключительно ради науки. В случае печального исхода опытов, иначе говоря, в случае моей гибели от любых причин, возникших в процессе опыта, будь то ошибка экспериментаторов или какое-нибудь непредвиденное обстоятельство, я заявляю, что моя смерть является моим личным делом и винить кого бы то ни было в ней запрещаю».

- Здесь имеется даже нотариальное заверение,- сказал Ласкар, передавая бумагу Карелу.

- Этого достаточно? - спросил старый мастер.

Ласкар улыбнулся.

- Более чем достаточно. Это не нужно.

- Ну как же! Я слышал…

- Наши опыты могут быть удачными или неудачными, но не катастрофическими, - сказал Карел.

- Тогда в чем же дело, сударь? - нетерпеливо воскликнул Сарджи и вскинул свои густые брови.

- Дело в том, что первый объект для опыта уже намечен, - сказал Карел.

- Кто он, если не секрет?

- Известный вам Ласкар Долли.

- Вы, Ласкар?!

- Что тут удивительного?

- Нет, позвольте, я хочу убедиться. Карел Долли и вы, Полина Долли, подтвердите, пожалуйста, что это правда.

- Да, Сарджи.

- Невозможно! Сударь, это невозможно!

- Почему?

- Нельзя рисковать! Кем угодно, но только не вами! Вы еще не успели закончить машину. Вы не все сделали на этом пути. Я как раз думал о том, что вы сами будете сидеть за пультом управления, когда я… И потом, вы же больны, вам надо хорошенько поправиться, прежде чем… Карел Долли, как можете вы допустить!

Наступило долгое, неловкое молчание. Сарджи сидел, опустив голову. И тогда Полина сказала:

- Над предложением Сарджи стоит подумать.

Старший Долли не ответит ей, но взглядом спросил Карела.

- Сарджи прав, - произнес Карел.

- Я слишком близко принял все это к сердцу, - сказал мастер. - А сейчас позвольте мне удалиться, я и так много говорил. Решайте, я подожду.

Он вышел, согнувшись более обычного. Нерешительность ученых обернулась для него серьезной обидой. Разве он не с открытой душой?

- Я поддерживаю Сарджи, - сказала Полина.

Тотчас же заговорил Карел:

- Сарджи прав. Тебе необходимо хорошенько поправиться, окрепнуть. За это время мы подготовим эксперимент с мастером. Ты сам станешь у пульта, он так верит в тебя. Да и мы будем спокойнее, если ты с нами. В конце концов, я просто боюсь, я еще не совсем уверен в твоем сердце. Надо повременить. Сарджи хочет помочь нам и тебе. Ну и, конечно, он думает о себе. Старику хочется пожить, он верит в возможность второй жизни. Он одинок, и старость его безрадостна.

- Это так, - сказал Ласкар печально. - Жена и два его сына погибли во время войны.

Они помолчали. Затем Карел сказал:

- Сарджи забыл сказать тебе: свои сбережения он перевел вчера на наш счет, хочет, чтобы мы использовали их для работы. Он отказался от всего.

- Это приятно слышать, друзья, - отозвался Ласкар. - Я уже готов согласиться с вами, но есть еще кое-какие моральные принципы. Пока мы экспериментировали над животными, они не возникали. Но когда дело коснется людей…

- Мы еще поговорим об этом, - сказал Карел.- Сейчас просто преждевременно. Как только убедимся.

- Сарджи отвечает самым жестким и серьезным условиям, - решительно сказала Полина. - Это человек труда. Он ничего никогда не разрушал, зато всю жизнь создавал. Он не выдумал ни пороха, ни теории относительности, но без таких золотых рук, как у Сарджи, ни Эйнштейн, ни доктор Солк, ни один из тех великих, кто движет прогресс человечества, не сумел бы сдвинуть глыбу науки с места. Он все может делать своими умными пальцами.

Даже башенные часы на вокзале нашего города - и те пошли после вмешательства Сарджи. А ведь они молчали полтораста лет.

- Мастер нужен людям, - добавил Карел.

- Итак? - спросила Полина.

- Я - за! - Карел поднял руку.

- Я тоже, - сказала она.

- Если даже я - против, все равно в меньшинстве, - грустно улыбнулся Ласкар.

- У тебя право вето…

- По я не против. Пусть Сарджн будет первым.

Решение было принято.

Предстояло действовать.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Отчаянные усилия Ганса Хеллера. Неудача. Шаги, продиктованные завистью

Во всех странах мира науку и технический прогресс общества двигают люди смелой мысли и незаурядного ума. Опыт истории свидетельствует, что гиганты мысли от древних времен до наших дней общими усилиями соткали прочную основу для дальнейшего познания природы и овладения ее тайнами и богатствами.

Восемнадцатый век, который Винер назвал веком часов, привлек внимание ученых к познанию существ и вещей, населяющих мир. Именно тогда была создана наука, названная впоследствии анатомией, наука о строении тел.

Девятнадцатый век принес человечеству первые двигатели - паровые машины и неистребимое желание познать не только строение живого и неживого, но и сущность процессов, происходящих внутри вещей и живых организмов. Из этого желания родилась физиология, как наука о процессах, происходящих внутри живого. Люди вплотную занялись изучением энергии во всех ее видах.

Двадцатый век по праву назвали веком связи и управления. Человечество, познавшее к этому времени строение вселенной и уже успевшее изучить многие виды энергии, поняло необходимость взять управление процессами в свои руки. Это стремление родило, в числе других, сложнейшую науку о высшей нервной системы у живых организмов и кибернетику в мире машин и энергий, - науку о способах восприятия, хранения, переработки и использования информации.

Но ум человеческий не остановился на достигнутом, он продолжал свое победное шествие вперед. Возникла и стала просто необходимой мысль о вмешательстве в самою жизнь, появились первые, не очень удачные попытки сделать человека бессмертным или продлить ему годы.

Эта мысль, как мы уже знаем, нашла свое выражение и в работах силурийских ученых Карела, Полины и Ласкара Долли. Представители разных наук - биологии, практической медицины и атомной физики, они первые проникли в тайну жизни и смерти и сделали попытку управлять самой жизнью.

Гениальные умы всегда вызывают у честных людей истинное восхищение, потому что результаты их труда делают жизнь лучше и красивее. Но наряду с восхищением удивительные дела и свершения признанных ученых и мыслителей иной раз могут вызвать и другое, прямо противоположное чувство - зависть. Она-удел немногих, чаще всего мелких неудачников или людей, страдающих манией величия. Жизнь их тяжела и безотрадна потому, что не только собственное бессилие приносит им страдание, но и малейшие успехи других способны надолго лишить завистников покоя, сна и улыбок.

Одним из таких завистников оказался браварский биолог, бывший однокашник Ласкара Долли по университету Ганс Хеллер.

Злое отчаяние неудачника в пауке давно и упорно точило душу Хеллера. Чувство это не ослабело даже в пору процветания фирмы Хеллера, когда он стал богат. Деньги не смогли поднять его ни на одну ступеньку в храме науки. Хеллера как считали, так и продолжали Считать заурядным биологом, ибо он не внес в науку ни одной свежей струи, ни одной интересной мысли. Он метался в поисках проблем, жаждал научного подвига и готов был для славы и почестей лишиться если не всех, то доброй половины своих денег.

Когда Хеллер прочитал первое письмо Памелы Гривс о замысле Карела и его друзей, он просто задохнулся, ощутив величие дерзкого плана, но уже через минуту все в нем восстало против счастливых избранников судьбы. Карел Долли устремился в бессмертие! Но почему он? Разве Хеллер, деловитый, прилежный, подающий надежды Ганс Хеллер, не способен прекратить превратность судьбы, вечно оставляющая его за бортом славы? Чем заслужил Карел Долли превосходство над ним? Такой же биолог, как и он. Может быть, только чуточку поспособнее, но зато без тех широких материальных возможностей, какими располагает Ганс Хеллер. Ведь если Карелу удастся провести свой эксперимент успешно, он станет самым известным и, конечно, самым богатым человеком, а Хеллер так и будет прозябать в неизвестности. Какая ужасная несправедливость!

Именно тогда у него и появилась спасительная мысль предложить братьям Долли сотрудничество Раз ему в одиночку не удалось забраться на вершину научного Олимпа, так ведь можно это сделать, используя плечи других. А почему бы и нет?

Хеллер привлек свою сотрудницу Памелу Гривс. Он получил возможность и без ведома Долли пробраться к тайне. Отказ силурийских биологов принять его сотрудничество не обескуражил Хеллера. К этому времени окрепло иное желание: заняться проблемой самому. Еще неизвестно, у кого получится удачнее, а главное - скорей. Во всяком случае, у Хеллера появилось больше шансов на успех: ведь он начинает не с чистого листа бумаги. У него техническая схема, расчеты. Он может опередить соперника, добиться успеха, пока еще Карел Долли не выступил в печати, не опубликовал результатов своей деятельности. Если он успеет раньше Долли, то почести и лавровые венки украсят его голову, и он… О, Хеллер отлично представлял себе, как воспримет мир заявление о возможности второй жизни! Воистину бессмертным станет тот, кто оповестит об этом открытии народы Земли. Тщеславие - родная сестра зависти - уже не давало ему покоя. Он видел себя в ореоле славы. Он упивался мечтами, а чтобы сделать эту мечту близкой, он работал, не покладая рук.

У Ганса Хеллера, как и Карела Долли, была собственная лаборатория. Надо отметить, что лаборатория его представляла собой очень современное научное учреждение. Здесь имелось прекрасное оборудование, новейшие машины и приборы, отличный виварий для подопытных животных.

Хеллер с самого начала располагал гораздо лучшими возможностями, чем Карел Долли. Жена Хеллера принадлежала к высшей браварской знати и обладала, помимо титула, солидным состоянием. На ее деньги предприимчивый биолог и обзавелся всем необходимым. Несколько позже он позволил себе не скупиться в расходах на содержание штата нужных ему сотрудников. Сперва Хеллер занялся теоретическими проблемами, но потом ему стало жалко денег. Тогда, чтобы не мучиться по поводу напрасно растраченных средств, Хеллер начал переводить дело на чисто коммерческую ногу. Постепенно лаборатория стала производить только гормоны и лекарственные препараты, серьезно помогающие, по уверению Хеллера, преодолевать различные старческие недуги. Так он отошел от науки, к которой теперь ринулся вновь со всей энергией, на какую был способен.

Расходы его сразу и очень заметно возросли, едва только Ганс Хеллер вернулся из Силурии и приступил к осуществлению своего нового плана. Зато в его деятельности появилось совершенно новое начало. Появилась идея, блестящая цель, на которую не жаль было тратить деньги, не жаль самого себя, лишь бы только достигнуть заветного. Всему свое время. Когда он достигнет цели, старые люди, одержимые желанием жить и жить еще, безропотно понесут Хеллеру свои тысячи и миллионы, лишь бы получить право на вторую жизнь. Он станет самым богатым человеком. Он прославит себя на века. Черт побери, он сделает даже больше. Он станет тем верховным судьей, кто единовластно будет определять длительность жизни каждого человека на Земле. Положение не менее приятное, чем богатство. Власть, деньги и слава - все падет к его ногам.

Когда Хеллер и Памела Гривс прибыли в столицу Браварии - город Урдон, то первое, что сделал Хеллер, - это восстановил доктора Гривс в правах сотрудницы лаборатории. Памела заняла свое место. Но теперь обязанности ее по службе стали несравненно шире. Хеллер частенько обращался к ней за советом. Все-таки Памела была в лаборатории Карела, своими глазами видела приборы, знаменитую «купель» и могла консультировать механиков, срочно оборудующих те же самые агрегаты, используя схему, полученную через нее.

Чем успешнее шла работа у Хеллера, тем реже он обращался к Памеле Гривс за советами. Понемногу биолог стал отстранять доктора Гривс от работ, связанных с проблемой второй жизни. Она была и рада этому, и досадовала. Что же будет дальше? Спросила Хеллера, скрывая горечь:

- Я вам больше не нужна?

- Ну что вы, Памела! - воскликнул он. - Я просто не хочу слишком утруждать вас. Ведь вы и так очень много работаете. Я уже подумываю, а не увеличить ли вам жалованье? Все-таки вашу роль во всем этом нельзя преуменьшить.

Неизвестно, с целью сказал обидную фразу Хеллер или нечаянно, но он оскорбил Памелу. Плата за предательство… Она промолчала, но взгляд, которым одарила Хеллера, несомненно, был понят им. И разговор оборвался. Вскоре Памела Гривс стала получать более высокую оплату, но даже вход в помещение, где Хеллер начал проводить опыты, был ей запрещен.

Соучастники не нужны…

Между тем лаборатория Хеллера работала полным ходом. А сам он чувствовал в себе небывалый подъем душевных сил и все время находился в состоянии, близком к восторженности. Ожидание необыкновенного преисполняло Хеллера радостью. Все заметили, как он подобрел, лицо его постоянно сияло, а светлые, пушистые волосы над сияющим красным лицом стали походить на нимб - непременную деталь святых.

Сведения о способах подготовки животных к опыту позволили Хеллеру быстро миновать эту фазу и подойти вплотную к воздействию на организм сильными реагентами. Конструировался главный агрегат - копия силурийской «купели» для осуществления самого сложного процесса. Десятки животных проходили мучительный период подготовки. На грань между жизнью и смертью подводили кроликов и обезьян, жертвовали ими, начинали все сначала еще и еще раз. Неудачи нисколько не обескураживали Хеллера, он все время подбадривал своих сотрудников и себя, конечно. Чем сложнее опыт, тем более возможны срывы, во всем этом нет ничего страшного. Хеллер достаточно изучил техническую схему Карела Долли, он позволил себе даже в чем-то изменить ее, усовершенствовать и верил в эту схему безотчетно.

Но когда неудачи начали следовать одна за другой, он задумался. Почему среди сотни срывов нет ни одного успешного опыта? Нельзя же все сваливать на случай или на мелкие ошибки сотрудников? И нет ли в схеме просчета или нарочитой путаницы?

Хеллер пригласил Памелу и, все еще не утратив своей приподнятости, добродушно спросил ее:

- У Ласкара Долли была только одна схема - вот эта?

- Другой я не знаю. Что-нибудь не так, Хеллер?

- Представьте - да. У Карела вы слышали о неудачах?

- Мне кажется, их было больше, чем успехов.

- Вот как! - Хеллер повеселел.- Значит, и у него были?

- Чаще, чем того хотелось Карелу.

После этого разговора Хеллер несколько успокоился. Снова двинулся конвейер подопытных животных. И только новая серия неудач заставила биолога еще раз остановить работу. Именно тогда впервые он разразился проклятиями. Сотрудники еще не видели своего шефа в таком возбужденном состоянии. Он страшно ругался, топал ногами, хватался за голову, но обвинить своих очень дельных и умных сотрудников в чем-то конкретном не имел основания: эксперимент проводился по его указаниям, точно так, как предписывалось.

Успокоившись, он спросил всех сразу:

- В чем дело?

И самый смелый и догадливый сказал Хеллеру:

- Неверный замысел, шеф.

- Что-о?!

Все ждали нового взрыва негодования, но Ганс Хеллер вдруг опустил голову и, ни слова не сказав, вышел. Отсвет радости на его лице исчез. Он понял, что взялся за дело не по силам. Или… Или его просто обманули.

Хеллер еще раз встретился с Памелой.

- Все мои сотрудники утверждают, что в технической схеме есть вопиющие ошибки. Или она неполная. Что вы на это скажете?

Серьезная, спокойная, холодноватая Памела вдруг почувствовала необъяснимый прилив радости. У Хеллера не получается! Он пасует! Все летит к черту! Как это хорошо. Обман не состоится. Она хотела скрыть свое состояние, свела брови, сжала губы, но глаза ее смеялись, ей страшно хотелось расхохотаться - вот так прямо в лицо ему…

- Не вижу причин для радости, - буркнул Хеллер, подозрительно вглядываясь в порозовевшее от волнения лицо доктора Гривс. - Вы обманули меня, Памела?

Если обманули меня…

Надо знать, что берете! - закричал Хеллер, не сдержавшись. Злоба душила его.

Надо иметь свою голову, биолог Хеллер, - тихо, но с достоинством ответила она. - И не кричите на меня, пожалуйста.

Он выскочил, хлопнув дверью.

Два дня в лаборатории было тихо, как в покину-той церкви. Хеллер не появлялся. Сотрудники болтались без дела.

На третий день шеф пришел и заявил, что они начнут все сначала. Своему первому помощнику он признался, что допустил ошибку.

- Какую, шеф?

- Мы начали слишком поспешно и без достаточного контроля со стороны электронного вычислителя.

- У нас нет вычислителя.

- Он будет. Я как раз работал над ним.

- Вы? - явно не доверяя Хеллеру, спросил помощник. Откуда у биолога математические знания? Насколько известно, Хеллер не обладал достаточными знаниями в этой области наук.

- Да, я, - еще раз сказал Хеллер, но не стал вдаваться в подробности.

Анализируя проведенную работу, Ганс Хеллер вдруг решил, что во всем виноваты не люди, а плохой контроль машин. Ухватившись за эту спасительную мысль, он вспомнил о расчетах Ласкара Долли и немедленно извлек из сейфа пачку листков, исписанных почерком Памелы. Для биолога формулы и чертежи ничего не говорили. Темный лес. Кто воплотит листки в стройную форму из металла, полупроводников, конденсаторов и ламп? Кто вдохнет в них способность к логическим расчетам?

И тут он вспомнил о знакомом физике фон Томлине. Конечно, он, фон Томлин, прекрасный математик, которого Хеллер мог считать даже другом: ведь они не раз встречались у общих знакомых и за ломберным столом!

Разговор с математиком состоялся через день.

Хеллер для начала вспомнил их совместные прогулки в окрестностях Урдона. Последняя прогулка была еще свежа в памяти.

- Не правда ли, прекрасный лес, чудесные луга. А речка!..

- Я вспоминаю не столько картины природы, сколько ваши блестящие рассуждения о будущем биологии, Хеллер. Я все запомнил. Удалось ли вам воплотить в жизнь хоть малую толику из великих проблем? И над чем вы сейчас работаете, если не секрет?

Томлин был старым человеком. Все, связанное с возможностью улучшить здоровье и подкрепить силы, интересовало его.

- А знаете, я и приехал к вам как раз по такому поводу. Речь идет о продлении жизни, Томлин. - Хеллер пытался заинтересовать математика.

- Интересно. Тогда вы, быть может, изложите существо дела. Я с удовольствием выслушаю вас.

- Мне нужна ваша помощь, - сказал Хеллер, окончательно оставив в стороне воспоминания. - Надо создать электронно-вычислительную машину.

- Цель? - коротко спросил физик.

- Быстрые расчеты при сложных операциях. Как раз то самое, чего мне не хватает для движения вперед. Я занялся очень серьезной проблемой, Томлин. Речь идет о преодолении старости.

- Предвижу, что вам нужно очень сложное устройство. Боюсь, что не сумею вплотную заняться вашим заказом. Много времени. К тому же потребуются предварительные расчеты.

- Я облегчу ваш труд. Дело в том, что у меня уже есть кое-какие предварительные материалы, вы можете использовать их.

- Если у вас есть расчеты, то, вероятно, есть и автор этих расчетов. Почему же он сам?..

Хеллер понял, что Томлин потребует исчерпывающего ответа. Он замялся, сказал неуверенно:

- Видите ли, мои расчеты, это как бы плод работы целого коллектива. Авторы, каждый в отдельности, далеко не математики, но они позволили себе вторгнуться в пределы этой науки и кое-что создали сообща. Возможно, и не особенно квалифицированно.

- Тогда они мне не нужны.

- Вам не мешало бы взглянуть, Томлин.

Физик задумался. Он понимал, что предложение

Хеллера потребует много работы, которой у него и без того хватает, но интерес к проблеме в целом и к необычной машине пересилил. В самом деле, вдруг расчеты биологов окажутся действительно новыми и приоткроют перед человечеством еще невиданные возможности? Помочь друзьям он просто обязан. Посидеть вечер-другой над расчетами, познакомиться, поразмыслить, - почему бы и нет? В конце концов, он еще не связывает себя никакими обязательствами. Предварительное ознакомление ни к чему не обязывает. Он сказал:

- Что ж, я готов. Давайте ваши материалы, я посмотрю их и соображу, годны они на что-нибудь или нет.

Хеллер протянул ему руку.

- Не сомневался в вас, Томлин, - с избытком пафоса произнес он. - Ваша помощь крайне необходима. Уверен, что подобный союз подымет пе только науку вообще, но и нашу отечественную науку в особенности. Она, как никогда, нуждается теперь в приоритете над соседями.

- Ну-ну, Хеллер, вы заговариваетесь. Светлые умы… Необычайные открытия… Величие нации… Все это очень мне знакомо и, поверьте, не так уж привлекательно.

- Ах, Томлин, Томлин! - Биолог вздохнул. - И вы, оказывается, поражены скепсисом. А ведь в моих словах есть зерно истины, уверяю вас, что есть. Национальное чувство…

- Оставьте его у себя и ждите, пока оно прорастет, это зерно. Когда я получу расчеты?

- Не пройдет и половины суток, коллега.

Хеллер ехал от физика в состоянии такой приподнятости, такого нетерпения, что ерзал в машине и то и дело укоризненно поглядывал па своего шофера, давая понять, что столь медленная езда его не устраивает. Кажется, дело получается!

В лаборатории его ожидала еще одна приятная новость: два подопытных кролика прошли испытания и остались живы.

- Победа! - воскликнул он, осмотрев животных. - Наконец-то!

Он даже пригласил Памелу, чтобы она вместе со всеми разделила его радость.

- Начало сделано! - взволнованно произнес он и, заложив руки в карманы брюк, покачался с носков на пятки и обратно. - Ну-с, что вы скажете, Памела?

- Я далеко не уверена в победе. Возможно, это случайность. - Она говорила сухо и жестковато, раздражая шефа. Ей в самом деле не хотелось верить в успех. Случись у Хеллера победа - и ее вина перед Ласкаром Долли возросла бы до небывалой величины, а робкая надежда на примирение с близким человеком совсем угасла бы.

Но Хеллер только рассмеялся. Ему не хотелось ссориться.

- Ладно,-сказал он.-Время покажет, кто из нас прав. Я верю - и этого достаточно. Счастливый день. Сейчас я отвезу расчеты, и скоро мы получим отличную вычислительную машину! Последнее препятствие исчезнет.

Памела ничего не сказала. Трясина продолжала засасывать ее все глубже. И выхода не было.

Хеллер умчался, забрав из сейфа расчеты.

В его лаборатории царила праздничная атмосфера.

Вечером фон Томлин позвонил Хеллеру домой. Он сказал:

- Знаете, вы не ошиблись в своих сотрудниках. Общая установка вполне правильная. Я еще не рассматривал всех расчетов, но преамбула составлена отлично. Интересное начало. Я с удовольствием займусь этим делом и надеюсь, что смогу быть для вас полезным.

Хеллера распирала гордость. В эту минуту он простил Памеле ее жесткий тон, ее угрюмую недоверчивость и отчужденность. В конце концов, ее можно понять.

- Рад услышать от вас приятное известие, - сказал он в ответ. - Не нужна ли моя помощь, коллега?

- О нет, я управлюсь своими силами. В ближайшие дни просмотрю детальные расчеты и постараюсь представить себе машину в целом. А уж затем вы подскажете мне, какие стороны вычислений для вас особенно необходимы.

- Задержки не будет, фон Томлин.

- А что касается вознаграждения…

- И об этом прошу не беспокоиться.

- Тогда желаю вам успеха, Хеллер, - миролюбиво произнес физик, очень довольный разговором. - Спокойной ночи.

- И вам тоже. Очень рад, что не ошибся в вас. Всего хорошего.

Оба они уснули в ту ночь сном праведников. Хеллер видел во сне, правда, довольно смутно, лавровые венки и диплом Нобелевской премии. В ушах у него звучали литавры. Томлин предвкушал удовольствие от работы над совершенным устройством.

Неспокойно спала только Памела. Неужели Хеллер одержит верх над братьями Долли? Стоило ей поверить в это, как земля закачалась под ногами, - так неприятно она себя почувствовала. Зачем она делает подлость за подлостью? Трудно сказать, для каких целей использует Хеллер открытие, если оно дастся ему в руки. Впрочем, она могла предсказать - для каких. Только не для благородных, это ясно. И никто другой, а она, Памела Гривс, прокладывает Хеллеру дорогу в будущее.

Ганс Хеллер приехал в лабораторию рано.

Он отлично выспался, с удовольствием позавтракал, чувствовал себя вполне здоровым, бодрым и уверенным. Улыбаясь своим мыслям, он очень к месту вспомнил изречение Фалеса: «…блаженство тела состоит в здоровье, блаженство ума - в знании». Жизнь улыбалась. И если до сих пор его ум, в отличие от тела, не испытывал блаженства, то теперь-то уж все в порядке. Он сумел приобщить к своим знаниям еще чужие, сплав получился отличный. Гордость распирала его.

Раздался короткий телефонный звонок. Хеллер небрежно снял трубку.

- Алло, - мягко отозвался он.

- Прошу прощения, но мне нужен доктор Хеллер, - деловито сказал мужской голос.

Хеллер не удивился столь раннему звонку.

- Я слушаю, - сказал он.

- Никогда не думал застать вас на работе в столь ранний час…

- И все же позвонили, - усмехнулся Хеллер.

- Звонок наудачу. И - в точку!

Хеллер промолчал. Он ждал, что будет дальше. Но и на том конце провода чудилось какое-то замешательство. Тогда биолог спросил:

- Простите, с кем имею честь?..

- С вами говорит корреспондент журнала «Вестник науки» Хилдинг, Берт Хилдинг, - голос был уже другой. Хеллер понял, что вначале он говорил с секретарем или доверенным лицом, которого, не надеясь на успех, попросил позвонить Хилдинг.

- Что вам угодно, Хилдинг? - отозвался биолог.

- Очень рад с. вами познакомиться, доктор Хеллер. Если вы останетесь у себя еще пять минут, я буду иметь счастье видеть вас лично.

- Приезжайте, - доброжелательно согласился Хеллер и повесил трубку.

Он еще не отдавал себе полного отчета в действиях, но где-то подсознательно уже зрело решение оповестить мир о событиях, которые вот-вот грядут и возбудят неслыханные надежды. Ведь дело все равно идет к этому! Привычка к рекламе одержала верх над осторожностью. Еще вчера он не сделал бы этого. Но после успеха с животными, после удачного разговора с Томлиным и его похвалы… Он вправе поступить так, как ему хочется. В конце концов, уже пора привлечь внимание к работе его лаборатории и заодно выбить у силурийских биологов еще один клин из-под ног. Сенсация возможна один раз. Он и в этом должен опередить Долли. Кто первый - тому и слава. Может быть, другие, более осторожные люди и сочли бы такое сообщение преждевременным, но разве сам он не уверен в том, что у них все в порядке и как только они установят электронную машину, то смогут начать опыты на людях? Какой смысл скрывать успехи, если они есть? Пусть силурийские биологи копаются в неизвестности, а он не будет скрывать от людей работу, которая делается для их блага и здоровья. Он примет Хилдинга и кое-что расскажет ему.

Корреспондент Хилдинг оказался даже внешне гораздо лучше, чем Хеллер представлял его себе. Высокий, внушительный, подчеркнуто вежливый и в то же время какой-то независимо-иронический, он за три минуты установил в уютном кабинете Хеллера атмосферу доверительности и дружбы. Он успевал задавать вопросы, включать и выключать маленький магнитофон и записывать, пе переставая в то же время следить за ходом мыслей собеседника и направлять их в нужную сторону. Хилдинг едва скрывал свою сумасшедшую радость. Вот повезло, так повезло! Ехал в надежде получить короткую информацию, а тут… Такая сенсация! Уж будьте уверены, он не упустит случая!

Они проговорили более получаса. Заканчивая интервью, Хилдинг сказал:

- На вашем месте я уже заранее объявил бы запись кандидатов на вторую жизнь. Весь мир будет взбудоражен.

- Нет, подобный призыв; на мой взгляд, преждевременен, - скромно, но веско произнес Хеллер. - Нам предстоят еще немалые испытания. Наука делается неторопливо, обстоятельно. И если я решил приоткрыть для общественности завесу над таинственной областью биологии, то исключительно для того, чтобы привлечь внимание ученых к этой области науки. Ведь только общие, коллективные усилия способны принести быстрый успех. Я ожидаю откликов, помощи, советов. Наша лаборатория должна стать центром всей информации, магнитом, который притягивал бы всех талантливых ученых, работающих в геронтологии и смежных науках.

- О да! - торопливо согласился Хилдинг. - Позвольте мне рассказать читателям, доктор Хеллер…

- Только скромнее, друг мой, - устало согласился биолог.

Хилдинг ушел, ухитрившись больше ни с кем не встретиться. Хеллер закурил, откинулся в кресле и закрыл глаза. Перед ним все еще маячила фигура корреспондента, звучали его вопросы. Разбирается в деле! Впрочем, в этом журнале работают, конечно, специалисты, они знают, о чем и как писать.

Потом он вспомнил о братьях Долли. Взбесятся, когда прочтут. Конечно! И уж во всяком случае не потому, что Хеллер поведал миру тайну. Просто от зависти, почему не они. Ловким, однако, ходом выхватил он у силурийцев приоритет на вторую жизнь! Пусть теперь попробуют доказать, что они первые начали работу! Не выйдет, коль уже весь мир будет знать о трудах Хеллера.

В кабинет постучали. Вошел помощник. Уже по его растерянному виду Хеллер догадался, что произошло несчастье. Нахмурившись, он поднялся навстречу с таким видом, что помощник не рискнул открыть рот.

- Ну? - спросил Хеллер и сам не узнал своего голоса.

- Оба погибли, - сказал вестник бедствия.

Хеллер бросился в лабораторию. Кролики лежали мертвые. Над ними стояла группа сотрудников, среди них Памела. Она ничего не сказала и отвернулась, чтобы Хеллер не увидел ее торжествующих глаз.

- Так, так, - с унылой монотонностью повторял Хеллер, производя осмотр. - Это еще ничего не значит, ровным счетом ничего, - все так же уныло добавил он.

Но ему никто не верил.

Именно в эти минуты Гаме Хеллер пожалел о своем утреннем разговоре. Поспешил. Но повернуть часы назад было уже не в его силах.

Берт Хилдинг действовал.

Как это частенько случается в жизни, беда не ходит в одиночку, а реальность оказывается куда более угловатой и неприятной, чем голубые мечты.

Физик и математик фон Томлин с возрастающим удивлением вчитывался в толстую пачку листов с расчетами. Насколько хороша была преамбула, настолько непонятны и поразительны оказались все прочие расчеты.

Или он вовсе не понимал замысла автора, или перед ним лежала абракадабра - к иному решению Томлин прийти не мог. Как ясны и предельно логичны были первые пять листков, так нелепо в приложении к схеме устройства оказалось все остальное. Какие-то совсем к делу не относящиеся исследования в области высшей математики, несколько вариантов решения одной и той же задачи.

Томлин даже подумал: неужели у него что-нибудь с головой? Оторвавшись от стола, физик прошелся по комнате. Надо рассеяться. Через несколько минут, не выдержав, он снова уткнулся в расчеты. Что-то знакомое, где-то уже читанное мелькало среди цифр. Томлин решительно двинулся к библиотеке. Где он подобное видел, у кого читал?

Физик срывал с полки книгу за книгой. Полистав одну, он бросал ее на пол себе под ноги и брался за следующую, чтобы через десять минут спустить и эту вслед за другими. Гора книг выросла на полу. Ом нервничал все сильнее. Неужели изменила память? Если бы подобные листки ему всунул в карман какой-нибудь студент, он просто бы изорвал их. Бред! Но ведь Хеллер… По его словам, целая компания биологов работала над схемой, а схемы он не видит, ее нет, она была хорошо описана в общих чертах на первых листках работы, но в остальных он ничего понять не может. Как книга с перепутанными страницами. То здесь, то там встречаются какие-то очень отвлеченные рассуждения, далекие от заданной темы, множество формул из квантовой механики, но нет и намека на контуры того устройства, о котором шла речь поначалу.

В руки ему попалась, наконец, книга математиков Ландау и Лифшица. Он сразу же нашел нужную страницу. Так и есть! Томлин прошел к столу и, стараясь быть спокойным, сравнил книжный текст с текстом рукописных листков. Вот оно что. Еще десять, двадцать минут работы, н физику стало ясно, что над ним искусно пошутили: «расчеты» оказались ничем иным, как переписанными страницами из этой и еще из одной книги, автором которой был физик Ласкар Долли. Добро бы просто переписанные! Нет, это была нарочито небрежная переписка; формулы искалечены, решения перевраны, иной раз с явным умыслом.

Томлин выругался, погрешив против своей всегдашней выдержки.

Следующим его шагом явился звонок к Хеллеру. Он сказал биологу:

- Прошу сейчас же прибыть ко мне.

Тон его насторожил собеседника.

- Что-нибудь случилось? - Хеллер попытался выяснить положение заранее.

- Узнаете па месте, - буркнул Томлин и повесил трубку.

Хеллер явился без задержки. Не отвечая на приветствие, Томлин спросил:

- Откуда у вас эти листки? - Он потряс кипой расчетов.

Хеллер не знал, что ответить. Глаза его забегали, он хотел выиграть время. В свою очередь спросил:

- Разве это так важно?

Глаза физика стали холодными.

- Злая шутка, которую вы предложили мне, сударь, заходит далеко за границы допустимого, - сдерживаясь, начал Томлин. - Я вышел из того возраста, когда можно шутить подобным образом! Целый день я ломал голову над вашими пустыми бумагами. Совсем не к лицу вам, Хеллер, подобные шалости. Или над вами подыграли, или вы надо мной. Так вот, расчетов тут нет, если не считать преамбулы. Все остальное - пустое. Просто страницы текста из разных авторов, в том числе из сочинений Ласкара Долли. Я оскорблен, Хеллер! Неужели вы сами не могли разобраться?

Биолог стоял как громом пораженный. Он начал догадываться. Черт возьми! Ну, конечно! Памела Гривс обманула его. А он в свою очередь подсунул ненужные бумаги уважаемому ученому и оскорбил его.

- Выслушайте меня, Томлин, - умоляющим голосом сказал он, облизнув пересохшие губы.

- У меня нет времени, - сухо произнес физик.

- Поверьте, что обманут я…

- Прощайте, - Томлин отвернулся. Он не хотел больше разговаривать с биологом.

Хеллер лениво собрал разбросанные листки, сунул их в папку и повернулся к выходу. Его слегка подташнивало. Удар за ударом. «Блаженство тела - здоровье»… Вот тебе и блаженство!

Он не помнил, как выбрался из квартиры физика. Путаясь в улочках, пешком очень долго шел к себе, а в голове его зрела и билась только одна давящая мысль: «Все летит к черту. Все пропало. Полный крах…» Он как-то даже не вдумывался в причинность неудач. Мозг его был занят одним: дальше ему хода нет, без электронного устройства опыты зачахнут. Во всем виновата Памела.

Хеллер встретил ее в лаборатории. Бледный, с остановившимися глазами, ом подходил к ней, расставив руки и пошевеливая пальцами. Убить. Убить… Но кругом ходили люди. Кто-то окликнул его, кто-то подошел вплотную. Он никого не замечал и не слышал. Справившись с собой, хрипло сказал:

- Вы зачем здесь?

Памела Гривс пожала плечами.

- Что с вами, Хеллер? Я здесь работаю.

- Вы больше здесь не работаете, сударыня. Уходите. И чтоб вашей ноги…

Она гордо подняла голову. Вот как! Она не стала упрашивать его или требовать разъяснений. В гнетущей тишине обошла Хеллера стороной и, громко стуча каблуками, направилась к двери, на ходу снимая халат.

Чтобы понять случившееся, достаточно сказать всего несколько слов.

Карел Долли взял расчеты из кабинета брата как раз в тот вечер, когда Памела Гривс успела переписать только начало. В дальнейшем она переписывала уже фальшивые листки. Карел заполнял их, посматривая на раскрытые страницы двух научных книг, авторами которых были Ласкар Долли и два советских математика. Именно этот текст и вывел из себя браварского физика фон Томлина.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Антон Сарджи проходит испытание. Триумф силурийских ученых

- Теперь вы в полном распоряжении доктора Полины Долли, - сказал Карел старому мастеру и положил руку на его плечо. - Не волнуйтесь, Сарджи, держитесь крепко. Начинаем… Полина в течение нескольких дней подготовит вас, а остальная процедура займет, как вы знаете, не более десяти-двенадцати часов. Последних операций вы не услышите. Вы спуститесь на самое дно жизни, туда, где она кончается…

Худое морщинистое лицо старика не выражало заметного волнения. Он смотрел на Карела своими спокойными светлыми глазами и только легонько кивал в ответ па его слова.

- Идемте, - сказал Карел и, не снимая своей руки с плеча старика, инстинктивно чувствуя, как нужна ему сейчас дружеская поддержка, повернулся к двери. Они вошли в лабораторию.

Полина улыбнулась им. В белейшем халате и шапочке, из-под которой курчавились ее русые волосы, она показалась старику олицетворением молодости и красоты.

- Сударыня, я в вашем распоряжении, - сказал он и старомодно поклонился. - Старый Фауст пришел испить чудесного напитка юности.

- Как себя чувствуете?

- Почти как всегда. Но не могу назвать себя спокойным. Я полон ожидания, нетерпение владеет мной.

- О, каждый человек на вашем месте…

Она уже готовила инструмент, два ассистента молча помогали ей. Комнату заливал яркий свет. Сарджи прошел за ширму, разделся. Обнаженный, он походил на древнего индийского факира, до предела высохшего под солнцем и ветром. Он увидел свое немощное тело в зеркале и невесело усмехнулся. На дно жизни… И без того близок к таинственному дну. Даже если его постигнет неудача, что потеряет он? Каких-нибудь два-три года существования, наполненных не очень-то веселыми мыслями. Так ли уж ценны они, эти скучные, безрадостные старческие годы? Ну, а если выйдет?..

- Вы готовы? - спросила Полина.

Он вышел из-за ширмы и, повинуясь знаку Данца и ассистентов, лег на кушетку. Когда к нему подошла Полина со шприцем в руке, он обратил внимание, как неузнаваемо изменилась она. Над ним наклонился серьезный, полный внутренней собранности врач. Первый шаг. Путь в неведомое начался.

Часы в смежной комнате начали отбивать время.

Раз, два, три, четыре, пять… Обостренный слух Антона Сарджи отметил, что опыт начался ровно в пять часов пополудни.

Иголка шприца с трудом вошла в его припухшую старческую вену. Полипа слегка закусила губу. Сарджи увидел и это. Он вдруг вспомнил свою давно умершую жену и погибших сыновей. Время, время, как быстро течет оно! Чуть слышно он сказал:

- Попросите Ласкара Долли, чтобы он сам… Мне будет дорого его внимание.

Полина одобрительно кивнула ему и выпрямилась. Лицо его разгладилось, она, не отрываясь, с тревожной и напряженной улыбкой смотрела в глаза Сарджн. Он тоже смотрел на нее, словно хотел унести ее образ в то жуткое неведомое, что открывалось перед ним. Потом это милое лицо стало отодвигаться дальше и дальше, голубой туман скрыл черты лица, туман сгущался, становился плотнее и темнее, пока не закутал все на свете и не застлал мир немой и гулкой тишиной, в которой уже не было ничего знакомого и реального. «Наверное, вот так и умирают люди», - вило подумал Сарджи перед тем, как полностью окунуться в удушливо-вязкую темноту.

Через несколько минут на кушетке перед исследователями лежал уже не человек, а только тело человеческое, лишенное главного своего свойства - мыслить. В этом теле слабо билось сердце, пульсировала кровь, поддерживалась температура, но все сложное, исключительно тонкое и организованное, что наполняет человека и называется нервной системой, было уже парализовано, отключено или ослаблено до такой степени, что не оказывало почти никакого воздействия на работу мозговых клеток.

Это был глубокий сои, безопасная копия смерти. Но не смерть.

Карел Долли и его жена в эту ночь не выходили из лаборатории. Первый опыт с человеком, ответственность за жизнь которого лежала на них. Организм Антона Сарджи проходил стадию за стадией, медленно подвигаясь к той глубоко таинственной черте, которая отделяет жизнь от смерти. Так продолжалось несколько суток.

В лаборатории установилась тишина. Сотрудники едва слышно проходили по комнатам, свет был притушен, и в этой тишине слышнее становился гул осциллографов, счетных устройств и тикание секундомеров.

Жизнь в теле Сарджи, обвитом проводниками от аппаратов, пронзенном добрым десятком больших и малых игл, шла теперь только по милости этих сложных аппаратов, регулирующих дыхание, кровоток и работу сердца. Само по себе тело уже ничего не значило. В каждой его молекуле работал особый белок-катализатор, созданный совместным трудом Полины и Карела. Он делал свое дело.

Когда Сарджи перевезли под колпак, копирующий собой форму человеческого тела, все вышли из комнаты, стены которой были изолированы свинцовыми листами. За толстым стеклом смотрового окна появилось лицо Карела Долли, неузнаваемо измененное шлемом, более подходящим, пожалуй, для космонавта, чем для биолога.

Загорелись красные запрещающие надписи. За спиной Карела неподвижно стояла Полина.

- Включаю, - негромко сказал Карел, и голос его, измененный шлемофоном, звучал как чужой.

Полина смотрела через стекло. Старческое тело Сарджи слегка светилось. Может быть, это только обман зрения? Радиоактивные частицы впивались в него, пронзали каждую клетку, наполненную активным ускорителем. Именно в эти минуты решалось главное, из-за чего так долго и кропотливо трудились исследователи: нарушалась привычная связь атомов в живой молекуле, ломались устойчивые пути жизни, и вслед за этим все в организме изменялось для того, чтобы еще через какое-то время начать движение в обратную сторону - от старения к молодости, от дряхления к здоровью, но в конечном счете все-таки к смерти, к совершенно естественному, очень нестрашному, вероятно, неожиданному и очень далекому концу, когда откажет какой-нибудь полностью износившийся орган…

Полина сбоку заглянула в лицо мужа, скрытое шлемом.

Он не отводил взора с указателей сложнейшего аппарата. Твердо сжатые губы его побелели. Полина ждала. Ей показалось, что эти короткие минуты что-то уж очень длинны. Не забыл ли он?..

Полина вдруг вспомнила свою работу в Москве, Зорьку, побывавшую в стратосфере, и перевела взгляд на толстое стекло, за которым лежал Сарджи. Никогда не думала, что странные изменения, впервые наблюдаемые в Московском институте, приведут их вот к этому…

Карел сделал легкое движение рукой. В следующее мгновение он включил полный свет. Сеанс закончен. Напряжение исчезло. Карел не встал, не двинулся, он еще несколько минут сидел перед пультом управления, не в силах заставить себя подняться, заговорить, просто шевельнуть рукой или повернуть голову. Каждая ответственность по-своему трудна. Но эта…

После сеанса Сарджи снова поступил в распоряжение Полины.

Они вместе подошли к нему, вместе посмотрели на нервные стрелки приборов, проверили их показания.

- Кажется, хорошо принял излучение? - сказала Полина.

- Все в порядке, - ответил Карел словами, которые со времени полета Гагарина в космос стали крылатыми для исследователей и романтиков. - Сарджи выносливее, чем кажется с первого взгляда. Десять часов подготовки, а потом… Я сейчас поеду к Ласкару. Если он такой же, как вчера, попрошу его занять место на капитанском мостике.

В лаборатории продолжалась все та же напряженная работа. Впереди была еще «купель», еще радиосеанс, цель которого закрепить в ослабленном и расшатанном организме новые свойства, заставить атомы сгруппироваться по-иному, перевернуть молекулу, словно отражение в зеркале. На этой операции должен был присутствовать Ласкар Долли со своей электронной установкой, способной заметить малейшие отклонения в деятельности таких сложных и огромных сообществ клеток, какими являются мозг и другие органы человека.

Через час биолог был в квартире Ласкара.

Физик встретил брата вопросом:

- Ну, как Сарджи?

- Фауст выпил свою огненную чашу. Операции он переносит без видимых осложнений. Я доволен. Как твои дела, дружище?

Ласкар выглядел значительно лучше. Исчезли черные тени под глазами, его лицо было по-прежнему бледным, но уже без той страшноватой желтизны, которая нет-нет да и затягивала щеки и лоб больного. Он «вылез» и на этот раз, он поправлялся. Брат говорил бодро, уверенное спокойствие звучало в его речи.

- Я за тобой, - сказал Карел. - Пора начинать последний эксперимент. Придется тебе потрудиться, Ласкар. Прежде чем у электронного устройства сяду, я хочу постоять за твоей спиной, проследить еще раз.

- Ты сядешь, когда в «купели» буду я?

- Не побоишься?

- Нет, дорогой мой. У меня все решено.

- Вот и прекрасно. Мы хорошо сделали, что начали с Антона Сарджи. Эксперимент с мастером убедил меня в первоначальном предположении. Сама природа идет нам навстречу. Когда мы начали опыт с Антоном, я по многим признакам догадался, что лучше ослабить имеющийся катализатор, изменить дозу мезонного излучения и даже время опыта. Его тело до крайней степени измучено. Впрочем, это слова, предположение. Ты все эго увидишь сам, вычислительное устройство непременно подскажет. Чем больше разрушен организм, тем легче с ним работать. Аксиома, не требующая доказательств.

- Что следует из этого? Если молодой организм…

- Да, да. Сильный молодой организм не поддастся омоложению в нашем понимании. Он будет сопротивляться изо всех сил, он скорее погибнет от шока, но не поддастся.

- Это выглядит правдоподобно. Я убежден, что с подобной трудностью ты не встретишься ни разу.

- Почему?

- Ну, скажи, пожалуйста, зачем омолаживать молодых? У них и без того впереди много лет жизни.

Он грустно улыбнулся и добавил:

- Разве какая-нибудь сумасбродная, преждевременно начавшая полнеть дама…

- Сумасбродным дамам вход в лабораторию навсегда закрыт, - Карел засмеялся. - Впрочем…

Он не договорил. Ласкар тоже не склонён был к шуткам.

- Решающий час приближается, - сказал физик спокойно, но с грустной неизбежностью в тоне.

- Опыт с Антоном Сарджи убедил меня, что ты легко перенесешь операцию.

Ласкар коротко глянул на него и тотчас перевел взгляд на окно. За стеклом зеленел чудесный мир, куда он вскоре должен войти обновленным, пли… Спросил:

- Когда я нужен тебе?

- Не позже шести часов утра.

- Приеду, раньше.

- К твоему приезду все будет готово.

- Где Полина?

- Возле Сарджи. Она проверяет способность его органов работать без помощи извне. Несколько затруднений возникло с почками старого мастера. Думаю, удастся наладить. Данц помогает ей.

Ласкар вздохнул:

- Если бы мне удалось сегодня как следует уснуть!

Вероятно, Ласкару Долли все-таки удалось выспаться.

Он приехал в лабораторию брата около пяти утра, энергично, без скидки на сердце, взошел по ступеням, сам разделся и сразу же сел за пульт электронной машины, тремя уступами из стекла и серого металла возвышающейся у стены главного зала. Включили ток, красным светом загорелись лампочки контуров, послышался низкий гул. Машина была на ходу, в рабочем состоянии.

Появился Карел, кивнул брату и сразу заторопился, бросился сам подключать к пустой еще «купели» десятки разноцветных проводов.

Привезли Антона Сарджи, покрытого простыней. Ласкар подошел, откинул простыню, внимательно посмотрел в лицо своего друга. Оно было как маска, старчески-озабоченное, по не мертвое, - лицо человека, уснувшего глубоким сном после тяжелейшей работы.

- Да, друг мой… - произнес физик и опустил простыню.

Беспомощное тело осторожно уложили в белую «купель», па запястьях, на груди, на висках и ногах Сарджи защелкнули манжеты и пояса, к ним примкнули провода от машины. Ласкар поочередно нажимал кнопки на пульте, экраны оповещали его, что жизнь бьется в этом с виду совсем неживом теле. Кардиограф начал вычерчивать кривую работы сердца, па других приборах стрелки отклонились от пуля и замерли,подрагивая.

Полина шепотом отдавала приказания. «Купель» закрыли стеклянной крышкой, над телом повисла длинная трубка с радиоактивным веществом.

Карел встал за спиной брата, посмотрел на часы. Полина сидела в ногах «купели», отгородившись от нее тяжелым металлическим фартуком. Без трех минут шесть. Она смотрела на Карела. Когда стрелки часов вытянулись в одну линию, Карел сделал знак. Полина нажала на педаль, и вода со льдом хлынула в «купель». Стрелки приборов дрогнули и, словно нехотя, очень медленно поползли назад к роковому нулю. Едва не коснувшись его, они остановились. Жизнь человека совсем замирала. Между ним и смертью сейчас стояли только эти трое - физик со строгим неприступным лицом перед пультом умной машины, сосредоточенный биолог с порозовевшими от возбуждения щеками и молодой врач, сидевшая в ногах Сарджи и непрерывно что-то делающая с приборами.

- Двадцать девять, - громко сказала Полина, отмечая температуру тела.

Карел кивнул. Он следил за пальцами брата.

- Новая трудность, - сказал Ласкар озабоченно, что-то увидев на одном из экранов.

Полина сейчас же посмотрела на свои приборы, потом на Сарджи за стеклом. Стекло запотело, сквозь него едва проглядывало лицо человека над водой.

- Кислород, - приказал Карел.-Еще, еще, еще…

- Двадцать восемь, - сказала Полина и вопросительно глянула на Карела.

- Еще, еще… - повторял он, не спуская взгляда с приборов.

- Можно начинать, - негромко сказал Ласкар.

Карел прошел в угол комнаты и повернул рукоятку выключателя. Порция излучения…

Через несколько минут он выключил мезонную трубку. В комнате долго стояла тишина. У Полины занемели пальцы рук, но она не сняла их с кнопок прибора.

- Кислород не убавляй, - сказал биолог жене.- Через десять минут можно переводить его на собственные легкие.

- Спускать воду, - приказал Карел, глянув на прибор, и тотчас в «купели» заворочался, заскрежетал лед, уплывая вместе с водой.

Прошел долгий-долгий час.

- Тридцать один, - послышался голос Полины, наблюдающей за температурой. И еще через какой-то срок: - тридцать два.

Карел прошел через комнату, остановился перед «купелью», вытер стекло. Лицо Сарджи, удивительно белое, словно меловое, было повернуто к нему, но глаза закрыты.

- Выключаю легкие и сердце, - послышался голос от машины.

Карел нагнулся. Он хотел уловить момент, когда машина передаст свои функции оживающему телу. Но по лицу Сарджи ничего не было видно, оно по-прежнему белело, как маска.

- Тридцать пять, тридцать пять и четыре, - сказала Полина и впервые за три часа выпрямилась, болезненно морщась.

Ласкар произнес торжественно:

- Он дышит сам!

- Тридцать пять и девять, - отозвалась Полина.

- Кислородную норму, - как эхо откликнулся Карел. - Довольно баловать нашего друга.

- Сердце работает очень слабо, - сказал Ласкар.

- Как только переедем в палату, подкрепим, - уверенным голосом врача сказала Полина. - Кислород уже в норме.

- Дыхание тоже, - сказал Ласкар.

Карел все вглядывался в лицо Сарджи. Белое. Белое. Пока еще белое. Но вот он заметил, как поднялась и опустилась грудь. Еще. Еще. Что-то изменилось в лице. Нет, не румянец, но подобие румянца. Губы посвежели, они дернулись, задрожали. Это был уже живой человек.

- Думаю, что можно отключать машину, - сказал Ласкар.

- Можно, - согласился Карел.

Вошли ассистенты, сняли крышку «купели», уложили Сарджи на тележку и увезли. Полина пошла за ними. Теперь ей предстояло срочно поднять тонус оживающего человека, подкрепить его. Он еще долго будет спать, потом наступит томительное безразличие, нечто вроде полусна, его придется искусственно кормить, проверять, как действуют различные органы, и постепенно подводить больного к тому торжественному часу, когда он откроет глаза и заговорит.

А потом…

- Первый же анализ крови покажет, чего мы достигли, - сказал Карел брату, когда они вышли из комнаты.

- Это когда произойдет?

- Через три-пять дней.

- А какой случится темп у второй жизни?

- Вот о чем сказать я затрудняюсь. Вероятно, опять слишком быстрый.

- Сарджи останется довольным, даже если один к семи.

- Ну, этого не будет! У животных мы уже добились темпа один к пяти, а сейчас мы снова кое-что изменили.

- Я буду доволен, если даже в пять раз скорее. Все-таки десять лет нормальной жизни. Не умирания, а расцвета. Ах, Карел, ты даже не представляешь всей прелести и красоты содеянного! Избавиться от возрастных и прочих болезней, чувствовать себя бодрым, здоровым - какое это счастье!

- Не преувеличивай…

- Да, да, ты не можешь понять хотя бы потому, что не испытал ужаса старения, безысходности, мучительности болезней, которые сыплются на стареющее тело, как из рога изобилия. Ты пе знаешь, как страшно бывает думать о каждом дне, уходящем в прошлое. Каждая секунда уносит кусочек твоей жизни! И вот только теперь появляется надежда…

- Не надежда. Уверенность.

- Не будем спешить с выводами. Пока только надежда. Вот когда увидим Сарджи, поговорим с ним, убедимся в успехе, тогда уже поверим накрепко.

Карел засмеялся.

- Вечный спор оптимиста и пессимиста. Ладно, оставим этот разговор. Ты куда теперь?

- Домой. Провожать меня не надо.

- Хорошо, я останусь. Пойду к Сарджи.

- Когда он очнется?

- Через час-другой.

Ласкар вышел из лаборатории и не стал ждать машины. Он пошел пешком.

Город переживал лучшее время года. Буйно разрослись цветы и деревья, улицы превратились в зеленые тоннели, скверы благоухали ароматом роз, теплый ветер перебирал листву, кроны каштанов и платана глухо шумели, в зеленых объятиях лета даже жалкие хижины бедняков выглядели дворцами. А за городом ласкалось к берегу зеленоватое, теплое море. Оно нежилось под солнцем, играло с его лучами, манило к себе людей. Бухта пестрела цветными лодочками, ласковый ветер надувал белые треугольники парусов. Люди медленно шли по улице, они выглядели счастливыми, добрыми и красивыми в своих летних, ярких одеждах. Всюду слышался смех и веселый разговор.

Одинокий Ласкар проходил по улицам города, вдыхал залах цветов и думал о том, как бесконечно хорош и заманчив мир, в котором мы живем, как обаятельно-красива Земля, выхоженная тысячами людских поколений, разукрасивших ее городами и садами, возделанными полями и укрощенными реками. Только бы жить да жить, наслаждаться любимым трудом, работой, красотой мира, любить, чувствовать тепло, смеяться и слушать смех детей. Увы! Слишком короток осмысленный человеческий век, безрассудно короток, да к тому же еще осложнен нелепыми столкновениями, всяческой бедой, мыслями о войне и самой войной, обманом, глупостью, совсем не совместимыми с гармонией природы и красотой Человека, Земли и Солнца.

Может быть, теперь удастся что-нибудь сделать для человечества. Подарив людям еще одну жизнь, не помогут ли они долголетним счастливцам по-новому оценить свое время на Земле, не откроют ли им глаза на Прекрасное, мимо которого многие проходят безучастно, одолеваемые своими мелкими горестями и обидами? И век коммунизма, к речам о котором так благосклонно прислушивался Ласкар, - не есть ли это тот самый век Прекрасного? Если это так, то долгая жизнь явится полноценным вкладом в это светлое будущее человечества.

Он шел и мечтал. Лицо его разгладилось, глаза сняли, и никто бы сейчас не узнал в нем того хмурого, задавленного грузом забот физика Ласкара Долли, который делал когда-то самую страшную работу на земле - своими руками охаживал почву, на которой уже другие физики выращивали адские бомбы.

Незаметно для себя он начал думать о Памеле и, в который раз! - вспоминать только хорошее, связанное с ней. Он видел перед собой ее лицо, слышал ее глубокий, убедительный голос, чувствовал в своей руке ее горячую руку, и боль утраты опять сдавила ему сердце. Если бы она была здесь, рядом с ним в такой серьезный момент его жизни! Увы! Она далеко и, конечно, потеряна… Когда удастся эксперимент и он начнет вторую жизнь, будет ли эта жизнь счастливой для него, утратившего самое дорогое - любовь? Вот этого он не знал.

Ласкар пришел домой, снял плащ, походил по пустым комнатам, в которых уже установился запах нежилого, отпустил прислугу и остался один.

Он спустился в сад, посидел над обрывом, прислушиваясь к далекому гулу на главных улицах города, и закрыл глаза. Покой, о котором он с таким вожделением думал несчетное число раз, сейчас не принес ему ни малейшего удовольствия. Какой же это покой, если щемящее чувство заброшенности не покидает тебя? Покой без любви, без участия - это уже не покой, а скорее тихая беда.

Ласкар поднялся и вошел в комнаты. Нет, и здесь то же самое. Тогда он оделся и снова вышел на улицу в сумерки раннего вечера, когда еще не зажигались огни и под навесом из потемневших платанов только начал скапливаться сиреневый туман - разведчик ночи. Здесь хоть люди, голоса, смех.

Карел звонил брату раз, другой, третий. Телефон молчал. Обеспокоенный, он помчался к нему, но нашел дверь запертой. Не зная, что и думать, Карел постоял у дома, пытаясь погасить тревогу, царапавшую по сердцу, потом, махнув рукой, перелез на виду у прохожих изгородь сада и, увидев незапертое окно, прыгнул внутрь дома.

Никого… Где он? Куда ушел? Искать бессмысленно, город велик. Карел позвонил в лабораторию и сказал Полине, что задержится. А потом забрался на подоконник и, спустив ноги в сад, уселся, как мальчишка, с сигаретой в зубах, решив про себя, что будет сидеть так хоть всю ночь.

Вернувшись, Ласкар увидел: в доме у него горел свет. Он быстро вошел. Карел…

- Это ты? - в его голосе явственно прозвучало разочарование.

- А ты думал кто?

Ласкар не ответил, но Карел уже понял, кто был бы самым желанным гостем для брата.

- Я рад, что ты пришел, - сказал Ласкар, справившись с собой. - Давай вместе ужинать. Что там нового?

- Сарджи спит, словно новорожденный младенец. Я уже подумывал, а не разбудить ли его раньше срока. Судя по всему, опасность позади. Он начал жить. Девять шансов из десяти - жить назад!

- Слушай, - сказал вдруг Ласкар, не гася улыбки на своем лице. - Если все пойдет нормально, повторятся ли у него разные неприятности, связанные с изменением в организме?

- Не понимаю.

- Ну, вот, скажем, месяц назад он болел гриппом.

- Заболеет ли снова? Не думаю. Это же инфекция. Ее ведь может и не случиться через месяц.

- Инфекция всегда есть. Вирусы вокруг нас. Но болезнь захватывает организм лишь тогда, когда в нем что-то не так. Я правильно рассуждаю?

- В общем, да. Существует временное состояние ослабленности, когда возбудители болезнен размножаются с особой быстротой.

- А если Сарджи снова пройдет через ото состояние, тогда как? Заболеет?

Карел рассмеялся.

- Не знаю, не могу сказать. Это уже теория предположений. Возможно, что и заболеет. Помнишь, он ходил с завязанной рукой, порезал на работе? Не думаешь ли ты, что ровно через столько же дней он снова порежет себе этот палец? Повторение этапов и событий…

Ласкар окончательно развеселился. Хорошо, что Карел пришел. Что бы он делал один сейчас!

- А вот насчет гриппа ты, пожалуй, прав, - продолжал Карел, подумав. - Состояние ослабленности способно повториться, если организм движется назад по уже пройденному пути. Об этом нам следует помнить и заранее принимать меры.

- Около года назад у меня был плеврит. Честно тебе скажу, перспектива болеть снова меня никак не прельщает.

- А твой радикулит?

- О, я и забыл! Ну, знаешь, ведь этак придется переносить все болезни еще раз!

- Это все предположения, Ласкар. Стоит ли думать о них, когда главное так заманчиво.

- Я иногда задумаюсь, и, право же, кажется, что все это игра.

- Увидишь Аптона Сарджи и наваждение пройдет. Ничто так не убеждает, как реальные факты. А если ты думаешь о прошлых болезнях, советую тебе составить календарь и вручить его Полине. Чтобы предупреждала.

В этот вечер у них так и не состоялось никакого серьезного разговора. Настроившись на шутливый тон, они болтали, пили кофе и снова болтали, стараясь даже то сложное и беспокоившее их обоих, что было впереди, воспринимать, как смешное и легкое.

Прощаясь, Карел сказал:

- Когда можно будет говорить с Антоном Сарджи, я позвоню тебе.

Ласкар кивнул. В словах брата он прочел и другое, не высказанное: «Готовься, дружище. Твоя очередь…»

Полина хлопнула дверью, быстро побежала по лестнице. Лицо ее сняло. Она то и дело заглядывала в листки.

- Карел! - закричала она, распахнув дверь кабинета. - Полная удача. Ты только взгляни на этот листок!

Сжав брови, Карел прочел первую колонку цифр.

- Ну? - нетерпеливо спросила она, заглядывая ему в глаза.

Биолог посмотрел на нее, на Данца и ассистентов, пришедших вместе с ним, и очень серьезно сказал:

- Это наш первый большой успех, друзья. Не знаю, что и сказать… Древние открыватели и ученые выкрикивали в таких случаях одно очень выразительное слово: «Эврика!» А мы…

- Подражая древним, крикнем это же слово, - Данц поднял руки. - Ну, раз - два - три!

- Эврика! - раздалось в комнате.

- Поздравляю вас, друзья, - взволнованно сказал Карел. - Эксперимент проведен отлично. Дни нашего труда не пропали даром. Это победа разума.

Он помолчал, желая справиться с охватившим его волнением.

- Ах, черт возьми! - сказал он в сердцах, тряхнув головой. - Что бы это сделать?..

Полина смеялась, глаза ее были полны слез.

- Надо позвонить Ласкару, - предложила она.

- Идемте к виновнику торжества, - сказал Карел. - Он тоже хочет знать, куда пришел после тяжких испытаний.

В комнату к Сарджи вошли дружной гурьбой. От белых халатов стало тесно.

Старый мастер встретил их тревожным взглядом. Его пергаментного цвета голова рельефно рисовалась па белой подушке.

- Что случилось? - тихо спросил он.

- Слушайте, Антон Сарджи, - торжественно начал Карел. - Отныне вы первый человек, начавший па Земле вторую жизнь: опыт удался! Наши с вами пути, вот уже две недели, как начали сближаться. Все здесь присутствующие идут к старости, а вы с каждым часом становитесь моложе. Этот факт подкреплен анализами. Поэтому я хочу задать вам один вопрос. Скажите, Сарджи, готовы ли вы прожить свою вторую жизнь, не повторяя ошибок первой? Чем вы намерены отметить свою вторую жизнь? Так важно напомнить об этом на пороге…

Сарджи приподнялся. Лицо его порозовело. Но он оставался серьезным. Он давно забыл, что такое смех.

- Трудом, Карел Долли. Только трудом, созиданием, вот чем, мой доктор. Можете быть уверены, Сарджи не подведет людей.

- Я так и думал, Антон Сарджи. Мы все желаем вам большого успеха на этом пути.

Сарджи сказал, подумав:

- Есть у меня сочинения одного умнейшего писателя, которого я чту, словно бога. Много лет назад я нашел у него превосходную мысль. И этой мыслью руководствовался всю свою жизнь. Постойте, как там… Да: «стремление к благу… составляя главное в определении жизни, открыто только в сознании человека».

- Хорошо сказано, - отозвался Карел. - Кто это, Сарджи?

- Лев Толстой. Он точно определил смысл жизни. Стремление к благу. Лучше не скажешь.

- Мы используем его слова в своем сообщении. А сейчас послушайте, Сарджи, что с вами случилось. Сухой язык медицины…

- Постараюсь понять.

- Так вот, давление уже сейчас резко снизилось, количество холестерина упало, состав крови изменился к лучшему. Вы молодеете!

Сарджи смотрел недоверчиво и строго. Он сказал:

- И все-таки я чувствую себя что-то не так… Полина уже знает.

- Что такое? - спросил Карел у Полины.

Она пожала плечами. А больной пожаловался:

- Кажется, у меня поднялась температура. Головная боль. Все тело ломит, болит.

- Похоже на грипп, - пояснила доктор.

И вдруг Карел рассмеялся.

- Сколько дней прошло с начала опыта? Ну, конечно! Так и должно быть. Вспомните, ведь вы болели гриппом около месяца назад.

- Что из этого?

- А то, дорогой мой, что вы движетесь назад по той же дороге. Наткнулись на камень, о который спотыкались в свое время. Темп новой жизни примерно в четыре-пять раз быстрее.

Карел вдруг нахмурился и замкнулся.

В четыре-пять раз быстрее!..

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Эксперимент над Ласкаром Долли. Последующие события

На этот раз разговор братьев был очень серьезным.

Оживление и радость от удачно проведенного эксперимента над Сарджи сменились у Карела раздумчивым беспокойством. Он насупился, замкнулся, все время находился во власти какой-то очень трудной заботы. Ласкар обратил внимание на резкую перемену настроения брата, спросил:

- Ты ходишь туча тучей. Что это значит? Тебя беспокоит предстоящий опыт? Пора начинать, но ты как будто забыл про меня? Не уверен? Или боишься подвергнуть мою жизнь риску?

- Мы совершили ошибку, Ласкар. Теперь я не нахожу себе места. Огромный просчет!

- Объясни, пожалуйста.

- К сожалению, это реальный факт. Ты знаешь, что мы поставили перед собой цель: дать людям еще одну жизнь. Но мы обманулись и продолжаем обманываться. Вместо второй полноценной жизни мы можем дать лишь кусочек дополнительной жизни, жалкий отрезок в несколько лет. Вот это меня и беспокоит. Призрачный успех, не более. Уже ясно, что Антон Сарджи живет почти в пять раз скорее нормального. Ему сейчас семьдесят семь. Ну, так вот, он может прожить всего только пятнадцать, от силы восемнадцать лет. Итого девяносто два. И без нашего вмешательства он прожил бы до девяноста.

- Как прожить, вот в чем дело.

- Я понимаю, в этом «как» есть, конечно, выигрыш. И все-таки это не достижение - добавить к жизни пятую часть годов. Не то… Как хочешь, но пока мы не добьемся для второй жизни привычного темпа, я не рискну уложить тебя в «купель».

- Сарджи знал об этом и все же решился. Я тоже знаю. И тоже согласен. Прожить еще десять-одиннадцать лет для меня более чем достаточно.

- Согласись, ты но откажешься и от тридцати или пятидесяти?

- Конечно.

- Вот во имя твоей долгой жизни я и беру на себя смелость сказать, что надо повременить с опытом.

Ласкар обиженно отвернулся. Карел дотронулся до его руки.

- Слушай, я хочу сделать как лучше. Очень небольшая отсрочка. Мы с Полиной уже начали новые исследования на животных. Может быть, удастся, и тогда…

- А если нет?

Карел задумался. Потом спросил:

- Ты настаиваешь?

- Да. Боюсь, что не выдержу длительного ожидания. Пока чувствую себя хорошо, по что будет дальше - не знаю. Вдруг опять…

- Я понимаю тебя, Ласкар. Постараюсь как можно быстрее. Все устроится, вот увидишь.

Как мы знаем, исследователи подводили живой организм на грань жизни и смерти и ослабляли его до последней возможности, чтобы затем, без помех со стороны жизни, удивительно консервативной в своем стремлении к старению, начать сильное воздействие на молекулы тканей. Совсем как в известном изречении Гёте: «…чтобы постичь бесконечность, нужно сначала разделить, а затем объединить».

В числе средств, ослабляющих процесс жизнедеятельности организма, значились многие физические и химические реагенты, а среди них главную роль играл открытый и созданный супругами Долли белок - своеобразный фермент, препарат номер один, без которого нельзя было добиться успеха. Об этом ферменте, искусственно созданном и необычайно деятельном, Карел не говорил даже брату. В технической схеме, которая попала в руки Хеллера, о ферменте тоже не было сказано ни слова. Предосторожность, вполне оправдавшая себя.

Карел Долли придерживался в своей работе одного из основных правил биологии: для того, чтобы лю-бое органическое вещество живого тела реально участвовало в обмене веществ, оно должно войти в химическое взаимодействие с тем или иным белком-ферментом и образовать с ним определенное, очень подвижное, неустойчивое промежуточное соединение. Только тогда его химические возможности быстро проявятся и обеспечат нормальное протекание жизни.

Белок Долли являлся таким всеобъемлющим ферментом. Он обеспечивал успех опыта. Но он-то как раз и подводил экспериментаторов. Фермент проявлял излишнее старание: он невероятно ускорял процесс второй жизни.

Сначала животные в экспериментах Долли жили второй жизнью в десять раз скорее, чем их первая жизнь. Потом удалось «унять» излишнюю резвость фермента. По в опыте с Аптоном Сарджи белок-фермент все-таки показал «прыть» почти в пять раз выше нормы. Надо было «унять» его еще раз, сделать менее деятельным. Но как?

Создать второй? Для этого потребуется слишком много времени. Снова придется разрушить его молекулу. Л строить новую молекулу столь же трудно, как и долго.

Размышления Карела подвели его к рискованному, но, пожалуй, единственно правильному выводу: попытаться ослабить фермент радиоактивным лучом, то есть поступить с ним так же, как поступал он с живым организмом перед опытом. Известно, что средние дозы облучения действуют на живую ткань тормозяще. Так не смогут ли они?..

Обсудив новую проблему, супруги Долли начали опыт. .Они испытали не меньше десятка вариантов со своим ферментом. По чтобы убедиться в результате, требовалось время.

Дни, очень долгие и мучительные для всех заинтересованных лиц.

Почти две недели Карел не виделся с братом, лишь изредка звонил ему домой или в институт, чтобы узнать, как здоровье. Он чувствовал себя виноватым перед Ласкаром: заманил надеждой и бросил. Но он все-таки не хотел рисковать. Если для Сарджи пятнадцать лет жизни - хороший подарок, то для Ласкара десяти добавочных лет слишком мало. Скупой подарок.

К концу двухнедельного испытания удалось выяснить результаты. Фермент обеспечил более приемлемый ход второй жизни, она оказалась только в два раза скорее нормальной. Это было уже лучше.

В тот же день Карел поехал к брату.

Он спокойно и обстоятельно рассказал ему о сделанной работе.

- Что теперь скажешь? - спросил он.

- Когда начнем? - вопросом на вопрос ответил Ласкар.

Карел подумал.

- Ты готов?

Ласкар кивнул. Зачем спрашивать?

- А здоровье?

- Завтра оно будет хуже, чем сегодня. А дальше еще хуже. Я тороплюсь.

Карел поднялся и сказал строго, как врач больному:

- В три часа пополудни мы ждем тебя.

Он ушел, а Ласкар долго ходил, заложив руки за спину. Напряженное лицо его свидетельствовало о глубоком волнении. Он сел к столу, подвинул бумагу, посмотрел на фотографию Памелы, лукаво улыбающейся из рамки, и, взяв перо, крупно написал на чистом листе: «Завещание».

Ласкар не надеялся на свое сердце. В эти дни оно снова сдало. Но он не сказал брату, не хотел его расстраивать.

Ровно в три часа на следующий день Ласкар Долли приехал в лабораторию брата.

Хороший врач знает больного лучше, чем тот знает самого себя.

Осмотрев и выслушав Ласкара, покорно лежавшего на кушетке в приемной, Полина сделала необходимые измерения и пошла к Карелу.

- У него опять скверное состояние. Я не уверена, выдержит ли он, - сказала она озабоченно.

- Отключим сердце, переведем на искусственное.

- Тогда придется пригласить к аппарату кардиолога.

- Я поговорю с Равером. Он нам поможет.

Доктор Равер, известный силурийский кардиолог, только что вернулся па родину из Москвы, где вместе с Бакулевым и Вишневским провел несколько серьезных операций на «сухом» сердце, используя новейшую аппаратуру. Один такой аппарат он привез в Санта-Рок.

Когда Ласкар увидел в палате кардиолога, он сразу понял, что его дела плохи. Но он и виду не подал. Лишь перед тем, как протянуть руку для первого укола, увлекающего мозг в состояние сна, Ласкар подозвал Карела и, когда тот нагнулся, тихо сказал ему:

- Завещание у меня на столе. Если увидишь, что плохо, сообщи Памеле.

И заметив, как изменилось лицо брата, добавил:

- Пожалуйста, Карел. Я тебя очень прошу.

- Ты не сомневайся. Все будет хорошо.

- А доктор Равер?

- Испытает новую аппаратуру.

- Можете начинать, Полина, - как можно спокойнее сказал Ласкар, не придав никакого значения словам брата. Святая ложь…

Иголка шприца вошла в вену. Опыт начался.

Когда Ласкар Долли плавал уже в неведомом море и уплыл так далеко, что ничего не видел и не слышал, полностью предоставив себя на волю близких, над городом Санта-Рок, над Европой, над всем миром загремел эфир, передавая удивительные новости, случившиеся в соседней с Силурией стране, в браварском городе Урдоне.

Радионовость, поразившая людей, дошла и до ушей наших героев. Долина Долли, прослушав сообщение, с откровенным недоумением посмотрела на мужа и произнесла, разводя руками:

- Ничего не понимаю.

Карел выразился короче, но определеннее:

- Какая низость! - воскликнул он, адресуясь к виновнику всемирного переполоха Гансу Хеллеру.

- Ты думаешь, что Хеллер воспользовался… - Полина никак не могла заставить себя сказать слово, так и напрашивающееся на язык.

- Тут и думать нечего. Его агент украла у нас секрет опыта и теперь вместе с прожженным негодяем Хеллером пытается создать себе имя.

- Неужели формула белка?..

- Нет, до формулы они не добрались. Уж если добряк Ласкар не знал, откуда же знать доктору Гривс!

Он стукнул кулаком по столу.

- Не верю, что им удалось сделать столь трудное дело! Просто дешевая сенсация. Что знает Памела? И почему так расхрабрился Хеллер? Привычка рекламировать свой товар? Ему бы прятаться надо, скрывать от людей свой эксперимент, коль там замешаны воры и шантажисты, а он выставляет свою кухню на всеобщее обозрение. Недалекий, глупый человек. Ведь нам ничего не стоит доказать его несостоятельность. Мы можем привлечь Хеллера и его подругу к суду! Впрочем, он знает, что мы не пойдем на это. А может, он хочет вызвать нас, спровоцировать на дискуссию? Если так, то Хеллер просчитается.

- Хорошо, что Ласкар не знает, - сказала Полина. - Известие о предательстве Памелы убьет его.

- Он и не узнает, пока не оправится полностью. Предупреди всех. Подальше от него газеты. Радио не включать. Ну что за противная история! Бахвальство Хеллера видно как на ладони! И тем не менее для нас весь этот шум вреден. Знаешь, чем он обернется? Преждевременной оглаской. Хоть бы успеть поднять на ноги брата!

- Процесс не ускоришь.

Они пошли в палату.

Ласкар лежал обложенный грелками, кислородными подушками, опутанный проводами кардиографа и электрического стимулятора. Возле него дежурил Данц. На вопросительный взгляд Карела ответил:

- Временами очень плохо. Спазмы.

- Хорошо, что иных осложнений нет, - сказала Полина.

Физик находился в состоянии прострации, он дышал часто и мелко, но мозг, затуманенный всем, что навалилось на него за эти дни, уже не реагировал на внешние раздражения. Святое неведение окружало его. Равер, Данц, супруги Долли попеременно дежурили у больного. Когда Карел вглядывался в его заострившееся лицо, на ум тотчас приходило завещание. Что бы ни случилось, он не позовет Памелу. Ни за что. После всего…

А газеты и радио захлебывались неожиданной новостью.

Уже показались вездесущие корреспонденты и на улице Кроски, где находилась лаборатория Долли; уже раздавались звонки с просьбой прокомментировать заявление Хеллера и рассказать о собственных усилиях, предпринятых силурийскими учеными в области омоложения людей. Гроза неуклонно приближалась.

Карел все чаще и чаще уезжал к себе домой и отвечал па звонки оттуда. Он служил громоотводом. Пусть поменьше интересуются лабораторией, а побольше его собственной персоной. Он выдержит шквал любопытства.

Между тем в лаборатории все внимание ученые и медики сосредоточили на Ласкаре Долли.

Он проходил этап за этапом, приближаясь к цели.

Его организм выдержал резкое вмешательство.

Прошел «купель».

Осталась позади и последняя, самая трудная операция.

Наконец Ласкар в палате.

Карела Долли разбудил звонок в кабинете. Ом услышал голос жены:

- Приезжай, - сказала ома. - Ласкар хочет тебя видеть.

Карел облегченно вздохнул. Кажется, кризис миновал. Очень скоро брат окажется вне всякой опасности, убежит от своей несносной стенокардии и тогда…

Ласкар встретил его улыбкой страдальца.

- Я был очень плох? - спросил он.

- Не сказал бы. Как обычно. - Карел фальшивил довольно искусно.

- Значит, ты не вызывал ее?

- Зачем? Все шло хорошо, ты вел себя молодцом.

- Полагаешь, удалось?

- Безусловно. Дней через шесть сделаем анализ, ты убедишься сам.

Ласкар закрыл глаза, прошептал:

- Как я счастлив, если бы ты знал!

- Индусы верят в возрождение, - с улыбкой сказал Карел. - У них это называется метапсихоз, переселение души. Ну, когда человеческая душа перебирается в другую оболочку, скажем, в буйвола или слона. У нас все гораздо проще. Никуда не переселяем, оболочка остается прежней, а возрождение налицо. Как бы это назвать поудачнее, а? Поздравляю тебя, дорогой брат.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

После интервью честолюбивого Хеллера

Случись в окрестностях Урдона взрыв водородной бомбы, упади с неба манна, начнись новый всемирный потоп - ничто так не удивило бы жителей города и страны,, как удивило их сообщение Хеллера.

Удивить - самый мирный глагол для оценки реакции людей. Можно говорить о том, что сообщение ошеломило, подействовало как электрический удар, как гром с ясного неба. Радость и сомнение, надежда и обвинение в шарлатанстве, недоверие и острое желание знать подробности-все это забурлило в людях, слушавших радио или читавших газеты.

Хеллер не ожидал столь быстрой и бурной реакции.

Газеты ему подали по давней привычке в постель. Он развернул страницы и увидел свой портрет, занимавший как раз четверть первой полосы. Портрет был не очень удачный, но вполне приемлемый. Хеллер

испугался и зажмурился. Потом открыл глаза и еще раз посмотрел на себя. Под фотографией били в глаза огромные, явно сенсационного склада заголовки: «Путь в бессмертие», «Биолог Хеллер протягивает руку старым и обреченным», «Открытие, равного которому нет на земле», «Ученые потрясены», «Академия намерена создать авторитетную комиссию»… Еще ниже, набранные более скромным шрифтом, шли подзаголовки с вопросами: «Бессмертие - поразительное открытие или наглое шарлатанство?», «Что происходит в лаборатории Хеллера?», «Можно ли верить биологам?». И, наконец, совсем небольшая, но хлесткая статейка под интригующим заголовком: «Кое-что из личной жизни Ганса Хеллера».

Это было уже вовсе ни к чему! В статье вспоминалось о Ласкаре Долли, сообщались подробности их университетской дружбы и случай бескорыстной помощи, когда Хеллер послал на выручку своему другу лучшего врача Памелу Гривс. Тут же, правда вскользь, по не без задней мысли говорилось о Кареле Долли, который тоже занимается идентичными опытами у себя в лаборатории.

Берт Хилдинг выжал из интервью с Хеллером тысячу двести процентов прибыли и славы. А Хеллер-то думал, что речь идет о статье в научном журнале! Хилдинг и не собирался ограничивать себя рамками одного журнала. Жди, пока выйдет месячное издание со скучным названием! Такой материал!.. Он написал очень ходовую статью и в тот же день продал ее самой большой ежедневной газете в Урдоне. Он превзошел самого себя и с поразительной фантазией сочинил вслед за этим несколько очерков, навесив на хилый скелет из полуправды целую гору правдоподобного мяса для чтива обывателей. Каждое слово Хеллера он обыграл и так, и этак, а чтобы биолог не обиделся, подпустил в текст достаточное количество похвалы и комплиментов, настолько достаточное, что в них мог бы задохнуться целый коллектив научных работников.

В общем, он сумел использовать нечаянное счастье, подвалившее ему в кабинете Хеллера, и ни капельки не сожалел о содеянном. С Бертом Хилдингом носились сейчас не меньше, чем с героями его сообщения. А уж о деньгах и говорить не приходится. Дай бог каждому журналисту заработать столько в год. сколько отхватил он за два сумасшедших дня!

Памела Гривс, проснувшись поздно утром, несказанно удивилась. Ее квартиру осаждала толпа. В чем дело? Первые же слова, услышанные по радио, разъяснили ей причину повышенного интереса к ее особе. Репортеры уже пытались ворваться в скромную обитель женщины; и они сделали бы это, не появись к тому времени полиция, усмотревшая в сборище людей нарушение порядка.

Здесь любопытных ждало разочарование. Усвоив, в чем дело, Памела Гривс приняла первых трех газетчиков и холодно сказала им, что она не знает ничего о работе Хеллера, что она далека от подобных проблем и что ей сказать репортерам, к сожалению, не о чем, поэтому она просит уважаемых господ оставить ее в покое. На вопросы о Ласкаре Долли и лечении физика она отвечать отказалась.

Холодный тон и гордая сдержанность доктора Гривс привели репортеров в чувство. Они оставили Памелу в покое. Толпа, жаждущая подтверждения чуда, хлынула в сторону хеллеровской лаборатории.

Памела Гривс уселась в уголке комнаты и глубоко задумалась. Что это с Хеллером? Он пошел «ва-банк». Когда же он успел дать интервью - до своей неудачи или после? Зная о неудаче, он не рискнул бы, нет. Значит, до этого. Бедняга Хеллер! Она не завидовала ему. Вот почему он был так взбешен, когда изгнал ее. Не просто осечка, а еще и огромная ложь, непоправимая ошибка с каким-то корреспондентом. Позор на всю страну, на весь мир. Сообщение вызовет научную проверку. А что проверять? Не рассчитал он, поспешил, на свою голову. Ну что ж, каждому- свое. Так ему и надо. От великого до смешного всегда один шаг.

А что делать ей?

Без работы, без будущего, без друзей. Вот он, результат ее скверного поступка, продиктованного

поначалу благими намерениями… Кто она теперь? В глазах Долли - низкая женщина, совершившая и кражу и подлость одновременно. Они ее не простят, особенно Карел. В глазах Хеллера она-причина провала всех его надежд, негодная работница, которая обманула его, будучи обманутой сама. Теперь-то ясно, братья Долли никогда не доверяли ей и устроили так, что она скопировала совсем не то, чего желала. Какой позор! Нет ей ни прощения, ни даже места на земле. Стоит ли жить после этого?

Механически она поднялась, подошла к столику, достала несколько таблеток, налила в стакан воды. Ведь это так просто…

И тут Памела Гривс вспомнила Ласкара. Он так ничего и не узнает. Разве написать ему? А нужно ли?

Вдруг она отбросила таблетки, закрыла столик, вскинула голову. Нет, не написать! Она должна увидеть его, поговорить с ним. Она просто обязана рассказать ему все-все, заверить, что шумиха вокруг имени Хеллера - пустое дело, успокоить Карела, а уж потом… Потом можно и уйти из жизни. Кому она нужна?

Надо вернуться в Санта-Рок.

Трезво рассудив, она поняла, что ехать теперь ей нельзя. Не то время. Газеты и радио донесли позор Хеллера, а значит, и ее огромный позор до Силурии. Можно себе представить, как сейчас возмущен Карел и как опечален случившимся Ласкар! Они просто не захотят ее видеть, оттолкнут, не выслушав, и будут правы. Самое лучшее в ее положении - это уехать в какой-нибудь тихий городок, где ее никто не знает, и пожить там некоторое время, пока не утихнут бурные события, где то и дело мелькает ее имя.

Так она и сделает. Но прежде она выскажет кое-что шефу.

Памела набрала номер Хеллера. Он не ответил. Тогда она позвонила ему домой. Телефон долго был занят, но настойчивость одержала верх, и она услышала его хриплый голос.

- Мне хочется сказать вам, Хеллер, - начала она без приветствий, - что я очень рада вашему про-валу. Вы получили все, что следует по уму и мере подлости. Сожалею, что играла в этом пассивную роль. Если мы еще раз встретимся, я поведу себя иначе.

- Кто говорит? - закричал в трубку Хеллер.

Она опустила трубку. Не узнал, так догадается.

Теперь такси - и на вокзал!

Довольно с нее!

Хеллер явно не рассчитывал на столь шумную сенсацию. По хотел он того или не хотел, - интервью с Хилдингом оказалось равносильным собственной подножке, которая сбила с ног его самого и поставила под удар репутацию фирмы.

Когда Хеллер выглянул в окно, он только испуганно ахнул и присел: улица против лаборатории и его дома была запружена толпой. Через двойные рамы глухо доносился грозный слитный гул человеческих голосов. Людское море угрожающе волновалось. Тысячи глаз смотрели в окна. Казалось, подайся они все разом вперед - и старинный дом сдвинется и рухнет, не выдержав ужасного давления.

Первым желанием, возникшим у Ганса Хеллера, было - спрятаться. Это ему не удалось. В дом уже проникли репортеры, и теперь они наседали на него, требуя информации. Он был притиснут к степе и сдался. Усадив нетерпеливых, Хеллер повел речь вокруг да около, подготовляя газетную ораву к частичному саморазоблачению. Проницательные репортеры почуяли неладное. Они стали смелей, засыпали его вопросами. Хеллер уже не знал, что делать. В это время к его уху склонился знакомый редактор.

- Ради бога, воздержитесь. Если вы скажете «нет», все пропало, поверьте мне. Толпа пе простит разрушения надежды. Там полно стариков, жаждущих исцеления. Придумайте что-нибудь такое, оттяните время, пока успокоится общественное мнение.

Хеллер понял. Добрых сорок минут он говорил об истории проблемы, о путях подхода к ней, сказал, что есть надежда, что нужно еще время и время для проверки методов на животных, что Берт Хилдинг не так понял его и погрешил против истины, выдав желаемое за действительность, хотя в общем-то он прав. Хеллер искусно спускал беседу на тормозах, боясь обидеть корреспондентов, боясь толпы, остерегаясь дать повод для скандала.

Он выиграл этот первый бой. Провожая гостей, Хеллер непрерывно вытирал пот, градом катившийся с лица и шеи.

- Ну и денек! - сказал он, радуясь своей маленькой победе.

Потом он снова смотрел в окно на глухо волнующуюся толпу. Там уже шел импровизированный митинг. Какие-то энтузиасты производили запись, люди спорили, кому-то сбили шляпу, раздались свистки, крики.

- Представляете, что будет, если они обманутся в своих надеждах, - сказал ему редактор. - Не оставят камня на камне…

- Вы думаете? - спросил Хеллер, хотя прекрасно знал, что это так. Он еще долго смотрел на редеющую толпу и странно щурился.

Вид тысяч возбужденных людей породил у него какую-то мысль. Глаза Хеллера сверкнули.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

МЕСТЬ ОТВЕРГНУТЫХ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Дальнейшие шаги Ганса Хеллера. Неожиданная помощь. Судьба Памелы

Газеты никак не хотели забыть историю с вымышленным бессмертием.

Уж, кажется, все улеглось. С первых полос постепенно исчезли бесконечные восклицательные и вопросительные знаки, а из внутренних - карикатуры на Ганса Хеллера; интерес устремлялся в сторону убийств, ограблений и личной жизни великих. Но вдруг какой-нибудь рассерженный журналист снова печатал статью «О мечтах и делах в биологии», и опять во всех падежах начинали склонять знакомое имя. Население страны было слишком потрясено. Никто еще так жестоко не обманывал людей и так зло не надсмехался над самыми заветными надеждами браварского населения!

Особенно сильно переживали старые люди, которые исчисляли остаток своей жизни не годами, а месяцами, днями. Свое страдание они изливали в желчных письмах. Газеты иногда печатали некоторые из них, особенно тех, кто был богат и знаменит, с чьим желанием нельзя было не считаться даже газетам.

Наткнувшись на такое письмо или на новую едкую статью, Хеллер багровел и переполнялся тихим бешенством. Его самолюбие бунтовало, а уж о чести своего имени он и не заикался. Хеллер недобрым словом вспоминал сначала Памелу, а затем и силурийских биологов, которых он считал целиком виновными за свой стыд и поражение. Так провести его!..

Вероятно, он не оставил бы в покое свою бывшую сотрудницу; уж он бы нашел способ отомстить ей и за поражение, и за резкие, оскорбительные слова по телефону. Но Памелу нельзя было отыскать. Квартирный телефон ее молчал, Хеллер получил сообщение, что Памела Гривс уехала. Куда? В настоящий момент ему было не до этого. Скрылась, ну и отлично, не будет мозолить глаза. А если и дальше промолчит - еще лучше. Она и так знает больше, чем ему того хотелось бы.

Специальная комиссия Браварской Академии наук, поработав в лаборатории Хеллера, сочла, что биолог явно поспешил оповестить мир об успехе. Он еще был очень далек от целей, которые столь широко разрекламировал. Но сообщение для публики о работах Хеллера, первоначально составленное в довольно резких тонах, неожиданно подверглось самой жестокой цензуре. Авторам указали на недостаток патриотизма; нельзя так обижать видного браварского ученого, который всеми помыслами своими желает возвеличить нацию и науку. К удивлению Хеллера, коммюнике комиссии для газет выглядело довольно снисходительно. Создавалось такое впечатление, будто Хеллер действительно идет по верному пути и уже сейчас имеет огромные достижения, которые со временем обещают дать поразительные открытия.

Он воспрянул духом. Выступая с докладом на биологической секции Академии, Хеллер еще раз дал понять, что газетная шумиха вызвана конкурирующими недоброжелателями из соседнего государства, заинтересованными в срыве его исключительно важных работ. В тот же вечер урдонские газеты поспешили уведомить своих читателей о возможной «научной диверсии со стороны конкурирующих групп» и отмыли грязного Ганса Хеллера почти добела.

Ученые, сбитые с толку словами Хеллера и направлением дискуссии, негласные руководители которой знали, куда надо вести дело, оценили работы Хеллера над продлением жизни человека, как «заслуживающие внимания», и обратились к браварским ученым по смежным наукам с призывом оказать биологу всяческую помощь в его нелегком труде.

На большее он рассчитывать и не мог.

События развивались с такой неожиданностью, что Хеллер даже растерялся.

После упомянутого заседания в ученой секции поздно вечером ему позвонил незнакомый человек. Выразив радость от столь приятного знакомства, он передал Хеллеру один адрес и попросил зайти по этому адресу как можно скорее.

- В интересах вашего дела, доктор, - многозначительно добавил неведомый собеседник.

Заинтригованный Хеллер недолго раздумывал. В его положении любая помощь была очень кстати. После скандала лаборатория все еще работала на холостом ходу. Пока он не сдвинет с места электронную установку, нечего и думать об успехе. Ждать, что кто-то поднесет ему установку в качестве подарка, не приходилось.

Он пошел по указанному адресу.

Его встретил вежливый молодой человек и, отрекомендовавшись сотрудником Урдонской службы безопасности, предложил свои услуги.

- В интересах нации и науки, - добавил он.

- Я не располагаю средствами, - на всякий случай пробормотал Хеллер, посчитавший своего собеседника за агента частной кампании. Он слышал, что такого рода «услуги» оплачиваются высоко.

- Денежный вопрос целиком исключается, - услышал он в ответ.

- Я хотел бы тогда знать, чем обязан? - Хеллер насторожился, опасаясь какой-нибудь ловушки.

- Видите ли, - после некоторой паузы сказал собеседник, тщательно подбирая слова. - Мы получили инструкцию помогать вашим усилиям. Я полагаю, вам достаточно знать, что одно очень высокопоставленное лицо в государстве заинтересовалось судьбой открытия. Вы обрели могущественного покровителя, доктор Хеллер. И надо полагать, что дело, которому вы посвятили много усилий, выиграет в результате такого покровительства.

Хеллер вспыхнул от радости. Высокопоставленное лицо? Кто же этот покровитель? Кто так скоро заинтересовался его открытием? А. не все ли равно! Отличное. известие. Ему несомненно повезло. А если так…

- Я сообщу вам для начала некоторые факты, - произнес собеседник. - Дело вот в чем. Братья Долли проводят аналогичную работу в Санта-Рок. Вы это знаете, по вы не знаете другого. Они опередили вас. Они сейчас успешно ведут опыты над обезьянами. Вероятно, вы не имеете того оборудования, какое есть у них. Ну, скажем, электронная установка…

После неудачной истории с Памелой Хеллер стал осторожнее. Он посмотрел на своего собеседника с некоторым недоверием.

- Памела Гривс не оправдала ваших надежд, не правда ли?

Хеллер наклонил голову.

- Скажите, а вам неизвестно, где находится схема установки? У Ласкара Долли? Или у его младшего брата?

- Скорее всего у физика. Он занимается расчетами и сборкой. Но после истории с доктором Гривс Ласкар стал осторожнее.

- Конечно! И все-таки мы постараемся исправить ошибку госпожи Гривс. Еще что?

Хеллер смущенно кашлянул.

- Не стесняйтесь, говорите.

- Биологические средства для подготовки к операции. Некоторые из них нам известны. Но у Карела Долли есть ферменты, о которых он никому не говорит. Без них опыты постоянно срываются.

Собеседник записал. Хеллер наклонился к нему и добавил:

- Хорошо бы узнать, как далеко они продвинулись.

- Во всяком случае, вам нельзя медлить. Они впереди.

- Это неприятно.

- Если потребуется, мы можем и задержать их работу.

- Но я не хочу, чтобы…

- Вы в стороне. Вы - наука.

Теперь Хеллер смотрел на своего собеседника с нескрываемым восхищением. Да это же сила, власть! Вот как обернулось дело! В интересах отечества. Или, быть может, в интересах высокопоставленного лица, уверовавшего в возможность второй жизни? В самом деле, кому не хочется стать молодым? Но главное - и в том, и в другом случае выигрывает Хеллер. Широкие перспективы! Он не одинок, у него есть негласные помощники. Отличные помощники!

Осмелев, он сказал:

- Пожалуйста, окажите воздействие на физика фон Томлина. Как только расчеты окажутся у нас, он должен заняться сборкой устройства. До сих пор Томлин отказывается наладить контакт со мной. Скепсис, недостаток патриотизма, чрезмерная щепетильность.

- Сперва расчеты, доктор.

- О да! Но я надеюсь…

- Я тоже.

Они поднялись.

- Где я найду вас? - спросил Хеллер.

- Я сам разыщу вас. Как только будут результаты.

Ощутив небывалый душевный подъем, Ганс Хеллер не удержался, чтобы не высказаться. С твердой убежденностью он заявил:

- Передайте, пожалуйста, кому следует, что доктор Хеллер сделает все и не обманет ожиданий.

Вежливый собеседник улыбнулся и наклонил голову.

После этого разговора Хеллер окончательно воспрянул духом. Не все потеряно!

Ом развил самую бурную деятельность. В лаборатории возобновились многочисленные опыты, животные подвергались анализу, облучению, одни гибли, другие выживали, третьи вдруг приносили уродливое потомство. Накапливался интересный материал, который, несомненно, мог принести науке пользу, но пока что не продвигал интересующую Хеллера проблему ни на шаг вперед. Работа походила на бег по кругу, на плавание по морю без компаса.

Только через три с лишним месяца раздался долгожданный звонок. Услышав знакомые слова привета, Хеллер не выдержал и сразу спросил:

- Достали?

В телефоне промолчали. Хеллер понял свою бестактность.

- Извините, - пробормотал он.

- Я вас жду, - сказал знакомый голос, и Хеллер, едва опустив трубку, ринулся к дверям, вызвал машину и понесся по улицам города, томимый сладкими предчувствиями.

Тот же самый очень корректный молодой человек принял его в своем кабинете, усадил, подвинул сигареты и, словно не замечая нетерпения Хеллера, спросил:

- Насколько продвинулась у вас работа, дорогой доктор? Все-таки прошло около ста дней.

- Мне нужны расчеты, - не очень вежливо произнес Хеллер. - Расчеты…

- Разве все дело в них?

- Представьте себе, да. - Биолог покраснел. - О, господи! Ну, чего тянуть!

- Если так… - Молодой человек открыл стол и, вынув конверт, извлек из него пачку фотографий.

- Вот вам расчеты. Не думаю, чтобы наши ребята ошиблись так откровенно, как доктор Гривс. Ласкар Долли до сих пор не очень тщательно оберегает свои тайны. Видимо, считает, что Памела Гривс исключение для целого света.

Отпечатанные на тонкой глянцевой бумаге, четкие фотографии внушали доверие. Они были пронумерованы, кое-какие формулы подчеркнуты, а в отдельных местах стояли крупные вопросительные знаки, сделанные уже не фотографом, а человеком, видимо, сведущим.

- Кто их смотрел? - подозрительно спросил Хеллер. - Мне кажется, они побывали в чужих руках.

- Их смотрел человек, которому они предназначены с вашего ведома.

- Фон Томлин?

- Да.

- Значит, он уже в курсе событий?

- Мы пошли дальше: предложили ему работу в вашей лаборатории. Но тут одно осложнение…

- Не могу догадаться.

- Он категорически отказался работать с вами.

Хеллера словно окунули в холодную воду.

- Вот как!

- По вашему адресу он выразился довольно энергично. Но не будем считаться. Щепетильность здесь неуместна. Пожалуйста, не усугубляйте взаимную неприязнь. Он уже работает. Нам он отказать не мог. Вы получите от него готовое устройство.

- Когда?

- Срок заказа четыре месяца. Полтора уже прошло.

Хеллеру оставалось только подивиться.

- Как вам это удалось? - спросил он, не удержавшись.

Но в этом учреждении, как видно, не любили расспросов. Собеседник Хеллера встал и, сохраняя на лице вежливую улыбку, сказал:

- Братья Долли достигли очень заметных успехов. У них есть животные, которые уже завершили цикл второй жизни.

Хеллер покраснел и надулся, словно услышал оскорбление по своему адресу.

- Стало известно, что поначалу вторая жизнь у них получилась очень скоротечной. Сейчас они добились замедления, почти нормального хода.

- Еще что? - спросил Хеллер. - С людьми, с людьми они не начали опыт? Я вас просил также насчет средств подготовки…

- Думаю, что с людьми еще не начали. Они бы обнародовали результаты. А насчет средств подготовки пока не удалось. Ферменты у Карела Долли. Он более осторожен, чем его брат.

Сведения об успехе силурийских биологов расстроили Хеллера. Вдруг опередят? Он высказал это опасение.

- Мы примем все меры, - сказал молодой человек, перебивая скороговорку Хеллера. - Но вы тоже поторопитесь. Л копии этих расчетов возьмите себе. Это ваш экземпляр. Придется над ними посидеть, а?

Они обменялись рукопожатиями, гость уже надел шляпу, собираясь уходить, но в этот момент он вспомнил о Памеле. Вспомнил и лаже приоткрыл рот от внезапно нахлынувшей тревоги. Как он забыл о ней!

- Еще одно дело, если позволите.

Хеллер опять снял шляпу, сел и, понизив голос, стал объясняться. Памела… Хотя ее давно уже нет на горизонте, но кто поручится, что Памела Гривс не появится именно тогда, когда у них в лаборатории наметится успех? Она может припомнить некоторые факты, весьма неприятные для их общего дела, скомпрометировать достижения Хеллера. Нельзя ли как-нибудь изолировать ее, припугнуть или еще что… Пока она в Браварии, от нее можно ожидать самого плохого. Обозлена, лишена положения в обществе. Женщины не прощают подобного.

- Мы ее просто выдворим из Браварии, - сказал собеседник Хеллеру. - Повод? Ну, была бы необходимость, а повод всегда найдется.

- У нее могут быть документы, - напомнил биолог.

- Они потеряются.

Хеллер подумал немного и неуверенно спросил:

- А куда вы ее?

- Возможно дальше.

- Если бы так! - вздохнул он.

- Считайте, что эта особа уже за рубежом. Пусть она не беспокоит вас, Хеллер.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Карел Долли озабочен таинственными событиями. Возвращение Памелы

- В моем доме кто-то был, - сказал Ласкар Долли, едва переступив порог лаборатории.

- Страховой агент? Или пожарный инспектор?

- Не до шуток, Карел. Видимо, все еще есть люди, очень заинтересованные нашей работой.

- Экая новость! Мы уже знаем двух любителей заглядывать через плечо: Хеллер и Памела. А что, собственно, случилось?

- Письменный стол в моем кабинете не трогает даже прислуга. Я сам слежу за порядком на столе и отлично помню каждую мелочь, каждую свою записку. Несколько дней назад я обратил внимание на стопку книг. Они лежали не так, их перекладывали. Прислуга утверждает, что она не заходила в кабинет. Сегодня я заметил следы нового вторжения: в правом, всегда закрытом ящике, где лежат копии расчетов, рылись чужие люди. Листы спутаны и сложены по-новому. Ящик закрыт па два оборота, а я всегда запираю его на один.

- Ты не ошибся?

- Нет, Карел. Это случилось на днях, может быть, в тот день, когда мы засиделись у тебя. Дома почти всю ночь никого не было, дом пустовал. Этим могли воспользоваться. Что ты скажешь?

Карел задумался, поглаживая подбородок. Снова Памела? Конечно, рано или поздно обман выяснился, Хеллер понял, что его агент сам стал жертвой злой шутки, какую Карел сыграл с расчетами. Да, тогда он очень удачно проучил воришку. Ясно, что сейчас они имеют дело с продолжением старой истории. Едва Хеллер и его компания вплотную взялись за электронное устройство, они все поняли. Украли, да не то. А где это самое «то»? Опять у Ласкара! Им не осталось ничего иного, как только повторить попытку. Вероятно, уже при помощи более опытных людей. Сфотографировать листы с расчетами дело довольно быстрое. Воры надеялись выполнить эту работу чисто и не оставить следов. Но они ошиблись, воровство замечено.

- Как ты расцениваешь эту историю? - повторил Ласкар. Долгое молчание брата тяготило его.

- Ты храпишь в столе все расчеты? - спросил Карел, делая упор на слово «все».

- Абсолютно.

- И но ним можно собрать устройство?

- Не сомневаюсь.

- Значит, скоро Ганс Хеллер будет его иметь.

- Ты считаешь…

- Если Памеле не удалась первая попытка, то почему ее не повторить?

- Неужели она? Здесь, в Санта-Рок?

- Едва ли. К тебе пробрались более опытные люди. А вот кто навел их…

Ласкар тяжело опустился на стул. Памела… Никак не верилось, что она сделала свое черное дело по собственному желанию. Нет, нет и нет! Ему очень хотелось обелить ее, очистить от всяческих подозрений, чтобы иметь возможность для примирения. Слова Карела жестоко ранили. Если и теперь она, тогда нет надежды.

А Карел смотрел на него и думал: сказать или нет?

Прошло более трех месяцев, как закончился эксперимент над вторым после Сарджи человеком. Еженедельные исследования показывали хорошие результаты. Оба «подопытных» спокойно, уверенно жили второй жизнью, не ощущая никаких неудобств или осложнений. Антон Сарджи продолжал работать на своем очень ответственном месте в институте физики. Внешне с ним не случилось пока никаких изменений. Старик чувствовал себя бодро, и если что было нового, так это частый шум в ушах, «звон крови», как он сам заявил Полине. Нетрудно было догадаться, в чем дело: усиленная деятельность кроветворных органов опережала изменения в сосудах, все еще пораженных старческим склерозом. Вены и артерии не справлялись с энергичным кровотоком, и Антону Сарджи приходилось регулярно пользоваться сосудорасширяющими средствами. Полина и Карел уверяли его, что это скоро пройдет.

У Ласкара изменения проходили медленнее, чем у Сарджи. Однако и здесь Карел довольно точно предсказал ему, когда начнется приступ благоприобретенной болезни, посетившей Ласкара несколько месяцев тому назад. Карел ошибся совсем па немного. И когда однажды утром Ласкар позвонил ему и сказал, что не может подняться, Карел только засмеялся в ответ. Не успел Ласкар обидеться, как понял, почему его болезнь развеселила брата: лучшего подтверждения о темпе второй жизни нельзя было и придумать. Болезнь вернулась в положенный срок. К счастью, она тоже подчинялась новому жизненному темпу, прошла легко и очень быстро, оставив в покое Ласкара, которому теперь предстояло хорошенько порыться в памяти, чтобы загодя подготовиться к очередной напасти; а что такая напасть придет, никто из них уже больше не сомневался: на прошлом пути Ласкара таких «налетных» болезней насчитывалось более чем достаточно.

Но самое главное, что вызывало постоянную приподнятость у Ласкара,-это свобода от сердечных болей. Омоложение уже коснулось сосудов и мышцы сердца. Стенокардия ушла, склероз уменьшался.

Все это промелькнуло в голове Карела, и тогда он решил: можно сказать. Опасности для здоровья брага уже не было. А знать истинное положение Ласкару необходимо.

- Я обеспокоен случившимся не меньше тебя, - произнес он, усаживаясь рядом с ним. - Если хочешь, я могу рассказать об одной еще более черной истории. Не далее как пять дней назад Данц извлек из электронного устройства небольшую металлическую коробку, которая через сутки должна была вывести из строя весь механизм. Он сел опробовать машину, она не сработала, оказалось, что посторонний предмет замкнул контуры. Так совершенно случайно удалось предотвратить серьезную аварию. Действуют те же силы, может быть, даже те же руки. Я усматриваю в этом происки Хеллера, теперь уже явного нашего врага. Он всячески мешает делу. Сам он развернул усиленную деятельность в Урдоне, ему хочется во что бы то ни стало опередить нас. Он еще не знает, что мы уже… Ну, так вот, я хочу открыть тебе все карты, Ласкар. Мы до сих пор оберегали тебя от некоторых сообщений из Урдона.

- Да говори же скорей! - крикнул Ласкар, взвинченный разговором.

- Говорить я ничего не буду. Я просто дам тебе пачку газет, поройся в них, почитай, что найдешь нужным, и ты все поймешь. Кстати, узнаешь о роли Памелы Гривс в этой истории. Эта роль, мне кажется, не такая уж маленькая.

Он поднялся и вскоре вернулся с кипой газет.

- Читай здесь. Я пойду поговорю но телефону.

Он ушел, оставив Ласкара с газетами трехмесячной давности. На пожелтевших страницах улыбался Хеллер, пестрели крикливые заголовки. Имя Памелы Гривс мелькало в статьях чаще, чем того хотелось бы Ласкару. Намеки на ее роль были довольно прозрачными.

Когда Карел снова вошел, чтобы продолжить разговор, Ласкар сидел с газетой на коленях и задумчиво смотрел в окно. На щеках у него горел румянец.

- Бедная женщина, - тихо сказал он.

Карел растерялся. Неужели это единственный вывод, который он сделал из всех сообщений? Кража, кража - вот что сквозит в заметках о роли Памелы!..

- Бедная девочка, - повторил Ласкар. - Ее шантажировали, выжали, как лимон, а теперь еще преследуют, высылают.

- Высылают? Куда?

Ласкар протянул одну из газет. В уголке на внутренней странице Карел увидел заметку об исчезновении Памелы Гривс и о том, что против нее будет возбуждено преследование за… давние ошибки. Ласкар жалеет ее. Это трудно понять. После всего, что было… Карел принес брату газеты для того, чтобы разоблачить эту особу до конца, чтобы вызвать к ней презрение, ненависть, а добился противоположного. Тон, которым Ласкар произнес «бедная девочка», не оставлял никаких сомнений. Вот так история! От жалости до сочувствия, до помощи - один шаг. В общем, он не переставал любить Памелу, это ясно.

- Ну, знаешь! - угрожающе произнес Карел, скомкав газету. - Я думал, ты поймешь…

- Молодость, молодость, - задумчиво и грустно ответил Ласкар. - Непримиримость, отсутствие всякой терпимости. Поживешь с мое, Карел, узнаешь жизнь…

- Ты забыл, что движешься навстречу мне словно экспресс, с удвоенной скоростью! Поживешь с мое!.. Пройдет каких-нибудь семь лет, и мы станем ровесниками. Что ты скажешь тогда? А еще через семь? Неужели тогда я буду проповедовать терпимость к прегрешениям и прощать самых заядлых преступников?

- Наклонности характера зависят не только от возраста. Но довольно пререканий, Карел! Вернемся к началу нашего разговора. Теперь я знаю, что Хеллер кое-что получил от Памелы. Он задумал акцию очень решительную и столь же отчаянную. Он провалился, потому что сведений, полученных через Памелу, недостаточно для успеха.

Карел иронически улыбнулся.

- Она неточно переписывала, в этом ее ошибка.

- Может быть, и так.

- Но она помогала Хеллеру, вот в чем дело!.. Ее любовь к тебе - маска преступницы.

- Как сказать. Не она, а он обокрал нас. Хеллер совершил уголовное преступление. Он пользовался зависимой от него женщиной. Я вынужден буду обратиться к правительству с требованием привлечь Хеллера к суду.

- А улики?

- Установить их нам поможет Памела.

- Ты в своем уме? Неужели ты действительно хочешь простить ее, снова приблизить?

- Я люблю ее, Карел.

Он сказал эти слова так просто, с такой нежной печалью, что Карел сразу же забыл все свои доводы. Бесполезны, слабы…

- Ну, раз так, - растерянно сказал он, - тогда делай как хочешь. Только, если ты обратишься в суд, привлекут не Хеллера, а Памелу Гривс. Он останется в тени. Действовала она. Она и в ответе.

Ласкар сидел понурившись и отстукивал пальцами по столу какой-то марш. Карел взволнованно ходил из угла в угол. Положение, черт бы побрал эту женщину!

- А вдруг Хеллер все-таки нащупал верный путь? - спросил Ласкар не столько брата, сколько самого себя.

- Нет! Нет и нет! - с жаром откликнулся Карел. - Он бездарен, как паровой утюг! Он не найдет способа.

- Нашли же мы…

- Да, нашли. Но я храню свой секрет не в столе… - Он осекся, быстро поняв, что сказал лишнее. Ласкару не к чему знать о ферменте, особенно теперь, когда на горизонте снова маячит Памела Гривс. Но было уже поздно. Физик понял.

- Ты проговорился, Карел, - спокойно сказал он. - Но я знаю свою вину и не собираюсь просить тебя объяснить все, что тебе известно. Не в этом дело. Твоя уверенность мне нравится. И все-таки давай подумаем, а не пора ли поведать миру?.. Нельзя допустить, чтобы Хеллер спекулировал на нашей идее, присваивал ее себе. Твои успехи налицо. Два столь удачных опыта… Сотни животных. Устойчивая схема. Можно, мне кажется, нарушить молчание. Или ты все еще не уверен?

- Да, не уверен. И вообще… Боюсь последствий, дорогой брат. Знаешь, пока мы находились в пути, искали, ошибались и переживали неудачи, у меня было такое состояние, словно я в бешеной погоне за надеждой. Я весь горел от желания догнать ее, вместе с Полиной и с тобой преследовал надежду с огромным азартом, можно сказать, жил будущим, все ждал, ждал с замиранием сердца: да скоро ли!.. И вот случилось. Теперь, особенно когда удалось сделать почти немыслимое и когда даже ты на пути к молодости, мне словно чего-то недостает. Я потерял ориентир. Что делать дальше? Ну, хорошо, мы поступим, как ты говоришь: сообщим людям о достигнутом. И тебя, и меня, и Полину увенчают лавровыми венками, славой, нам почти наверняка присудят Нобелевскую премию. Все это приятно, но, право же, не настолько, чтобы умиляться и плакать от счастья. Черта подведена. И никто не вернет нам той удивительной силы интереса, какой мы ощущали во время поиска. Честное слово, искать клады куда интереснее, чем рыться в найденном золоте! А потом… Зачем оно нам, это золото, скажи - зачем?

Он умолк и стал всей пятерней ворочать и разрушать свою прическу. Он был явно смущен собственными мыслями и тем, что так сумбурно изложил их брату.

Ласкар был потрясен.

- Невероятно, Карел, но ты действительно потерял направление. А ведь все так хорошо, и так просто.

- Я не вижу, что дальше.

- Тогда я попрошу тебя ответить на один вопрос: для чего ты искал, для чего сделал великое, нет, величайшее открытие? Для чего? И для кого? Для себя лично, для нас с Антоном Сарджи?

- Хотелось облегчить человеческую жизнь вообще, отодвинуть смерть хотя бы для хороших людей.

- Ты сумел добиться своего?

- Кажется, да.

- Тогда начинай работать в полную силу. Облегчи жизнь хорошим людям. Отодвинь смерть от них.

- От них? Кто - они?

- Ты хозяин положения, тебе и решать.

- Но завтра я не стану хозяином своего открытия, вот в чем беда! Стоит помочь одному, второму, и тогда открытием воспользуются даже те, кому не следовало бы помогать. Разве ты не понимаешь, Ласкар?

- Ты останешься хозяином положения очень долго, если умело поведешь себя. Не надо быть наивным. Не выпускай из своих рук тайну до тех пор, пока не найдешь разумного выхода: людей, за порядочность которых ты ручаешься.

- Видишь, как все это сложно? А ты советуешь немедленно обнародовать.

- Только из соображений тактических. Будет печально, если Хеллер предвосхитит события.

- Он уже попробовал раз руками Памелы. Обжегся и теперь наверняка притихнет.

- Притихнет? Как бы не так. А взрыватель е твоей лаборатории? А кража в моем столе? Нет, он лихорадочно продолжает деятельность. Все поставлено у него на карту. Он не считается со средствами. Вот почему я тороплю тебя.

- И все-таки я боюсь выступить сейчас публично. По крайней мере до тех пор, пока мы не сделаем еще несколько опытов над людьми, в которых не сомневаемся. Таких людей мы знаем. Есть такие. Они с удовольствием примут наше предложение.

- Вот это другой разговор. Хочу тебе сообщить, что Антон Сарджи уже просил меня… У него имеется приятель, честный человек, который очень нуждается в помощи.

- Пусть приходит. Мы отыщем пять, десять человек. А тем временем придумаем, как поступить.

- Ну вот, все кончилось отлично. Нельзя опускать руки, Карел, и оставаться без дела. Работа продолжается, прочь уныние! Ты заслужил признание. Теперь заслужи человеческую благодарность. Она намного дороже и славы, и денег.

Открылась дверь, и в комнату быстро вошла Полина. По ее раскрасневшемуся, растерянному лицу Карел догадался, что случилось нечто из ряда вон выходящее. Она торопливо поздоровалась с Ласкаром, как-то странно поглядела на него и сказала мужу:

- Карел, ты очень мне нужен. Извините, Ласкар.

И вышла. Карел посмотрел на брата, пожал плечами.

- Иди, не заставляй ждать.

Полина была встревожена. Она нервно потирала ладони, сжимала и разжимала пальцы, от возбуждения не могла спокойно стоять на месте, все время нетерпеливо прохаживалась по комнате. Не останавливаясь, она начала говорить:

- Ты даже не представляешь себе, что произошло! Понимаешь, я была дома, как вдруг раздается звонок, я открываю дверь и не верю своим глазам. А она бросается ко мне, обнимает, плачет и что-то бессвязно говорит. Я не успела и слова сказать, а она уже без чувств. Сейчас я ее уложила и скорей сюда. Не знаю, что делать, как поступить. Все так неожиданно!

- Ничего не понимаю, - пробормотал Карел.

- О, господи, какой же ты… Ну, скажи, что делать? Говорить ему или нет? И как он отнесется к ней…

- Кому говорить? О чем говорить? Кто отнесется? Полина, успокойся, пожалуйста, и поясни, о ком идет речь?

- Разве я не сказала?

- К сожалению…

- Ах, боже милостивый, действительно! Ну, так вот. В нашем доме Памела.

Карел тоскливо вздохнул:

- Уже…

- Почему уже? Разве ты знал, что она приедет?

- Догадывался.

- Но Ласкар…

- Он ждет ее. Если угодно, даже с нетерпением.

- Вот как! - Полина обрадованно засмеялась.- А я-то думала! Значит, все хорошо!

- Не понимаю, чего тут хорошего.

- Он простил ее?

- Вероятно. Судя по твоей реакции, ты тоже простила.

- Ну конечно, Карел! Она так несчастна.

Карел поднял вверх руки.

- Сдаюсь! Кажется, я самый жестокий, самый скверный человек во всем мире.

- Ну что ты, Карел! Она, конечно, сделала много плохого, но у нее не было выхода, понимаешь? Она так боялась за Ласкара, так оберегала его здоровье. Попалась в ловушку, и затянуло. Надо прощать, разве не так? А сейчас иди, скажи ему.

Карел раскрыл дверь и торжественно произнес:

- Ласкар, если ты хочешь видеть Памелу Гривс, можешь пойти. Она у нас дома.

В ту же минуту старшего Долли уже не было в комнате.

Черный костюм оттенял ее бледное, похудевшее лицо. Усталые глаза лихорадочно блестели и казались еще больше, под ресницами лежала густая нездоровая тень. Все говорило о трудных днях и душевной боли. Она не знала, как отнесется к ней Ласкар, захочет ли видеть и говорить с ней. Памела жила ожиданием этой встречи, боялась и хотела ее. Если Ласкар не поймет ее, не простит, тогда зачем жить, для чего жить?

Когда Памела услышала шаги Ласкара в прихожей, то встала и хотела пойти ему навстречу. Но не смогла. Он открыл дверь, посмотрел на нее, ждал каких-то слов, а она бессильно опустилась на стул и закрыла глаза.

- Здравствуй, - просто и добро сказал он и приподнял ее голову.

Она плакала.

- Зачем же ты? - мягко спросил Ласкар. - Все кончилось, все позади. Хорошо, что ты приехала. Я ждал тебя.

- Ждал? Это правда?

- Конечно. Я не знал, где ты, что с тобой.

Она вздохнула, недоверчиво и робко заглянула ему в лицо.

- Ты простишь?

Ласкар кивнул. Говорить ему было трудно. Памела опять спросила:

- Простишь?

- Я ведь сказал… Лучше ты о себе.

- Все расскажу, все, все…

Он усадил ее, сел напротив, не спуская с ее лица радостных, добрых глаз. Памела робко улыбнулась.

- Ты очень изменился, - сказала она.

- К худшему?

- О нет! Посвежел, помолодел. А я… - И она снова заплакала.

- Ты просто похудела. Тревоги, неприятности. Успокойся, не мучай себя, Памела. Ты быстро оправишься. У нас спокойно и тихо. Твой дом ждет тебя.

- Ласкар, я все-таки не верю.

- Я ведь сказал. Забудем о прошлом.

Она опять, уже внимательно, посмотрела на него.

- Как ты себя чувствуешь? Здоров?

- Да, - просто сказал он.

- В тебе появилось что-то новое.

- Ты отвыкла.

Она покачала головой. Нет, она помнила Ласкара.

Вошла Полина. Памела поднялась и без слов обняла ее.

- Спасибо тебе, - сказала она. - Не знаю, как бы я без твоего участия…

- Мы ждали тебя. Ласкар ждал.

- И все-таки… Никогда не забуду твоей доброты, Полина.

Она вытерла глаза, щеки, виновато улыбнулась.

- Вы такие добрые, родные. А я наделала вам столько неприятностей.

- Не надо, Памела, - сказал Ласкар.

- Где Карел? - спросила она.

- Он занят работой. Он придет попозже, - ответила Полина и неловко улыбнулась.

Памела вздохнула.

- Я знаю, он не простит меня.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Великое счастье служить людям

Сарджи привел в лабораторию старика.

- Даниэль Монтекки, - представил он гостя.

- У вас историческая фамилия, - заметил Карел, пожимая руку Монтекки.

- Мой дед родился в Венеции. А я три четверти века живу в Санта-Рок. Точнее, в Вилла-Карти, это в двадцати километрах но берегу моря. Вам не приходилось у нас бывать? Нет? Вы многое упустили, сударь.

- Вы рыбак?

- Я фермер, земледелец. У меня поместье.

Он поднял палец и засмеялся. Темное лицо его, изрезанное морщинами, в которых навечно засела земляная пыль, озарилось хитрой улыбкой.

- Поместье, вот так! Я имею рабочих. У меня их семеро. Но мы с ними поменялись ролями. Не я эксплуатирую их, а они меня. Всех нас вместе обирает- прости меня боже! - хозяин земли, церковь и муниципальный совет.

- Даниэль воспитывает трех мальчиков и четырех девочек, - пояснил Сарджи. - Всех подобрал на дороге. Сироты. Он из них сделает самостоятельных и работящих людей.

Монтекки слушал и качал головой.

- Скоро, очень скоро, сударь. Но не скорее, чем я умру. И это меня беспокоит.

- Он один, жена умерла несколько лет назад.

- И вы сами воспитываете семерых? - спросила Полина, с трудом поверив словам Сарджи.

- Так уж получилось, сударыня. Мы не имели своих детей, всю жизнь воспитывали чужих. До войны у нас жили четверо. Два парня погибли, а девочки подросли, вышли замуж и теперь далеко отсюда, од-на с мужем в Австралии, другая уехала в Аргентину. Разлетелись, как птицы. У них свои семьи, свои заботы. Иногда я получаю от них письма. «Папа, дорогой, мы помним тебя». Вот так, только письма. Отличные слова в этих письмах…

- Да-а, - протянул Карел и быстро глянул на Полину. - Трудновато вам, синьор Монтекки.

- А кому легко? Мы выращиваем спаржу и продаем ее, она нас и кормит. По триста, по пятьсот пучков за сезон, - сказал старик с гордостью. - Завидная спаржа, она любит уход, очень любит, никуда не денешься. Но у нас восемь пар рук. Кто разделывает огород, кто носит спаржу на базар, а девочки, конечно, ведут хозяйство. Розе уже тринадцать, она совсем взрослая. Все работают. И только один я сдаю, сильно сдаю, сударь, прямо день ото дня. Не могу нагнуться, да и руки… А как же работать, если руки отказываются служить? Мне не жалко, что жизнь кончается. Всему свой срок. А вот ребят жалко. Куда они без меня? Как цыплята разбегутся. Антон знает…

Он замолчал, вздохнул и с печальным недоумением стал осматривать свои узловатые пальцы, изломанные многолетним трудом. Они напоминали корни какого-то стойкого дерева, только что вырванные из земли.

- Вы верующий? - спросил Карел.

- О да!

- Если мы вернем вам силу и здоровье, не ущемит ли операция ваших чувств?

- Бог дает людям силу и здоровье для добрых дел. И если вы вернете мне здоровье, разве это прогневит небеса? Для блага детей своих…

- А кто же будет?.. - начала было Полина, но Сарджи остановил ее:

- За ребятами посмотрю я. Даниэль - мой старый друг.

- Мы готовы помочь вам, Монтекки, - решительно произнес Карел.

- Благодарю вас, сударь, и вас также, сударыня. - Он встал и поклонился. - За детей вам спасибо. Мне-то самому ничего не надо. Но детям все еще нужен дед Даниэль, который может выращивать отличную спаржу. Спросите на городском рынке, вам все скажут, что самую лучшую спаржу можно купить только у Монтекки из Вилла-Карти. Без меня они не сумеют. Я готов, добрые люди…

Учитель музыки старый скрипач Зуро с трудом носил свое непомерно тяжелое тело. Низенький, круглый, с короткими размашистыми руками, поглядев на которые, нельзя было поверить, что Зуро играл когда-то в оркестре миланской оперы, он ходил из дома в дом, постукивая тяжелой палкой, и всегда что-то напевал, оттопыривая толстые губы. У него было неистребимое желание петь, мелодии непрерывно рождались в музыкальной голове, буквально распирали Зуро, и он тоненько, но довольно приятно напевал их на улице, в кафе, дома, в перерывах между занятиями и даже на занятиях. Поймав чей-нибудь укоризненный взгляд, он испуганно поджимал губы и, оправдываясь, говорил, называя себя в третьем лице:

- Ах, эта музыка! Она измучила старого Зуро. Если бы у него в кармане лежал магнитофон, то Зуро еще до семидесяти годов издал бы полное собрание сочинений своих пьес и песен и был бы страшно богатым человеком. Но вот беда! У него нет магнитофона. И слава богу, что нет, музыки и без него хватает, да еще какой музыки! Не стоит путаться в ногах у классиков, но для себя-то можно, конечно, сочинять…

После этого он снова начинал мурлыкать, сперва тихо, а потом и громче - до новой критической подножки.

- Вы хотите знать, сколько учеников у этого толстяка? - Зуро переспрашивал Ласкара Долли, тыча концом палки себя в живот, обтянутый старым, лоснящимся от времени жилетом. - Он и сам не знает, право, не знает. Трудно сосчитать. Может быть, весь Санта-Рок, если не считать окрестностей. А если с ними… Погодите, сейчас скажу. Сегодня я даю уроки в семи домах. Там есть отличные юнцы, уверяю вас. Из Миши Ясанека выйдет первоклассный музыкант. Как он чувствует ноты!.. Да, так вот, в семи. А завтра в трех. Завтра суббота, и я хотел бы выгадать для себя лишний час, чтобы проиграть одну пьесу. Вот эту - вы не слышали?..

Тут он слегка вытянул губы и минуты две напевал мелодию, не спуская глаз с Ласкара Долли. Закончив мотив, спросил с живейшим интересом:

- Не слышали? Жаль. Думается, хорошая вещь. Впрочем, вы ее и не могли слышать, ведь я ее придумал только вчера. Да, так вот, на следующий день, в воскресенье, я буду снова у семерых, а потом ко мне придут трое. К себе я приглашаю тех, у кого нет инструмента, но зато есть страстное желание научиться музыке. И, конечно, способности. Таких тоже немало, сударь, смею вас уверить, даже больше, чем каких-нибудь иных. У меня четыре скрипки в доме и фисгармония. Если бы вы слышали нашу импровизацию! Когда-нибудь вы услышите и тогда вспомните толстого Зуро! Мы хотели подготовить целый концерт, но здоровье… Ах, господи, эта полнота, этот живот, он убьет меня! Все думают, что Зуро много и хорошо ест, что он подобен Гаргантюа. Поверьте, это не так. Зуро ест очень мало. И теперь, и всю жизнь. Он никогда ие был сибаритом. И не будет. А вот его родители… Они были еще полнее меня и умерли раньше времени, заботливо вложив в своего сына самую заметную наследственную черту. Но кто же ругает усопших?..

Ласкар встретил музыканта в клинике, где он до недавнего времени лечился. Зуро сидел в приемной врача, мрачно улыбался и потихоньку напевал какую-то далеко невеселую песню. Он перехватил любопытный взгляд Ласкара и признался ему, что не в силах сдержать печальную новость:

- Он сказал, что мне надо лежать! Он сказал, - при этом Зуро ткнул палкой в сторону двери докторского кабинета, - он сказал, что если я буду ходить и учить детей, то проживу от силы еще пять месяцев. Почему пять, а не четыре и не шесть? Но он говорил серьезно, сударь, и мне самому кажется, что он ошибается не намного. Пять месяцев, а? Не учить детей? Но у меня одиннадцать несомненно одаренных учеников, а два - так просто вундеркинды. Вы слышали

Робертино Лоретти? Они, право же, не хуже этого выдающегося певца. И вдруг - бросить? Но, к сожалению, доктор говорил серьезно. Не знаю, как можно бросить. Лежать… Странно. Я всю жизнь не лежал, а тут вдруг лежать. Зачем же тогда жить, если не учить?

Ласкар успокоил его и, войдя в кабинет, спросил врача, правда ли, что Зуро…

Обреченный человек. Он надорвал свое сердце. А при его полноте… Да, от силы пять месяцев.

Зуро принадлежал городу, а город принадлежал ему. Санта-Рок по вечерам звучал, как огромный орган. Здесь любили музыку. Едва ли не половина музыкантов города так или иначе были обязаны старому учителю, который ввел их в мир прекрасных звуков или научил любить скрипку, фортепьяно, виолончель. Из Венгрии, Италии, Канады, из Франции и Бразилии выдающиеся музыканты, когда-то мальчишками бегавшие к Зуро брать уроки, писали своему учителю добрые письма, и он отвечал им шутливо и весело, как привык разговаривать со всеми.

Нет, Зуро не может, не должен умереть. С его смертью город и мир потеряли бы слишком много. Он очень нужен людям, потому что учит их прекрасному.

Братья Долли навестили Зуро и предложили ему свою помощь.

Зуро выслушал их и, мрачно усмехнувшись, сказал:

- У меня нечем платить даже аптекарю. Старый скрипач имеет много учеников, но у него совсем нет денег. А ведь вы потребуете немало.

И удивившись их ответу, спросил, все еще не веря:

- Но почему?

Вы нужны людям, - сказал Ласкар.

- Многие нужны людям, но они все же уходят, как ушли от нас Карузо и Страдивари, Шаляпин и Павлова, как ушли Россини и Шопен, Бах и Лист. Это гении-великаны, а что такое Зуро? Дилетант, простой учитель, не больше.

- Такие учителя, вероятно, были и у Карузо, и у Шаляпина.

- Я подумаю, - сказал он, все еще удивленный.

Но не успели братья переступить порог, как услышали взволнованный голос учителя:

- Не уходите, пожалуйста, мне нечего думать. Я просто глуп - и только. Доброта человеческая показалась мне подозрительной. Простите меня. Это все доктор натворил, и я стал хуже относиться к людям вашей профессии. Я с радостью принимаю ваше предложение. Дайте мне два-три дня сроку. Нет-нет, совсем не для раздумий. Я напишу всем своим ученикам письма. Ведь неизбежен перерыв в занятиях. На сколько? Месяц - два? О, это не так уж много. Напишу, что они не увидят меня два месяца, так? А потом мы начнем снова. Доктор из клиники успел отпеть меня. Вы воскресили. Значит, Зуро еще может спеть не одну песню, а?..

Неширокий, удивительно красивый морской залив разделяет город Санта-Рок на две неравные части и глубоко вдается в сушу. По ту сторону залива, за двухкилометровой полосой воды, расположился район заводов. Тысячи людей, издавна живущие на этой стороне, каждое утро устремлялись к паромным перевозам, к лодкам и пароходам, чтобы успеть на работу в свои учреждения, фабрики и конторы. И каждое утро на берегах раздавались проклятия людей, на пути которых улеглась морская преграда.

А по вечерам несправедливые упреки в адрес природы, которая не учла людских причуд, неслись уже с другого берега залива.

Когда кончилась война, и люди и государства немного пришли в себя, жители Санта-Рок, тогда еще подданные Браварии, заговорили о постройке моста через залив. Инженеры неодобрительно покачивали головами, разглядывая полосу глубокой воды, по которой шли высокие корабли, их смущали и крутые берега залива. Но стремление людей к совершенству в конце концов преодолело и страх и трудности. Десятки конструкторов приняли участие в конкурсе на лучший проект огромной переправы. В соревновании талантов победил человек, подавший проект под девизом «Мечта».

В тот день люди, привыкшие к газетам, как к хлебу насущному, развернув листы, увидели на внутренних полосах фотографию будущего моста и вздрогнули от неожиданности и восхищения. Строгий и тонкий, кажется совсем невесомый, перекинулся он на канатной опоре от башни до башни через весь залив. Белые силуэты башен горделиво и прочно стояли на берегах, словно гигантские львы, крепко ухватившие зубами неимоверно тяжелый стан двухъярусного сооружения из железа и стали. Проект казался дерзким. Смелость решения поставила в тупик и дилетантов, и опытных мостостроителей. Мост действительно был похож на мечту.

Рядом с фотографией моста читатели увидели портрет автора смелого проекта. Он смотрел в сторону, немного щурясь, словно не одобряя света, хлынувшего в глаза, и всех этих взглядов, бесцеремонно разглядывающих его. Смуглый, мужественного вида, инженер с худым лицом и большими залысинами на лбу, должно быть, испытал превратности судьбы и прошел нелегкую жизнь, если даже под объективом фотографа не разгладил резких морщин на своем лице.

Подпись гласила: Мигуэль Сантос, испанец по национальности. Эмигрировал в 1936 году, учился в Советской России, архитектор и инженер, 58 лет, одинок, участник войны против гитлеризма, со дня независимости Силурии проживающий в г. Санта-Рок.

Проект был принят. Строительство моста поручили Мигуэлю Сантосу.

Четыре года над заливом днем и ночью вспыхивали белые огни сварки, слышался грохот железа, а по берегам сновали машины и высились леса вокруг строящихся башен. И все тысяча пятьсот дней рядом со строителями находился инженер Сантос. Он похудел, осунулся, но его черные глаза смотрели зорко, в них неугасимо светился страстный огонь, который свойственен людям, фанатически любящим свое дело. Он отдавал творению ума все силы души, все способности.

И вот, наконец «Мечта» стала явью.

Толпы людей собрались на берегах залива. Затаив дыхание, смотрели они на серебристо-серую ленточку, натянутую на огромной высоте над морем. Гордость за человеческий гений наполняла пораженных людей. Мост изумлял легкостью, совершенством простых и строгих форм, в нем были заложены разум и опыт человека, ушедшего далеко вперед по сравнению со своими коллегами по работе. И когда по новому мосту пошел первый поезд, толпа загудела, от криков «ура» вздрогнул воздух, а мост, резонируя, как стальная струна, зазвенел в ответ, будто живой.

В группе высоких гостей, прибывших на торжество открытия моста, стоял Мигуэль Сантос. Худое лицо его странно дергалось.

- Поздравляю вас, инженер, - сказал браварский премьер и поднял рюмку на уровень глаз.

Сантос поклонился и взял с подноса вторую рюмку. Он тоже поднял ее. И все увидели, как дрожит его рука.

Переправа через залив стала повседневностью. Тысячи людей в поездах, машинах, троллейбусах пользовались мостом и привыкли к нему, как привыкают к солнцу, к цветам и зелени, к уюту дома. А о строителе моста забыли, как забывают о хлебопашцах, когда едят хлеб, и о виноделах, когда пьют хорошее вино.

Никто не знал, что Сантос очень нуждался в участии людей. Он заболел. Напряжение многих лет труда, старые раны и контузии сделали его неврастеником. Странная забывчивость заставляла его долго и тупо обдумывать самые простые события и факты. Он уже не мог работать и в шестьдесят лет стал слабым, беспомощным инвалидом.

Но он и в этом положении не забыл свое детище, свой мост, который в газетах долго еще называли восьмым чудом планеты.

Как и в дни строительства, Сантос ежедневно приходил к мосту и, скромно усевшись в каком-нибудь уголке, часами смотрел на гудевший, работающий мост, на людей, поезда и машины, на корабли под мостом, на солнце, играющее в ажурных переплетах. О чем он думал в эти часы?..

Потом выпрямлялся, доставал платок и дрожащей рукой вытирал вспотевшее от напряжения лицо. Вероятно, и теперь он все еще продолжал строить, отдавать приказания, все еще рассчитывал и прикидывал что-то в уме, сопоставляя варианты, и в то же время готов был плакать от жалости к себе: в голове его зрели планы один грандиознее другого, но им - увы! - не суждено было стать реальностью. Силы инженера таяли с каждым днем.

О Мигуэле Сантосе узнал Карел.

Прежде чем познакомиться с ним, Карел Долли собрал самые точные сведения. Образ человека безукоризненной чистоты, который без раздумий отдавал жизнь для счастья людей и увенчал свою жизнь прекраснейшим творением инженерного искусства, - такой образ возник перед Карелом и заставил его еще раз подумать о величин человеческого духа.

Он познакомился с Мигуэлем, подружился. Он узнал, что Сантос продолжает в мыслях своих создавать все новые и новые проекты, что он полон замыслов и идей. В разговоре с биологом Мигуэль признался:

- Руки мои не держат карандаш, мозг отказывается работать, я со страхом думаю о себе: для чего жить дальше?

- Вы сделали много хорошего, Сантос, - сказал ему Карел.

- Нет, мало. Люди достойны большего.

- Вы отдали им жизнь.

- Я убивал на войне.

- Кого вы убивали? Фашистов? Но ведь они покушались на самое существование мира.

Он согласился, что это так. Карел сказал ему:

- Хотите снова быть молодым и деятельным человеком, Мигуэль?

- Кто не хочет! - грустно сказал он.

- Мы вернем вам и молодость, и здоровье.

Сантос с грустным вопросом посмотрел на Карела.

- Не надо этим шутить.

Карел увез его к себе, показал лабораторию, рассказал об опыте над Сарджи, над своим братом, над Зуро и другими.

С той же грустной и недоверчивой улыбкой Сантос дал согласие. Он явился к Полине Долли, ни на минуту не сомневаясь в печальном или в лучшем случае в безрезультатном исходе. Ну и что ж? А зачем такая жизнь?

Когда он очнулся после опыта, то первое, что увидел, была большая цветная фотография моста через залив. Сантос улыбнулся и сказал:

- Я создам лучше, только бы поправиться…

Один за другим старые и больные люди, за плечами которых были добрые дела и долгая трудовая жизнь, уходили из лаборатории Долли, чтобы начать вторую, несколько укороченную, но тем более ценную для них жизнь, в которой они были избавлены от старческих недугов и страшного ожидания смерти.

Связанные честным словом, ни один из них нигде не обмолвился о невероятной перемене в жизни. Лаборатория до сих пор не привлекала болезненного интереса обывателей и продолжала делать в тишине большое дело, раз за разом совершенствуя мастерство во рождения людей.

Антон Сарджи и Ласкар Долли по-прежнему принимали участие в лабораторных экспериментах, внося немалую долю труда в результат деятельности биологов. Почувствовал себя лучше и Даниэль Монтекки. Он пришел домой к Карелу Долли вместе со всеми детьми и принес охапку превосходной свежей спаржи.

- Сударыня, - с достоинством сказал он Полине, - перед вами мои девочки и мальчики. Они пришли поблагодарить вас. - Он растроганно заморгал и обернулся к детям.

- Говорите…

Сыновья и дочери Монтекки застенчиво молчали. Наконец старшая, Роза, сказала:

- Спасибо вам за отца. От всех…

- Мои руки ожили, а спина не так ноет и уже хорошо сгибается, - продолжал старик. - Дети больше не боятся за меня. Так я говорю? - и он снова взглянул на своих воспитанников.

- Так, отец. Вы сделали очень хорошо, - ото-звался один из мальчуганов. - Если вы приедете к нам, сударыня, мы будем очень рады.

Старый учитель Зуро расстался с думами о близкой смерти. Он снова весь день ходил из дома в дом, и там, куда он являлся, тотчас начинала звучать музыка, слышались пение, смех и шутки. Зуро бодро носил по улицам свое тяжелое тело и стучал палкой по асфальту в такт песне; он был вправе считать себя счастливейшим человеком на свете.

Вскоре учитель пришел в гости к Карелу Долли. С самым таинственным видом он отозвал Полину в угол и произнес значительным полушепотом:

- Уважаемый спаситель мой, когда у вас в доме появится маленький, вам не придется искать для него учителя музыки. Толстый старик Зуро сам будет учить малыша. Он уже подобрал для будущего ученика достойную скрипку. Неказиста с виду, но если бы вы знали, как она поет!..

Зуро вынул из-под сюртука изумительную маленькую скрипку, один вид которой сразу вызвал у женщины счастливые слезы.

- Ну, ну, я не рассчитывал на это! Улыбнитесь, Полина, и ни слова никому! Когда-нибудь мы вернемся к нашему разговору и вытащим из футляра эту скрипку уже с пользой, да, с пользой…

Полина растроганно улыбалась. Эти скромные визиты приносили биологам великую радость. Они полезны людям. Полезны!..

И только Мигуэль Саитос пока еще не чувствовал улучшения. Он приходил на прием к биологу угрюмый, сосредоточенный и за все время, пока у него брали кровь для анализов и осматривали, не говорил ни слова. Лицо его нервически подергивалось, а руки мелко и противно дрожали. Он все еще не верил. Ведь его столько лечили! Но он надеялся, как надеются на врачей даже приговоренные к смерти.

Через два месяца архитектор без приглашения вошел в лабораторию и взволнованно сказал:

- Сегодня утром впервые за последние пять лет я взял в руки карандаш. И вот что мне удалось написать…

Сантос протянул клочок бумаги. На нем дрожащими, неровными буквами были нацарапаны почему-то сразу по-силурийски и по-испански слова:

«Начинаю жить. Спасибо».

Биолог прочел эти слова раз, другой, третий. Потом позвал Полину.

- Читай.

Она вспыхнула от радости.

Биолог пожал руку инженеру. Рука почти не дрожала. Но Сантос все еще сомневался. Придет ли полное исцеление? И он оставался предельно серьезным.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Памела держит ответ. Еще одна неудача Хеллера. Двойная ставка высокого лица

Никто не напоминал Памеле Гривс о ее поступке. В доме Ласкара Долли царили тишина и покой.

Именно этого и недоставало Памеле.

После суетной, нервной, неприятной жизни в Урдоне, после страшных месяцев двойной игры здесь, под этой крышей, она обрела, наконец, устойчивое положение и могла свободно вздохнуть. Ничто не мешало ей наслаждаться покоем.

Ласкар любил ее, он мог часами сидеть с Памелой и рассказывать ей свою жизнь или молчать. И эти рассказы и даже молчание были наполнены покоем и счастьем.

Понемногу Памела оттаяла, отбросила прочь замкнутость, которая теперь была просто лишней. Она оказалась простой, открытой женщиной, готовой к любому, самому тяжелому труду, лишь бы этот труд принес близким ей людям удовлетворение и счастье. Трудно было отыскать в ней черты той холодноватой, замкнутой в себе женщины. Это была новая Памела, или нет, не новая, но обернувшаяся вдруг своей природной, временно забытой, хорошей стороной.

Все были довольны. Полина, принявшая такое близкое участие в судьбе Памелы, не могла не радоваться за нее. Ведь она так много перенесла, так измучилась, что теперь навсегда полюбит тихую семейную жизнь и со всей страстью будет защищать любовь и дом от покушений со стороны.

Только Карел оказался самым строгим человеком, не поддающимся на теплоту и обаяние Памелы. Он не мог забыть. Он не верил в полное перевоплощение Памелы.

- Ты все сердишься на нее? - удивлялась Полина.

- Я просто еще не уверен, - отвечал он, и в этой скупой фразе скрывал многозначительный подтекст. Он боялся Памелы. Он связывал с ней всякие неприятности, которые слишком уж часто приключались в лаборатории.

- Она очень изменилась, - утверждала Полина.- Окончательно изменилась!

- Приятно слышать. Но я все-таки остаюсь при своем убеждении.

Полину это не устраивало.

Помирись с ней. Карел, - просили она. - Твоя отчужденность не дает ей полной уверенности в будущем. Ты пи разу не встретился с нею, не поговорил. Право же, мне просто неудобно за тебя. Какой ты несговорчивый и черствый по отношению к ней! Так нельзя.

Сомнения в правильности своего поведения уже терзали Карела. А тут еще уговоры жены. Может быть, Памела в самом деле вступила наконец на путь праведный? Вот и Ласкар тоже упрекает его, он даже сердится. И вскоре колебания сделали свое дело. Карел сдался. Он сказал брату:

- Я готов встретиться с Памелой и выслушать ее. Но это будет похоже на допрос. Пусть она подготовится и не обижается на меня. Я хочу знать все, что произошло в Урдоне.

- Стоит ли ворошить старое и терзать ей душу? Для нее все это позади, окончательно забыто.

- А для нас с тобой - нет. Мы работаем, но не знаем, что готовят враги и завистники. В свое время они использовали Памелу для преступных целей. Она должна знать их замысел. Я тоже хочу его знать, чтобы не быть застигнутым врасплох.

Когда Ласкар очень мягко сказал Памеле о разговоре с братом, она побледнела, лицо ее сделалось каменным, как тогда, а сердце сжалось в предчувствии беды. Опять! Но она скрыла свою боль, погасила вспыхнувший гнев. Карел имеет право высказывать ей недоверие.

- Хорошо, я сделаю все, что он хочет.- Спокойно сказала она. - Лишь бы помириться с ним и завоевать его доверие.

Приведись Памеле давать показания па страшном суде, она с чистой совестью сообщила бы, что ее искренним желанием в эти дни была тихая жизнь и что она очень любит своего Ласкара. И никакой самый совершенный индикатор лжи не уличил бы ее в неправде. Опасности, связанные с двуликой жизнью, смертельно надоели ей, к Хеллеру она относилась с презрением. А Ласкар Долли, ее Ласкар, неузнаваемо изменился к лучшему. Куда девалась его сосредоточенная старческая угрюмость, которая уже стала второй натурой? Теперь он был разговорчив, подвижен, он даже научился снова, как в дни далекой юности, шутить и очень удачно шутить! С ним что-то произошло. Отнести эти перемены в характере, образе жизни и здоровье за счет собственного благотворного влияния она не рисковала. Надо обладать невероятным самомнением, чтобы думать так. Впрочем, есть ли резон подвергать поступки Ласкара критическому разбору? Пусть все остается так, как есть. И все-таки…

- Вот и прекрасно, - обрадовался Ласкар, услышав ее ответ. - Я скажу Карелу, что ты готова встретиться с ним. Надеюсь на твое благоразумие.

Они встретились в доме Ласкара, один на один, как этого хотел Карел.

Памела вошла, опустив глаза. Лицо у нее было бледное, сосредоточенное, губы плотно сжаты. И вся она казалась собранной, насторожившейся, как при встрече с опасностью.

- Здравствуйте, - очень вежливо произнес Карел Официальное приветствие не понравилось Памеле, она вздрогнула. Ведь они были на «ты». - Садитесь, пожалуйста, - холодно пригласил он.

Она села через стол от Карела, на уголок кресла, и коротко, с укором взглянула на него. Глаза биолога были чужие. Он, сощурясь, изучал доктора Гривс.

- Вы, конечно, догадываетесь, Памела, что я далек от выражения каких бы то ни было родственных чувств. После всех ваших поступков…

- Не надо, Карел! Она умоляюще подняла руку.

- Хорошо. Тогда начнем с главного. Я хочу знать, насколько продвинулись дела у Хеллера. Имеются в виду его опыты со второй жизнью.

- Не знаю, - сказала она искренне, но он не поверил.

- Вы были у него в лаборатории?

- Я работала там, но ничего не знала об экспериментах. Он отстранил меня. Могу лишь повторить то, что известно: опыты у Хеллера были неудачны.

- Он собрал устройство?

- Какое устройство?

- То самое, схему которого вы переписали у Ласкара.

- Карел, я прошу вас!.. - она даже встала, по тотчас села опять. - Нет, не собрал. Я взяла не тс листки.

Он усмехнулся.

- Хеллер говорил вам, что у него все готово?

- Говорил. Но вскоре после этого у него и случились неудачи.

- Расскажите, какова была реакция людей на его сообщение?

- Очень сильная. Собралась толпа, даже ко мне явились. Я испугалась и отправила людей к Хеллеру. Они бросились туда. И ему пришлось сознаться, что до омоложения еще далеко.

- Как вели себя люди?

- Не знаю, но говорят, что очень агрессивно.

- Почему?

- Все хотели быть молодыми. Или их очень рассердил обман. Говорят, Хеллер едва избежал расправы. Толпа хотела разбить его дом. Так мне рассказывали.

- Кто помогает Хеллеру, вы их знаете?

- Да, знаю. Два биолога, один медик. Они опытные люди, по Хеллера не любят. Еще он обращался к Томлину.

- Физику фон Томлину?

- Да.

- Вы с ним встречались?

- Нет, листки носил к нему Хеллер. Когда Томлин увидел, что его обманули, он прогнал Хеллера, а тот отыгрался на мне. Я ушла из лаборатории и вскоре уехала. Я виновата, Карел, очень виновата. Так вышло, хотя и не хотела сделать никому вреда.

- Почему вы пошли на это, Памела? - голос Карела все еще был холоден и строг.

- Одно письмо с обычной информацией. Потом шантаж с этим письмом. Оп заставил меня взять техническую схему иод угрозой рассказать все Ласкару. Я боялась за Ласкара. Решила, что отдам схему и такой ценой куплю для Ласкара покой. Но я плохо знала, на что способен Хеллер.

- Что еще он потребовал?

- Схему электронного устройства. Я взяла и ее. Но они не собрали, видимо, я что-то перепутала.

- Нет, они собрали.

- Значит, я… - Глаза Памелы округлились от испуга.

- На этот раз не вы. Хеллер направил опытных воров, они похитили схему из стола моего брата. Фон Томлин собрал устройство, это нам известно.

- О, боже!..

- Кто помогает Хеллеру?

- Не знаю.

- Мало вы знаете, - сказал Карел жестоко, а сам подумал, что она и не может знать: Хеллер выбросил доктора Гривс, как только понял, что она бесполезна для него.

- Но он не отступится, не оставит вас в покое! - с горячей убежденностью сказала Памела. - Я знаю его. Это прожженный негодяй, он на все пойдет… Вы сами говорили о краже… Хеллер может подослать лаже убийц, вот что он может!

Карел неотрывно смотрел на Памелу. Щеки ее окрасились, она волновалась. Глаза у нее заблестели. Он все смотрел.

- Не обижайте меня, Карел,-тихо сказала она.- И не смотрите, как на шпионку. Никогда… Поверьте мне, я лучше умру, нежели позволю кому-нибудь поднять на Ласкара или на вас руку… Мне ведь ничего не надо больше, я слишком много пережила. Я люблю Ласкара, разве вы не видите этого?

Карел промолчал. И когда он заговорил, его голос стал мягче, добрей.

- Хеллер наш враг, Памела.

- Мой тоже.

- И если он встретится на вашем пути…

- Пусть лучше не встречается! - проговорила она жестко. И лицо ее вновь стало каменным.

- Боюсь, что он появится. Или его люди.

- Да, я забыла, - вдруг сказала Памела, - пастор Ликор…

- Что - пастор? - биолог насторожился.

- Он друг Хеллера. Письмо я передавала через него.

- Вот как! Это очень важно. Пастор Ликор… Расскажите подробней. Я его знаю.

Она сказала все, что знала о Ликоре, вспомнила его уговоры.

- Благодарю вас, Памела, - сказал Карел, выслушав ее до конца. - Надеюсь, вы понимаете, в какой обстановке приходится работать. Вот почему…

- Карел… - Она подошла к нему с надеждой, с просьбой. - Карел, будем друзьями. Ведь я так уважаю вас, так люблю Полину!

Он пробормотал что-то, пожал ее руку, сказал:

- Ладно, ладно. А теперь иди.

Памела, все еще не уверенная, вышла, и только у себя в комнате поняла, что Карел поверил ей.

Она долго сидела в одиночестве.

О разговоре с Памелой биолог не рассказал ни жене, ни Ласкару. Но одно он твердо усвоил для себя и в тот же час поделился своей мыслью с братом.

- Судя по тому, как обошлись в Урдоне с Памелой, Ганс Хеллер работает не в одиночку. Я предполагаю, что он связан с частной или с государственной разведкой. Он сотрудничает и с католическими князьями. Воры в твоем доме, взрывчатка в лаборатории, переписка через Ликора, - все это не только личное дело завистника, а части довольно продуманного плана. Против нас не человек, а организация, Ласкар. Будем очень осторожны.

Биолог Долли находился недалеко от истины.

Хеллер не прекратил связей с разведкой. Прекрасные материалы, доставленные с ее помощью, позволили продолжить поиск, а несколько притушенная неудачами энергия Хеллера опять вспыхнула с новой силой.

Пока физик фон Томлин со своими помощниками собирал электронную машину, дивясь умному ее замыслу, Ганс Хеллер ходил именинником. Светлый пух на его голове засиял, как в дни успеха, а лицо, глаза, манера говорить и даже походка свидетельствовали о плохо скрываемом торжестве победителя. Он уже верил в успех и предвкушал почести от заинтересованных лиц, да и вообще от всех своих сограждан, разумеется, готовых на любые жертвы во имя продления жизни.

Хеллеру удалось подготовить животных к опыту почти так же, как это делал Карел Долли. Только после облучения и сильного воздействия химическими средствами опять случались осечки: подопытные кролики, собаки и обезьяны или погибали, незаметно для исследователя перешагнув грань между жизнью и смертью, или далеко не достигнув этой грани, выживали, но тогда упорно не хотели менять привычный ход жизни от молодости к старости. Хеллер мрачнел, но надежды не терял. Он обвинял кустарные условия. Вот когда в дело включится электронное устройство и возьмет на себя автоматику расчетов, тогда все пойдет хорошо, и он сможет немедленно перейти к опытам над человеком.

Его помощники из разведки вели себя скромно. Раз-другой появлялся знакомый человек, пожимал Хеллеру руку, просил показать лабораторию и ходил следом за ним, не открывая рта. Он предпочитал слушать, что говорит Хеллер. Биолог умел говорить, он так и сыпал обещаниями, в которые хотел верить и сам, и стремился убедить в том же посетителя. А тот все молчал, и трудно было понять, принимает он заверения или пропускает их мимо ушей.

Хеллеру не правилось это многозначительное молчание. Он ожидал информации, хотел узнать, что нового у братьев Долли. Кроме того, ему хотелось, чтобы агенты разведывательного управления вели себя поактивнее, то есть помогали бы ему сведениями и одновременно мешали бы силурийским биологам всякими другими мерами, какими они располагают. А почему бы и нет? Помощь обещана, надо действовать. Спасибо, конечно, за украденные расчеты. Но разве это все? Вот хотя бы тонкие средства воздействия - неужели нельзя их позаимствовать у Карела Долли?..

Не выдержав, он спросил:

- У вас есть свои люди в Санта-Рок?

Ответа Хеллер не получил и, слегка обидевшись, решил высказаться уже подробнее.

- Мы конкуренты - Долли и я. Понимаете? Мы- враги, если угодно, потому что успехи Карела Долли снижают ценность моих работ так же, как мои достижения способны свести к нулю работу братьев Долли. Почему бы вам не проявить большую активность и одним ударом не покончить с Долли, открыв тем самым путь отечественной браварской пауке? Необходимо сделать мою лабораторию единственной в своем роде. Или этого нельзя из соображений политики?

- Все можно, дорогой Хеллер, цель оправдывает средства. Но мы верим в ваш талант, верим, что вы и так добьетесь своего, опередите противника.

Вот это уже от лукавого! Хеллер понял собеседника. Плут, ничего не скажешь. И все-таки слова разведчика приятно пощекотали гордость. А как же! Конечно сделаем, опередим, добьемся своего, в этом никто не сомневается!

Уходя из лаборатории, посетитель, как бы между прочим,сказал:

- А знаете, через лабораторию Долли уже прошли несколько старцев. Каждый из них пробыл от двадцати до семидесяти дней. Как вы думаете, что они там делали?

Хеллер испуганно посмотрел на собеседника. Неужели уже они начали?

Развеять сомнения он не сумел, посетитель уехал. И долго еще в этот вечер Ганс Хеллер морщился, чертыхался и топал ногами, не находя себе места. Перед сном он даже помолился. Кому же еще высказать свои опасения, как не Всевышнему?

Хеллер и не подозревал, что он является не центром, а только частью широко задуманного плана, автор которого стоит намного выше и его самого и всех прочих браварцев; что его - Ганса Хеллера включили в игру, но не намерены особенно считаться с личными планами биолога, потому что, кроме него, в этой игре оказались и братья Долли со своей лабораторией, со своими удачами и просчетами.

Дирижировал большой игрой бывший премьер-министр Браварии.

Он был глубоким старцем.

Надо прямо сказать, что если бы экс-премьер заботился только о развитии отечественной науки, он бы без колебаний постарался принять решительные меры против силурийских конкурентов, чтобы расчистить путь Хеллеру. Но была у этого живого, реального лица и другая забота, не менее близкая, чем первая: человек думал не только об интересах науки и престиже государства, но и о самом себе.

Мысли о близком конце мучили его непрестанно, не давали покоя ни днем, ни ночью.

Когда экс-премьер впервые узнал о работе ученых-биологов, выступивших на борьбу с самой смертью, он воспрянул духом. Вспыхнула пока еще робкая надежда. Он ухватился за нее обеими руками. А вдруг… Обнадеживающие сведения о работе Ганса Хеллера, его соотечественника, совсем окрылили его. Надежда разгорелась. Вскоре он уже поверил в реальную возможность избавиться от страха перед смертью и жить, жить, жить.

Заработала тайная агентура, которую он не выпускал из своих рук, даже находясь на покое. Хеллеру оказали всю необходимую помощь, а работу силурийских биологов поначалу решили сорвать. Первая попытка не удалась. И когда агенты, раздраженные неудачей со взрывом, стали готовить новую диверсию, они вдруг получили приказ оставить в покое силурийских биологов, не мешать им.

Секрет открывался просто.

Газетная шумиха, неразумно поднятая Хеллером, показала несостоятельность его утверждений о близком успехе эксперимента. Важный старик нахмурился. Он впервые усомнился в способностях своего соотечественника. Надежда, связанная с биологом, померкла, но не исчезла. Приказав не ослаблять помощь Хеллеру, он в то же время распорядился не чинить препятствий и Карелу Долли. Кто знает, не пригодится ли силурийский биолог, если у Хеллера окончательно сорвется.

Так была снята опасность для Карела Долли и его друзей. Любая из двух лабораторий могла оказаться полезной старому человеку. Экс-премьер решил вести беспроигрышную войну. Не один, так другой.

Об этой сложной ситуации не знал ни Хеллер, ни руководитель службы безопасности, ни Карел Долли. Высокий старец не имел желания делиться сокровенным даже с близкими. Заботясь о своих интересах, он вынужден был проявить заботу о безопасности Карела Долли и его друзей.

Фон Томлин позвонил в лабораторию и сухо сказал Хеллеру:

- Можете забирать машину Ласкара Долли. Она в порядке и готова к действиям.

Физик не мог отказать себе в удовольствии уколоть Хеллера, которого до сих пор откровенно презирал. Томлин знал, откуда появились у Хеллера расчеты, и догадывался, каким путем они добыты. Он провел работу под давлением свыше. Не будь строжайшего приказа, физик не стал бы пачкать руки об украденные расчеты. И теперь, сдавая устройство, он не удержался от упоминания имени настоящего создателя машины.

А Хеллер даже не обратил внимания на колкость физика. Он вздрогнул от радости. Вот она, новая полоса в исследованиях!

В кратчайший срок установили и опробовали огромную машину. День и ночь на ней практиковались опытнейшие физики, откомандированные в распоряжение Хеллера. Быстрыми темпами готовили животных к решающей фазе. Хеллер спешил. Он все еще надеялся вырваться вперед в негласном соперничестве с братьями Долли.

Наконец опыты с применением электронного устройства начались. Глубокой ночью в «купель» уложили подготовленную обезьяну. Включили машину. Прошло незначительное время, животное увезли в комнату медиков, а через пять минут Хеллеру доложили:

- Обезьяна мертва.

Он не вышел из себя, не закричал, только нахмурился и приказал:

- Повторяем опыт.

Второй, третий, пятый, восьмой, десятый опыты - все, как один, заканчивались неудачей. Хеллер кипел, а у сердца поселился холодок. Провал. Снова провал. Он ходил вокруг машины походкой тигра и смотрел на нес глазами убийцы. Он во всем винил эту машину. Но его же сотрудники доказали шефу, что ошибка кроется не здесь, животные погибали по другой причине: после первого вмешательства в организм они наблюдали в клетках бунт белкового вещества, которое яростно сопротивлялось при появлении инородных белков и не вступало с ними в обмен.

- В организме недостает неизвестного нам примирительного фермента, - сказал Хеллеру один из биологов.

- А где я его возьму? - взвизгнул вдруг окончательно вышедший из себя Хеллер.

- Придется синтезировать, - спокойно ответил биолог.

Хеллер застонал н ухватился за голову. Вот тебе и машина! Провал, еще более сокрушительный, чем первый. Фермент! Это же бесконечная цепь гаданий на кофейной гуще, тысячи, десятки тысяч проб, создание новых, еще неизвестных в природе молекул, работа, на которую уйдут многие месяцы, а то и годы! И неизвестно еще, придет ли удача. Карел Долли создал, нашел… Но ведь то Карел, избранник судьбы! А что же добровольные друзья Хеллера? Они так и не сумели раздобыть секрета. Что ему остается? Сызнова за кропотливый труд? Или, может быть, бросить все к дьяволу и заняться привычным делом, гормонами? По крайней мере, продлишь собственную жизнь хотя бы потому, что будешь спокоен? Какой позор на его голову! И что скажет высокий покровитель, когда узнает о новой неудаче?

Большой старец неусыпно следил за Хеллером. Он в тот же день узнал о неудаче и печально вздохнул. Ничего из этого не выйдет. Афера. И он, опытный, многознающий человек, попался на удочку, хотя отчетливо знал, что смерть не отодвинешь, от нее не уйдешь. Печально, но с надеждой на вторую молодость, видимо, надо проститься.

В этот день его ждало еще одно, теперь уже совсем фантастическое известие.

- Мы получили новые сведения из Силурии, - доложил экс-премьеру руководитель разведывательной службы. - Судя по всему, Карел Долли и его сотрудники удачно провели через эксперимент несколько человек. Эти люди молодеют.

Старик долго молчал. Может ли быть?..

- Вы уверены? - произнес наконец он и уставился живыми, проницательными глазами в лицо собеседнику.

- Я представлю вам подробный доклад.

- Буду благодарен.

В душе его опять затеплилась надежда.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Мигуэль Сантос, его врач и письмо в газету, сыгравшее роль камня, брошенного в спокойную воду

Ощущение опасности, о которой не один раз говорил Карел Долли, вдруг превратилось в настоящую опасность. События начались совсем не с той стороны, откуда их можно было ждать.

Памела пришла из парикмахерской и сказала Ласкару:

- Мой парикмахер всякий раз заводит разговор о лаборатории, о Кареле и о тебе. Сперва я не обращала на его болтовню никакого внимания, но потом насторожилась. Вчера он не выдержал роли светского развлекателя и начал без всяких уверток расспрашивать, чем вы занимаетесь. Я сказала, что узнаю…

- Зачем ты? - с укоризной перебил ее Ласкар.

- Так вот, сегодня он снова вернулся к этому разговору. Я наговорила ему очень много о борьбе с раком, туберкулезом и сказала, что вы создаете замечательные лекарства от этих болезней. Знаешь, куда он побежал, когда я ушла? К Ликору. Это агент Хеллера, теперь я знаю. Передай Карелу, они вьются везде и всюду. И хотя общение с ними претит, я не могла оставаться равнодушной. Они рядом… Слышишь, рядом!

Памела была взволнована, взвинчена. Это была приподнятость бойца. Ласкар видел ее в таком состоянии впервые.

- Я расскажу Карелу, но ты, мой друг, не ввязывайся.

- О нет, моя обязанность…

Некий Таэр, известный в Силурии землевладелец, вдруг пожелал встретиться с Ласкаром Долли в вечернем клубе и без обиняков предложил ему огромную сумму денег «для развития науки». Разумеется, Ласкар вежливо отказался. Тогда меценат заговорил деловым языком.

- Я знаю кое-что, - сказал он. - Хочу сделать заявку заблаговременно, чтобы воспользоваться услугами лаборатории одним из первых.

- Что вы знаете и от кого? - строго спросил Ласкар.

- Все знаю, но умолчу, - полусерьезно, полушутя ответил Таэр.

Ласкар прекратил разговор и вернулся домой в растерянности.

Тайна какими-то неведомыми путями просачивалась из-за стен лаборатории. Ее знали, за ней охотились со всех сторон.

Может быть, сами исцеленные?

Карел поговорил с ними один на один. Нет, не они. Пациенты лаборатории Монтекки, Зуро, Сарджи и другие держали язык за зубами. Они вполне довольствовались резким улучшением своего здоровья и, честно говоря, не особенно стремились быть в центре внимания. И без того все прекрасно, нечего привлекать к себе внимание.

Такого же правила придерживался и молчаливо сосредоточенный Мигуэль Сантос. Получив возможность работать, он не стал тратить время на выражение чувств благодарности, восхищения и рассыпаться в похвалах Карелу Долли. Он начал работать, как это умел делать раньше - со всей страстью человека, соскучившегося по творчеству и умеющего творить. Он взялся проектировать невиданные доселе прекрасные дома, пронизанные светом, наполненные воздухом, радующие глаз человека красотой форм и изяществом линий, те самые строения, которые, словно миражи, возникали перед его глазами во время болезни.

Вестник разоблачения явился на квартиру инженера в образе обыкновенного врача из муниципальной клиники, который по долгу службы следил за больным и кое-как подлечивал его.

Увидев Сантоса за столом, увлеченного делом, он воскликнул:

- Как! Вы работаете?

- Да, доктор. Я проектирую жилища для людей будущего.

- Покажите мне руки. Так… Протяните их.

Они не дрожали.

- Умножьте в уме двенадцать на восемь…

Сантос улыбнулся:

- Школу я кончил с отличием.

- Ну, разделите 6105 на 85.

Почти не думая, Сантос ответил:

- Семьдесят три.

Выслушав больного, пораженный врач пробормотал:

- Невероятно! Вы почти здоровы, Сантос.

- Это вас огорчает?

- Скажите, вы лечились? - доктор спешил выяснить странное обстоятельство.

- Да. То есть нет. Не лечился.

- Даже так. Что-нибудь принимали?

- Пищу.

- Растительную? - обрадовался доктор и, не дожидаясь ответа, добавил: - Я так и думал.

- Мясную, к сожалению.

- Свежую печенку, мозги? Я вам рекомендовал, кажется…

- Говядину, постную телятину.

- Теперь мне понятно. И пили бром, минеральные воды, да?

- Пил пиво.

- Даже пиво? - доктор был явно сбит с толку. Но он понял: Сантос что-то скрывает. Не хочет назвать имя врача,, который его вылечил. Может быть, имел дело со знахарем?

Доктор ушел и с этого дня превратился в сыщика. Тайна не давала ему покоя. Кто и как поставил на ноги обреченного человека? Найти, узнать, может быть, перенять опыт, на коленях молить, чтобы рассказал…

Поиски и расспросы привели его в конечном итоге к Карелу Долли. Биолог нахмурился, выслушав страстный призыв коллеги поделиться опытом излечения больного.

- Мигуэль сам рассказал обо мне? - спросил Карел.

- Нет, он скрыл ваше участие. Но я узнал, что это вы.

- К сожалению, произошла ошибка. Лечил его кто-то другой. Мы просто знакомы с ним.

Доктор на этот раз ушел ни с чем, но не успокоился. А Сантос, почуяв неладное, явился к Карелу Долли и спросил:

- Мне лучше уехать, Карел, как вы полагаете?

- Боитесь, что этот прыткий врач не оставит вас в покое?

- Уверен. Он сказал, что пишет обо мне статью.

- Тогда уезжайте, Мигуэль. Но я должен знать, где вы остановитесь.

- Я получил приглашение из Болгарии. Буду проектировать курорт «Золотые пески». Город Варна.

- Вы довольны?

- Да, Карел. Я построю хороший курорт. Вы убедитесь, что не напрасно дали мне вторую жизнь. Проживу ее с пользой для людей.

- Желаю вам, дорогой друг…

Он уехал, а статья все-таки появилась.

Да какая статья!

- Черт бы побрал этого напористого ученика Гиппократа! - воскликнул Карел, прочитав статью.- Он же нам…

Ласкар схватил газету и с возрастающим беспокойством стал прочитывать строку за строкой. Очень бойкое перо! Врач обстоятельно изложил факты, которые подвели читателя к мысли о неизлечимости Сантоса, потом описал свои героические подвиги, благодаря которым инженер влачил жалкое существование, но не умирал, а дальше путем опроса свидетелей установил, что Сантос долгое время находился на излечении в лаборатории Карела Долли, и уже интуитивно, ежеминутно оговариваясь, но не отступая, делал вывод: излечил Мигуэля Сантоса никто иной, как Карел Долли.

«Изумительный случай полного выздоровления заведомо обреченного больного, - писал доктор, - приводит нас к мысли о том, что известный биолог Карел Долли, давно работающий в области гериатрии и геронтологии, обрел возможность восстанавливать функции организма, необратимо утратившего их. Мы не можем умолчать о поразительном воскрешении Мигуэля Сантоса. Карел Долли из скромности или по каким-либо другим соображениям отказался подтвердить свою причастность к исцелению Сантоса. Но тогда кто же?..

Научная общественность города, и в первую очередь наши коллеги, должны приподнять завесу таинственности, окружающую лабораторию Карела Долли. Все, что сделано в лаборатории, должно стать широко известно врачам, дабы они могли с максимальной выгодой для людей использовать это открытие».

- Что скажешь, Ласкар? - спросил Карел.

- Оп сделал свое черное дело, этот врач. Скрываться больше нельзя.

- Ты хочешь сказать, что пришло время выступить с декларацией?

- Кажется, да.

- А может, повременить?

Ласкар посмотрел в окно. На лицо его набежала тень.

- Уже нельзя. Посмотри сюда.

Перед домом собиралась толпа. У многих в руках белели газеты. К дверям торопливо пробирались репортеры. Они завязали оживленный спор с охраной. Слышались громкие выкрики. Люди все прибывали.

- Я знаю, что делать! - решительно произнес Карел, направляясь к двери и сбрасывая халат. Он был полон молодого воинственного задора.

Ласкар остановил брата.

- Прими корреспондентов и заяви, что через день или через два дня ты сделаешь для газет важное сообщение. Это успокоит их, мы получим отсрочку и обдумаем дальнейшие действия.

- А я хотел… - он уже понял свою ошибку.

Карел пригласил репортеров в небольшой зал, где демонстрировались различные музейные экспонаты. Репортеров собралось человек пятнадцать. Вели они себя вполне прилично, интерес к работам Долли пока не выходил за рамки обычного.

- Господа, - начал Карел, с независимым видом усевшийся среди них. Он был в обычной своей спортивной куртке, со спутанной прической и следами усталости на решительном лице. Ничем не примечательный доктор из клиники. - Господа, в статье моего коллеги много преувеличений, но есть и зерно истины. Я действительно помог Мигуэлю Сантосу встать на ноги. В этом нет никакого чуда. Просто удачное совпадение приемов терапии. Я хотел бы вам рассказать более подробно об этом случае, но не располагаю сейчас материалами и временем. Если вы соблаговолите приехать ко мне через два дня примерно в это же время, я с готовностью побеседую с вами, и любопытство читателей будет вполне вознаграждено. А сейчас я не смею задерживать вас. До встречи!

Репортеры разочарованно поднялись. Самоуверенный тон молодого доктора не очень-то расположил их к нему. Кто-то не выдержал, задал вопрос:

- Ваша работа как-нибудь перекликается с тем скандальным сообщением о воскрешении из мертвых, которое было сделано в свое время вашим браварским коллегой Хеллером?

- Постараюсь затронуть и это сообщение, раз вы вспомнили о нем, - обезоруживающе просто ответил Карел.

За сим он выпроводил корреспондентов.

Ласкар наблюдал в окно, как люди окружили репортеров, пытаясь узнать, о чем шла речь, как по толпе пошли мимоходом брошенные слова о будущей пресс-конференции. Люди еще немного постояли, потолкались и начали расходиться.

Тогда и Ласкар вместе с братом и Полиной незаметно ушли из лаборатории, предупредив охрану об особой ответственности. Лаборатория становилась приметной, интерес к ней возрос.

Период спокойной работы заканчивался. Начинался второй, бурный период, в котором многое еще казалось неясным и даже опасным.

Как воспримут люди важное сообщение?

В тот же день в Урдоне произошли события, о которых мы должны упомянуть хотя бы вкратце.

Хеллеру принесли газету со статьей беспокойного силурийского врача. Он пробежал строчки и побледнел. Биологу, более или менее знакомому с работами Долли, не требовалось никаких дополнительных разъяснений. Он сразу понял, о чем идет речь и каково истинное положение дела в Санта-Роке.

Хеллер опустился на стул и тупо уставился перед собой. Проиграл… Несомненно, братья Долли экспериментируют на людях, они уже не боятся выходить со своими опытами за пределы лаборатории. Они добились успеха, и со дня на день можно ждать официального документа. Что подымется! Сколько внимания! Сколько почестей свалится на них со всех сторон! О Хеллере окончательно забудут. И гормоны его фирмы никому больше не потребуются. А если о нем и вспомнят, то только в связи со скандальной историей, чтобы лишний раз высмеять его. О. господи! Неужели нельзя ничего предпринять? Ведь еще не поздно, в любой час можно свести счеты с Карелом Долли и не дать ему выступить в печати. Один небольшой снаряд, ну, какая-нибудь мина, что ли, и лаборатория со всеми хитроумными приборами взлетит к черту.

Телефон оказался под рукой. Немного поколебавшись и набрав полную грудь воздуха, как перед затяжным погружением в воду, Хеллер повернулся к аппарату и позвонил. Ему тотчас же ответили. Он спросил своего знакомого.

- Кто говорит? - послышалось в трубке.

- Хеллер. Ганс Хеллер.

Долго не отвечали. Затем трубка сказала:

- К сожалению, его нет. Он выехал.

- Надолго?

- Не могу точно сказать, но, кажется, надолго.

- А к кому мне обратиться… - начал совсем обескураженный Хеллер.

- Только к нему, - коротко сказал собеседник и положил трубку. Это было не очень вежливо.

Решив, что обстоятельства складываются против него, Хеллер отчаялся на последнее средство. Вот что он сделает. Он поедет к ним и попытается выяснить положение. Если там действительно заинтересованы работами Хеллера, ему должны помочь. Дело национального приоритета.

Хеллер и не представлял себе, как трудно выполнить это намерение. Его водили от стола к столу, от окошка к окошку, и так как он отказывался сообщить, по какому делу хочет видеть самого министра, то с каждой минутой на него смотрели все более подозрительно. Совсем отчаявшись, он сел в приемной какого-то секретаря, чтобы отдышаться. И туг увидел своего знакомого из службы безопасности.

Преградив дорогу молодому человеку, Хеллер сердито сказал:

- Это вы? А мне сказали, что вас нет.

Молодой человек холодно посмотрел на него.

- Что вам угодно?

- Серьезное дело, - сказал Хеллер, понизив голос. - Прочтите. - Он протянул газету.

Но его знакомый даже не посмотрел на статью.

- Говорите, пожалуйста, я спешу.

- В Санта-Рок начали опыты над людьми, - понизив голос, произнес Хеллер.

- Ну и что?

- Как что? Разве вы не заинтересованы?..

- Можно только приветствовать достижение ваших зарубежных коллег. Не стоит волноваться, Хеллер. Не вы, так другой. Важно, чтобы наука шла вперед. Советую вам поздравить братьев Долли. Телеграф тут, внутри. Всего хорошего!

И он ушел, оставив Хеллера, парализованного кощунственными словами. Отказался! Все от него отказались.

Опустив голову, тяжело задумавшись, Хеллер пошел домой. Отказались… Что же ему делать? Сдаться, примириться с поражением? Или действовать самому, через своих друзей и единомышленников? Ликор, вот кто ему поможет.

Возле здания киностудии он увидел большую, восторженную толпу.

- Что там? - спросил он у какого-то зеваки.

- Мария Шелл, - ответил тот, продолжая тянуться выше, чтобы взглянуть на известную актрису.

Хеллер невесело усмехнулся. Как мало надо толпе! Толпе?.. Он вспомнил грозную массу людей под окнами своей лаборатории, испуг, овладевший им тогда, и злорадно засмеялся.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Сенсационное сообщение. Гешшонек и Шерер. Выступление Ганса Хеллера

Карел Долли на пресс-конференцию не явился.

Когда в лабораторию к назначенному часу подошла группа репортеров, им пришлось порядком подождать. Вскоре они имели честь увидеть супругу биолога Полину Долли и познакомиться с ней. Приумолкшие при виде молодой и красивой женщины газетчики сгрудились ближе, и кто-то, уже не выдержав, щелкнул затвором фотоаппарата. Полина поморщилась.

- Господа, - вежливо сказала она.- Карел Долли просит извинить его. Он сегодня весь день занят в лаборатории. Но он желает выполнить свое слово. Он поручил мне раздать для газет вот это исчерпывающее сообщение и надеется, что содержание его вполне вас устроит.

- Чем занят Карел Долли? - спросил самый нетерпеливый из газетчиков.

Полина не успела ответить, как со всех сторон автоматными очередями посыпались вопросы:

- Он признается, что вылечил Сантоса?

- Ваша роль в опытах биолога?

- Почему с вами нет Ласкара Долли?

- Кто финансирует лабораторию?

- Правда ли, что для опытов вы берете трупы из морга и оживляете их?

- Ваша национальность?

- Известно ли вам, что инженер Сантос - коммунист?

- Каковы планы Карела Долли?

Страсти быстро разгорались, блицы фоторепортеров непрерывно освещали комнату. Полина с пачкой бумаг в руках стояла в крикливой толпе и молчала.

Можно ли отвечать сразу на десять вопросов? Ее спокойное лицо и выдержка сделали свое дело. Стало тише, но не настолько, чтобы она могла говорить.

- Мы слушаем вас, сударыня, - сказали в толпе.

- Я не могу кричать, как вы, - ответила она.

- Тише! - громко произнес кто-то.

И едва стих шум, Полина Долли сказала:

- Вы тратите время попусту, господа. Отвечать на ваши вопросы я не имею полномочий. Да это и не нужно. Потрудитесь получить сообщение для печати. Надеюсь, в нем вы найдете кое-что интересное. Но, повторяю, это все, что мне поручено передать для вас.

На сей раз ей не пришлось повторять просьбу. Десятки рук потянулись к Полине. В комнате стало совсем тихо, теперь слышался только шелест переворачиваемых страниц. Затем кто-то из репортеров сорвался с места и прытко выбежал за порог. Дверь хлопнула, как ракетница на старте у бегунов. Все разом бросились к выходу - и комната опустела.

Удивительный документ силурийские газеты напечатали на первых полосах, сняв или потеснив все другие сообщения. Набранный крупным шрифтом, снабженный огромными, броскими заголовками, текст бросался в глаза и ошеломлял читателя. Некоторым газетам удалось напечатать портрет Полины Долли, «жены и соратницы Карела Долли, виднейшего биолога нашего времени».

Сообщение называлось: «Опыты по продлению человеческой жизни».

Авторы сообщения, кратко коснувшись истории своих работ, заявляли о том, что нм удалось, после многих лет труда, найти способы изменения структуры белковых молекул, составляющих клетки живого организма, и путем сложного воздействия на обмен веществ ослабленных организмов повернуть ход развития жизни в другую сторону - от старости к постепенному омоложению организма. Таким образом, реально достигнута возможность для человека прожить каждую фазу жизни два раза, иметь две жизни, общая протяженность которых должна значительно превышать сто лет.

Авторы не скрывали серьезного недостатка в проделанной работе и заявляли, что вторая жизнь идет несколько быстрее первой, иногда даже в три раза скорей, и пока что у них нет еще верного способа снизить эту скорость до нормальной.

В сообщении подчеркивалось значение последних достижений в биологии, физике и биологической химии, без объединения которых не была бы возможной и последняя их работа.

«Мы особенно должны подчеркнуть большую роль для наших опытов только что родившихся наук, связанных с изучением условий в космосе. В первую очередь это касается материалов по изучению активных частиц в космосе и стратосфере, которые полностью или частично использованы нами в опытах. Положительные результаты эксперимента стали возможны на стыке многих паук, тесное содружество которых как нельзя лучше отвечает самым сложным вопросам современности».

Затем следовал обширный раздел об изменениях в организме подопытных животных - мышей, кроликов, собак, обезьян и выводы, которые позволили перейти к экспериментам с людьми.

В сообщении назывались имена Антона Сарджи и Ласкара Долли, которые сами причастны к проведению сложного эксперимента и которые первыми, невзирая на опасность, предложили себя в качестве подопытных объектов. Далее сообщались фамилии еще семи человек, добровольно согласившихся на опыт, и указывалось, что все они перед тем, как прийти в лабораторию, стояли на пороге смерти, что подтверждается медицинским обследованием в канун опыта. К счастью, - писали авторы, - все до одного опыты оказались удачно законченными и все люди живут сейчас второй жизнью и чувствуют себя хорошо. Особенно быстро молодеют те из них, кто подвергся операции первыми, в частности Антон Сарджи.

«Мы обращаемся в соответствующие институты Академии наук с просьбой проверить оборудование нашей лаборатории, схему опытов, взять под наблюдение людей, уже прошедших операцию. Контроль ученых необходим, чтобы избежать кривотолков и подтвердить перед миром истину, что наконец-то разрешена одна из самых сложных загадок природы - управление жизнью живого организма».

«Мы твердо помним о том, что «знание не есть благо, если оно не находится в руках тех, кто достаточно мудр, чтобы употреблять его во благо». Поэтому мы не склонны сейчас или в ближайшее время предавать гласности все сокровенные тайны достигнутого. Мы будем хранить эту тайну до тех пор, пока не удастся создать национальные, а затем и всемирную организацию, способную беспристрастно разбираться среди многих кандидатов на продление жизни и давать вторую жизнь только достойным, кто своей первой жизнью заслужил благодарность и уважение человечества».

Под сообщением стояли три подписи: Полина Долли, Карел Долли, Ласкар Долли.

Реакция людей на появление этого сообщения оказалась несколько иной, чем в Урдоне после известного выступления Хеллера. Его интервью с первой до последней строки попахивало дешевой сенсацией, ловкой подделкой под науку. Да и само имя урдонского биолога ничего не говорило людям. Естественно, что хеллеровское сообщение вызвало ажиотаж главным образом среди обывателей, любителей пошуметь вообще по любому поводу.

В Санта-Рок дело обстояло совсем иначе.

Сообщение, написанное в сдержанном, деловом тоне, подкрепленное фактами, фамилиями людей, искренним признанием авторов в трудностях, которые они преодолели и которые нм еще предстоит одолеть, наконец, взволнованная концовка, свидетельствующая о том, что авторы уже сейчас озабочены судьбой своего открытия, - все это производило впечатление серьезности, объективности, сушей правды.

Люди всех возрастов и сословий читали сообщение раз, другой, третий, задумывались, пожимали плечами, говорили: «Невероятно!», «Фантастично!» И снова углублялись в чтение, пытаясь постигнуть суть дела. Не взрыв необузданного восторга, не бунт страстен, а стремление понять случившееся - вот что было характерно для поведения людей в первые часы после выхода вечерних газет. Радио торжественно И строго передало строки сообщения. Мир как-то затих, взволнованный и ошеломленный. Все другие новости забылись, все споры притихли. Люди искали общения друг с другом, собирались группами, высказывали в разговоре самые разноречивые взгляды и с нетерпением ожидали новых вестей или даже слухов.

Особенно много надежд появилось у старых людей, для которых открытие Долли могло стать избавлением. В госпиталях, больницах, домах презрения нарастало волнение: здесь лежали самые нетерпеливые. Их чувства можно было понять. Смерть собирала среди них обильную жатву. Неужели нашлась наконец рука Сильного, кто способен отвести от старых людей угрозу смерти?

В крупнейших городах Европы выступили по радио видные деятели науки. Они высказывались осторожно, но в речах их сквозило желание верить. Имя авторов открытия и сами факты обязывали к уважению. Ученые заканчивали свои выступления призывом к спокойствию и к самой серьезной проверке действительного положения.

Ждали, что скажут власти.

Премьер-министр Силурии подписал и опубликовал декрет о срочной проверке деятельности лаборатории Долли. По городу ходили слухи, что в частном разговоре с Карелом Долли генерал поздравил биолога и его друзей с успехом и сказал, что он распорядился выделить специальную охрану для лаборатории и что правительство рассмотрит вопрос о финансировании научных работ. Как бы там ни повернулось дело, а порядок - прежде всего.

Премьер сделал своевременный и необходимый ход. К наступлению ночи улицы Санта-Рок, ведущие к лаборатории, были уже переполнены народом. Всем хотелось взглянуть если не на авторов чудесного открытия, то хотя бы на помещение, где делают чудо. Толпа стеной стояла против лаборатории, гудела, колыхалась, ждала. Два ряда гвардейцев перед домом сдерживали натиск людей, с трудом сохраняя узкий проход к двери. Сотрудники лаборатории были блокированы в своем помещении.

Памела непрерывно звонила из дома Ласкару. Он как ушел в лабораторию еще вчера днем, так и не появлялся. Памела уже знала о сенсационном заявлении, она обрадовалась этой победе, а через минуту ей стало страшно.

- Что мне делать, Ласкар? - спрашивала она.- Ты приедешь домой или я сама?..

- Спокойно, Памела. Еще несколько часов.

- Часов? Каждую минуту может что-то случиться. Я приеду к вам, в такое время я не могу оставаться одна.

- Ни в коем случае! - Ласкар боялся за нее. - Ни в коем случае! Тебя задавят. Я запрещаю выходить из дома, слышишь? Сиди и звони мне, когда хочешь, но не выходи.

- Я не нахожу места, - плакалась она в трубку. - Сюда непрерывно звонят, спрашивают тебя, ищут. Что отвечать?

- Совсем не отвечай. Только когда позвоню я…

- Постарайся приехать хоть на несколько минут!

Он бормотал какие-то извинения и все время просил Памелу успокоиться, быть благоразумной. Он боялся за нее не меньше, чем она за него. Не далее как неделю назад Памела стала женой Ласкара Долли. Когда он напомнил Памеле о давно сделанном предложении, она просто сказала:

- Ты знаешь, как я люблю тебя.

- Но почему тогда?.. -нерешительно спросил он.

- Я была недостойна тебя, слишком запуталась и не знала, останусь ли жива. Все это прошло. И если ты хочешь…

В этот же день к своему имени Памела добавила фамилию мужа: Памела Долли.

Оторвавшись от телефона, Памела ушла в спальню, бросилась на диван и вдруг отчетливо вспомнила крикливую толпу перед своей урдонской квартирой, и ей начинало казаться, что «там» уже громят лабораторию. ее муж беспомощно исчезает в толпе, как в водовороте. Она вскочила, с лихорадочной быстротой набрала номер и раз, и другой, и третий, без конца, пока не втиснулась среди прерывистых гудков «занято» и опять позвала Ласкара, просила Данца и Полипу немедленно позвать его, не верила их словам о том, что он работает, и не успокоилась, пока не добилась своего.

Ласкар не выдержал:

- Я сейчас попробую пробраться домой, - сказал он.

- Нет, нет, нет! - закричала Памела. - Не выходи, они задушат тебя!

- Но ты же сама…

- Пожалуйста, не выходи. Я ничего не хочу. Оставайся там, только звони мне хотя бы изредка. Мне достаточно слышать твой голос, чтобы избавиться от страха.

- Все хорошо, Памела. Толпа ведет себя прилично. Люди просто стоят, не знаю зачем. Возле лаборатории охрана. Мы работаем с комиссией из Академии.

- Ночь… Какая комиссия?

- Так получилось. Сейчас привезли Монтекки, Зуро… Никак не разыщут Сарджи. Куда пропал мой друг, прямо ума не приложу!

Их прервали. Металлический голос телефонистки произнес:

- Разъединяю для разговора с Москвой.

Это друзья Карела и Полины по институту пробились сквозь телефонную сутолоку.

- Горячо поздравляем и обнимаем вас, дорогие товарищи, - говорили они. Голос неузнаваемо изменялся усилителями. - Рады за успех, желаем творческих удач!

После Москвы дали Варшаву. Полина подбежала к телефону. Она слушала родную речь, радовалась и… плакала.

Телефон звонил непрерывно.

Из разных городов мира с Карелом говорили знакомые и совсем незнакомые биологи, физики требовали Ласкара, чтобы узнать какие-нибудь подробности. То и дело сквозь толпу прорывались на мотоциклах почтальоны, в приемной лаборатории росла груда писем и телеграмм. Их уже не успевали прочитывать, просто складывали в ящики до более спокойных времен. Львиную долю корреспонденции составляли просьбы старых и больных людей, которые предлагали себя в качестве подопытных. За несколько часов о лаборатории Долли узнали миллионы людей во всех частях света.

Мочь прошла в волнении, сутолоке, она была до самого утра наполнена звонками, разговорами, спорами и суетой.

Утром первой вышла католическая газета. Она была целиком посвящена событиям минувших суток. Портреты Полины, Карела и Ласкара Долли, статьи медиков и физиков, рассуждения людей с улицы - мешанина взглядов и суждений наполняла ее страницы. Газета изо всех сил старалась казаться объективной, но не удержалась от соблазна влить в общечеловеческое торжество каплю яда.

Она писала:

«Прошедшей ночью мы были свидетелями непрерывного потока поздравлений в адрес биологов. Мы склонны думать, что это преждевременные восторги. Опыт нуждается в серьезной проверке. Нас не может не насторожить и еще одно довольно странное обстоятельство. Речь идет о политической окраске научной работы биологов. Посудите сами. Случайно ли среди первых исцеленных оказался испанский коммунист Мигуэль Сантос, ныне находящийся в Болгарии? Случайно ли Карел Долли и его супруга, уроженка Варшавы, долгое время провели в Советском Союзе? Случайно ли этой ночью Карел Долли вел пространный разговор с Москвой, а его супруга Полина Сокольская связывалась с коммунистической Варшавой? И нет ли в словах сообщения по поводу выбора кандидатов на исцеление от старости особой пристрастности, от которой очень уж попахивает левой пропагандой?»

Газетный выпад прошел поначалу незамеченным. Карел только усмехнулся. Он сказал:

- Во всяком случае, ни автор статьи, ни редактор не станут кандидатами на исцеление. Дураков ни при каких обстоятельствах мы обслуживать не будем. Мир и так переполнен ими.

Вскоре пришла телеграмма-молния из Варны. Мигуэль писал:

«Ваше сообщение вызвало чувство гордости за человеческий гений. Здоров, продолжаю работать, благодарю, обнимаю. Да здравствует жизнь!

Мигуэль Сантос».

Комиссия ученых тем временем продолжала работу. Очень подробно и тщательно члены комиссии опрашивали Монтекки, Зуро и других пациентов лаборатории. Осмотрели животных, подвергшихся операции, проверили записи, сличили фотографии, познакомились с оборудованием. Карел и его помощники охотно отвечали на все вопросы. Л их оказалось великое множество.

Утром сквозь непоредевшую толпу пробрался автомобиль полиции. Он доставил Антона Сарджн. С ним вместе приехала незнакомая женщина. Сарджи держал ее за руку. Он был возбужден, подвижен, глаза у него блестели, щеки сохраняли здоровый румянец.

- Ты где пропадал, друг мой? - спросил Ласкар, переводя взгляд со спутницы на Антона и обратно. Он недоумевал. - Ночью люди нашего возраста спят, а ты…

- Сначала познакомься, Ласкар. И поздравь меня. Это моя невеста, - совершенно серьезно сказал Сарджи. - Дело в том, что вчера у пас была помолвка. Вот почему я сделал исключение из правил, и никто не мог отыскать меня. Я тоже искал вас, чтобы пригласить на торжество, и не мог дозвониться. Что тут происходит, хотел бы я знать?

- Ты удивляешь меня, - пробормотал физик, пожимая руку женщине. - Она знает?

- О, конечно. Я рассказал. Мы все обсудили, даже возраст. Видишь ли, ей сейчас тридцать восемь. Через десять лет мы станем почти ровесниками. Кажется, так. Ты правильно подсчитала, Каролина?

Каролина производила впечатление доброй, спокойной, пожалуй, только немного грустной женщины. Она улыбнулась и сказала вполне серьезно, обращаясь к Ласкару:

- А потом вы, сударь, сделаете так, чтобы Антон начал жить еще раз, уже вперед, как живут все люди.

- Потом? Когда потом? Когда ему стукнет тридцать восемь?

- Нет, лучше, когда тридцать. Или тридцать пять…

Мужчины дружно засмеялись. Каролина потупилась.

- Як вашим услугам, господа, - произнес Сарджи, появляясь перед членами комиссии.

Осматривали его особенно долго и внимательно. Полина принесла папку с медицинскими документами, кардиограммы, рентгеновские снимки.

- Сколько вам лет? - спросил у Сарджи один из членов комиссии, врач-геронтолог.

- Год назад было семьдесят семь.

- Значит, семьдесят восемь?

- По нашему счету Антону Сарджи сейчас около семидесяти четырех, - сказал Карел. - Сарджи живет второй жизнью в три раза быстрее обычного.

- Это значит, что еще через год ему станет семьдесят один? - иронически улыбаясь, уточнил врач.

- Вы совершенно правы, - спокойно ответил Карел.

- А через десять лет?

- Он станет мужчиной средних лет.

- И затем?..

- Я еще не заглядывал так далеко, коллега. Вероятно, где-то его ждет конец, как и всех нас. Смерть не снимешь со счета. Убить смерть нельзя. Отодвинуть - вполне можно.

- Вы слышите, Сарджи? - спросил геронтолог.

- Я знаю о своей судьбе так же хорошо, как это объяснил сейчас Карел.

- Вы добровольно согласились на опыт?

- Представьте себе, сударь, согласился. Жить еще целую жизнь, ощущать себя помолодевшим, это намного лучше, чем протянуть пять-шесть лет дряхлым старцем. Вы не согласны со мной? Вам ведь тоже за шестьдесят? Что, если Карел предложит вам?..

- Не знаю. Не думал. Собственно говоря, отчего же… И все-таки…

Вопрос застал его врасплох, он сразу запутался. А Сарджи смеялся, довольный собой, и подмигивал Каролине.

Веселый, деятельный, без видимых признаков глубокой старости, Антон Сарджи выглядел да и вел себя превосходно. Семьдесят восемь? Самый отчаянный пессимист не мог бы дать ему столько. Сарджи знал это и радовался. Вот так, господа профессора!

Начался новый день. Солнце поднялось выше гор. над морем колыхнулся и поплыл туман. Дымились мокрые от росы разноцветные крыши города, на улицах сильней запахло цветами и теплым асфальтом. С первым лучом солнца к лаборатории потянулись новые люди, очень много людей. Они вонзались в толпу, стоявшую тут всю ночь, раздвигали ее, протискивались вперед и останавливались плотно один возле другого, образуя бесконечную черно-серую волнистую плоскость из шляп и беретов. Над толпой подымался табачный дым.

- Чего они ждут? - спросил председатель академической комиссии, выглянув на улицу.

- Чуда, - ответил Сарджи. - Немедленного чуда, чтобы увидеть его своими глазами и поверить.

- Нам тоже хочется видеть своими глазами, - сказал председатель. - Я понимаю, как это любопытно и сложно.

Толпа вдруг колыхнулась, зашумела. В ней возникло движение. Отчаянно работая локтями и плечами, к дверям лаборатории пробивалась группа здоровых мужчин.

- Делегация! Пропустите делегацию! - громко и внушительно выкрикивал идущий впереди. - Прошу посторониться, пропустите, пропустите, - повторял он и, не надеясь на силу голоса, ловко работал плечами, как таран расталкивая волнующуюся толпу.

- Кто? Зачем? Куда они, кто такие? - раздавались гневные крики, но делегаты медленно и точно прокладывали себе путь к входным дверям, пока не остановились перед цепью гвардейцев.

- Петиция для Карела Долли, - громко произнес передний и вынул бумагу.

- Алло, Карел Долли! - закричал он, и все, кто стоял за ним, вдруг начали скандировать: «Ка-рел-Дол-ли! Ка-рел-Дол-ли!..» Улица подхватила слова и через десять секунд в тысячи глоток уже завороженно вопила: «Ка-рел-Дол-ли! Ка-рел-Дол-ли!..»

- Придется выйти, - сказал Карел и стащил с плеч халат.

Его появление в открытых дверях заметили только передние ряды. «Ти-ше! Ти-ше!» - закричали они. Все смолкло.

- Кто меня зовет? - спросил Карел, щурясь на солнце.

- Я зову, - крикнул человек с бумагой в руке и нырнул между солдатами. - Я зову, у меня петиция.

Он отдал бумагу, пробурчал: «чуть не раздавили» и, виновато улыбаясь, стал смотреть, как биолог читает текст петиции.

- Читайте вслух, - сказал он, и тотчас же все за кричали: «Вслух, вслух, мы хотим все знать!»

- «Рабочие заводов Юрако, - громко прочел Карел, - приветствуют братьев Долли и Полину Долли и желают нм успеха в благородном труде. Рабочие верят ученым н радуются достигнутому. Митинг союза металлистов обращается к ученым с просьбой - вернуть к жизни лидера нашего союза Берта Гешшонека, чье здоровье опасно подорвано. Он честный человек, он отдал пятьдесят лет жизни заводу и своим братьям по классу. Он нуждается в помощи. Подписано выборными от завода». Дальше следует очень много подписей…

Едва он замолчал, как над толпой словно взрыв раздались крики:

- Берту - вторую жизнь!

- Спасите Гешшонека!

- Верните здоровье Берту!

- Да здравствует Долли!

Карел слушал, вертел в руках бумагу.

- Где больной? - спросил он делегата.

- Мы привезли его сюда. Он в машине, там, на площади.

- Несите, - решительно произнес Карел и поднял руку.

- Он берет нашего Гешшонека! - загремел делегат. - Ур-ра Карелу Долли!

В дальнем конце улицы над толпой появились носилки, покрытые белым. Люди притихли. Из рук в руки, наклоняясь в разные стороны, как лодка в волнах, поплыл Гешшонек над головами людей, все ближе и ближе, пока не достиг заветных дверей. Четыре гвардейца приняли носилки из рук рабочих, чтобы нести в дом.

- Давай, Берт, не бойся! - сказал делегат, склонившись над больным. - Этот Карел свои парень, он живо поставит тебя на ноги!

Гешшонека унесли.

- Карел, а вдруг он безнадежен? - тихо спросила Полина, показывая па больного.

- Я не мог отказать, - так же тихо ответил он. - Такой взрыв надежды…

- Вы всерьез беретесь за больного? - вмешался в разговор доктор из комиссии.

- Разумеется. Мы вместе с вами осмотрим Гешшонека. Вы соблаговолите присутствовать на всех фазах опыта. Вот вам случай убедиться еще раз в реальности эксперимента. Но вам придется пробыть здесь не меньше недели.

- Я буду счастлив пробыть здесь и месяц.

Врачи окружили больного.

- Что с вами, Гешшонек? - спросила Полина.

- Слабость… Слабость…

- Сколько вам лет?

- Шестьдесят восемь.

- Он самый известный человек в городе, - сказал Сарджи. - Лидер рабочих. Прекрасный сталевар.

- В палату! - приказал Карел. - Скажите офицеру охраны, пусть он оповестит: Гешшонек пробудет в лаборатории длительное время. Мы его поставим на ноги.

К вечеру толпа поредела: жара после полудня усилилась и разогнала любопытствующих. Но вдоль тротуара от самого входа выстроилась длиннейшая очередь. Все старые и больные остались. Никакие уговоры не действовали, они не расходились. Они жаждали исцеления. Карелу передали толстую пачку листов - список. В нем значилась тысяча триста семьдесят одна фамилия.

После десяти, когда окончательно спала жара и очередь улеглась вдоль садовой ограды, опять возникло волнение. Люди вдруг вскочили, закричали, столпились у входа. Они увидели, как подъехала большая машина. Из нее вышел властный старик и двинулся к входу.

- Куда? - закричали в очереди. Передние сдвинулись и прикрыли собой вход в лабораторию.

Старик не отвечал. Кто-то сказал с испугом:

- Да это Шерер! Сам Шерер…

- Какой еще Шерер?

- Посторонитесь. Это Шерер, владелец заводов, глава компании.

Толпа неохотно расступилась. Старик шагнул к двери, смело открыл ее. И нос к носу столкнулся с Карелом.

- Хелло, Долли? - сказал он деловым тоном. - Я узнал вас по газетным снимкам.

- Чем обязан? - сухо спросил Карел.

- Закройте дверь, - приказал посетитель, но увидев, что биолог не трогается с места, повернулся н сам прикрыл ее. - Может быть, пройдем в кабинет?

Но Карел не выразил желания идти в кабинет. Он стоял и загораживал дорогу.

- Говорите, - тоном приказа ответил он.

- Моя фамилия Шерер. Отто Шерер. Урдон - Санта-Рок, химические заводы. Пластмасса, волокно.

- Ну?..

- Моя чековая книжка в вашем распоряжении. - Он выхватил из кармана книжку и помахал ею. - Я готов хоть сейчас, Долли…

- Не понимаю вас.

- Хочу лечь в вашу клинику.

- Зачем?

- На операцию. Пятьсот тысяч, и давайте начнем сегодня.

- Нет.

- Семьсот!

- Я не работаю за деньги, Шерер, - резко сказал Карел. Лицо его стало непреклонным.

- Но как же? Вы нуждаетесь в деньгах, это всем известно. Бизнес сам идет вам в руки. Вы деловой человек и отказываетесь от денег!

- У меня нет времени объяснять вам положение.

- Миллион! Вы должны понять, у меня крупное производство, страшно много дел. У меня, наконец, молодая подруга! Я должен быть сильным и молодым, Долли!

- Еще раз повторяю, Шерер…

За дверьми волновались люди. Шум нарастал. Лицо Шерера пошло пятнами, глаза стали кроткими, умоляющими.

- Доктор Долли, прошу вас… Два миллиона! Разорюсь, но…

Карел предупредительно открыл дверь. Он едва сдерживал себя. Этот старик пришел покупать себе молодость!

- Прошу вас, Шерер…

Сникнув, как-то согнувшись, старый делец вышел, растолкал людей и сел в машину, сильно хлопнув дверцей. Взгляд, которым он окинул лабораторию, не предвещал добра.

Теперь можно было ехать домой.

Ласкар благополучно миновал успокоившуюся очередь, обманул бдительность фоторепортеров, дежуривших на другой стороне улицы, разыскал машину и быстро доехал до своего дома.

Прислуга долго возилась с замками и цепочками, пока открыла дверь: хозяйка приказала строго охранять вход. В комнатах было тихо. Ласкар заглянул к Памеле. Она спала, не раздеваясь. Бедняжка! Он ти-хо подошел к ней и поправил подушку. Памела сразу открыла глаза и вскочила.

- Ты?!

Она обняла его и успокоенно вздохнула.

- Видишь, все благополучно, - сказал Ласкар.

- А комиссия?

- У нее нет оснований для недоверия.

- Значит, Карел все им рассказывает и показывает?

Ласкар замялся.

- Нет, не все, - признался он. - Далеко не все.

Памела сказала с чувством:

- Я очень боялась. Ведь если хоть один чужой узнает тайну обновления организмов, ее узнают и те, кому не положено знать.

- Ты имеешь в виду Хеллера?

- И его тоже. В первую очередь. Ты ничего не знаешь о нем?

- Нет. Он даже не откликнулся на наше сообщение.

Памела задумалась, лицо ее стало озабоченным.

- Хеллер еще покажет зубы, поверь мне, - сказала она.

- Поздно, он вышел из игры.

- Не думаю, - со скрытым значением отозвалась она.

- Его друг пастор Ликор через свою газету сеет подозрения, он обвиняет нас в пристрастии к левым силам.

- Вот видишь. Тут рука Хеллера.

- Ядовитые зубы бессильны. Такой подъем, такая благожелательность! - Ласкар был настроен очень благодушно. - Даже наш премьер поздравил Карела и распорядился выставить охрану. Что может сделать Хеллер? Его роль сыграна, аплодисментов не последовало.

- И все-таки… - Памеле очень хотелось, чтобы Ласкар сам не забывал об опасности и внушил чувство настороженности Карелу.

- Я понимаю тебя, - согласился Ласкар. - Брат не позволит застать себя врасплох.

Не зажигая света, они сидели в комнате, радостно взволнованные, счастливые оттого, что стали близкими, оценили друг друга и уже не мыслили себе, как это можно жить в разных мирах, если все их чувства и желания стали одинаковыми, и они находят особую прелесть не в том, чтобы раздувать огонь противоречии, а в том, чтобы уступать друг другу, проявлять терпимость и дружбу даже там, где их наклонности и характеры не совпадают. Памела думала обо всем этом с тихой радостью, считая, что счастьем своим она всецело обязана доброте и отзывчивости мужа. Ласкар размышлял о том же, по приходил к иному выводу. «Видно, - думал он, - для таких женщин, как Памела, истинное счастье становится возможным лишь после серьезных и тяжких испытаний, которые подносит нм жизнь». Как бы там ни было, но он считал себя одним из счастливейших людей на свете. Радость жизни, так долго ускользавшая от него, пришла в его дом, вошла в него. Любимая жена, успех в их совместной с Карелом работе, гуманнее которой нет ничего па свете, - ну что еще надо человеку?

Перед сном Памела включила радио. Хотелось знать, как о них говорят в мире. Наверное, и Ласкару будет приятно услышать.

Она не угадала. Музыка только заполняла паузы, все остальное время станции передавали известия из столицы Силурии. Мир, ошеломленный первым сообщением, требовал, жаждал этих новостей. Общим достоянием людей стали все подробности обследования лаборатории, история с Гешшонеком, очереди у входа в лабораторию. Передали интервью с Мануэлем Сантосом; затем очень занятный репортаж из дома старого огородника Монтекки, приемные дети которого воспользовались микрофоном главным образом для рекламы своей спаржи; говорили о близкой свадьбе Сарджи и Каролины.

Вдруг Памела вскочила и бросилась к приемнику. Начали передавать статью Ганса Хеллера из Урдона.

- Сделай погромче, - попросил Ласкар.

У Памелы загорелись глаза. Как она ненавидела этот голос!

Хеллер пространно рассказывал об истории борьбы со старостью. Он отдал должное братьям Долли. Он не забыл упомянуть и о собственном вкладе в биологическую тайну. Словом, он был предельно объективен до тех пор, пока не дошел до причин неудачи в своей лаборатории. А дальше…

Ласкар вскочил и с горестью сказал:

- И я считал его своим другом! Ханжа! Мерзкий плут, затесавшийся в науку.

Хеллер говорил:

«Вместе с моими сотрудниками я проделал, параллельно с силурийскими биологами, весь путь к тайне и дошел до порога познания жизни и смерти. Цель была близка. Она находилась рядом. Еще шаг, и мы могли бы достигнуть ее. Но в этот очень трудный, я бы сказал, поворотный момент в своей жизни, я остановился и прислушался к голосу совести и разума. Есть нечто большее для человека и христианина, нежели стремление к познанию природы и к личной славе. Речь идет о морали, о совести и вере. Я спросил себя, не является ли мой дерзкий путь в науке вызовом Богу, Деве Марии и устоям церкви, воспитавшей нас, католиков, в духе скромности, уважения к религии и почитания святых тайн? «Богу - богово». Слишком дерзким и сверхъестественным показалась мне попытка человека вторгнуться в область бытия, извечно принадлежащего Всевышнему. По своей ли совести или по наитию свыше, но я не мог этого сделать, не осквернив веры и почтения к церкви. Людям не дано замахиваться на святыню рождения и смерти, ибо там их ждет не радость, а погибель.

Пусть гордецы от науки назовут меня отступником, но я не позволил себе идти дальше по избранному пути. Я вовремя остановился. Достигнутого мной довольно для облегчения участи людей, чей жизненный путь подходит к предначертанному концу. Я всегда помогал и буду помогать им лечить болезни и недуги, пороки старости, но по соображениям христианской морали я не берусь за страшную для человечества попытку посягнуть на самые главные законы бытия, на жизнь и смерть,

Примяв такое решение, я почувствовал огромное облегчение.

И если силурийские биологи, вопреки морали христиан, все же переступили запретный порог, это не делает им чести, как людям и как верующим. Становится понятным всем известный атеизм Полины, Карела и Ласкара Долли, их пристрастие к веяниям, идущим из Москвы и Варшавы, их крайние левые убеждения, с которыми все мы познакомились, прочитав сообщение, наконец, их предвзятая практика, во время которой они подвергли исцелению только тех людей, жизнь которых так или иначе связана с коммунизмом или со взглядами, близкими к нему.

Смрадное облако безбожия и вольнодумия, опасность которых постоянно грозит Западу, - вот что окутывает сейчас лабораторию силурийских биологов, своими работами бросивших вызов христианству и церкви».

После выступления Ганса Хеллера комментариев не последовало. Началась музыка. Лицо у Памелы горело. Ласкар не сказал больше ни слова. Он ушел в кабинет и тщетно пытался вызвать по телефону Карела. Наконец он услышал голос брата. Спросил:

- Как тебе речь Хеллера?

- Иного я не ожидал. Он провоцирует беспорядки.

Какой негодяй! Это называется «не мытьем, так катаньем». Возбудить подозрение, восстановить против пас обывателей, натравить церковь… План очень опасный. Будем надеяться, что наша Академия даст ему отповедь. Как только комиссия опубликует свои выводы, я буду просить президента. Хеллер хочет помешать, это ясно. Будь начеку, Карел.

- Не беспокойся. И не расстраивайся. Ему ничего другого не остается, как только пакостить. Самая грязная работа.

Ласкар попрощался и положил трубку. Памела стояла в дверях.

- Ты устал и расстроен. Ложись спать.

- Нет, ты только представь себе!

Она зажала уши.

- Не хочу больше слышать о нем, прошу тебя…

Ласкар замолчал, он начал ходить по комнате из угла в угол. Лицо его стало жестким, решительным, он сжимал за спиной кулаки. Памела смотрела на него с гордой улыбкой. Какая перемена! Куда девались безвольные обвисшие щеки, жалкий, испуганный взгляд, нерешительная походка! Мужчина, которому призрак опасности придает смелость и мужество. Как она благодарна Карелу и Полипе, вернувшим его к деятельной жизни!

В утренних газетах Карел еще раз прочел статью Ганса Хеллера. Поскольку он был уже подготовлен, статья не оказала на него такого впечатляющего действия, как на брата, но и он встревожился. Последствия могли быть самыми неожиданными.

В этих же газетах Карел нашел небольшое сообщение, которое развеселило его.

Агентство Браварии сообщало:

«Бывший премьер республики господин Стэнриц до конца текущего месяца будет находиться в отпуске, предписанном врачами.

Свой отпуск он проведет не на курорте Каннаббия, как обычно, а в окрестностях силурийской столицы города Санта-Рок, где климат признан более удачным. Премьер-министр Силурии генерал Эллини любезно предоставил господину Стэнрицу свою виллу на берегу моря».

- Полина, посмотри, - смеясь, сказал он. - Нетрудно понять, где собака зарыта.

Она тоже рассмеялась. Все хотят быть молодыми!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Столкновение с коллегами. Встреча с бывшим премьером, последствия которой чреваты опасностями. Провокация

Карел Долли проводил эксперимент над больным в присутствии академической комиссии. До известного этапа он ничего не скрывал от них. Сильно ослабевший Берт Гешшонек прошел весь путь от первого анализа до «купели» на глазах ученых. Им оставалось только восхищаться продуманностью опыта и глубиной познания ведущих сотрудников лаборатории.

Когда дошло до использования засекреченного фермента, Карел сказал с извиняющейся улыбкой:

- Господа, теперь я попрошу вас удалиться.

- Почему, Долли? - спросил председатель.

- Единственная тайна, которую я не намерен открывать, это белковый фермент, полученный мною специально для такого рода опытов.

- Вы хотите утаить от нас сердцевину эксперимента?

- Да, коллеги.

- Вы не доверяете нам?

Карел почтительно склонил голову.

- Я и мои друзья по лаборатории относимся к вам, господин профессор, и к остальным членам комиссии с самым глубоким уважением. Я готов хоть сейчас изложить перед вами последний секрет. Но кто гарантирует, что рецепт ферментального белка, который я скрываю, не станет известным уже завтра такому, скажем, недобросовестному дельцу, как Хеллер? Мы вовсе не хотим, чтобы паше открытие использовали для наживы, для торговли или для иных неблаговидных целей. А ведь Хеллер и ему подобные способны на все, они доказали, что для достижения цели хороши все средства.

- Ваше открытие принадлежит человечеству, Долли.

- Вы правы, оно принадлежит человечеству. Именно потому его и надо уберегать от злого глаза. Человеческое общество? Оно состоит из очень разных людей, из богатых и бедных, добрых и злых, умных п глупых, из тех, кто обкрадывает общество, и тех, кто обогащает и украшает его.

- Люди - братья, они все равны перед богом.

- Равны перед богом? Может быть. А здесь, на земле, они далеко не равны друг перед другом.

- Это уже политика, господин Долли.

- Возможно, что и политика, хотя я всю жизнь сторонился ее, - ответил Карел. Но тем не менее я убежден, что вторую жизнь надо даровать далеко не всем. Право - кому давать еще одну жизнь - пока что в наших руках. Мы убеждены: ее надо дарить только хорошим людям, которые всей своей жизнью, своим трудом уже сделали полезные дела, совершили добрые поступки и могут совершать то же самое впредь.

- Но кто определит, что хорошо и что плохо?

- Сейчас мы трое - Полина, Ласкар и ваш покорный слуга. А дальше… Пусть соберется специальная конференция, пусть этим займется ООН, Всемирный Совет Мира или еще столь же представительный, уважаемый, беспристрастный орган. Когда возникнет такая организация, мы передадим ей все свои права. А пока…

- Вы убеждены, что не ошибаетесь, поступая подобным образом?

- Убежден. До сих пор мы не сделали ошибки, дали вторую жизнь людям, которые творят добрые дела. И отказываем в этом дурным людям.

- А если у вас попробуют купить рецепт?

- Он не продается. Всякие попытки повлиять на наше решение подкупом и посулами обречены на неудачу. Но я уже повторяюсь, господа. Обо всем этом мы сказали в своем первом сообщении.

- Все так, Долли. Но ведь если мы не узнаем схему опыта до конца, то не сможем сделать вывода.

- Точнее?

- Комиссия не составит заключения, вы не получите официальной поддержки со стороны Академии.

Карел прикусил губы. Он понял, что оказался в ловушке. Или - или… Открыть тайну? Нет, нет и нет! Пусть не будет признания, пусть открытие повиснет в воздухе, но выдать секрет… Хеллер, Стэнриц, надменный Шерер… А, поди они все к дьяволу! И он сказал:

- Пусть будет так. Но секрет останется в лаборатории, господа. Он не выйдет за ее двери.

Прощание с комиссией было довольно прохладным.

А дальше началось что-то странное.

Ночью к лаборатории подошла зловеще-молчаливая процессия. Люди, одетые в черное, несли хоругви и кресты. Они пели псалмы. Толпа остановилась против дома. Зажглись дымные факелы. Некто, похожим на полоумного монаха, долго и страстно выкрикивал ругательства в адрес биологов; длинной рукой с зажатыми четками он грозил «безбожным силам, посягнувшим на веру». Но толпу он так и не зажег. Цепь гвардейцев недвижно стояла у входа.

- Фанатики! - презрительно сказал Карел, наблюдая из окна за черными тенями.

- Мне страшно, Карел, - прошептала Полина. - Это напоминает инквизицию.

- Сейчас двадцатый век, а не шестнадцатый. Скорее смешно, чем страшно. Словно съемка фильма по «Испанской балладе…»

Утром явился встревоженный Зуро.

Ои не напевал, лицо его выражало усталость и тревогу.

- Вы знаете, кто стоит перед вами, Карел? О, вы ни за что не угадаете, - сказал он с горькой улыбкой. - Скажете, учитель Зуро? Музыкант Зуро? Нет и нет, дорогой друг. Перед вами сбитый с толку человек, у которого все помешалось в голове. Перед вами отступник. Точнее, богоотступник!..

- Но, милый Зуро, мы знаем вас, как незапятнанного католика.

- Вы-то знаете. И я сам знаю. А вот они…

- Кто - они?

- Дева Мария, он все еще не догадывается! - Зуро всплеснул короткими ручками и вдруг ткнул своей палкой в сторону двери. - Они - это патер Ликор и его помощники. Его преподобие пригласил меня сегодня чуть свет для беседы. Он спросил, верно ли, что Зуро, - то есть я, - подвергся операции в лаборатории Карела Долли и теперь молодеет? Я с удовольствием подтвердил эту радостную весть: да, да, - сказал я. - Так было, ваше преподобие, Зуро молодеет, он уже не боится смерти, и если ему еще удастся похудеть, то он получит достаточно времени и сил, чтобы выпестовать своих лучших учеников, и особенно Мишу Ясанека, за которого он ручается. Вот увидите, Миша станет великим музыкантом. Ему суждено сравняться с Давидом Ойстрахом и еще кое с кем… Так вот, я сказал все это Его преподобию, но он почему-то не порадовался вместе со мной. Он воздел очи к небу и произнес: «Вы совершили великий грех, Зуро». Я думал, он шутит, и тоже пошутил, заявив, что Карел Долли мог бы исправить старость и у Его преподобия, если он хорошенько попросит. Не оценив юмора, патер Ликор набросился на меня, назвал богоотступником и осквернил церковь, послав в ее стенах проклятие на мою голову. Он выгнал меня из церкви. За что, Карел, скажите, пожалуйста? Что худого сделал Зуро и вы вместе со мной? Но это еще не все… Сегодня в трех семьях, в самых состоятельных семьях, мне отказали в уроках. Ха-ха! Кого наказали святоши? Меня? О, нет! Они наказали детей своих. Мне объявили, что не хотят иметь дело с человеком, продавшим свою душу дьяволу. Это вы-то дьявол, Карел, дорогой мой! Смешно и глупо, не правда ли? И в то же время тревожно. Чего они хотят, скажите пожалуйста? Ну, хорошо. Я выйду из положения. Найду трех новых учеников. Пусть они не так богаты, зато юные создания всем сердцем любят музыку, и я полюблю их не меньше, чем прежних. У меня ничего не убудет. Но каково вам, Карел?

- Слуги церкви не согласятся признать наше открытие, Зуро.

- Вот как! Тогда пошлите их к… - Он запнулся, так и не решившись вслух отправить святых отцов далеко-далеко, хотя в душе, кажется, уже сделал это. Тревога все-таки не покидала его. Богоотступник…

- Опасный противник ваш преподобный Ликор!- сказал Карел задумчиво.

- Именно потому я и пришел к вам. Вы должны это знать, Карел.

Он попрощался и ушел, не рассеяв своей тревоги. Во всяком случае, Карел не слышал песни. И это было так не похоже на прежнего Зуро.

На следующую ночь под окнами снова прошла черная процессия. Она сгрудилась у входа в лабораторию и затянула молитву. Горели дымные факелы, сверкали глаза фанатиков, шелестели темные одежды, и в хоре голосов слышалось завывание средневековых ведьм. Тревога усилилась. Но охрана стояла.

- Психологическая атака, - сказал Данц.

Никакого сообщения о выводах комиссии газеты не печатали. Однако разговор Карела с председателем комиссии, - тот последний разговор, где речь шла о секрете белка и о том, кому передать этот секрет, - весь разговор, сдвинутый несколько в сторону, напечатали без комментариев все газеты.

Они как бы говорили: «Судите, читатель, с кем мы имеем дело…»

По городу ходили слухи, что преподобный Ликор выступил в церкви с проповедью, направленной против Карела Долли и его сотрудников. Он угрожал им карой небесной, а поскольку такое наказание является чисто моральным фактором, служитель церкви присовокуплял к небесному взысканию и более веское, земное: он попросту призвал «не допустить развития ереси в науке, оградить от красного проникновения биологию и наказать еретиков по всей строгости государственных законов». Как стало известно позднее, кардинал Силурии одобрил эту проповедь.

- Собака лает, а караван идет дальше, - насмешливо сказал Карел Долли словами восточной поговорки. - Пусть преподобный отец говорит что угодно, наше дело продолжать работу. Факты против домыслов, что может быть вернее?

- Будем брать новых пациентов? - спросила Полина.

- Вот именно! На вызов ответим вызовом. Недостатка в претендентах нет. Кого только взять? - задумчиво закончил он.

- Гешшонек чувствует себя хорошо, - сказала она. - Может быть, у него спросить?

- Вот именно, - обрадовался Карел. - Он знает людей лучше нас, это точно!

Берт Гешшонек не удивился вопросу Карела. Он долго не отвечал, задумчиво рассматривал потолок. Кого? Кого? Потом решительно сказал:

- Ладно, пишите…

После седьмой фамилии Карел остановил его.

- Довольно. Вы хорошо знаете этих людей?

- Как самого себя. Старики отдали силу и жизнь народу. Честнейшие люди. Вам за них краснеть не придется.

Через день в газетах появилось короткое сообщение, окрашенное в тот же недружелюбный цвет. Называлось оно так: «Карел Долли протягивает руку помощи семерым старым рабочим. Все они - или коммунисты, или сочувствующие коммунизму».

Под вечер за Карелом приехали.

Темно-вишневый автомобиль с дипломатическим знаком Браварской республики остановился у подъезда лаборатории. Единственный пассажир предъявил свою визитную карточку: «Поль Рихтер». И больше ничего.

Карел вышел к нему в рабочем халате, ответил на молчаливый поклон и уже приготовился спросить, чем обязан, как Поль Рихтер быстрым расчетливым жестом выхватил из кармана конверт и протянул Карелу.

- Будьте добры…

Карел сел, прочел письмо. Сказал:

- Подождите.

Он нашел Ласкара и Полипу, протянул им письмо.

- Что будем делать?

- Этого надо было ожидать, - произнес Ласкар, прочитав послание.

- Он долго не давал о себе знать, - улыбнулась Полина.

- Следил за развитием событий, - заметил Карел. - Но как мне вести себя, друзья?

- Ты знаешь… - Ласкар смотрел на брата очень серьезно.

- Может быть, не ехать, отказаться?

- И нажить опасного врага.

- Он и так будет врагом.

- Но ты узнаешь его, а возможно, и поймешь замысел.

- Тогда еду.

Он снял халат, переоделся.

- Вы ничего не берете с собой, доктор? - спросил Поль Рихтер, снова увидев Карела в приемной. Он полагал, вероятно, что доктор обязательно потащит с собой приборы и оборудование.

- Беру только то, без чего решительно не могу обойтись.

- Понимаю: стетоскоп…

- Нет, голову.

Машина миновала окраину Санта-Рок, проскочила через красивый мост, выстроенный Мигуэлем, оставила позади район заводов и вырвалась на приморское шоссе. Здесь Карел Долли еще ни разу не был. Шоссе петляло по горам, покрытым буковым лесом. Никто не встретился им, никто не перегнал. Прекрасное шоссе поражало безлюдьем. Карел догадался: они ехали по дороге к виллам высших чинов Силурии. Чудесное местечко, один из красивейших уголков мира. Море внизу, лесистые горы, сосновый заповедник, излучающий терпкий аромат смолы. Скалы в горах, альпийские поляны, и среди этой благодати кое-где разбросаны виллы, скрытые зеленью. Тишина, рай.

Карел вздохнул и закрыл глаза. Вот бы хорошо закатиться сюда с Полиной и братом, скинуть бремя забот, вооружиться теннисной ракеткой, провести вдали от города месяц или хотя бы неделю - другую…

Когда он открыл глаза, машина медленно шла по боковой дороге к серому, замшелому от времени замку. Он гордо и красиво стоял на холме, огромные буки бросали тень па его мавританские башни.

Биолог вошел в сумрачный и тихий холл. Его провели наверх. В соседней комнате возник суетливый шум, но тут же все стихло. Появился Поль Рихтер.

- Пожалуйста, доктор, - сказал он с поклоном. - Вас ждут.

И приоткрыл дверь.

Войдя, Карел увидел странную картину: старый премьер, знакомый по множеству фотографий и газетных оттисков, сидел лицом к нему в старинном кресле с высокой спинкой. Его тощие, голые ноги стояли в тазу с водой. Колени были прикрыты клетчатым плодом.

- Простите, - произнес Карел, смутившись. -Меня не предупредили…

Старик заставил себя улыбнуться. Темное лицо, покрытое складчатой желтоватой кожей, растянулось, глаза блеснули из-под сухих век. Он устало махнул рукой.

- А, что за условности, Долли! Не обращайте на меня внимания. Старость. Пока я ждал вас, разболелась голова, а я знаю только одно верное средство: в таких случаях надо спокойно посидеть, опустив ноги в холодную воду. Помогает. Вы усаживайтесь сюда, поближе ко мне и забудьте о моих ногах. Давайте поговорим как друзья.

Он смотрел на гостя добродушно, изучающе. Подождал, пока Карел уселся, и тогда только спросил:

- Как доехали? Вам нравятся эти места? Ваш премьер знает, где свить себе гнездышко! Очаровательное побережье. Когда-то я тут… - Он вдруг как-то странно хмыкнул и продолжал: - Но вас, наверное, не проведешь, Долли! Я не хочу хитрить. В моем ли возрасте? Вы прекрасно понимаете, почему на этот раз старик Стэнриц поселился здесь, а не в излюбленной Каннаббии.

- Догадываюсь, - коротко и возможно вежливей сказал Долли.

- Ну вот, я так и думал о вас, как о человеке дела. А когда встречаются деловые люди, они не тратят время на пустые разговоры.

- Я слушаю, - отозвался Карел.

- Знаете сколько мне? Восемьдесят девять. Много, а? Страшно много, Долли, и не дай вам бог пережить все то, что пережил я. Конец уж близок. Осталось немного жить, а задуманное все еще не исполнено. Очень обидно, друг мой. Хочется довести дело до конца, хочется видеть свою страну богатой, а народ счастливым. Пусть вас не смущает, что я в отставке. Зато партия, которой я руковожу… Но это уже политика, а вы, как я знаю, далеки от нее. Правильно делаете! Наука… Вы понимаете, с какой надеждой я следил за вашим» работами, как хотел успеха вам и как обрадовался, услышав об открытии! Я молился за вас. Вы - гениальный человек, Карел Долли, и я преклоняюсь перед вами. Очень жалею, что теперь вы не подданный нашей страны. Бравария так нуждается в светлых умах!

- Хеллер… Вам известна такая фамилия? - не вытерпел Карел.

- О да! Мошенник, который к тому же причинил вам немало хлопот. Поверьте, я сделал все, чтобы он не путался у вас под ногами. Сейчас вам никто не мешает, вы не можете пожаловаться на недостаток внимания. Ваш премьер, ученые, весь народ с должным почтением относятся к работам лаборатории.

- Однако признания я еще не получил.

- Слышал. Там какая-то тайна, или ваша позиция…

- И одно, и другое.

- Ну, дело поправимое. Мое расположение, Долли, разве не является своего рода признанием ваших огромных заслуг?

- Если это только любопытство…

- Как бы не так! - с грубоватой фамильярностью отозвался старик. - Э, да вы и сами прекрасно знаете, что не любопытство тут в основе…

Карел промолчал. Не спешил с решающим разговором и его собеседник. Он завозился в кресле. Послышался плеск воды в тазу, потом короткий звонок. Тотчас в комнату вошел человек.

- Унесите воду, Франц, - приказал экс-премьер. - А потом помогите мне, пожалуйста, одеться.

Обернувшись к Карелу, он улыбнулся, как бы прося извинить его. Тяжелые, набрякшие веки старика приподнялись. Карел увидел наконец глаза собеседника - прозрачные, внимательные глаза неглупого, много пожившего человека, строгие, а точнее говоря, безжалостные глаза деспота, умеющего повелевать людьми.

- Вот теперь голова моя в порядке. Что значит простая холодная вода для ног! Как вы это расцениваете, Долли, с позиций медицинской науки?

Карел пожал плечами. Ему не хотелось заводить всегда длинный разговор о сосудах, давлении и прочих таких вещах. Стэнриц понял это и не мешкая вернулся к главному. Он спросил:

- Вы поняли, что я хочу, Долли?

- Да, конечно, понял. Вы хотите пойти на риск.

- Правильно. Я хочу пойти на риск. Я очень этого хочу. Готов па любой эксперимент. Я приеду к вам в любое удобное для вас время. Никто не будет знать. - Он оборвал фразу, подумал п добавил: - Я не поскуплюсь на благодарность. Нет, нет, не о деньгах пойдет речь, Долли. Но вы будете иметь все, что хотите. Я готов предложить вам очень высокий пост в Урдоне, самые большие почести среди людей науки, самые выгодные условия для дальнейшей благородной деятельности, а если угодно, то и гражданство и широчайшие возможности в Браварии. Ведь я все еще имею вес… Только помогите мне.

Последние слова он произнес тихо, с непривычной для него жалостной интонацией. Он готов был унизиться, лишь бы получить согласие.

Карел молчал. Тогда экс-премьер поднялся и тяжело, молчаливо прошелся по комнате.

- Как прекрасна жизнь! Как красива природа, небо, море! Вы только посмотрите, Долли!

Карел тоже встал, но не подошел к окну, не ответил на тираду. Он спросил:

- Вы читали наше сообщение?

- «Опыты по продлению жизни»? Да, конечно.

- Тогда вы должны понять, почему я не могу так просто дать свое согласие.

Стэнриц подошел к Долли вплотную. Карел посмотрел в глаза бывшему главе государства. Но глаз он теперь не увидел. Тяжелые веки сузились, в узких щелях светилась едва скрываемая тоска.

- Вы хотите сказать, что Стэнриц недостоин чести стать молодым? Моя прошедшая и нынешняя жизнь не заслуживает благодарности и уважения человечества? Так я понял вас?

Старик отбросил всякие условности. Он вел разговор начистоту.

Вот когда Карелу потребовалось все мужество, вся выдержка и колоссальное напряжение душевных сил. Перед ним стоял один из сильнейших мира сего, мудрый старец, многие годы железной рукой направлявший деятельность целого государства. И он должен был отказать ему. Должен отказать.

Карел не спешил с ответом. Страха он не ощущал. Но и жалости уже не было.

Стэнриц не отводил глаз. Он словно гипнотизировал биолога.

- Вам придется объясниться. - Спохватившись, он погасил гнев и уже более спокойно сказал: - Присядем, Долли. Высказывайтесь, я вас слушаю. Бояться вам нечего.

- Я не боюсь, Стэнриц.

- Вижу. Жду решения.

- Я не открою для вас новых истин, - сказал Карел. - Вы знаете сами.

- Знаю. Обо мне говорят и пишут много плохого. Особенно на востоке.

- Это так.

- Но меня любит мой народ. Любил, - поправился он, вспомнив свое теперешнее положение.

Карел промолчал. Он не считал, что это так.

- А вы как считаете?-прямо спросил Стэнриц.- Разве я не сделал доброго дела, подняв свою страну из руин? Разве моя политика…

- Ваша политика до сих пор очень опасна. От нее все время пахнет войной. Старый призыв к завоеваниям. И еще ненависть к людям и государствам, добившимся свободы, подавление свободы человека в своей стране. Много лет вы идете по этому пути. А ведь в конце его - истребительная война. Этого никто забыть не может, вы слишком часто подводили мир к опасной грани. И вас любят? За что? Когда вы станете моложе, уйдете от близкой смерти, разве не возрастет опасность для мира? Вы опять займете пост главы государства, и опять… Зачем же я, ученый, далекий от политики человек, буду подталкивать мир к катастрофе? Кто мне позволит?

Стэнриц натужно улыбнулся.

- Похоже, что вы прошли курс науки в Москве. Такое умилительное совпадение взглядов. Кому же вы с удовольствием продлили бы жизнь?

- О, всем людям, которые ценят жизнь. Есть тысячи и миллионы хороших людей!

- Я не в их числе?

Карел не ответил. Он не хотел обострять разговора.

- А если я пожелаю измениться, захочу стать другим, буду делать так, как угодно вам? Каковы будут тогда условия, Долли?

- Я не хочу и не стану диктовать никаких условий. У каждого, даже плохого человека есть добрые чувства. Дайте им волю.

- Вы наивны. Моя воля - это выражение духа нации, целого народа.

- Вернее, части нации. Ее меньшей, самой богатой части. Отойдите от нее.

- Предположим, я отойду. Тогда?..

- Тогда через год или два мы вернемся к нашему разговору. Время покажет, являются ли ваши слова правдой.

- Два года! Я могу умереть, Долли.

Карел развел руками.

Стэнриц встал и опять начал тяжело ходить по комнате. Время от времени он потирал лоб и хмурился.

- Значит, мы так и не придем к соглашению, Долли? Я не тот человек?

- Пока не придем.

- А вы понимаете, что играете с огнем? - он остановился и резко повернулся.

- Я не боюсь угроз.

- Смело сказано. Ну что ж. Заставить вас я не могу. Наверное, никто не может. Поживем, подумаем. Может быть, вы поймете, как наивны ваши суждения. Не берусь переучивать вас, но и сам вряд ли смогу перемениться. Только хочу предупредить: вас уже занесло, Долли. Нельзя диктовать государственным деятелям свою волю и становиться рядом с Богом. Не-досягаемо. И опасно. Очень опасно, как бы умны и велики вы ни были. Ведь при всем прочем, вы только человек.

Когда Карел вышел, экс-канцлер опустился в кресло. Позвонил и устало сказал Францу:

- Несите холодную воду.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Приглашение известным людям. Дора Шерер. Рассказ рассерженной особы. Взмах руки экс-премьера

Кое-что изменилось после разговора со Стэнрицем.

По-прежнему газеты уделяли Карелу Долли много места. Они сообщили о новых пациентах лаборатории, но тут же вовсю начали обыгрывать пространное рассуждение о «шарлатанстве в медицине», не называя, правда, фамилий. Отчетливо проглянула новая затея: сделать вид, будто ничего особенного не произошло. Тем более, что комиссия молчала, ни словом не обмолвившись о работах Долли.

Карел сдерживался, но холодное бешенство душило его. Заговор молчания в среде ученых, газетные инсинуации, наконец, эти постоянные, таинственные, явно враждебные действия, пока что выражавшиеся только в ночных шествиях с факелами, - все будоражило нервы, заставляло быть в напряжении, отвлекало от дела.

Получалось совсем не так, как было задумано.

Ведь Карел и его друзья считали, что опубликование «Опытов по продлению человеческой жизни» сразу привлечет к ним внимание, после чего лаборатория получит от Академии наук крупные ассигнования и развернет работу значительно шире. Ничего из этого не вышло. Темные силы затеяли шабаш вокруг открытия, чувствовалась враждебная настроенность, с каждым днем работать становилось труднее.

- Бросить все к дьяволу и уехать в другую страну, что ли! - с сердцем воскликнул Карел в одну из минут тяжелого раздумья. - Нам работать надо, а здесь такая обстановка, что не до работы.

- Тебя беспокоит молчание ученых? - спросил Ласкар.

- Больше всего. Похоже на заговор.

- А позиция отвергнутых - экс-премьера, того же Шерера?

- Мелкие эпизоды, не больше. Чего их бояться?

- Хеллер, наконец?

- Забыл и думать о нем.

- Если так, - подытожил Ласкар, переглянувшись с Полиной, - то есть один выход. Можно заставить Академию вернуться к нам, заметить лабораторию.

Карел посмотрел на жену. Она заговорщически улыбнулась. Тогда он перевел взгляд на Ласкара. Старший брат глядел на него со спокойной улыбкой.

- Вы что придумали? Говорите.

- Небольшой шах молчальникам. Нам следует пригласить новых пациентов. Только пусть на этот раз ими будут лица, известные всему миру. Пошлем специальные извещения. Эти письма несомненно попадут в печать.

- Идея! - воскликнул Карел. - Взбудоражим общественное мнение. Пожалуйста, приезжайте, добрые люди. Мы готовы помочь вам…

- Кто избранники? - спросила Полина.

- Давайте обсудим, Я бы пригласил в первую очередь старых ученых, известных своими гуманными работами. Они очень нужны миру. Мы просто обязаны помочь им. Среди них есть очень больные люди, вернем им способность к творческому труду. Как вы на это смотрите?

- Возражений нет, - сказал Ласкар. - Остается уточнить фамилии. Со своей стороны я могу предложить несколько кандидатур, в частности одного из творцов квантовой механики, несколько известнейших физиков, которые работают в области атомной и термоядерной реакций, но с мирным уклоном. Они есть в Японии, России, Америке. Некоторых я знаю очень близко.

- Пожалуй, назову несколько имен и я, - сказала Полина. - Если можно, пригласим и старых пи-сателей-правдолюбов, которые нуждаются в помощи. Это будет нашим вкладом в развитие литературы и искусства. Вообще, скажу вам, отличный ход! Итак, фамилии… Я начну список, а вы дополните его. Хорошо?

Полина в приподнятом настроении села за стол и вооружилась ручкой.

- Уж если говорить об искусстве, то нельзя забывать и старых актеров сцены и кино, в свое время поражавших зрителя. - Ласкар старался припомнить фамилии. Полина записывала.

- А художники, скульпторы? - сказал Карел. - Затем мои коллеги - медики, биологи, создатели вакцин и ценнейших антибиотиков. О, сколько великих умов!

Они сыпали именами виднейших людей мира, старались припомнить все, что знали об их здоровье, возрасте, спорили, отстаивая свои кандидатуры. Полина писала.

- Постойте, друзья!- Карел поднял руку.-Я думаю, пока достаточно тех, кого мы вспомнили. Пусть они будут первыми. Теперь текст. Как написать?

- Просто приложим наше обращение, - резюмировал Ласкар. - А ,к нему короткое уведомление: лаборатория приглашает вас, дорогой друг, посетить город Санта-Рок и получить реальную возможность прожить свою жизнь еще раз. Учитывая ваши заслуги перед человечеством, мы готовы предложить свою помощь. Вот и все. Убедительно и немногословно.

- Этого достаточно? - спросил Карел, обращаясь к обоим сразу.

Полина сказала:

- Кто-то из приглашенных усомнится, кто-то даже откажется. По я думаю, что мы получим несколько убедительных «да». Не стоит обижаться, если таких поначалу окажется мало. Главное - начать. Я уверена, через какое-то время всякий старый человек, получивший наше письмо, будет считать себя самым счастливым на свете.

- Подводим черту. Итак, нам нужно почти три десятка больших конвертов и столько же экземпляров «Опытов по продлению человеческой жизни», - сказал Карел.

- Я закажу, - ответила Полина.

- А мы займемся необходимой подготовкой. Встретим друзей, и тогда заговор молчания провалится! - Карел с воодушевлением размахивал руками. Цель найдена!

По капризу судьбы, первой, кто поднял занавес над таинственным заговором вокруг открытия Долли, оказалась Памела.

Занявшись описанием главных событий, мы на некоторое время выпустили ее из виду, оставив дома беспокоиться за своего мужа. Мы не обратили внимания и на настойчивую просьбу некоего Отто Шерера, поспешившего к биологам для срочного омоложения. Он, как известно, получил категорический отказ. Этот факт явился исходным пунктом для многих последующих действий, которые затянули в свою орбиту и Памелу Долли.

Она только что вернулась из города и не успела переодеться, как раздался звонок. Прислуга сказала:

- К вам, сударыня.

Из-за двери вдруг вывернулась очень полная дама и с плачем бросилась к Памеле.

- Что с вами? - Памела с беспокойством удержала ее.

Посетительница заплакала еще горше и почти упала в кресло, не отнимая мокрого платка от покрасневших глаз. Сцена получилась удручающая.

В Памеле заговорил врач. Сухо и даже жестоко, как поступают с истеричками, она сказала:

- Возьмите себя в руки, иначе вам придется уйти.

Последовала пауза, всхлипы стали реже, и дама тихо попросила воды.

- Ну, вот… - Памела налила стакан, накапала валерьяновых капель и подала ей. Истерика прекратилась.

- А теперь говорите, что привело вас ко мне? - Памела расположилась в кресле напротив. Ей удалось наконец разглядеть посетительницу.

Гостья давно увяла и вышла из того возраста, который принято считать молодым. Кожа ее могла бы висеть складками, по чрезмерная полнота растягивала ее, и лицо гостьи по этой причине не казалось дряблым. Зато все детали на нем заметно уменьшились против нормы: глаза скрылись под налитыми веками, нос спрятался между надутыми щеками, губы исчезли в пышных складках обвисших щек и мясистого подбородка. Оголенные руки дамы тоже были вес в складках, а на пальцах рук виднелись ямочки, как это бывает у хорошо вскормленного дитяти. Слезы как-то не вязались с таким лицом и не вызывали чувства сострадания.

- Итак? - спросила Памела.

Дама глубоко вздохнула. Внушительная грудь ее поднялась и опустилась, как у загнанной после скачек лошади.

Право, не знаю, как и начать. - она выразительно посмотрела на прислугу. Памела кивнула, прислуга вышла. Я к вам за помощью. Как женщина к женщине. Где же мы еще найдем понимание, как ни у своей сестры.

- Я слушаю.

- Моя фамилия Шерер. Дора Шерер, - сказала гостья и значительно поджала губы.

- Не имею чести…

- Мой муж Отто Шерер - владелец концерна. Химия, синтетическое волокно, меха. Он самый известный человек в Браварии и Силурии. А я… Я самая несчастная из жен.

Она опять залилась слезами, которые ручьем покатились из округлых впадин под толстыми веками, как родники из мягких болотистых берегов.

- Чем я могу помочь? - удивляясь все больше и больше, спросила Памела.

- Мой муж задумал бросить меня! - воскликнула дама, рыдая.

- Он очень молод?

- О. нет, ему шестьдесят восемь! Но у него есть…

- Может быть, вы преувеличиваете? - Памела никак не могла догадаться, зачем эта дама открывается ей. В таких делах врач почти никогда не способен оказать помощь.

Дора Шерер видно догадалась, о чем думает Памела Долли, и сказала, понизив голос:

- Мой муж Отто Шерер нашел выход. Он обратился к Карелу Долли.

- И что из этого?

- Я не знаю, что из этого, по Шерер станет молодым, и тогда он…

- Вы уверены?

- Боже мой, а зачем же еще! У него деньги…

Она прекрасно понимала роль денег. На них все можно купить. Даже молодость.

- Вы хотите, чтобы я помешала вашему мужу?

- Нет, дорогая моя, я не настолько глупа, чтобы чинить ему препятствия. Да это и бессмысленно. У него куча денег, миллионы. Он добьется своего, если задумал.

- Тогда что же вы хотите?

- Вот… - жена миллионера нервным движением открыла сумочку и вынула пригоршню драгоценностей. - Берите, милая, это все ваше. Все мое состояние… Но я прошу вас, сделайте и меня молодой.

Памела улыбнулась, потом засмеялась громко, неудержимо, изредка посматривала сквозь слезы на Дору Шерер, и, представив ее себе в ином виде, снова заливалась во весь голос. Боже мой, какая наивность!..

Не без труда овладев собой, она сказала:

- Возьмите ваше состояние, сударыня, уберите драгоценности. Они мне не нужны. Вот так. А теперь слушайте. Я не имею никакого отношения к работе Карела Долли. Я очень далека от лабораторных дел. И не хочу быть ближе. Мне это ни к чему. Даже если бы могла, все равно не взялась бы помочь вам. Карел Долли сделал свое открытие не для вас и не для Отто Шерера. Оно предназначено для других людей. Вам этого не понять, сударыня.

- Вы считаете… - Гостья широко открыла глаза. - Вы полагаете, что Шереру тоже отказано?

- Я убеждена в этом.

- Ну, тогда я нуждаюсь в молодости еще больше! - крикнула она. - Еще больше! Пусть я, а не он, стану молодой, и я покажу ему, и ей… я покажу себя! Только помогите! Ради бога!

Она сделала новую попытку навязать свои драгоценности Памеле, но та уже в гневе просто прикрикнула на гостью:

- Это оскорбительно, сударыня!

- Простите, - тихо сказала Дора. Она выглядела совсем убитой.

- Карел наверняка отказал вашему мужу. И вам я советую забыть о своем желании, я слишком хорошо знаю ученого. Он не покупается, вот в чем дело.

Тут Дора Шерер вскочила. Новая мысль завладела ею. Уставившись куда-то в угол, она заговорила, все больше повышая голос:

- Теперь я поняла… Ему отказано! Ну, конечно! Так вот почему Шерер задумал мстить! Карел Долли отказал ему! Прекрасно! По он не откажет мне. Не откажет, если я расскажу ему все, что знаю. Я спасу ученого! Я сделаю для него доброе дело, и он согласится! Дорогая Памела, звоните вашему мужу или Карелу Долли, звоните сейчас же, пусть приедут сюда, и они узнают, кто строит против них козни, кто собирается стереть с лица земли лабораторию. Ну, звоните же, не медлите! Услуга за услугу…

Дора Шерер находилась в таком состоянии, когда забывается все, и чувствами, действиями владеет только одна навязчивая мысль: добиться своего… Она дрожала от нетерпения, пока Памела, догадавшись, что посетительница знает нечто важное и хочет рассказать об этом Карелу, названивала в лабораторию.

К телефону подошел Ласкар.

- Карел занят, - сказал он. - Что передать?

- У меня сидит Дора Шерер. Жена Отто Шерера, которому отказал Карел. Она знает много такого…

Ласкар не стал тратить время на размышления.

- Берн машину, приезжай вместе с ней. Сейчас же. Слышишь?..

Машину искать не пришлось. Мадам Шерер не ходила пешком.

Через несколько минут обе женщины уже входили в лабораторию.

Карел выслушал сбивчивый рассказ посетительницы, спросил, пытаясь уточнить факты:

- Кто был в тот день у вашего мужа, кроме шефа полиции?

- Некто Хеллер, духовник Ликор, потом двое неизвестных и еще офицер из этой, ну… тайной полиции, что ли…

- Они говорили о том, что хотят вести со мной переговоры?

- Пастор заявил, что он против переговоров с людьми, бросившими вызов церкви и богу.

- А как же с охраной?

- Офицер заявил: снимут.

- Их цель?

- Заставить вас быть сговорчивым. Мой муж полагает, что вы испугаетесь и пойдете на уступки.

Карел раздумчиво сказал:

- Значит, они хотят принудить нас под страхом разрушения лаборатории. Они смеют грозить!.. Ну, это мы еще посмотрим.

Дора Шерер, выговорившись, сидела тихая, полная ожидания. Карел не смотрел на нее. Тогда она рискнула:

- Доктор, а как же со мной?

- С вами?

- Я хочу, чтобы вы…

- Сколько вам лет, сударыня? - спросил он.

- Пятьдесят пять, - неуверенно прошептала Дора.

- Вы чувствуете себя больной?

- Н-нет… А что?

- Я очень сожалею, но должен вам сказать… Дело в том, что нам удаются опыты лишь с людьми старше шестидесяти или с очень больными людьми. Вам придется подождать годков пять-шесть и тогда…

- Если до шестидесяти, тогда только год, один год, - покраснев, еще тише сказала она.

- Почему?

- Говоря точнее, мне уже пятьдесят девять…

- Тем лучше. Я помогу вам через год. И, независимо от мотивов, спасибо за информацию. Желаю вам, Дора Шерер, здоровья и счастья. Через год мы встретимся.

Когда она ушла, Карел подошел к Памеле и пожал ей руку.

- Ты хорошо сделала, что приехала. Давно здесь не была, вспомни? У нас много перемен. Хочешь посмотреть? Полина покажет тебе, ладно?

В глазах Памелы он прочел благодарность. Но она напомнила о другом:

- Вы слышали? Хеллер уже здесь…

При современной системе информации ни одно сколько-нибудь заметное явление жизни не может остаться в тени. Оно тотчас же станет достоянием газет, радио, телевидения.

Когда Полина Долли опустила в ближайший почтовый ящик пачку писем с адресами известных людей мира, она положила начало новому взрыву сенсации. Служба информации немедленно заинтересовалась содержанием писем, ей не помешала конституционная гарантия тайны переписки. Едва ли не в тот же день, когда адресаты получили приглашение биолога Долли, все крупнейшие газеты Силурии украсились копиями писем, фотографиями «счастливых» и пространными статьями, вкось и вкривь комментирующими это новое событие.

Одна из газет писала:

«Дюмонт, Роберт Дюмонт, автор романов «Плоды гнева», «Дитя печали нашей» и многих других произведений, выворачивающих наизнанку американский образ жизни, злой критикан, пессимист, которому Господь Бог явно по ошибке дал талант художника, - этот человек выделен из миллионов других! Справедливо ли? Мы вправе думать, что нет. В нашей собственной стране есть сотни более достойных. А уж если говорить об Америке… Вспомним хотя бы двух бывших президентов, которые спасли мир от восточной опасности, вспомним человека, державшего в страхе противников демократии - мистера Токкера, одного из создателей современного оружия… Нет, господин Долли, вы ошиблись! А может быть, это даже не ошибка, а явная предвзятость?»

Старый браварец, бывший премьер-министр страны, сидел на веранде замка и в глубокой задумчивости смотрел на море. Скомканные газеты валялись у его ног. В руках он держал копию письма известному философу, его ровеснику по годам. Какая неприятная история! Этому англичанину обещана еще одна жизнь, а человек, который четверть века руководил большим и сильным государством, отвергнут. Очень обидно. А что плохого он сделал? Ну, что? Не будь Стэнрица, кто-то другой сидел бы на его месте. Симпатии и антипатии… Биолог Долли, ты слишком высоко взлетел, коли берешься диктовать свою волю могущественным людям! Ты будешь за это наказан.

Он позвонил. Вошел камердинер.

- Франц, пригласите ко мне секретаря. Нет, не сюда, а в кабинет. Здесь слишком много лирики.

Экс-премьер поднялся, еще раз посмотрел на синее море в рамке зеленого берега, на ближние сонные буки и, вздохнув, пошел в свой кабинет, где совершались деловые встречи.

Тотчас же, почти следом за ним, вошел секретарь.

Не оборачиваясь, Стэнриц сказал за спину:

- Деятельность Карела Долли выходит за рамки науки. То, что он задумал, - это уже политика. Лаборатория продолжает работать, он рассылает письма. Какие-то красные лечатся у него. В столице Силурии существует гнездо пропаганды. Вы понимаете меня? Надо принять меры.

- А самого?..

Стэнриц неопределенно махнул рукой.

- Не забывайте, мы не дома. Вот если бы это случилось в Урдоне, тогда… Карел Долли может еще пригодиться. Подумайте, как это сделать. А лабораторию…

Он красноречиво прочертил своей сухой и слабой рукой косой крест в воздухе.

Вот так. Ни ему, ни другим!

- Господин Стэнриц, ознакомьтесь, пожалуй-ста. - секретарь подал старому деятелю два небольших бланка.

На одном было напечатано: «Ссылаясь на правительственные источники Мадрида, сообщают, что глава государства в ближайшее время выезжает на отдых в Силурийскую республику».

На другом, из Лиссабона: «В беседе с послом Силурии генералиссимус выразил желание провести несколько недель в окрестностях города Санта-Рок».

Стэнриц хмыкнул, потом сухо и коротко рассмеялся. Секретарь стоял перед ним с невозмутимо-спокойным лицом. Он только слегка приподнял левую бровь, выразив осторожное удивление.

- Передайте этим наивным старцам, пусть остаются дома. Порадовать их нечем. Хотя, быть может, в дальнейшем… Ну, вы сами решите, без меня.

И он вздохнул.

Столько забот!..

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Драматическая ночь. Спасение. Месть и суд

Вечером без всякого предупреждения ушли гвардейцы. Лаборатория осталась без охраны.

Это произошло после того, как братья Долли и Полина уехали домой. Они впервые за два месяца могли позволить себе такую роскошь: Гешшонек выписался, новые пациенты должны были прибыть только завтра. Хоть несколько часов отдыха. В лаборатории остался один Данц.

Он и сообщил Карелу по телефону об уходе гвардейцев.

Звонки в министерство внутренних дел и даже в приемную премьера ничего не дали. Дежурные отделывались простым «не знаю», представителей власти не было: поздно, все разъехались.

- Нам придется вернуться, - сказал Ласкар. Он стал необычно серьезным.

Памела находилась в этой же комнате. Слова мужа заронили в нее беспокойство. Опасность вновь исходит от Хеллера и его единомышленников. Наступает время мести: она найдет своего бывшего шефа и воздаст ему должное. Памела спросила Карела:

- Можно мне с вами?

Биолог посмотрел на брата. Ласкар сказал:

- Ну конечно! Такой день…

Он не хотел волновать жену. Ничего особенного.

Но вообще-то утешительного было мало. История с охраной наводила на грустные раздумья. Факт более чем неприятный; особенно, если сличить его с рассказом Доры. Что, если факельщики на этот раз не ограничатся проклятиями в адрес лаборатории? Смогут ли они отстоять лабораторию своими силами?

Карел продолжал звонить в полицию, в приемную генерала Эллини, но безуспешно. Чертыхнувшись, он бросил трубку. На кого надеяться, если все в заговоре? Настроение у него было тревожное.

Пришла машина, все заторопились. Памела видела, как Ласкар вынул из ящика стола пистолет и положил его в карман. Только этого им не хватало!

Когда все выходили, Полина пошепталась о чем-то с Памелой и вернулась.

- Где Полина? - спросил Карел.

- Она сейчас, - сказала Памела и, взяв его под руку, пошла к машине.

Между тем Полина зашла в кабинет. Она позвонила по одному, по второму телефону и, наконец, нашла, кого искала.

- Я вынуждена обратиться к вам, Гешшонек, - сказала она в трубку и приглушила голос. - Дело в том, что…

Ее расспрашивали долго, подробно. Полина отвечала спокойно и обстоятельно.

- Лаборатория в опасности. Не могли бы вы… Да, да, надо как можно скорей и как можно больше. Мы все едем туда. Знаете, как-то легче па душе…

Она спустилась вниз. В подъезде стояла Памела.

- Как? -спросила она.

- Поддержка будет. Обещали.

- Это уже лучше. - Памела почувствовала облегчение.

- Знаешь, Ласкар взял пистолет, - сказала она. - Я сама видела. Как ты думаешь, что случится?

- Надо готовиться, мало ли что.

- А мы?

- Что - мы?

- Тоже будем?

- Успокойся, пожалуйста. Какие из нас с тобой охранители. А вот Ласкар и Карел… Не спускай с них глаз, Памела, прошу тебя. Идем.

Задрапированные окна лаборатории казались черными. Дверь была крепко закрыта. По улице, не спеша, прохаживались группы людей. Бросалось в глаза, что среди них не было женщин.

- Видишь? - спросил Карел у брата.

Тот кивнул.

У самого подъезда они столкнулись с фланирующими молодцами. Те неохотно расступились. Их молчаливая враждебность не предвещала ничего хорошего.

Памела вдруг остановилась. Ласкар, уже взявшийся было за дверь, поторопил ее, с беспокойством оглядываясь на молчаливые группы людей.

- Иди скорей, - сказал он.

- Постой, - Памела взяла его за руку. - Мне в голову пришла отличная мысль, - с каким-то внутренним жаром сказала она.

- Потом, потом, - Ласкар тянул ее в дом, подальше от опасности.

- Потом будет поздно. Именно теперь.

Она решительно освободила свою руку и сделала несколько шагов назад.

- Памела! - Ласкар стоял у дверей, недоумевая.

-  Я скоро вернусь! - крикнула она, удаляясь.

- Куда ты?

Но она уже не слышала. Расталкивая людей, Памела уходила все скорей и скорей. Ласкар не выдержал, хотел идти следом. Брат удержал его.

- Оставь, - сказал он. - Она сейчас вернется.

- Ничего не понимаю, - пробурчал физик. - Что такое случилось с ней?

- Видно, забыла что-нибудь. Пойдем, - Карел тянул его в дом. Молчаливые люди группировались у подъезда, с любопытством прислушивались к разговору братьев.

Дверь захлопнулась.

Через пять минут Ласкар уже названивал домой. Телефон не отвечал. Он начал нервничать. Где Памела? Что она задумала?

Доктор Данц тоже не отходил от телефона. Он звонил в полицию, требовал охраны, грозил, умолял. Ему отвечали односложно: «Шеф уехал, без него никто не может распорядиться».

- Оставьте, Данц, - сказал наконец Карел. - Даже если шеф приедет, ничего не изменится.

В лабораторию позвонили с завода, сообщили, что рабочая дружина выходит.

- Вот это другое дело. - Карел повеселел. - И все-таки, друзья, давайте разберемся в бумагах. Не оставлять ни одного плана, который может рассказать о наших опытах. Ничего!

Время приближалось к полуночи. Город уже спал, но на улицах близ лаборатории народа не убывало. Глухой рокот доносился через двойные рамы дома.

Памела Долли быстро миновала запруженные народом улицы и выбралась на пустынный проспект. Она почти бежала, оглядываясь лишь для того, чтобы не пропустить попутное такси. Ей не повезло. Тогда она еще прибавила шагу.

Дом преподобного Ликора хорошо запомнился ей: серый особняк в глубине церковного двора. Перешагнув через порог, она очутилась в пустом и гулком дворике. Окна в особняке светились, на каменные плиты ложился узор от старинных решеток.

Памела остановилась у резных дверей дома, чтобы перевести дух. Но не успела она успокоиться, как щелкнула задвижка, и в квадратном окошке показалось лицо. Разглядев женщину, привратник захлопнул оконце. Звякнул засов, дверь открылась.

- Что угодно, сударыня? - привратник уже стоял перед ней.

- Я хочу видеть преподобного Ликора.

- Поздно уже, - привратник, видимо, колебался. Вид у женщины был взволнованный. Весь этот день и предыдущий в дом вошло и вышло множество народа. Как в штаб перед сражением. Кто знает, не поругает ли его преподобный отец, если он откажет посетительнице? Вдруг с важной вестью?

- Как прикажете доложить? - спросил он, сдаваясь.

Подобный церемониал не входил в планы Памелы. Прорваться внезапно, застать, увидеть… Она была уверена, что в этот час здесь собрались все, в том числе и Хеллер.

- Не надо докладывать, - сказала она, протискиваясь мимо привратника. Он отступил, удивленный такой решимостью, но в следующую секунду уже загородил ей дорогу.

- Хорошо, хорошо, - устало и покорно согласилась Памела. - Идемте вместе, я постою у дверей наверху.

Они быстро, стараясь не обгонять друг друга, поднялись наверх.

- Здесь, - сказал привратник очень тихо и показал ей на кресло напротив двустворчатых дверей. Но едва он открыл их, как Памела оказалась уже в гостиной и, опередив провожатого, мгновенно увидела всех присутствующих сразу.

Расчет оказался точным.

За столом с остатками ужина сидели хозяин дома, трое незнакомых мужчин, Хеллер и высокий тонкий Шерер. Их лица застыли. Не ждали.

- Вот где вы отыскались, Хеллер! - с угрозой произнесла Памела и сделала несколько шагов к нему.

Хеллера трудно было испугать.

- Мадам Гривс! - притворно удивился он и встал. - Какими судьбами вы здесь?

Пастор нахмурился. Что происходит в его доме? Но Памела спешила, ей некогда было объяснять свой визит.

- Ошибаетесь, Хеллер, моя фамилия Долли, Памела Долли. И я к вам не в гости, а по делу, Хеллер.

- Я просил бы вас… - начал пастор.

Памела энергично отмахнулась.

- Я догадывалась, что все вы в этот час соберетесь именно здесь. Так вот, чтобы не задерживать вас… Если вы, Хеллер, и вы, преподобный отец, сейчас же, сию минуту, не остановите своих фанатиков, своих наемников, которые собираются громить лабораторию Долли, то я завтра утром передам в прокуратуру республики показания, обличающие вас, Хеллер, как вора и шантажиста, а вас, Ликор, как соучастника в преступлении.

Она сделала паузу, чтобы отдышаться. Не хватало воздуха. Она заметила, как переглянулись ее враги. Сказала уже спокойнее:

- Услуга за услугу - так, кажется, принято в ваших кругах. Решайте немедленно, у меня нет времени.

Ликор широко перекрестился.

- Вы не в своем уме, дитя мое!

- Я ожидаю ответа. - Памела стояла не шелохнувшись, только глаза у нее горели.

Хеллер стал наливаться кровью, лицо его сделалось вдруг совсем багровым.

- Идите к черту! - грубо и громко крикнул он так, что зазвенела посуда.

- Значит, соглашение не состоялось, - она сказала это удивительно ясно и спокойно. - Завтра я расскажу всему миру. Я много знаю, Хеллер!

И круто повернувшись, застучала каблуками о паркетные плиты. Привратник услужливо распахнул перед ней дверь. Он смотрел на Памелу с нескрываемым испугом. Так ошарашить высоких гостей!

Молчание длилось целую минуту. Ликор мелко, спешно осенял себя перстами. Хеллер шумно дышал. Шерер стоял бледный, даже белый.

- Она действительно слишком много знает, - сказал он с хрипотцой и посмотрел на одного из незнакомцев. Тот чуть заметно наклонил голову и вышел. За ним выскочил еще один.

- Опасная женщина, - вздохнул Ликор. - Так ворваться!

Хеллер ничего не сказал. Не мог. Он задыхался от ярости.

И снова через гулкий двор на проспект, бегом, бегом, прижимая руки к груди, неслась Памела Долли назад. Она хотела успеть. Миссия ее столь же опасная, сколь и бесцельная, провалилась.

На некотором отдалении за Памелой бежали еще двое.

Под окнами непрерывно кричали, в дверь колотили. Иногда о ставню ударялся брошенный кем-то камень. Лаборатория напоминала осажденную крепость. И ли одного полицейского!

В камине жарко горели бумаги. Карел прятал в сейф детали машин. Он снял куртку и работал в одной сорочке.

- Все складывается против нас! - угрюмо сказал Карел, на секунду распрямив натруженную спину.

- Чего они ждут? - спросил Ласкар.

- Сигнала, - ответил биолог.

- Или подхода главных сил, - заметил Данц. - Боятся нас.

- Пока мы живы… - начал было Карел.

Брат прервал его:

- Пока мы живы, мы сможем создать две, пять, десять таких же лабораторий. А вот если, защищая эту, исчезнем, тогда дело умрет.

- Ты прав, Ласкар. И все же…

Уже далеко за полночь над ближними улицами притаившегося города вспыхнуло дымное зарево факелов. Толпа черных людей, возбужденная разговорами и последней проповедью Ликора, стала расти, уплотняться и направилась к лаборатории.

Шествие глухо гудело, оно было страшным, угрюмым, оно казалось неотвратимым, как судьба. Толпа еще только входила в улицу, отсветы факелов еще слабо играли на черных окнах затаившихся домов, а возле лаборатории уже начиналась битва.

Из ближних рабочих поселков подошли группы рабочих. Они вооружились палками и цепью встали поперек улицы, стремясь не допустить новые толпы фанатиков к зданию. Но они не приняли во внимание группу люден в своем тылу. Они считали их за ночных гуляк, за обычную накипь городских кварталов, которые разбегутся при первой опасности. Кроме того, защитников было мало.

Когда основная толпа только еще подходила, все эти люди внезапно напали на рабочих сзади, разъединили их ряды и завязали беспорядочную драку под самыми окнами лаборатории.

Отто Шерер мог быть довольным: его поручение исполнялось точно.

- Бей отступников веры! - кричали охрипшие голоса и озлобленно набрасывались на добровольную охрану, прижимая рабочих к заборам и стенам домов.

На улице стало темно, фонари почему-то погасли, красный свет факелов проникал между домов, тревожно освещал стены, заборы и черные фигуры дерущихся. Изредка то там, то здесь вспыхивал резкий белый свет. Репортеры фотографировали бой.

Памела Долли не теряла надежды прорваться к дому. Она очутилась в самом опасном месте. Ее сдавили, она не могла даже пошевелиться. Рядом отбивались двое рабочих. Их прижимали к забору. Памела что-то кричала. И тут сзади ее сильно ударили по голове. Все погасло. Памела стала падать, обвисая меж дерущихся. Еще секунда - и ее растоптали бы. Один из рабочих заметил женщину, поддержал свободной рукой. Под напором толпы затрещал забор. Это и спасло их. Деревянный забор рухнул, многие упали, но толпа, свалившаяся в чей-то сад, поредела. Затрещали ветки и кусты.

Спаситель прижался к толстому стволу дерева. Он не выпускал женщину. Густые волосы па ее затылке набухли кровью. Она была без сознания.

Оглядевшись, он поднял Памелу и пошел в глубь сада, к дому. Несколько ударов ногой в дверь, дверь отворили.

- Телефон есть? - спросил рабочий, без спросу .укладывая Памелу на кушетку в приемной. - Звоните, дайте адрес. Живо!

Через полчаса санитарная машина увезла раненую в ближайшую клинику.

Кто ударил ее - осталось неизвестным. Кто спас от смерти - тоже.

А битва около подъезда лаборатории продолжалась.

Факелыцикн уже теснили обороняющихся к стенам лаборатории. В дверь забарабанили, загрохотало какое-то железо, и одна половинка слетела с петель. Двое взломщиков прыгнули внутрь дома. Навстречу им бросился Карел. С лицом, перекошенным от ярости, он ударил одного снизу в подбородок, и тот свалился на ступени, а другой не успел занести руку, как получил сильнейший удар в живот и перегнулся, словно складной нож.

Воспользовавшись пробкой в дверях, Карел раздавал удары направо и налево. Натиск ослабел. Ласкар стоял у вторых дверей. В руке его чернел пистолет. Перед ним находились два сотрудника, готовые в любой момент прийти на помощь биологу. Полина работала во внутренних комнатах. Она жгла бумаги. Оттуда тянуло горелым.

Когда толпа стала вновь теснить Карела, уже запыхавшегося и побледневшего, Ласкар крикнул:

- Назад!

И выстрелил поверх голов. Погромщики отхлынули. Но это была только минута замешательства. Они снова бросились вперед. Нажим усилился, задние напирали.

- Уходи! - закричал Ласкар брату и снова поднял пистолет.

Карел отступил назад. Погромщики ревели у пролома дверей. Откуда-то раздался звон стекла. Забежала Полина:

- Они бросают камни! - крикнула она.

Сторожа пропустили защитников лаборатории в зал и успели захлопнуть двери перед носом ворвавшейся толпы. Еще минутная задержка. Из соседних комнат потянулся керосиновый дым.

- Они кидают факелы в окна, - возмущенно закричала Полина. - Там пожар. Бежим! Ласкар, Карел, сюда!..

Все бросились к другим дверям. Грохот стоял в коридоре, там били прочную дверь. Она шаталась. Карел вытер рукавом мокрое лицо. Он был бледен, тяжело дышал. Волосы его растрепались.

- Конец! - вздохнул он. - Надо уходить… Мерзавцы! И ни одного полицейского. Ни одного! Ну, ладно!

Откуда-то появился Данц. Рубашка у него была порвана в клочья.

- Они в третьем зале! - крикнул он.

- Оденься! - Карел показал на свою куртку.

- Уходим? - спросил Данц, набрасывая одежду.

- В сад, пока они не окружили дом!

Вскочив па подоконник, Карел ударом ноги вышиб раму. Еще раз оглянувшись, оп увидел свою «купель», установку, над которой так много поработали, и, махнув рукой, пропустил вперед Полину. Она легко спрыгнула на мягкую землю. Короткое «ой!» раздалось оттуда. Карел прыгнул за ней, среди кустов послышалась возня, удары. За ним последовал Ласкар. Они бросились в самую гущу схватки. Сильные руки Карела рванули чью-то одежду. Человек упал, Карел схватился с другим, еще с одним.

Их стерегли под окном трое. Но враги плохо рассчитали. Двое теперь лежали в кустах, оглушенные кулаками младшего Долли, а третий стремительно уползал в кусты.

Полина была ранена. Она едва стояла после удара но голове. Карел взял ее под руку и повел. Все трое пересекли сад, пробрались через живую ограду и вышли в глухой переулок.

Доктор Данц задержался на две минуты. Он выпрыгнул в сад, когда братья Долли и Полина уже были за оградой, на соседней улице.

После освещенной комнаты темнота казалась не-проницаемой. Данц услышал шорох сбоку. Вспыхнул и погас фонарик.

- Он! - сказали из темноты, и кто-то бросился Данцу под ноги.

Началась свалка. Данц вырвался и побежал, но темнота подвела его. На пути возник густой куст, он врезался в него и упал. Сверху навалились. Снова коротко сверкнул луч фонаря.

- Он! Вяжи! - хрипло прозвучала команда.

Данц хотел крикнуть, но к лицу его уже прижали мокрую тряпку. Запахло знакомым. Теряя сознание, доктор Данц успел подумать, что его противники безнадежно отсталый народ: они усыпляли его с помощью хлороформа…

Карел оглянулся.

Сзади за деревьями громоздился оставленный дом. Оттуда слышался рев толпы. В освещенных пожаром окнах мелькали черные силуэты. По саду шныряли какие-то теми.

- Все пропало, - упавшим голосом сказал он.- Негодяи, подлецы! Так отплатить за добро! Мы знаем, чьих рук это дело, мы еще встретимся с ними!

Дом горел. Пламя выбивалось из окон.

- Очень боюсь за Памелу. Где она? - сказал задыхающийся от усталости Ласкар. - Полина, ты можешь сама?

- Куда теперь? - спросил Карел.

- Домой, у нас есть еще дом! - отозвалась Полина. Она сама себе сделала перевязку. Голова сильно болела.

- Только не домой! - сказал Карел. - Я уверен, что я там… Где же Данц?

Они прислушались. Из сада слышались крики, между кустов замелькал луч фонаря. Их искали, к ним приближались.

Едва они прошли сотню шагов по улице, как впереди темноту рассек кинжальный свет. По узкому коридору из заборов неслась машина. Они едва успели отскочить в сторону. Машина пролетела и тотчас же раздался неистовый визг тормозов. Ласкар поднял пистолет. Из машины выскочил человек. Густой бас Антона Сарджи протрубил:

- Сюда, сюда скорей! Я за вами… Ласкар, Полина,я здесь!

О, как он кстати подъехал, как удачно нашел обессилевшую, загнанную троицу!

- Поначалу я хотел проехать к главному подъезду, но там эти черти с факелами. Пробовал пробиться сквозь толпу и не смог! А когда увидел, что бандиты ворвались в дом, скорее назад и в объезд сюда. Единственный путь для отступления только здесь. Садитесь - и едем, едем скорей!

- Куда, Сарджи? - спросил Ласкар.

- Знаю-знаю куда. Во всяком случае, не домой. Там не лучше, чем здесь, сударь. Это уже известно.

- Что вам известно?

- Потом расскажу. Сейчас я просто шофер. Вот так. Быстрей. Еще быстрей, мы погоним нашу старую машину подальше от дьявольского шабаша. Головы целы? А это главное, все остальное будет.

Они вырвались из переулка и оказались сзади поредевшей толпы. Впереди все еще громили горящий дом, сюда достигали лишь отголоски черного бунта.

Завыла сирена. Сарджи вильнул вправо и прижался к тротуару. Мимо пронеслась огромная пожарная машина. За ней, взвывая, шла полицейская, одна, вторая.

- Опомнились, черт вас побери! - Карел погрозил кулаком вслед машине. - Когда надо, вас не было…

Сарджи вел свой «Фиат» по знакомым улицам. Вот мелькнул дом Карела. В свете фар рельефно возникло несколько фигур. Двери были распахнуты настежь. Дом громили.

- Стой! - крикнул Карел.

Сарджи резко затормозил, машина чуть не въехала на тротуар.

- Ты куда? - спросил Ласкар и крепко ухватил брата. - Нельзя, они только тебя и ждут. Надо вытерпеть и это.

Карел заскрипел зубами. О, как бы он сейчас!..

Когда машина отъехала довольно далеко, Ласкар попросил остановиться.

- Буду искать Памелу, - сказал он. - Вы поезжайте. Где вас найти?

- У Монтекки, только там, - пояснил Сарджи.

- Береги себя, Ласкар, - крикнула Полина.

Ласкар ушел. Сарджи повел машину на предельной скорости.

На востоке уже серело небо. Бурная ночь подходила к концу. Главное - сами остались живы. Памела, конечно, найдется. Возможно, она уже дома. Карел беспокоился за Данца. Куда он исчез?

- Я отыщу его сам, - сказал Сарджи. - Найдем и Памелу.

Наступал новый день. Что принесет он?

Рано утром власти взялись за ум. Погром был. ужасен. Общественность страны возмутилась. Премьер Силурии получил сотни телеграмм и тысячи писем со всех концов света. Возмущенные ученые и простые люди клеймили позором вылазку мракобесов в Санта-Роке. Погромщики набросили тень и на правительство, которое оказалось неспособным защитить ученых. Все требовали серьезного наказания для участников погрома и для режиссеров этой мрачной истории. Но вдохновители погрома, разумеется, остались в тени, они ведь лично не поджигали дом и не разбивали «купель». Попались исполнители, кто поменьше рангом. И силурийские судьи решили отыграться на них.

Судебная машина сработала на диво скоро. Уже на второй день начались заседания.

Судья спешил, задержанных было много. Он вызывал обвиняемых одного за другим и коротко спрашивал:

- Поджигал лабораторию?

- Нет, господин судья.

- Заходил внутрь дома?

- Да, господин судья.

- Зачем?

Молчание. И тут же приговор:

- Месяц тюрьмы. Следующий…

И снова:

- Тебя задержали с факелом?

- Да, но…

- Три месяца тюрьмы. Следующий.

Приговоры опубликовали в газетах. Общественность понемногу успокоилась. Преступление повлекло наказание. Все в порядке.

Но лаборатории уже не было.

Не подавали о себе слухов и Карел с Полиной.

Только Ласкар был на виду. Он искал свою жену. Памела исчезла.

После утомительных поездок по мрачным моргам и не более живописным полицейским участкам Ласкар Долли перешагнул порог больницы за городом. Ему сказали, что там имеется больная, никто не знает, кто она, документов у нее не обнаружено.

- Больная без сознания? - спросил Ласкар.

- Да, говорить она не может. Ранение в голову, сотрясение…

- Боже!

Его проводили в палату. Ласкар глянул на жену и пошатнулся.

Памела лежала с закрытыми глазами, странно вытянувшись. Голова ее в белых бинтах напоминала круглый шар. Казалось, она совсем не дышит.

Он сел рядом, потрясенный. Кто ее так? Где? За что?

Памела открыла глаза, но не узнала мужа. Вряд ли она что-либо видела. От этого стало еще страшней.

- Не спрашивайте ничего, - шепотом сказал врач.

С этого дня Ласкар заходил домой лишь для встречи с Антоном Сарджи, который охотно выполнял роль связного между ним и братом.

Потекли дни ожидания и страха за жену.

Памела поправлялась медленно.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

После бунта. Самоотверженный Данц. Стэнриц взбешен. Болгарское радио сообщает…

Антон Сарджи сделал доброе дело. Он отвез Карела и Полину в самое безопасное, по его мнению, место.

Этим местом была хижина старого огородника Монтекки, вдали от города и от моря, окруженная густым кустарником и высокими бугристыми грядками для спаржи.

Воспитанники Монтекки, несмотря на предрассветный час, шумно высыпали из дома и окружили машину. К ним? В такое время? Они сразу догадались, что тут какая-то тайна, и усиленно перешептывались между собой.

- Проглотите языки! - строго приказал им Отец. - Ни слова, если не хотите, чтобы нашим лучшим друзьям стало плохо. Карел, Полина, прошу вас, дорогие мои, в дом. Ребята, а вы быстро на улицу. Сейчас тепло, можно поспать и под звездами. Дежурить по очереди. Чуть что - тревога. Поняли?..

- Придется побыть здесь несколько дней, пока не уляжется шум, - пробасил Сарджи.

- Но как же, Ласкар, Памела?.. - прошептала ослабевшая Полина. - Тебе надо ехать, Карел, искать их.

- Сейчас я поеду в город и все выясню, - сказал Сарджи. - Карелу нельзя показываться. За ним охотятся. Оставляю их на твое попечение, Монтекки, устраивай и береги.

Красный глазок стоп сигнала исчез за поворотом. Ребята отправились на свой пост. Старый огородник выслушал короткий рассказ Карела, покачал головой.

- Сколько еще подлости на свете! Сгубить такую больницу! Да я бы первого… Что же вы станете делать, Долли?

- Ждать Ласкара и его жену, - более спокойно сказал биолог. - Они явятся и тогда обсудим. Хватит

волнений. Полина совсем раскисла. Ну-ка покажи голову. У, какая шишка! Дай я подую на нее, поворожу. Через день-другой пройдет.

- Ах, Карел, как ты можешь…

- Самое главное сейчас, чтобы Ласкар и Памела не ввязались в какую-нибудь историю. А все прочее… Открытие наше не пропадет. Люди все равно получат его. Именно те, кто в нем нуждается. И никто другой.

Он немного успокоился и, ощупывая кулаки, мрачно хмурился, стараясь представить себе трагедийную ночь во всех деталях. Сожгли лабораторию? Новую построим. Еще какую! Охотились за ним? Ускользнул и надежно укрыт. Можно надеяться, что и Ласкар с женой… Не без участия Хеллера мракобесы подняли шум. Уймутся! Не то время. Но вот дадут ли ему работать в дальнейшем все эти шереры, стэнрицы, хеллеры, ликоры? Правительство не может их угомонить. Объединились, ополчились на него. Дать бы им в руки наше открытие! О, они бы сумели воспользоваться им по-своему! Сколько жестоких старцев в Европе и не только в Европе разжигают между народами ненависть, толкают мир к войне. Все они охотно пережили бы еще одно-два поколения людей и все время сеяли бы зло на земле. Да он скорее умрет, чем выдаст тайну, которая подняла его сейчас выше всех п дает надежду как-то заставить власть имущих стариков задуматься над своей деятельностью. Вторую жизнь - за добро! И только.

Зачем они охотились за ним? Конечно, это старый прием: засадить в каменный мешок и держать, пока не станешь делать, как прикажут. Просчитались!

Полина засыпала. В домике было уютно, тихо, за стеной еле слышно скрипели цикады, успокоительно шелестели листья кустарников. Карел сидел рядом с женой и размышлял над своим положением.

Скрипнула дверь. Он услышал шепот. Монтекки подошел поближе, сказал вполголоса:

- Роза говорит, что сюда едет машина.

- Ребята остановят ее там, - прошептала девочка. - Если чужие - они свистнут.

Замолчали, прислушались. Тихо. Затем глухо затопали тяжелые шаги. Слава богу, Сарджи.

- Ты не спишь, Полина? - спросил Карел. - Сарджи с новостями.

- У вас, как на фронте, - прогремел он, входя. - Дальняя разведка, пост наблюдения, связь. Молодцы.

- Рассказывайте, - нетерпеливо попросил Карел.

- Бунт улегся. Полиция арестовала целую кучу погромщиков. Лаборатория сгорела. Машины разрушены, ущерб огромный.

- Так… - обреченно сказал Карел. - Зачинщики?

- Их, как водится, не оказалось. Стихийное проявление религиозных чувств. И самое печальное: Памела в больнице.

- Памела? Что с ней? - Полина поднялась и широко открытыми глазами испуганно смотрела на Сарджи.

Он вздохнул.

- Если бы мы знали, сударыня! Она, вероятно, оказалась в толпе. Может быть, пробиралась к нам. Серьезное ранение в голову. Без сознания. Ласкар около нее.

- Какое несчастье! - прошептала Полина и заплакала. Собственная беда казалась теперь не стоящей внимания. Бедная Памела!

- А что говорят врачи?

- Недели две ей придется лежать.

- Боюсь, что это месть Хеллера, - сказал Карел. - Жаль, что она не может сказать сама. Ну, если мы встретимся с ним!.. - Он сжал кулаки.

- А вот доктора Данца я не отыскал. Исчез. И никаких следов.

- Он шел за нами к окну, я отлично помню! - сказал Карел. - Неужели не успел уйти?

- В моргах его нет. Среди арестованных тоже. И в больницах не отыскался.

- Странно… - задумчиво произнес Карел.

Нам придется вернуться немного назад, чтобы полностью восстановить картину драматических событий, главные детали которых уже известны.

Доктора Данца связали, бережно подняли и понесли. Сбоку за лабораторией стояла машина. Открылись дверцы, биолога втолкнули в машину. И в это время неподалеку вспыхнул яркий свет. Их сфотографировали! Еще с открытыми дверцами машина рванулась и унеслась. Номера на ней не оказалось.

Предстоял долгий путь.

Этот путь, прослеженный гораздо позже, лежал к границе Браварии, а оттуда к ближайшему военному аэродрому.

Данца переложили из машины в самолет, и к утру он очутился очень далеко от родных мест, где-то на восточном побережье Пиринейского полуострова.

Здесь с недавних пор обосновались состоятельные браварцы, позволившие себе роскошь купить у обедневшего местного правительства самые удобные участки земли. На берегу моря, где испокон веков стояли старинные замки и крепости, рядом с реликвиями старины быстро возникали блестевшие стеклом и пластмассой новехонькие виллы. Берег застраивался. Тут был как бы кусочек Браварии, перебравшийся на бурую, обожженную землю древней Иберрии.

Данцу предстояло жить в райском уголке земли. Но он этого не знал.

Он очнулся на кровати в тихой, покойной комнате. Болела голова. Первая попытка встать не удалась. Он повторил ее еще раз и сел. Посмотрел на свои часы. Они стояли. Завод кончился. Следовательно… Да, прошли почти сутки. Куда его притащили? Данц подошел к окну. Жалюзи не открывались. Через прорези внизу виднелся сад. Сбоку он увидел на дереве оранжевые плоды. Апельсины. Италия?.. На столе стоял графин. Он напился. Хороший лимонный напиток. Чудесно. Прошел в другую комнату. Тоже тихо, уютно, нигде ни звука. Открыл еще одну дверь. В коридорчике сидел крупный и, видно, сильный малый с черными усами.

- Сюда нельзя, синьор, - сказал он по-силурийски с заметным акцентом и поднялся.

Данц закрыл дверь. Так. Синьор. Вероятно, он в Италии или Испании. На улице жарко и ничего не поймешь. Ладно. Отдохнем, подумаем.

Значит, его похитили. Персона Данца сама по себе вряд ли настолько интересна, чтобы за ней охотиться. А если вспомнить, что похищение произошло около лаборатории, то, очевидно, похитителей интересовал не он, а Карел Долли. Куртка Долли - вот что их ввело в заблуждение. Они приняли Данца за Карела!

Он тихонько рассмеялся. Ловко вышло. Ну что ж, из этого недоразумения можно извлечь пользу. Раз Карел на свободе, а Данц здесь, значит, надо дать шефу какое-то время для того, чтобы надежно скрыться. Не стоит торопиться с разоблачением и делать неприятность любезным хозяевам этого уютного дома. Пусть будет так, как им хочется.

Данц привел себя в порядок. Оказывается, они даже не обыскали его, все документы налицо. И паспорт тут. Какая небрежность!

Он еще раз открыл дверь в коридор.

- Скажите, где я?

- Этого я не могу сказать, - ответил черноусый.

- А какой сегодня день?

- Это можно. Четверг.

- Время у вас есть? У меня часы стали.

- Пятнадцать сорок.

- Спасибо. Есть мне дадут?

- О да, синьор!

В тот самый день, когда Ласкар отыскал жену, газеты вышли с огромными аншлагами.

«Разгром лаборатории», «Свирепая расправа на религиозной почве», «Дикая оргия», «Правительство проявляет решимость», «Возмущение общественности». Страницы газет украсились фотографиями, репортажем с места действия, запоздалыми призывами «спасти научные ценности».

Вечерние газеты поддали жару, сообщив об исчезновении Карела и его жены.

В десять вечера Ласкар Долли прямо из больницы был приглашен к премьеру, и озабоченный генерал подробно расспросил физика, что ему известно о судьбе брата. Ласкар довольно естественно пожимал плечами. В десять тридцать, когда он вышел из резиденции премьера и поехал домой, к его машине пристроилась машина Сарджи, и они перекинулись десятком самых необходимых фраз.

Сарджи умчался. Ласкар облегченно вздохнул. Слухи преувеличены. Все в порядке. Но тут грянул еще один газетный гром, который на первых порах сбил с толку даже Ласкара.

Какой-то подвижной и, несомненно, деятельный репортер опубликовал снимок: лаборатория Долли, подъезд, машина, черные фигуры втаскивают в нее человека. Он уверял читателей и готов был присягнуть, что запечатлел момент кражи знаменитого биолога. Прибыл, так сказать, к третьему звонку и успел.

«Биолог украден!», «Кто это сделал?», «Следы ведут за рубеж…», «Немедленно действовать! Гордость нации в руках недоброжелателей!», «К ответу министра-бездельника» - такие и подобные им заголовки заполнили газеты.

- Кажется, мне пора домой, - сказал в тот день бывший премьер Стэнриц и позвонил секретарю. - Мы едем завтра домой, подготовьте все, что надо.

Он еще раз бегло пробежал по страницам газет, довольно улыбнулся и тут же соединился с генералом Эллини. Ои выразил премьеру свое сочувствие по поводу «глупых действий темной толпы», пожелал успеха в расследовании и поблагодарил за «приятный отдых, который укрепил мой дух и мое старое тело».

А сам подумал: «Где и как мы встретимся теперь с вами, неразумный Карел Долли? Каким тоном вы заговорите со мной?.. »

Ближайшее окружение экс-премьера не могло не заметить, что Стэнриц был в самом хорошем расположении духа.

Вот что значит Силурийское побережье!

- Итак? - спросил Ласкар.

- Все решено. Завтра мы едем.

- Не опасно?

- Сарджи довезет нас до границы соседней страны. Там будет ждать Мигуэль Сантос. Он сообщает, что заручился необходимой поддержкой.

- Карел, дорогой, ты все обдумал? Это ведь эмиграция.

- Нам не дадут здесь работать. Неудача с похищением только обозлит их, они пойдут на все, лишь бы заполучить секрет. Сколь долго продлится обман? День на день жди разоблачения. Я понимаю Данца: он честный человек, он все понял и нарочно тянет, пока я не буду в безопасности. Имущественные дела, все юридические вопросы придется разрешать тебе, Ласкар. А затем и ты…

- Как только встанет на ноги Памела.

- Да, конечно. Тогда ты с нею поезжай в Швейцарию или Финляндию, а уже оттуда… Мы с нетерпением ждем тебя. Ух, и развернемся, старина!

- Но, но! Не придется ли мне скоро называть тебя этим словечком? Полина, ты волнуешься?

- С Карелом я ничего не боюсь. Дорогой Ласкар, вы, пожалуйста, не оставляйте Памелу одну. Мало ли что… И скорее приезжайте. Мы многого не успели сделать. Когда мы соберемся трое у великой тайны, мы снова подымем завесу, и люди убедятся, как сильны и разумны они. Очень ждем. Берегите себя.

- Ты думаешь, Данц вернется? А не могут они…

- Непременно вернется! Как только вы сообщите, что в безопасности, мы начнем действовать.

- Но какой удар для них!

- Шерер?

- Пожалуй, он мелко плавает. Скорее сам Стэнриц. Это его излюбленный метод. Пленники почти всегда податливее. Когда вернется Данц, пусть подумает о дальнейшей работе. Мы его с удовольствием возьмем опять.

- Хорошо. А теперь, друзья, время. Собирайтесь. Сарджи уже нервничает. Машина у него далеко не гоночная, а до границы более ста миль. Прощайтесь с вашими хозяевами и охранителями. Монтекки, зовите ребят.

- Вот этот пакет на дорогу. Ну, хоть немного. Э, нет, нет! Роза, отнеси-ка в машину. Ну, а теперь… Прощайте, сударыня, прощайте, Карел. Вы сделали доброе дело и, надеюсь, сделаете еще не одно. Помните, у вас тут хорошие друзья, верные люди. И если что надо, кликните Даниэля Монтекки, он услышит, а дальше будет слышать куда лучше! Молодость идет…

Местное радио на курорте «Золотые пески» передало небольшую информацию:

«В гости к нашему ведущему архитектору Мигуэлю Сантосу прибыли его друзья Карел и Полина Долли, чьи последние работы в области биологии принесли им мировую славу и известность. Как нам стало известно, супруги Долли не намерены возвращаться в Силурию. После двухнедельного отдыха они посетят Москву и Варшаву, после чего начнут серию своих новых замечательных опытов».

- Что такое?! - произнес Стэнриц.

- Не понимаю… - Секретарь пожал плечами.

- Я спрашиваю, что это такое?!

- По-моему, недоразумение.

- Кому я должен верить?

- Сейчас все выясню. Может быть, болгарская шутка?

- Хотел бы думать. Немедленно выясните, иначе…

- Ласкар, милый, это правда, что Карел?.. - Памела говорила шепотом, все время оглядываясь на врача. Он стоял неподалеку и смотрел на часы. Больше трех минут он не может разрешить больной… Покой и тишина.

Ласкар поцеловал ее в лоб и сказал успокаивающим шепотом:

- Выдумка.

- Не понимаю, зачем?

- Потом объясню.

- Где он?

- Далеко и в безопасности.

- А Полина?

- Тоже.

- Как хорошо! А мы с тобой?

- Встанешь, обо всем поговорим. Ладно?

- Но мне не терпится, Ласкар! Дни длинные, томительные. Кто бы мог думать, что две недели - это целая вечность!

- Зато ты станешь прежней.

- О, да! Только это и успокаивает меня.

- Ты не вспомнила?..

- Нет. Разве потом? Смутно припоминаю лицо Хеллера. И этого, как он?.. Пастор.

- Не напрягайся. Время молчать. До свидания.

В комнату к доктору Данцу ворвался тучный человек в больших круглых очках на потном лице.

- Вы кто? - непрорезавшимся дискантом спросил он, тяжело дыша.

- А вы кто? - спросил в свою очередь Данц.

- Я хозяин этого дома, а вы мой пленник! Отвечайте!

- Идите к черту! С хамом не стану разговаривать.

- Ах, так!..

Он выбежал с еще большей поспешностью, чем вбежал.

«Начинается, - подумал Данц и встал. - Значит, Карел дал о себе знать».

Он не ошибся. Через пять минут вошли трое и первым делом скрутили руки пленнику. Он не сопротивлялся. Бессмысленно.

- Кто вы такой? - спросили Данна.

- Спросите у тех, кто меня приволок в эту дыру. Им лучше знать.

- Вы скажете или…

- В заднем кармане брюк мой паспорт, если угодно.

Они обыскали его, развязали и ушли, забрав документы.

До вечера не беспокоили. А когда Данц хотел лечь спать, снова вошли трое, спокойно скрутили его, и он почувствовал укол. «Ну, вот, - подумал он, - все повторяется. Это уже не хлороформ». И тут же уснул.

Проснулся он тоже вечером, на заходе солнца. Вокруг, не шелохнувшись, стояли сонные буки, на поляне, пробуя голоса, пели молодые зяблики, вдали мычали коровы, соскучившиеся за день по хлеву и звонкому подойнику. Сельская идиллия. Гудела голова, еще хотелось спать.

Он пересилил себя, поднялся, шатаясь ощупал ноги, руки, лицо. Все в порядке. Даже документы в кармане. «Не стали брать грех на душу, - усмехнулся он. - Но где я?».

Данц дошел до реки, умылся и сразу почувствовал облегчение. Вышел на дорогу, подождал. Прошла машина, другая. Номера у них были силурийские. Значит, дома.

Он поднял руку. Машина остановилась.

- Подвезите в Санта-Рок.

- Это в обратную сторону. Тут километров десять.

Еще не совсем стемнело, когда Данц приехал в город. Он пошел не домой, а на квартиру Карела. Там никого не оказалось. На дверях висел клочок бумаги: «Дом сдается».

Сердце упало. Неужели?..

Он пошел к Ласкару. Звонок. Еще звонок. Дверь открылась. На пороге стоял Ласкар Долли.

- Наконец-то! - сказал он радостно. - Входите скорей, пока вас не сцапали репортеры.

- Где Карел и Полина? - нетерпеливо спросил Данц.

- Далеко. Очень далеко. И в полной безопасности. Садитесь - и рассказывайте, что с вами случилось.

- Куртка… Вот эта самая куртка.

Content

Вячеслав Иванович Пальман
Два шага маятника

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ЭКСПЕРИМЕНТ КАРЕЛА ДОЛЛИ ГЛАВА ПЕРВАЯ Рассказ о происшествиях одного дня, которые приводят Карела Долли к важному решению

ГЛАВА ВТОРАЯ Помощь физика. Поездка младшего Долли. Приезд и деятельность Памелы Гривс. Письма из Москвы

ГЛАВА ТРЕТЬЯ Встреча на аэродроме. Обмен посланиями между Хеллером и Гривс

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ Освещенные окна лаборатории. Ганс Хеллер - гость из Урдона. Испытание

ГЛАВА ПЯТАЯ Размышления Ласкара Долли. Врач рядом с больным и в своей комнате

ГЛАВА ШЕСТАЯ Заманчивые перспективы. Признание Ласкара Долли. Вечернее свидание со старым другом

ГЛАВА СЕДЬМАЯ В лаборатории Карела. Сложные отношения врача и больного. Признание Памелы Гривс

ГЛАВА ВОСЬМАЯ Драматические встречи. Поручение и требование Хеллера

ЧАСТЬ ВТОРАЯ РЯДОМ С ФАНТАСТИКОЙ ГЛАВА ПЕРВАЯ Фотографии кроликов. Антон Сарджн берется за дело. Опасения и маневр Карела

ГЛАВА ВТОРАЯ Рассказ о подлости, последствия которой принесут много осложнений для героев романа

ГЛАВА ТРЕТЬЯ Подготовка к главному эксперименту. Самые серьезные дни в лаборатории. Болезнь Ласкара. Решение

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ Отчаянные усилия Ганса Хеллера. Неудача. Шаги, продиктованные завистью

ГЛАВА ПЯТАЯ Антон Сарджи проходит испытание. Триумф силурийских ученых

ГЛАВА ШЕСТАЯ Эксперимент над Ласкаром Долли. Последующие события

ГЛАВА СЕДЬМАЯ После интервью честолюбивого Хеллера

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ МЕСТЬ ОТВЕРГНУТЫХ ГЛАВА ПЕРВАЯ Дальнейшие шаги Ганса Хеллера. Неожиданная помощь. Судьба Памелы

ГЛАВА ВТОРАЯ Карел Долли озабочен таинственными событиями. Возвращение Памелы

ГЛАВА ТРЕТЬЯ Великое счастье служить людям

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ Памела держит ответ. Еще одна неудача Хеллера. Двойная ставка высокого лица

ГЛАВА ПЯТАЯ Мигуэль Сантос, его врач и письмо в газету, сыгравшее роль камня, брошенного в спокойную воду

ГЛАВА ШЕСТАЯ Сенсационное сообщение. Гешшонек и Шерер. Выступление Ганса Хеллера

ГЛАВА СЕДЬМАЯ Столкновение с коллегами. Встреча с бывшим премьером, последствия которой чреваты опасностями. Провокация

ГЛАВА ВОСЬМАЯ Приглашение известным людям. Дора Шерер. Рассказ рассерженной особы. Взмах руки экс-премьера

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ Драматическая ночь. Спасение. Месть и суд

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ После бунта. Самоотверженный Данц. Стэнриц взбешен. Болгарское радио сообщает…